Наталия Соколовская

Литературная рабыня: будни и праздники

Повесть

Я знала, что когда-нибудь это случится. И это случилось. Три дня назад, в поликлинике, на приеме у невропатолога. Я пошла туда, потому что замучили головокружения и боли в спине. Маленькая круглая врачиха с тиком в правом углу рта заставила меня раздеться до трусов. Так радикально со мной еще ни один врач не поступал. Голова сразу же заболела. Врачихин тик мне хотелось трактовать как улыбку. Дважды я улыбнулась в ответ. И совершенно некстати.

Врачиха придирчиво оглядела мою оставляющую желать лучшего фигуру. Опять улыбнулась. Значение этой улыбки показалось мне обидным. А чего бы она хотела: я месяцами не встаю от компьютера, работа у меня такая. Мысленно я уже готова была пустить слезу, но тут врачиха стукнула молоточком по моей коленке. Старый аттракцион с подскочившей ногой отвлек меня от грустных мыслей.

Затем врачиха поднесла молоточек к моему носу. Я вращала глазами с прилежностью первой ученицы. Мне очень хотелось понравиться суровой и такой спонтанно улыбчивой врачихе.

– Правый видит хуже?

Я обрадованно закивала:

– Хуже, хуже!

Наконец-то она заговорила! Может, удастся вытащить из нее еще что-нибудь, что я и сама знаю.

Потом врачиха заставила меня пройти по прямой линии от ее стола до двери, с вытянутыми перед собой руками. Я шла босиком по холодному полу, стараясь ступать, как манекенщица на показе, а она смотрела и улыбалась углом рта. Я этого не видела, но чувствовала спиной. Голова заболела еще сильнее. Наверное, потому, что я боялась: вдруг сейчас кто-нибудь заглянет в незапертую дверь кабинета. У нас ведь любят – без стука. А там я – не слишком юная особа в трусах. Иду, как лунатик, вытянув руки.

Врачиха, продолжая инквизиторски улыбаться, разрешила мне надеть джинсы и накинуть джемпер и стала измерять давление. Конечно, теперь оно зашкаливало. Это при моей-то гипотонии.

По-прежнему улыбаясь чему-то своему, врачиха долго писала в карточку, затем подняла на меня строгий взгляд и обратилась просто по имени, точно мы сто лет знакомы. Такая фамильярность напугала меня. Наверное, дела мои были и впрямь не очень хороши.

– Даша, вам надо сделать доплерографию. Я дам направление. Это прямо по коридору. Но платно.

– А в чем дело? – Язык у меня начал заплетаться от страха.

– Ничего особенного. Просто надо проверить сосуды. Остеохондроз, нагрузки, да и не девочка вы уже. – Врачиха опять улыбнулась. – Правда ведь?

Спорить с последним утверждением было бессмысленно. Равно как и со всеми остальными. Я решила, что в кои-то веки не буду экономить на собственном здоровье, тем более что это здоровье – голова. Единственная кормилица меня и моего малолетнего сынка Вани.

В кабинете прямо по коридору дама в нестандартном голубоватом халате, с седой, тоже голубоватой, укладкой и тяжелыми серебряными кольцами на породистых руках, уложила меня на кушетку, намазала гелем и стала водить по вискам, затылку и шее пластмассовой трубочкой.

Дама смотрела в монитор, что-то записывала в тетрадку, и при этом мы мирно о том о сем беседовали. Она мне определенно нравилась. Особенно из-за своих колец.

Колонки рядом с монитором издавали мерное шуршание, похожее на морской прибой или на шум леса в ветреную погоду. Мне было приятно сознавать, что так благородно шумит моя голова.

Но в какой-то момент мерный плеск волн сменился довольно грубым скрежетом. Точно открыли проржавевший кран. Еще этот скрежет в моей голове напоминал зубовный. Так бывает, когда пытаешься держать себя в руках, а зубы сами по себе скрипят.

Жаль, что я не видела при этом лица приятной дамы, потому что лежала к ней спиной. На вопрос, что это скрипит, приятная дама не ответила. И сразу перестала мне нравиться. Подумаешь, кольца… У моей несостоявшейся свекрови в сто раз лучше.

Со мной дама больше не говорила, а только строчила в своей тетрадке. Потом достала из принтера цветные диаграммы и сказала, что сама отнесет их врачу. То есть отдавать их мне в руки она решительно не хотела.

Стараясь показать себя уравновешенной и ко всему готовой особой, а не какой-то там психопаткой, я доверительным тоном скупо поинтересовалась:

– Опухоль?

Моя сдержанность означала: говорите, не бойтесь, со мной и не такое бывает, практически каждый день.

– Нет-нет! – В голосе дамы звучало почти возмущение. И я сразу ей не поверила.

Она шла бодрым шагом по коридору в кабинет моей врачихи. Я, мысленно поскуливая, плелась следом.

Врачиха на мои расспросы ответила, что ничего страшного, просто надо провести более углубленное исследование на магнитно-резонансном томографе.

– Но это тоже платно.

Понятное дело – платно. Если ты за свою собственную жизнь не можешь заплатить, то кому ты вообще здесь нужен. А я четко знала, что нужна своему сыну Ване.

Улыбка порхала по губам врачихи, как пойманная в сачок бабочка. Вот бы сюда хлороформ и булавку.

Похоже, выражение моего лица не сулило ничего хорошего. Одной рукой врачиха прихлопнула уголок рта, а другой протянула направление. Бумага подрагивала, точно крылышко полуживого насекомого. И я взяла его с отвращением и страхом.

Придя домой, стала звонить Верунчику. Она детский невропатолог. Ее дочь учится с Ваней в одном классе. Зачитала ей медицинские слова из направления. Верунчик стала путано что-то объяснять, причем скоро я поняла, что речь идет чуть ли не о хирургическом вмешательстве. В мою личную голову. Верунчик утешительно пробормотала про лазер. Мол, при современном развитии медицины эта операция все равно что раз плюнуть. То есть мне, оказывается, здорово повезло.

– Эта штука в моей голове может что? Лопнуть в любой момент? Ты это мне пытаешься не сказать? – поинтересовалась я с максимальным равнодушием, надеясь выпытать у нее еще что-нибудь. Например, сколько мне осталось вообще жить.

– Надо дождаться томографии. Ой, у меня котлеты горят! Завтра созвонимся. – И Верунчик бросила трубку.

Тогда мне стало страшно по-настоящему, даже коленки ослабли. Я основательно устроилась на табуретке и позвонила подругам № 1. Собственно, сначала я набрала номер Альки. Давясь слезами, рассказала ситуацию. Спросила, как ей нравится: малолетний сын, старые родители и я в параличе и всеми вытекающими, в прямом и переносном смысле, последствиями. Альке это не понравилось. Она сказала, что я просто здорово перетрудилась за последние два года, – шутка ли, помимо основной работы несколько чужих книжек сочинить или пересочинить, неизвестно еще, что легче! – быстренько сбила меня на разговор про издательскую жизнь и обсуждение моего старого и своего нового директора. Она знала, что эта тема меня заводит.

В конце разговора я, опять хлюпая носом, сообщила ей, что моя заначка в двести долларов, ну, в общем, она знает где: в одном из конвертов со старыми пластинками в стенном шкафу. Понизив голос (телефон в прихожей), я сообщила, в каком именно ряду и с какого боку стоит конверт. И уточнила: с изображением Челентано. Подруга пообещала, что все будет в порядке. Интересно, что она имела в виду?

Потом я набрала номер Наташки. В принципе все равно, кому было звонить сначала. Просто у Али семья (муж, сын, мама, собака, кошка и дочь, которую, впрочем, можно не считать, потому что она живет с мужем в Америке), а Наташка почти свободна (родители). И на нее у меня были свои, более основательные виды.

После тяжких вздохов и мужественно сдерживаемых слез я завещала ей своего собственного сына и возможные (имеет человек право помечтать хоть перед смертью?) переиздания весьма немногочисленных стихотворных опусов. И мысленно себя похвалила за то, что правильно распорядилась самым дорогим.

– Не выйдет, – мрачно констатировала Наташка.

– Что не выйдет? – Мне показалось, я ослышалась.

– Уже десятая.

– В смысле?

– В смысле, на мне уже висят две квартиры, чужие старенькие родители, две кошки, три собаки и один ребенок.

Надо же! Я и не знала, что на мою подругу такой спрос. После этого настаивать с усыновлением стало как-то неловко. Не говоря уже о стихах.

– Ты Ираклию звонила? – так же мрачно поинтересовалась Наташка. Вот голова, ничего не упустит, все норовит расставить по своим местам.

– Мы говорили несколько дней назад. Пока не хочу его беспокоить.

– Ах, вот как, не хочешь беспокоить…

Ну, и зачем Наташка заговорила про Ираклия? Теперь действительно получается, что все очень и очень серьезно…

А подруге Мане я и вовсе звонить не стала: я и фразу еще закончить не успею, как у моего подъезда притормозит «скорая помощь» с лучшей реанимационной бригадой. Только этого мне не хватало.

Два следующих дня я не придиралась к сыну. Не ругала за двойки, замечания в дневнике и беспорядок в комнате. И правда, какое все это имеет значение, если речь идет о жизни и смерти!

Кто-то из сведущих знакомых сказал мне, что томография – обследование как обследование. Ничего страшного. Засунут тебя в трубу такую, вроде древнеегипетского саркофага. Внутри темно. Лежи себе и на выбор: думай о смысле жизни, молись или стихи читай, можно даже собственные. И так сорок минут.

…И вот теперь лежу я в трубе. Ни зги не видно. Темнота для меня – зрительный аналог невесомости. Меня мутит, мне срочно требуется опора, ориентир какой-то. И я закрываю глаза. Так, по крайней мере, легче вообразить источник света. Жизнь меня научила: все настоящие источники света находятся скорее внутри, чем снаружи.

Труба начинает гудеть и основательно постреливать. Сердце мое немедленно выходит из берегов. Однажды такое со мной уже было: тьма кромешная, закрытые глаза и автоматные очереди, вроде этих. Неужели – было?

Лежу в совершенно и окончательно замкнутом пространстве прямо как в гробу. Лежу и чувствую настоящую панику. Зато я теперь знаю, что у меня склонность к клаустрофобии. Впору колотиться об эту трубу всем телом и просить пощады. Только у кого? Вот что, оказывается, испытал Гоголь… Бедный, бедный заживо погребенный классик…

Вспоминаю, чему меня учили, и пробую молиться. Но молитвы хороши как на земле, так и на небе. А я сейчас пребываю в иной субстанции. И эта субстанция в разных тональностях и с разными интервалами стреляет, грохочет и завывает, сбивая с ритма. Значит, и с чтением стихов тоже пролет. И остается мне только одно: думать о жизни.

* * *

Штука в том, что последние годы я работаю почти без передыха. Работаю на работе и работаю дома. Специфика такая. Недавно увидела в метро, как одно издательство свои книжки рекламирует. Висит плакат, а на нем слоган с призывом: «Отправь голову в отпуск!»

Но держу пари, что самим сотрудникам этого, да и почти любого другого издательства о подобном остается только мечтать. По крайней мере, с тех пор, как издание книг стало индустрией. И даже составляющей шоу-бизнеса. И даже настоящей «фабрикой грез», не побоюсь этого заимствования.

Так что и мой праздник всегда со мной, потому что и я работаю в издательстве. Редактуры, корректуры, верстки (кто не знает, что это такое, – ничего страшного: едим же мы колбасу, не задумываясь особенно, из чего и как ее изготовили). Да еще надо авторам позвонить. Некоторых застаешь дома только ближе к ночи.

Авторы – дело тонкое. Надо выслушать, как дела, как семья и здоровье, что нового в смысле творческих планов… Потом ненавязчиво предложить работу («знаете ли, у нас интереснейший проект затевается, нам так нужна ваша статья… – …комментарий, перевод и т. д., смотря по ситуации… – …и только вы, только вы с вашим потрясающим стилем и проникновением в материал… вы нас уже столько раз выручали…»), пообещать гонорар, прогнуться сто раз за то, что он такой маленький («сами понимаете, какая сейчас бумага дорогая, да и типографские услуги… так что, уж извините, мы сэкономим за ваш, так сказать, счет, за счет, так сказать, вашего необыкновенного таланта, исключительных знаний и бессонных ночей…»).

А я с этими авторами бываю знакома. Мы члены одного творческого союза. Отказывать мне – им, как правило, неудобно. Зато потом, когда выплата гонорара неприлично задерживается, я на общих тусовках только улыбаюсь трусливо да машу ручкой издалека. Мол, простите, так занята, так занята сейчас, что и поговорить подойти недосуг. И это тоже специфика моей работы.

Кроме окучивания авторов и корректур-редактур-версток (а также работы с художником по оформлению обложек и бесед с рекламным отделом о том, как им эти книжки расхваливать), надо еще самой себе план сочинить. И книжный рынок по мере сил просканировать, чтобы случайно чего не того не насочинять.

Вот и крутишься: сначала придумываешь план, потом выполняешь, а потом ждешь, нервничаешь, как эти твои книжки продаются. Вдруг читатель на них почему-то не кидается, как измученный жаждой путник – к оазису в пустыне…

А с чего бы ему кидаться? У нас ведь в стране кризис перепроизводства. И, как назло, только в области книгоиздания.

В общем, если бы отечественные и зарубежные классики (или пока еще не классики, или те, кто ими так никогда и не станет, но продолжает писать с упорством, достойным лучшего применения) узнали, сколько хлопот они причиняют своими опусами моей отдельно взятой личности, – они, может, их и не писали бы. А про те, что уже написаны, воскликнули бы в благородном порыве: «Молчите, проклятые книги, я вас не писал никогда!»

Но главная неприятность состоит в том, что при всей непрекращающейся кутерьме постоянно приходится думать о дополнительном заработке, поскольку прожить на существующую зарплату мне, практически матери-одиночке, нет никакой возможности.

Мой во всех отношениях замечательный, молодой, красивый и умный директор, доблестно ведущий свой издательский корабль чрез рифы отечественного капитализма с нечеловеческим оскалом, – он каждый раз при встрече (ну, хорошо, почти каждый раз) уже в течение десяти лет говорит, что любит меня. Однако на мое личное благосостояние эта любовь никак не влияет.

Я стала думать, в чем же тогда его любовь заключается, потому что никаких признаков своего чувства, кроме словесных заверений, он никак предъявить не хочет. И наконец – ура! – поняла. Анекдот есть, про грузина. «Грузина спросили, любит ли он помидоры. Грузин подумал и ответил: „Кушать люблю, а так – нет“». Вот и мой директор, смекнула я, не меня любит. Это он меня кушать любит: мои мозги, душу и творческий, не побоюсь этого утверждения, потенциал.

Я же для него вроде домработницы. Этакая Дуся Форточкина. Ну, да, иногда ворчит, иногда поругивает хозяев, порой и чашку о пол хлопнет в сердцах. Но зато как пыль вытирает и полы моет! Смотреть любо-дорого! А если учесть, как дешево обходится, то цены ей и вовсе нет! Причем в прямом, а не переносном смысле.

И самое интересное, что, по правилам игры, я должна испытывать чувство глубокого удовлетворения: ведь мне позволяют и оставаться в профессии, и не умереть с голоду!

Мой директор как раз из тех обаятельных мужчин, которым женщины норовят дать гораздо больше, чем могут. О! В этом и состоит искусство руководителя. И вот я с ужасом замечаю, что, несмотря ни на что, хочу ему нравиться, ловлю его мимолетные улыбки и даже делаю вид, что не замечаю, когда он забывает поздороваться… И главное – стараюсь, прямо-таки горю на работе. Просто из кожи вон лезу. Пытаюсь изо всех сил быть такой, какой меня хотят видеть.

Что там Антон Павлович писал? По капле выдавливать из себя раба? Так это и про меня, оказывается?! Ну, кто бы мог подумать! Главное, выдавливая из себя раба, постараться не забрызгать остальных…

Неужели это я – по натуре кустарь-одиночка, слесарь-надомник, кошка, гуляющая сама по себе… Неужели это я, «та, которая видела Эйфелеву башню!». (Есть в мемуарах Одоевцевой такой эпизод. Гражданская война, вагон, полный солдат, а там пожилая дама «из бывших». И вот у этой бывшей дамы прихватило живот. Поезд едет, в теплушке теснота жуткая, что делать? Дама уже плачет. Солдатики и говорят, мол, не переживайте вы так, тетенька, мы вас в окошко высадим и за ноги подержим. Ей ничего не оставалось, кроме как воспользоваться предложением. И всю оставшуюся дорогу – а потом и всю оставшуюся жизнь – она горестно восклицала: «И это я, та, которая видела Эйфелеву башню!»)

Но в конце концов я сообразила, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Так появились в моей жизни бывший поэт Томилин; Почти-олигарх со своей нефтяной не трубой, конечно, а так, фактически соломинкой для коктейля; восточная певунья поневоле Айдан, заброшенная судьбой на российские просторы; некогда моя соотечественница Каталина Гарсия, решившая любой ценой сделать писательскую карьеру…

Вольно или невольно они стали частью моей жизни. И я благодарна им за это.

…Звучание саркофага поменялось. Он взвыл, как реактивный самолет на взлете, погрохотал страшно, потом что-то хлопнуло, и все затихло. Видно, мы преодолели звуковой барьер. А может, заодно и световой. Потому что время потекло вспять, и я, выскочив из подземного перехода на «Пушкинской», оказываюсь в послегрозовом московском полдне середины июля.

По левую руку от меня стоит, мрачно опустив голову, Пушкин, больше похожий на обреченного оперного Ленского в сцене дуэли. А по правую руку раскинулся шумящий и сверкающий кронами Тверской бульвар.

Три минуты быстрым шагом вниз по бульвару под тяжелым, в себя обращенным взглядом Солнца русской поэзии и вот – тенистый дворик Института. Я приехала сюда поступать.

Сейчас я войду в ворота и увижу будущую знаменитую писательницу и феминистку. Точно. Она. Худенькая, нежно-кудрявая, прелестная, идет мне навстречу по аллее от главного корпуса. У нее карие смеющиеся глаза. И чем-то она напоминает цветаевскую Сонечку Голлидэй, ту ее прикрепленную к зеркалу фотографию, которую, спустя два года, я увижу в пятнадцати минутах ходьбы отсюда, в старой коммунальной квартире в Борисоглебском переулке. Потом там будет музей.

Мы что-то долго вместе не можем найти. Наконец оказываемся на первом этаже знаменитого Дома Герцена, ставшего с годами как бы псевдонимом булгаковского Грибоедова. Все предельно взволнованы. Поговаривают о каких-то списках и о том, каким блатом надо было вовремя заручиться, чтобы поступить в эту всесоюзную централизованную кузницу литературных кадров. За этими переживаниями собственно экзамены стерлись из моей памяти.

На нашем курсе москвичей не много. В основном это писдети. В смысле дети писателей. Причем довольно известных. Неужели писательский дар передается по наследству так же, как музыкальный? Стали же у Баха все сыновья музыкантами.

Впрочем, писдети оказались нормальными ребятами. И на семинарах, где обсуждаются последние по времени стихи, проза или критические обзоры, мы за милую душу прикладываем друг друга мордой об стол. И никто не обижается.

И если по наследству талант, может, и передается, то половым путем – точно нет. Это с уверенностью естествоиспытателя сообщил нам на лекции один из наших продвинутых преподавателей, невысокий и тихо-улыбчивый, тот, который любит пространно порассуждать на тему вечности как баньки с пауками.

Вообще, наши преподаватели не устают нас поражать. Один шпарит с кафедры запрещенного Набокова, другой цитирует только в списках гуляющий Серебряный век, третий раскрывает совсем уж нетривиальную информацию из отечественной истории… И это в застойную, формалином пропахшую первую половину восьмидесятых, под колпаком у КГБ (еще бы не быть самому, можно сказать, идеологическому вузу страны не под колпаком). Странное, странное время…

Но главное – впереди еще вся так прекрасно начавшаяся жизнь, впереди еще солнце, май, Арбат, любовь, и охапки влажной после дождя утешительницы-сирени… И это волшебное ощущение, что все происходит так, как мечталось, а что пока не происходит, обязательно произойдет…

После лекций писдети стайкой и порознь уходят в свои дома на набережных или едут в ближайшее Подмосковье, то, что в двадцати минутах езды от Киевского вокзала, где посреди намоленного (но не их отцами-писателями) простора под соснами покоится Поэт.

Просто москвичи отправляются по своим просто домам. А прочая негордая публика едет на троллейбусе № 3 в общежитие, северная сторона которого смотрит на Останкинскую башню, на этот межпланетный космический корабль, который все никак не может взлететь. И так день за днем. Наверное, поэтому периодически взлетают, точнее, вылетают из окон сами обитатели общежития. Ведь у них нет проблем с горючим. И, что удивительно, эти полеты иногда заканчиваются успешно.

Останкинская башня становится неизменным фигурантом опусов обитателей общежития. Башня в дождь. Башня в снегопад. Башня, освещенная солнцем. Башня в тумане. Башня как фрейдистский символ… Сезанн со своей горой Сен-Виктуар просто отдыхает.

Первые два курса народ живет интенсивной лирической жизнью, пытаясь, не щадя живота своего, опровергнуть постулат тихо-улыбчивого преподавателя о том, что талант не передается половым путем. Еще как передается!

Иногда кажется, что все эти страсти вспыхивают, пылают и гаснут только для того, чтобы обожаемый мэтр значительно поднял во время семинара бровь и пробормотал, впрочем неизвестно что имея в виду: «Ну-ну, недурственно…» А потом, словно проснувшись, грозно повысил голос: «Только что это у вас там, голубчик, за рифмочка во второй строфе? Да и с ритмом ерунда какая-то…»

По вечерам в комнату набивается куча народу. Здесь накурено, напито, начитано… В первом часу ночи, когда страсти по литературе еще кипят, я ложусь на кровать, закрываю лицо казенным вафельным полотенцем и тут же засыпаю под мерно катящие свои волны ямб, хорей, амфибрахий, анапест и дактиль…

К третьему курсу центр тяжести моих интересов перемещается во флигель, где расположена кафедра художественного перевода. Флигель стоит чуть на отшибе. Наверно, поэтому «разгул демократии» принимает здесь просто неприличные, сообразуясь с эпохой, размеры. Здесь проходят семинары переводчиков с языков народов Советского союза (звучит громоздко, как и само здание, так неаккуратно рухнувшее спустя несколько лет).

Перевод – эзопов язык советской литературы. Какие только контровые чувства и мысли не протаскиваются на страницы журналов и книг под благородным прикрытием перевода с языков братских республик…

Годы моей учебы совпадают с семинаром переводчиков с языка одной особенно избалованной российскими поэтическими привязанностями маленькой, по имперским меркам, Страны. Эта Страна – православный российский форпост. И Поэтом поверх всего туда проложена дорога.

А на четвертом курсе я влюбляюсь. В преподавателя с кафедры советской литературы. Подобное у нас в институте периодически случается. Один раз такая история закончилась браком. Но это было давно, задолго до моего поступления. И думаю, это апокриф, сложенный поколениями студенток.

Мой избранник худ и сутул. У него глаза глубоко оскорбленного окружающей действительностью человека. Студенты между собой зовут его «разночинцем».

«Она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним». Наш случай. Я быстро впадаю в транс и начинаю существовать по инерции. Сознание возвращается ко мне, только когда он входит в аудиторию. После окончания лекции я опять погружаюсь в транс и думаю лишь о том, увидимся ли мы вечером. Как, например, вчера.

Вчера мы с «разночинцем» долго гуляли по осенней ненастной Москве, потому что пойти нам было некуда. Вчера ни у кого из его друзей квартира не была свободной. И мы под мелким, то прекращающимся, то опять накрапывающим дождем ходили допоздна по арбатским переулкам. Здесь я и на улице чувствую себя как дома. В освещенные изнутри окна видна жизнь. Из форточек доносятся домашние звуки и запахи. Эти запутавшиеся сами в себе переулки – наше спасение. Например, в продуманной, аккуратно расфасованной питерской симметрии мы бы долго не продержались. А вчера мы бродили и бродили, держась за руки. И руки, которыми мы держались друг за друга, его левая и моя правая, примерзли друг к другу, как в детстве на морозе язык неосторожно примерзал к металлической ручке двери. Я, и повзрослев, осталась любительницей экспериментов.

– Брось ты его. Ничем все это не кончится, – встряхивая короткими светлыми волосами, говорит моя подруга и однокурсница москвичка Лёля, когда мы сидим с ней на кухне и пьем горячий чай, а за окном стеной стоит дождь, и желтые листья клена лупят ладонями в окно Лёлиного третьего этажа, точно утопающие в корабельную переборку. Скоро они затихают.

Я пришла к Лёле, потому что мне надо с кем-то поговорить по душам. Не могу я, в конце концов, одна носить в себе свое смятенье. Лёля замужем за поэтом. Он старше ее. Милый, спокойный, практически состоявшийся человек. Он держит свои публикации под стеклом на отдельной полочке книжного шкафа, той полочке, которая находится прямо на уровне глаз входящего.

Через год Лёля с поэтом разведется и выйдет замуж за прозаика. И сама со стихов перейдет на прозу. Потом разведется и с ним ради странного престарелого коллекционера, который увезет ее, может быть, в качестве экспоната в Америку. И Лёлины литературные опыты перестанут достигать отчизны дальней. Но свидетелем этому я уже не буду.

– Брось ты его, – повторяет Лёля. – Он старше тебя лет на… сколько?

– Двадцать.

– Врешь. Больше. У него взрослая дочь. И жена… какая жена?

– Больная.

– Вот. У них у всех больные жены. Еще бы. Тут заболеешь. – И Лёля многозначительно вздыхает. Наверное, Лёля знает, о чем говорит. – И как ты думаешь, зачем он тебе всякий раз напоминает про свою семью?

– Он честный человек. И очень страдает… – Я готова стукнуть жестокосердую Лёльку и уже раскаиваюсь, что не отправилась спать в общежитие. Потом мы миримся, она укладывает меня на диване в гостиной, а сама идет к своему поэту, который все то время, пока мы обсуждали мою личную жизнь, слонялся мимо кухни, безрезультатно пытаясь познакомить нас «с чем-нибудь из новенького».

…И вот «разночинец» входит в аудиторию. Воротник его пиджака поднят. Вокруг шеи намотан шарф ручной (кстати, не жениной ли?) вязки, из-под которого виднеется растерзанный ворот рубашки. Кажется, он так и не согрелся после вчерашнего трехчасового мучительно-бесцельного хождения по улицам. Он охватывает беспокойным взглядом наш сидящий кое-как четвертый старлейский курс, не видит меня на обычном месте, гаснет лицом, потом тут же видит и вспыхивает, точно его отпускает что-то изнутри. Ну, да, вот она я, у окна, в третьем ряду. Напугала его и радуюсь, дура. Это моя форма протеста против всего происходящего с нами.

Он с места в карьер начинает читать стихи Поэта:

– Ты здесь, мы в воздухе одном. Твое присутствие, как город…

Он знает, чем меня взять. Но так, за чужой счет, всякий может. И я продолжаю смотреть в окно, а там пустые кроны, и в них гуляет осенний сквозняк.

«Разночинец» что-то долго рассказывает, адресуясь уже ко всей аудитории, а я все смотрю в окно. И тогда он снова читает:

– Я кончился, а ты жива…

Мне кажется, я сейчас расплачусь. Как же мне не стыдно злиться на него, такого несчастного, такого измученного жизнью… А вот интересно, что бы он читал, если бы вел у нас основы марксизма-ленинизма? И что за ерунда мне лезет в голову… Если бы он вел основы марксизма-ленинизма, то не таскался бы с собственной студенткой по чужим квартирам. Да тогда я и сама не пошла бы с ним.

Вечером мы отправляемся на другой конец города к кому-то из его не то друзей, не то бывших студентов, которые уходят в театр. Он звонит, нам открывают, легкая сутолока в прихожей, ах, располагайтесь, чувствуйте себя как дома… И я не знаю, куда девать глаза. Наконец хозяева, облегченно вздыхая, уходят. Какое-то время мы бесцельно слоняемся по квартире, пытаясь почувствовать ее хоть немного своей. Пьем чай. Потом он сдергивает с дивана накидку, и я не успеваю запомнить ничего, кроме его судорожных, всхлипывающих объятий. Потом мы опять пьем на кухне чай с купленным по дороге сюда суховатым, крошащимся в пальцах печеньем и, когда возвращаются хозяева, делаем вид, что так и просидели за столом весь вечер.

Он не провожает меня. Ведь потом он не успеет обратно в метро. Он жарко дышит мне в шею и просит простить его. За что? Он едет дальше, а я выскакиваю на Новослободской и почти на ходу влетаю в последний троллейбус. И так продолжается весь конец осени, всю зиму и всю весну.

К летней сессии вид мой начинает внушать окружающим беспокойство. Я похудела на семь килограммов, хожу с блуждающим взором и улыбаюсь, как блаженная.

Однажды меня затаскивает в кабинет секретарь кафедры, средних лет дама с идеальной прической и неизменным белым кружевным воротничком блузки поверх костюма джерси. Она усаживает меня, сочувственно заглядывает в глаза и, понижая голос, сообщает, что так нельзя.

– Душенька, – говорит она, поглаживая мою руку своей холеной рукой с новеньким маникюром, – ведь все уже знают. Ведь у него будут неприятности, в конце концов. Да и вы… Посмотрите, до чего вы себя довели. Ну, ничего, – ободряюще продолжает она. – Мы тут кое-что придумали. Вас так хвалит руководитель переводческого семинара, так хвалит… В общем, мы решили отправить вас вместе с группой студентов на практику, на два месяца.

И она называет имя Страны.

У меня даже нет сил радоваться. Я просто думаю о том, что Поэту там всегда было хорошо. И плачу. Наверное, это выход. Из всего.

И вот мы летим. И через два часа пролетаем над Кавказским хребтом, похожим, по словам Поэта, на «смятую постель». И этот прекрасно-чувственный образ – последнее, что напоминает мне об оставленной мной жизни, потому что дальше – начинается совсем другое.

Нашу группу возят по всей полуденной Стране: от Черного моря на западе до скального города на востоке, и еще высоко вверх, к затерявшимся на вершинах гор средневековым храмам, где сияют немеркнущими красками фрески с ликом Спасителя…

В сентябре я встречаю в институтском дворике «разночинца». Он неуверенно машет рукой и смотрит своими несчастными глазами. Но я уже сильная и не стану входить дважды в одну и ту же воду. Я делаю шаг в сторону, чтобы не обмочить туфли, улыбаюсь ему издалека и сворачиваю к флигелю. Я неприступна, как сванская башня. Вот так. И мне почему-то кажется, что он вздыхает с облегчением за моей спиной.

Последний год – чумовой. До января мы учимся, потом занимаемся дипломом. А в промежутке опять летим в Страну. На подлете, между кучевыми облаками, я вижу радугу, свернувшуюся в кольцо. Она похожа на проход в другой мир. Или небрежно брошенный в небесную реку венок. Оказывается, сверху радуга так всегда и выглядит – маленьким нимбом.

Бортпроводница с извиняющимися интонациями сообщает: «Температура в аэропорту прибытия минус ноль градусов».

И в один прекрасный день, уже после защиты диплома, я осознаю себя окончательно стоящей под платанами на Проспекте, носящем имя барсовошкурого классика… И оказывается, что это – судьба.

Она открывает дверь и говорит:

– Мама, входи. Как хорошо, что ты не худая и не бледная. А то эти писатели всегда приходят такие худые и бледные.

Я вхожу, тиская в руках гвоздику, символ ее отца, сказавшего, что стих – это обвал снегов. Поэтова Дочь – маленькая копия своего отца, чей портрет со знаменитой челкой висит как раз против двери. Рядом еще один портрет, Поэта. Он останавливался здесь во время последнего горестного приезда в этот город, который лепится к горе, точно ласточкино гнездо.

Из окон, выходящих на северную сторону, раскрывается панорама города, а еще дальше, очень далеко, над грядой гор, виден Казбек. Это только в хорошую погоду. Но сегодня как раз такая.

Дочь ведет меня на другую половину квартиры, в небольшую комнату, окно которой выходит на южную сторону, на поднимающуюся вверх гору. И с этой горы вниз катится волнами горячий, пылью и сухими травами пропитанный воздух и гортанный говор из соседних дворов.

– Здесь жил… – И Дочь произносит имя Поэта. – Располагайся, мама.

Потом я узнаю, что так она обращается ко всем близким людям и к людям, которые просто пришлись по сердцу.

Мне хочется рухнуть на пол и кататься, повизгивая от счастья. Но я боюсь испугать Дочь и только тихо сажусь на тахту и глажу рукой шершавую обивку. За стеклом книжного шкафа я опять вижу взволнованное, разгоряченное лицо Поэта. Волосы его лежат в беспорядке, у него вид человека, проведшего бессонную ночь, немного растерянного, застигнутого объективом врасплох, посреди незаконченного любовного признанья.

– Идем, мама, я сейчас буду тебя кормить. Нельзя, чтобы ты здесь похудела.

…Я сижу за большим овальным столом в прохладной гостиной. За этим столом «сидела вся русская литература» последних семидесяти лет. Я знала об этом, когда шла сюда, и теперь в нерешительности: можно ли ставить на этот стол локти. Во время еды это и так не положено. А потом?

Стену напротив окон занимают две картины великого примитивиста. На одной из них изображена курица с выводком цыплят, на другой – пастушок в белой полотняной рубахе и круглой соломенной шляпе. В руке он сжимает свирель. Пастушок стоит, раскинув руки навстречу сияющему полдню, льющемуся в окна, и шныряющим в пронзительном небе черным ласточкам. Они крутятся, как чаинки. Точно кто-то сверху взял и помешал ложкой в стакане.

У Дочери семья. Сын, который живет отдельно с красавицей-женой и детьми. Дочка, которая учится в университете, поздний ребенок, прелесть, игрушечка. И муж, которому Дочь в шесть часов накрывает на овальном столе обед, чудом появляясь к этому времени дома из любого конца города, у какой бы подружки она ни находилась. Потому что подруги – это тоже работа. Дочь – первый человек в моей жизни, который превратил дружбу в профессию.

В этом городе можно ходить в гости без звонков. Тут все всегда ждут друг друга. Дочь водит меня за собой по своим друзьям и родственникам, их у нее просто уйма. Нас везде сажают за стол, и Дочь хрипловатым своим голосом неизменно говорит:

– Сначала, мама, ты нам почитай.

Через пару месяцев таких хождений в народ я становлюсь здесь почти своим человеком. И очень скоро, гуляя по Проспекту, я уже раскланиваюсь со знакомыми. А если, выйдя на Проспект, ты встречаешь хотя бы пару-тройку знакомых и даже можешь обсудить кое-какие дела, не прибегая к помощи телефона, значит, ты стала своей окончательно. Значит, город принял тебя.

Душными августовскими вечерами, когда быстрые сумерки сменяются обморочно-черной ночью и только звезды, как перезревшие гроздья винограда, почти касаются наших голов, мы с Дочерью выходим из дома, чтобы поймать идущую с гор прохладу.

Мы идем по улице мимо женщин и мужчин, которые вынесли на тротуар свои стулья, и теперь сидят в ночи и тихо беседуют. И Дочь говорит, что вот так же водила здесь опального Поэта в его последний приезд. И мне опять хочется плакать от счастья. И я думаю, невольно цитируя, что жизнь дает гораздо больше, чем я посмела бы у нее просить. И, наверно, за все это придется когда-то расплачиваться.

Иногда к нашим прогулкам присоединяется ближайшая подруга Дочери, Актриса с профилем ангела. И тогда мы идем, здороваясь с прохожими, которых и об эту пору много на улицах города. И ветерок с гор колышет листву платанов и наши легкие одежды, и Дочь с Актрисой напевают чуть стертыми, как старая драгоценная чашка из семейного сервиза, голосами щемящие слова романса: «Мы слишком уста-а-ли, и слишком мы ста-а-ры и для этого вальса, и для этой гитары…»

Через год я уже работаю в издательстве, окна которого выходят прямо на Проспект. Я одеваюсь так, как принято здесь. Хожу по улицам так, как принято здесь ходить женщине: спокойно, независимо, не спеша, никогда не глядя прямо в глаза незнакомым мужчинам, а как бы – поверх, но при этом решительно все вокруг себя замечая. Я знаю, когда могу сидеть за столом, а когда должна помогать хозяйке. Я знаю, когда и как надо говорить ответный тост и никогда не нарушу порядок ведения застолья. Еще я знаю маленькую хитрость: женщины зачастую не сидят за общим столом вовсе не потому, что это не принято. Просто застолье – порой довольно утомительная работа, а так – бегаешь между столом и кухней, пока тамада по третьему кругу рассказывает гостям, какие они прекрасные, – и время вроде быстрее летит. (Тамада правильно делает: если человеку много раз сказать, какой он хороший, он впрямь станет лучше. Такая вот национальная форма психотерапии.)

И еще я знаю, как весной, под сильными порывами ветра, именуемого сурб-саркис, шумит пространство. Я знаю, каким бывает на вкус только что срезанная с лозы гроздь и как приятно стирать дымчатую патину с виноградной кожуры… Я знаю, какой восторг происходит в душе, когда молодой виноград и нежные молочные орехи запиваешь молодым неперебродившим вином и смотришь при этом – почти с высоты птичьего полета – вниз, на Алазанскую долину, утопающую в пропахших дымом сумерках…

И еще я знаю, что эта чудом подаренная мне здешняя жизнь как бы не идет в счет основной моей жизни. Как молодое неперебродившее местное вино не считается вином. Оно просто переливается через край на белоснежную, туго скрипящую крахмалом скатерть судьбы, и всё…

На улице меня принимают за свою, и мне нравится это. Мне кажется, что я вернулась на родину, где прошло несколько моих прошлых жизней, потому что я помню плотовщиков, которые плыли когда-то на своих разукрашенных коврами пестрых плотах по реке, рассекающей город на две части.

И я совсем не скучаю по дому. Может быть, оттого, что в любой момент могу сорваться и уехать. Но именно этого я совсем не хочу делать.

Еще через год я начинаю смотреть на приезжих уже совсем здешними глазами… И зачем эта белокурая, направо и налево улыбчивая мадам надела на свой пятидесятый размер короткие шортики, а на свой пятый – футболочку с вырезом по самое некуда? И еще хочет, чтобы местное мужское население не обращало на нее внимания? А, может, она совсем другого хочет? Кто, кроме нее самой, может это знать. А вдруг она обидится, если никто не среагирует и не оценит ее по достоинству? А, может, это просто такое пренебрежение особенностями местного мировосприятия, синдром имперского сознания в бытовой форме? Мол, раз у меня в Чертополохове так принято ходить, значит, и везде на просторах нашей большой и необъятной коммуналки сгодится… И как теперь понять, чего же на самом деле она хочет, если не опытным путем? Местный донжуан цокает языком возле мадам. Изменяя правилу, перехватываю его взгляд. Он понимает, что я понимаю, и улыбается, показывая глазами на блондинку. Сияет солнце. Птицы поют в кронах, заглушая моторы мчащихся вдоль Проспекта машин. Из садика возле метро одуряющее пахнет разгоряченной хвоей и гелиотропами.

В редакции местного, знаменитого на весь Союз литературного журнала меня поят, смотря по сезону, холодным лимонадом или горячим кофе. Я помню, как в Москве мы бегали по бывшей-будущей Тверской от киоска к киоску в поисках свежего номера этого журнала с публикациями, которые столичные маститые издания не могут себе позволить. Перекатывая через Кавказский хребет, волна централизованного маразма теряет силу.

Я смотрю на обшарпанные стены, на старые редакционные столы и думаю о том, в каких непритязательных интерьерах порой делается история. По крайней мере, история литературы. Из редакционных окон открывается вид на городские крыши, и дальше – на простор, замутненный только слезой моего обожания.

Так проходит еще два года. И, что удивительно, я ни в кого не влюблена. Точнее, постоянно влюблена во все: в толпу на улицах, в складки гор, в которые хочется уткнуться лицом, как в материнские колени, в запах жареных кофейных зерен, доносящийся из подвальчиков и раскрытых настежь дверей и окон, в друзей Дочери и друзей дочери Дочери… И, главное, в тутовое дерево, в шелковицу, которая растет возле крутой каменной лестницы, ведущей от одной из верхних улиц к Проспекту прямо возле издательства, где я работаю… Когда поднимаешься к ней, сбивается дыханье. Но потом, стоя жарким летним полднем в ее тени, можно срывать с веток прохладные сладкие густо-фиолетовые ягоды, оставляющие на пальцах детский чернильный след.

Давным-давно мой некогда земляк, уже тогда безоговорочно классик и большой специалист, кстати по красотам Страны, давал нам, салагам, мастер-класс: как пить так, чтобы в течение всего дня чувствовать себя приятно и вдохновенно, чуть выпившим, но не пьяным, а просто на пару градусов выше обычного…

Здесь мне удается это без всякого вина.

Уже почти год я живу самостоятельно. Снимаю маленькую комнату с застекленной верандой-кухней и отдельным входом со двора. Это совсем рядом с главной Площадью, немного вверх, к Ботаническому саду. Во дворе дома растет смоковница, вполне даровитая.

В конце августа ее ветви склоняются под спелыми, размером с детский кулачок, плодами. Их тонкая кожица лопается прямо в руках, а сладостная мякоть растворяется во рту, утоляя одновременно и голод и жажду.

По утрам из окрестных деревень спускаются в город зеленщики и мацонщики. Протяжными возгласами они сообщают о своем появлении. Каждое утро Маро, маленькая смуглая женщина с повязанной черным платком седой головой, оставляет на ступеньке моей веранды баночку мацони и забирает другую, уже пустую баночку и восемьдесят копеек денег. А прямо за углом, на соседней улице, через круглое отверстие в стене в любое время дня и ночи можно купить горячий хлеб.

Жизнь прекрасна. Не может быть, чтобы это когда-нибудь кончилось. С чего бы?

И вот, я не влюблена, не влюблена, но однажды я застаю себя совершенно влюбленной.

Он, как водится, женат. Ну, конечно. В нашем возрасте все уже более или менее женаты или замужем. А уж он точно старше меня лет на пять.

Я долго и мужественно сопротивляюсь своим чувствам. Потом привожу его к Дочери. Если она скажет, что нет, не то, не надо, – так тому и быть. Но ничего такого Дочь не говорит, а напротив, вздохнув, констатирует хрипловатым баском:

– Он очень-очень хороший, мама. Он мне так понравился.

Еще бы. Разве он может не понравиться. Дочь говорит, что знает его маму, она преподает в Университете. А отец у него умер. В этом городе сразу можно получить досье почти на любого местного жителя.

…Года полтора назад Дочь пыталась немножко сватать меня за милого доброго увальня, сына своей дальней родственницы. Правда, ничего из этого не вышло. Кроме охапки фиалок, в художественном беспорядке разбросанной по подоконнику в моей комнате. А с сыном дальней родственницы мы остались хорошими друзьями.

Однако теперешняя ситуация грозит чертовски осложнить мне жизнь.

Я видела, что Дочери жалко меня: хожу, и никого у меня нет. Наверное, это нарушало ее представления о мировой гармонии, о заведенном порядке вещей. А вот теперь появилась возможность все исправить.

– Не надо так много думать, – говорит Дочь. – Надо просто любить. Как будет, так и будет.

Издательство, где я работаю, располагается на первом и втором этажах большого пятиэтажного здания с окнами во всю стену. А на четвертом этаже находится Агентство печати и новостей. Ираклий работает в Агентстве репортером. Мы часто встречаемся в общем буфете, общей библиотеке и общей компании. Ираклий – персонаж, сошедший со страниц книг Хемингуэя. Ему очень подходит коричневый, в тонкую резинку свитер, какие носили летчики времен Второй мировой, и рубашки с не застегнутой верхней пуговицей ворота и свободно приспущенным узлом галстука. На его плече неизменный толстый ремень, а сама камера лихо болтается сбоку. У него светло-карие с зеленцой глаза. Разговаривая, он машинально ерошит пятерней спадающие на лоб непослушные волосы. Его репортажи печатают на первых полосах местные и центральные газеты.

Последнее время я вижу его совсем редко. Работы у него прибавилось. А тут как-то выхожу из издательства, и вдруг он навстречу. Говорит, подброшу тебя до дому.

Вообще-то, мне по прямой двадцать минут хода спокойным шагом. Бегать, как в Москве или Питере, здесь не принято: включаешь себе первую скорость, идешь, здороваясь со знакомыми, и радуешься жизни под шумящими кронами платанов. Но уже вторую неделю в городе неспокойно. И я думаю, хорошо, пусть уж подвезет.

Возле Дома правительства толпа с тротуара перетекает на проезжую часть. Машина движется медленно. Наконец мы выезжаем на Площадь, посередине которой, на постаменте, стоит человек в кепке. Он стоит, лихо отставив ножку, точно собирается станцевать мазурку, и протягивает руку несуществующей партнерше. С площади – отвернувшись от танцора в надежде, что не пригласит, – улицы разбегаются в разные стороны, кто вверх, кто вниз. А сам танцор повернут спиной к старой городской Думе, стройной постройке с башенкой посередине. И время, которое показывают часы на этой башенке, видят все, кроме танцора.

– Поедем прокатимся. Куда спешить? – говорит Ираклий.

Мы сворачиваем к набережной, и через пятнадцать минут езды город остается позади. Дорога почти пуста. Только изредка попадаются встречные машины. Они торопятся в город, точно боятся опоздать к началу представления.

Низкого солнца не видно, небо затянуто дымкой. И в этом рассеянном освещении пространство, поменявшее плотность, тихо колышется за окнами машины.

На горах слева от дороги – фруктовые деревья. Яблоневые, абрикосовые, персиковые, сливовые… Середина марта, и листьев нет, а есть только цветы. Ярко-розовые, розовые, белые, бледно-оранжевые… Маленькие разноцветные парашюты, которые никак не могут приземлиться. Или как будто земля выдохнула через стволы и ветви.

Слева от дороги – черненая скоропись виноградников, повторяющая буквы здешнего алфавита.

Мы поднимаемся к храму, в который русский мятежный поэт поселил однажды своего мятежного героя, и смотрим вниз, где соединяются в одну две реки. Ну да, и рек не мыслит врозь существованья ткань сквозная…

Ираклий накидывает мне на плечи свою куртку, потому что март, и вечер, и в горах быстро холодает. Он растерянно обводит глазами долину, в землю которой ударил однажды Столп животворящего света, и говорит вроде бы не к месту:

– За все, оказывается, надо платить.

Я перевожу взгляд с Ираклия на долину, где уже загораются огни, на одушевленные горы, на одинокую звезду, внезапно прорвавшуюся сквозь дымку, и думаю: «И за это тоже?»

– Неизвестно, когда мы еще выберемся сюда, – говорит Ираклий, и ветер вздувает на нем рубашку, точно полотнище паруса. Чтобы Ираклия ненароком не унесло, я беру его под руку. И так мы стоим еще какое-то время.

…Когда мы возвращаемся в город, уже совсем темно. На Проспекте по-прежнему много людей. Горят огни, играет музыка. Я выхожу на узкой улочке, возле своего дома, перебегаю дорогу и, прежде чем войти в подворотню, машу Ираклию. И он уезжает. И пропадает на неделю.

Я места себе не нахожу. Встречаю в буфете Вову-Ладо, его друга, собкора одной из центральных газет. Полное имя Вовы-Ладо – Владимир. На работе его зовут на русский лад Вовой, а друзья на местный лад – Ладо. Но поскольку вся жизнь и все дружбы у него связаны с работой, то и получилось Вова-Ладо.

Он улыбается, кивает мне из-за столика. После незначительного разговора о том о сем спрашиваю как бы между прочим, где Ираклий.

– Работает. Ты же знаешь, какая у него работа. Не волнуйся, скоро объявится.

Я знаю, какая у него работа. Я слежу за его передвижениями по газетным репортажам.

Вова-Ладо ласково целует меня в голову и убегает на свой четвертый этаж.

– Здравствуйте, красавицы! – говорит Ираклий и кивает на свеженькие томики Гумилева и Бабеля. – Наконец-то вы начали печатать запрещенную литературу.

Когда Ираклий входит в нашу редакционную комнату, девочки бросаются готовить ему кофе. Одна мелет свежепрожаренные зерна в ручной кофемолке, другая кипятит воду на маленькой электрической, размером с ладонь, плитке. Сегодня не исключение.

Ираклий садится возле моего стола и спрашивает, не прочитаю ли я небольшой репортаж с места событий. На предмет, так сказать, грамматических и стилистических ошибок.

– Не валяй дурака, Ираклий. Какие еще ошибки. – Эх, думаю, лучше бы он не садился так близко. Потом указываю ему за окно, на толпу с флагами. – Смотри, что творится. Одна молодежь. Никто не учится, не работает. Все митингуют.

Он знает, что творится. Который день практически живет на улице. Он смотрит за окно и качает головой, и я не понимаю выражения его глаз.

– Долго так продолжаться не может. Слушай, дорогая, не ходи домой по Проспекту. Лучше верхними улицами. Так будет спокойней. Договорились?

И он уходит, так и не выпив свой кофе.

Еще через неделю движение транспорта по Проспекту прекращается. Все пространство перед Домом правительства занято народом. Многие не расходятся даже ночью. Приносят матрасы, одеяла, свечи, еду. Вслед за детьми сюда приходят родители. Людей становится все больше и больше. Как будто долго сжимали пружину и вдруг она стала распрямляться.

Все чего-то ждут. День. Еще день. И еще день. Потом проходит слух, что к городу подтянуты войска, но от этого становится только весело.

Вечером, в тот последний день, идет дождь. Но никто не уходит. А потом дождь прекращается. Я иду на Проспект с друзьями. И там тоже встречаю друзей. Играет музыка, горят свечи. Одни лежат на матрасах под самыми стенами Дома правительства, другие стоят и разговаривают. Тесно, как в фойе на премьере. Посередине большого, образованного людьми круга в центре Проспекта – танцуют.

Окна в Доме правительства зашторены. Иногда шторы шевелятся, и кто-то украдкой смотрит сверху вниз на собравшихся. Несколько раз в толпе я вижу Ираклия. Он фотографирует. Не знаю, заметил ли он меня.

Кругом ощущение праздника. Я чувствую, как мне передается общий восторг. И вдруг оказывается, что бронетранспортеры уже на Площади. Метрах в ста от того места, где люди.

На ступеньках перед Домом правительства появляется Патриарх-католикос и уговаривает всех разойтись. Едва он заканчивает говорить, как на Проспект въезжают бронетранспортеры.

Мы стоим чуть поодаль, на парапете возле школы, и я вижу, как толпа расступилась, пропуская машины. Техника движется медленно, и люди танцуют прямо перед головным бронетранспортером и вокруг него.

И вдруг что-то происходит, толпа вздрагивает и подается в нашу сторону. И по ней волной прокатывается общий вздох. И тут же, в дальнем ее конце, за бронетранспортерами, кто-то кричит. Потом я слышу характерный звук: точно стучат друг о друга железные миски. Потом вижу солдат в касках и со щитами. Они ударяют по щитам дубинками. За первым рядом солдат – второй, третий…

Солдаты теснят толпу, вклиниваются в нее, взмахивают чем-то, слабо поблескивающим в уличном освещении. Люди бегут. Одни в боковую улицу возле Церкви, другие прямо на нас, вдоль Проспекта. Я ищу глазами Ираклия, но не вижу его. Солдаты идут вперед, лица их закрыты шлемами.

Начинается паника и давка. Прежде чем спрыгнуть с нашего парапета, я успеваю заметить немолодую хрупкую женщину. Она стоит среди накатывающей толпы и растерянно озирается. И я узнаю ее. Это Тина, корректор нашего издательства. Она пришла сюда, чтобы разыскать сына и невестку и уговорить их уйти. Теперь я вижу, как толпа сбивает ее с ног, но не вижу, сумела ли она подняться, потому что сами мы тоже бежим. И солдаты тоже бегут, преследуя безоружных.

Вдруг слева, на другой стороне Проспекта, открываются двери Театра, и часть людей устремляется туда. Но нам не успеть перебежать на другую сторону, потому что путь отсекают солдаты.

Я вижу, как один из них догоняет пожилую женщину в черном и бьет ее сзади саперной лопаткой по голове и она падает лицом вниз, на брусчатку мостовой.

Меня тянут за руку, но я понимаю, что уже не могу бежать, и в какой-то момент толпа отсекает меня от остальных. Я оборачиваюсь и вижу солдата, который идет прямо ко мне. И я думаю: спокойно, ничего, сейчас я все ему объясню, – и вижу его безумные глаза в прорези шлема. И тогда мне на язык не приходит ничего, кроме самой грязной, самой площадной брани, и я даже успеваю удивиться, откуда я все это знаю.

Глаза солдата поменяли выражение. А что, он думал, его в другую страну заслали, что ли? Выполнять, так сказать, очередной интернациональный долг? Солдат останавливается в двух шагах от меня, и мы смотрим друг на друга, а вокруг бегут люди.

И тут кто-то сильно хватает меня и отдергивает в сторону. И я вижу Ираклия. Одной рукой он держит меня, в другой у него камера, и он тянет меня вверх, в боковую улицу. В этот момент солдат чем-то коротко взмахивает и выбивает из руки Ираклия камеру. Она падает и бесшумно разбивается. Мы бежим вверх, а солдат продолжает свое движение вперед. Наверно, ему велели идти только прямо.

На верхних улицах безлюдно.

– Плевать, я успел перезарядить пленку. Там ничего не было. Все здесь.

И он хлопает рукой по нагрудному карману.

Я вижу, что правый рукав его светлой куртки – черный. И думаю, где же он успел так испачкаться. Потом я вижу, как из рукава что-то капает вниз, на брусчатку.

– Ничего, – говорит Ираклий, – тут, совсем рядом, живет моя мама. Она перевяжет.

Нам открывает дверь красивая седая женщина в черном. У нее прямая спина пианистки, высокая девичья шея, гладко зачесанные назад черные с серебром волосы и прозрачные зеленые глаза.

Она прислоняется к стене в прихожей и тихо спрашивает:

– Что?

В комнате работает телевизор, а на экране сетка. Трансляция отключена. Из куртки капает на паркет. Мы осторожно помогаем Ираклию раздеться, и я вижу пальцы Нино, унизанные тяжелыми кольцами из черненого серебра. Нино зовут мать Ираклия.

– Ираклий рассказывал о тебе, деточка, – говорит она, и пропитанная кровью рубашка падает на пол. Рука ниже локтя, почти у запястья, рассечена, но вены не задеты. Все равно руку надо зашивать.

Тут же в квартире появляются люди, и Дато, молодой соседский парень, говорит, что отвезет Ираклия в больницу, он знает объездные пути.

Через двадцать минут мы сидим в приемном покое. Перед нами несколько человек с рваными ранами головы. Здесь только легкие. Остальных проносят внутрь. Через приоткрытую в коридор дверь я вижу носилки и человека на них. Человек целиком закрыт простыней.

Мимо пробегает врач. Марлевая повязка болтается вокруг его шеи. Он останавливается, оглядывает страшными глазами очередь и говорит, ни к кому не обращаясь:

– Они предупреждали, эти, из ЦК, мать их, они еще утром звонили, чтобы готовили места для тяжелых…

Потом мы едем обратно. Скоро приходится остановить машину, потому что дорогу перегораживает танк. Настоящий танк с пушкой, посреди города. Такого я еще не видала. Если только на параде или в кино.

Дато загоняет машину в ближайший двор, и дальше мы идем пешком. Город пуст, но окна светятся. И еще: по площадям и центральным улицам расползается бронетехника.

Мы идем верхними улицами, прижимаясь ближе к домам, чтобы в любой момент можно было спрятаться в подворотне или во дворе. Нас никто не учил этому, но что-то всплывает из подсознанья и заставляет действовать правильно. На моих часах три ночи.

У подъема к дому, где живет мать Ираклия, мы останавливаемся. Ираклий подает левую руку парню, потом притягивает его ласково к себе и говорит:

– Спасибо, Дато. Маме скажи, чтобы не волновалась.

На прощанье мы обнимаемся, и Дато уходит.

Узкими верхними улицами идти почти не страшно. В них никакой танк не проберется. А если и проберется, то побоится въехать, потому что развернуться не сможет. И кто знает, чем это для него кончится. Но все-таки мне страшно. А вдруг объявили комендантский час, и по городу ходит вооруженный патруль, и ему дан приказ стрелять в любого без предупреждения? Теперь эти могут все.

Чтобы попасть на мою улицу, надо пересечь другую, широкую, которая спускается прямо к Площади. На углу мы останавливаемся. Внизу, метрах в двухстах от нас, там, где улица вливается в Площадь, стоит танк. Левой рукой Ираклий крепко прижимает к себе мой локоть, и мы перебегаем на другую сторону.

В моей комнате воздух еще вчерашний. И тишина обычная, ночная. И крона смоковницы недвижно темнеет на фоне светлеющего неба.

Сначала мы стоим посреди комнаты, обнявшись. А потом ложимся. Просто ложимся в одну постель, и всё.

…Ираклий уходит рано, взяв с меня обещанье, что дальше конца улицы я никуда не пойду. Он говорит, что на работе у него есть еще одна камера. И добавляет:

– Никогда не бойся за меня. Со мной ничего не случится.

…Утром весь город выходит на улицы. Возле магазинов очереди. Скупают соль, спички, подсолнечное масло, крупы. Кто знает, может, нас всех накажут, возьмут измором. Может, вчерашнего было мало.

Назавтра я не выдерживаю и отправляюсь на Проспект. Там, где позавчера сидели, стояли и лежали люди, сегодня лежат цветы и горят свечи. Встречаю своих, издательских. Никто не знает, что делать. Транспорт не ходит. На центральных улицах и площадях бронетехника. Люди проходят мимо нее, точно не замечают. Точно и нет тут ничего. Потому что – если есть, то надо же что-то делать? Мы стоим, смотрим, потом идем на работу.

У входа в издательство вижу Шурочку. Шурочка – молодая жена Вовы-Ладо. Он привез этот прелестный трофей в прошлом году из командировки в Новосибирск, куда летал вместе с футбольной командой. Матч закончился победой сибиряков, но Вова-Ладо успел в короткий срок одержать личную победу.

Шурочка прилетела к нему через неделю, а еще через месяц они встречали в аэропорту ее родителей: папу – ученого-биолога и маму – домохозяйку. Была осень, сбор винограда, и свадьбу гуляли на родине жениха, в восточной провинции, где названия деревень звучат так же, как названия местных вин.

Родители уехали, а Шурочка с Вовой-Ладо счастливо зажили в окраинном районе, по дороге в аэропорт.

И вот теперь Шурочка, высокая, статная, светлоглазая, настоящая сибирячка, стоит, обнимая руками большой живот. Через месяц ей рожать.

Мы наперебой говорим:

– Ты зачем пришла, со своим животом-то?

– С ума сошла, что ли?

– Где Вова-Ладо?

– Куда твоя свекровь смотрит?

– Говорят, газы применяли, тебе дышать этим нельзя!

Как будто остальным можно. Так мы стоим и галдим, и в это время спускается Вова-Ладо. А Ираклия все нет.

Вова-Ладо, увидев Шурочку, меняется в лице, машет руками и кричит, как помешанный, зачем она вышла из дому. Он стоит и кричит страшными словами, а Шурочка смотрит на него и улыбается, и глаза ее светятся от счастья.

Потом я, Вова-Ладо и Шурочка поднимаемся в буфет, который, как ни странно, работает.

– Мне стало так тяжело дома одной, – говорит Шурочка. – Когда ты уже ушел, позвонили мои родители. Они сказали, чтобы я немедленно садилась в самолет и улетала. – Шурочка коротко, по-детски, вздыхает.

– Полетишь? – спрашиваю я, а Вова-Ладо молчит. Он и так знает ответ.

– Еще чего! – Шурочка упрямо вздергивает подбородок. – Вообще-то, они сказали, чтобы мы все летели. И ты, – Шурочка смотрит на Вову-Ладо и смеется глазами, – и твои родители, и друзья… Они всех примут, если надо…

Вова-Ладо гладит Шурочкину нежную руку:

– Сегодня перевезу тебя к маме, она и так ругается, говорит, надо было еще вчера…

А я сижу и молчу. И не спрашиваю, где Ираклий.

– Да… – Шурочка отрешенно смотрит в окно, на Проспект. – Я вышла из дому, а на улице – танк. А мне надо идти мимо. Так страшно. А на танке сидит солдатик и лузгает семечки, и автомат у него на боку.

Вова-Ладо хватается за голову:

– Нет, я прямо сейчас отвезу тебя к матери. И что было дальше?

– Ничего. Прошла мимо. И еще посмотрела на него. Думала, может, ему стыдно станет. – Мы с Вовой-Ладо закатываем глаза: ну, что с нее возьмешь, одно слово – беременная. – И самолеты опять летели. Прямо над крышами. Тяжеленные, толстые, величиной с дом. Военные. Непонятно, как их воздух держит. Один за другим шли на посадку. Ой! – Шурочка радостно улыбается. – А еще я там Ираклия видела. Он как раз эти самолеты фотографировал, и танки…

Вова-Ладо под столом толкает Шурочку ногой, и она замолкает, испуганно глядя на меня. И тут приходит кто-то из редакции и говорит:

– Вы знаете, наша Тина погибла.

И я думаю, всё, конец, не могу больше, сил моих больше нет. Встаю и выхожу на Проспект.

…Вечером теперь комендантский час. И пусть. Зачем ходить по городу, в котором на каждом углу танки, а в моргах идет опознание жертв.

Город пустеет, одевается в черное и потом еще целую неделю хоронит своих мертвых.

– Сейчас, сейчас все немного успокоится, и подаю на развод. Больше так нельзя, – говорит Ираклий, и пепел с его сигареты падает на подушку…

Прошел целый год, и опять весна, и седьмой час утра, и голова кружится после бессонной ночи. На правом запястье Ираклия светлый рубец шрама. Да мы бы и так никогда не забыли. В комнате пахнет акацией, она цветет в соседнем дворе, и в ее кроне поют птицы. А ночью там разорялся соловей.

Чем выше поднимается солнце, тем громче поют птицы. Такие перегонки звука и света. Даже не верится, что зима кончилась. Зима, когда батареи всегда холодные, свет гас то и дело, а с продуктами – перебои.

– Не успокоится, с чего бы это. Только хуже будет. Короче, не время… Вспомнят, что я, в конце концов, приезжая, оттуда…

Ираклий поворачивает голову и смотрит на меня, и пепел от его сигареты снова падает на подушку между нами.

– Разве когда-нибудь, разве кто-нибудь…

Ну, вот. Не хватало еще поссориться.

– Никогда и никто, что ты… Но пусть пока будет все как есть. У тебя каждую неделю командировки. Ты уже пропах этим самолетом. Знаешь, там, в салонах, такой особенный запах. Входишь, и тебя словно отсекает от остального мира, и ты уже часть чего-то другого…

– Да-да, замечал, знаю… Дорогая, на всякий случай, мало ли, телефоны опять не будут работать, или еще что, я приду, а тебя нет дома… Кто-то в городе всегда должен быть в курсе, где ты.

– Ну, конечно, Дочь. Это самое надежное.

Возле ступенек веранды раздается тихий стук и позвякивание.

– Слышишь, – говорит Ираклий, – это твоя Маро.

Моя Маро. И я думаю, что по-настоящему все кончится только тогда, когда смуглая Маро перестанет спускаться в город со своими тяжелыми, оттягивающими плечо сумками на перевязи…

Проходит еще полгода, и выясняется, что страны, в которой мы только что жили, больше не существует. Такая вот интересная история: мы есть, а страны нет. Конец географии. И получается, что я без прописки и постоянного местожительства – не живу нигде.

Но вникать в эту казуистику у меня пока нет времени, потому что город, который на протяжении года кипел на медленном огне, взрывается, словно кто-то подбросил дров. И все становится еще хуже, чем было раньше, потому что теперь брат идет на брата.

Сначала это просто два разнополярных митинга в разных концах города. Но проходит несколько месяцев, и оказывается, что все вооружены до зубов. И однажды мы просыпаемся, а кругом – война. Оказывается, все так просто.

Война локализована. Место ее действия – опять Проспект. И там люди стреляют друг в друга с противоположных сторон, а между ними какие-нибудь сто метров.

То есть вчера еще ничего не было, а сегодня уже война. Вот стреляют из автоматов и гранатометов. Иногда ухает пушка. Бой в центре то гаснет, то возобновляется, но кажется, что он повсюду. Это особенности ландшафта. Пули из высоко расположенной центральной части города перелетают на другой берег реки, в низину.

Дома, стоящие лицом к реке, имеют странный вид. По их стенам сверху вниз стекает вино, варенье, разноцветные заготовки на зиму. Потому что пули, перелетая через реку, попадают в балконы. Иногда залетают в комнаты. Все, кто мог, переехали из этих домов к родным или друзьям. Или, на худой конец, к соседям, чьи окна выходят на другую сторону. Правда, от этого ненамного легче: эхо от выстрелов множится, ударяясь о гору, и непонятно, где стреляют. То есть давно пора лечь на пол и не высовываться.

Телефоны в моем районе не работают уже трое суток. Но, по слухам, как раз на том берегу реки они работают, пусть и в одну сторону, на выход.

По своей улице я могу идти только вниз, к Старому городу. Левее – все простреливается с Площади и Проспекта.

Нет, думаю, плевать, пропади все пропадом. Сейчас оденусь и пойду. Тут близко. Просто рукой подать. Старый город – мост на другой берег – набережная. Двести метров – и дом Киры, моей подруги. А там телефон и хоть какая-то определенность.

Спускаюсь в Старый город, выхожу на мост. Вижу вереницу людей. Эту дорогу уже прозвали «дорогой жизни». Через нее отсеченная войной часть города поддерживает связь с остальным миром. К тому же на той стороне работают пекарни и можно достать хлеб. Люди идут быстро, не оглядываясь. Вчера здесь двоих ранило шальными пулями, залетевшими из центра.

Подхожу к набережной и вижу те самые разукрашенные вареньем стены домов. И понимаю, что все расстояние до Кириного дома простреливается. Тогда я малодушно прячусь за ближайшее дерево. Что делать? Поворачивать назад? Или пронесет? Вон, идут же люди.

Я набираю побольше воздуха в грудь и бегу до соседнего зеленого насаждения, их тут много вдоль набережной. И еще успеваю представить, как эти мои пробежки выглядят со стороны. На меня нападает безудержный хохот. Так, хохоча, я и вваливаюсь к Кире.

Ее дом одними окнами смотрит как раз на реку, другими – на гору. В комнаты, выходящие на реку, двери плотно закрыты. Мы проходим на кухню. Теперь стреляют над самым ухом. Но Кира с видом знатока говорит, что это всего лишь эхо, можно не бояться. И мне приятней верить ей, чем не верить.

В первую очередь звоню Дочери, она тут же снимает трубку. Сидит, значит, у телефона.

– Мама, это ты! Как хорошо, что ты позвонила! Вчера забегал Ираклий. У него все в порядке. Сказал, что много работы. За нас не волнуйся, у нас все, слава Богу, живы. Ты береги себя!

Хорошенькое, думаю, дело, «много работы».

Потом обзваниваю друзей, тех, у кого функционирует телефон. Потом звоню в Питер и Москву. Даже странно, что межгород соединяется. Кира говорит, эти дни связи не было.

Сообщаю родителям и друзьям, что у меня все в порядке. Они кричат, что весь этот ужас видят по телевизору и в газетах страшные репортажи. Ну, еще бы. Ведь у Ираклия «много работы». Я им отвечаю, что тут телевизоры не показывают и газеты не выходят, поэтому ничего, живем.

Они явно слышат в трубку звуки выстрелов. Не могут не слышать. Но не спрашивают, например, что это? Наверно, им трудно поверить в то, что все происходит не в их телевизоре, а на самом деле, да еще со мной. Наверно, они думают, что это вроде кино. Не хочу их разочаровывать, но теперь-то я знаю, и уже не из книжки, что никакого «не здесь» не бывает. Раз – и здесь. Расстояния между войной и миром нет. Они просто умело маскируются друг под друга. До поры до времени.

Звоню Шурочке. Они живут у свекрови, тоже возле реки, но подальше от центра. Там все более или менее спокойно, думаю. Шурочка жутко рада моему звонку, потому что ничего обо мне уже неделю не знает. Я спрашиваю, как поживает маленький Нико, Николка.

– Все ничего, – отвечает Шурочка, – только ночью очень страшно. Потому что напротив нашего дома, на другом берегу, расположился какой-то вооруженный отряд. Не понятно, кого он поддерживает. Вчера ночью там страшно палили. Николка лежал между нами, и мы закрывали его собой. На всякий случай. Он даже не проснулся, представляешь. Он уже привык к стрельбе. Различает, когда автомат строчит, когда пулемет…

Потом Кира греет чай, и мы пьем его с подсушенным хлебом. Больше ничего съестного нет. В квартире холодно. Зима, как-никак. Через три дня Новый год. Вот повеселимся…

Я выжидаю, когда стрельба станет тише и говорю, что еще до всего этого окончательного дурдома успела взять билет на самолет.

– Так ведь аэропорт закрыт. – Кира отпивает горячий чай и пригибает голову: это нам нравится думать, что стреляют с другой стороны, а здесь только эхо. Кто его знает, как на самом деле. Я отклоняюсь в простенок.

– Может, до тех пор откроют. И потом – издательство фактически не работает. Лучше в этом смысле вряд ли будет. И еще: моя совесть спокойна. Я была здесь. И сейчас здесь. Разделяю, так сказать, участь. Здесь для меня больше чем жизнь. Сама знаешь.

Толкаю свою сбивчивую, но пафосную, согласно случаю, речь и думаю, сказать ей или не сказать? Нет, не скажу, а то, пожалуй, поднимет крик и не выпустит из дома. А мне надо вернуться. Вдруг придет Ираклий.

…Возвращаясь, нахожу под дверью записку. Ну, вот, разминулись! Ираклий пишет, что зайдет завтра вечером и чтобы не уходила. Сажусь на ступеньки и начинаю тихо плакать.

Потом на внутренний балкон входит Нестан, соседка со второго этажа, и зовет ужинать, знает, что у меня шаром покати. За столом я в деталях рассказываю о моей сегодняшней вылазке.

И опять всю ночь стреляют в центре, в десяти минутах ходьбы от нас.

На следующий день приходит Ираклий. От ожидания у меня руки-ноги свело. Сижу и смотрю на дверь. В шесть часов вижу сквозь занавески его силуэт. Дверь не заперта. Я никогда не запираю, когда жду.

У него холодная колючая щека и чужой запах. Запах гари и пороха. На нем его летный свитер с оттянутым воротом и куртка. И камера через плечо. Он высыпает на стол пригоршню стреляных гильз. Говорит, что подобрал с пола в своем корпункте. От этого вещдока меня начинает колотить. Ставлю чайник на плиту и спрашиваю:

– И на чьей же стороне ты работаешь?

Он похудел за последние дни, и под глазами у него синие круги. И не стоило бы мне затевать этот разговор.

– С обеих сторон. Свои и там и там.

– Вот они и влепят тебе по-свойски. Одни – в спину, другие – в грудь. А ты, небось, уже спишь и видишь себя лауреатом Пулитцеровской премии?

Ираклий откидывается на спинку стула, молчит, закрывает глаза. И я понимаю, как он измотан. И несчастен.

– Я просто снимаю их лица. Потом, когда-нибудь, они увидят себя на этих фотографиях и ужаснутся. Вот и все.

Чайник никак не закипает. Я рассказываю Ираклию, как вчера убили мужчину из соседнего двора. Он с товарищем поехал на машине, чтобы раздобыть продукты, на окраине или за городом. На выезде их пыталась остановить группа вооруженных людей. Но они не остановились, потому что в городе промышляют разбоем вооруженные бандиты. В них начали палить из автоматов. Одного убили, другой добрался до дому чуть живой, с простреленным плечом…

Ираклий слушает, кивает, но мысленно он не здесь. И я понимаю, что мой рассказ ни в какое сравнение не идет с тем, что он видит каждый день там, у себя, на Проспекте. Я умолкаю и просто смотрю на Ираклия. Чайник кипит, а я сижу и смотрю. Ничего более прекрасного я в жизни своей не видела. Он встряхивает головой, точно отгоняет от себя что-то, встает и надевает куртку.

– А ну его, этот чай. Пойдем. В Старом городе работают кафе. Посидим и вернемся.

Старый город от центра, то есть от места боевых действий, отделяет десять минут ходу. Но мне кажется, что мы попали в параллельный мир.

Сумерки. Двери Кафедрального собора открыты, и мы видим дрожащие нимбы свечей и нескольких молящихся. И этот подвижный горячий свет, не выступающий из храма в наружную мглу, – завораживает.

Мы входим, покупаем свечи. Я не могу отделаться от мысли, что все это кино. Какой-то итальянский неореализм. Так жизненно, что перестает быть правдой.

Я вижу все как бы со стороны. Вот мы ставим свечи. Ираклий крестится, а левой рукой машинально придерживает на груди камеру. Я прижимаюсь к нему плечом. И так мы стоим некоторое время.

Потом выходим из храма, сворачиваем в одну из маленьких узких улочек с резными балконами. И правда, открытое кафе. И люди сидят за столиками. И какая-то отдельная тишина. Несмотря на то что довольно близко стреляют.

Из углового динамика негромко звучит гитарный проигрыш великой песни. «Добро пожаловать в отель „Калифорния“. Такое милое местечко…» Мне почти хорошо. Кофе, сваренный на горячем песке, запах жареных зерен – все это из другой жизни. Или уже из этой? От раздвоения голова у меня идет кругом. «…Добро пожаловать в отель „Калифорния“… Это может быть рай, или это может быть ад…» Полумрак. На столиках в стеклянных плошках горят низенькие свечки. Не для колорита – светомаскировка. И я говорю, что купила билет на самолет. Только это.

– Я виноват. – Ираклий опускает голову и ерошит пятерней волосы. – За полтора года не сделал ничего. И сейчас тебе просто страшно.

– А я ничего не просила. И мне не страшно. Иначе не сидела бы здесь с тобой. И вообще… Ты даже не представляешь, как я счастлива. Сейчас особенно.

Всё внутри у меня звенит. И говорю я больше, чем положено в этой ситуации. Наверное, потому, что боюсь сказать самое важное. Сейчас соберусь с духом и скажу.

Но в этот момент прямо над нами пролетает самолет. Он летит низко, на бреющем полете, и земля вместе с домами и всем в них содержимым начинает дрожать крупной дрожью. Мы сидим, сцепившись поверх стола руками, и смотрим друг другу в глаза. Может, это последнее, что нам суждено увидеть в жизни. «…Добро пожаловать в отель „Калифорния“…»

Самолет пролетает, а через несколько секунд в центре раздается взрыв. И чашки с кофе подпрыгивают.

Вот новость. С воздуха еще не бомбили ни разу. Мы с трудом разнимаем руки. На ладонях – вмятины от ногтей.

– Аэропорт закрыт, – говорит Ираклий, как будто ничего не произошло.

– Откроют. А если не откроют, то я останусь. Орел или решка.

Потом мы идем домой по темной и пустой улице. Я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться на каком-нибудь источнике света. В районе Проспекта стреляют из автоматов. И я чувствую, как зубы у меня начинают стучать. «Какое милое местечко… Это может быть рай, или это может быть ад…»

– Дня через три-четыре все закончится. Вот увидишь.

Ираклий крепко прижимает меня к своему плечу, и теперь к моей дрожи добавляется стук его сердца. Не кончится. Здесь, между раем и адом, ничто не кончается. Никогда. В лимбе не бывает перемен.

Наш двор словно вымер. На земле валяются осколки стекол. Это вылетели окна верхнего этажа. Я хватаю Ираклия за руки и прошу, чтобы он не уходил. Он говорит, что только смотается на Проспект и тут же вернется. Выстрелов не слышно. Тишина. Совсем поубивали они друг друга, что ли…

Но в первых числах января все действительно кончается. Сначала в это никто не верит, и только на второй день город выходит на улицы.

Мы с моей соседкой Нестан стоим на Площади. Башня с часами вся в пробоинах. Циферблат отсутствует, стрелки продолжают двигаться в пустоте. На Проспекте нескольких домов в радиусе трехсот метров от Дома правительства не существует. Остались только стены с зияющими окнами.

Навстречу нам молча идут люди. Лица их обращены вверх, к пустым остовам домов. Они идут медленно, точно похоронная процессия.

Тишина. Только нежное позвякивание. Проспект усеян стреляными гильзами разного калибра. Иногда люди нагибаются, поднимают их, подносят к глазам и с удивлением рассматривают.

На Проспекте мы встречаем Ираклия и вместе идем проведать Маку, нашу общую подругу. Она живет на той стороне улицы, которая простреливалась с Площади. Выбитые стекла, срезанные ветви деревьев, битый кирпич под ногами.

У Маки лицо только что расчищенной старинной фрески. Это от осыпавшейся штукатурки. Белая пыль повсюду. На полу, на мебели. В стенах – пробоины от пуль. И без того светлые глаза Маки выцвели от пережитого ужаса.

Еще до того, как начали стрелять по полной программе, они с мужем отправили сына к родне, на другой конец города, а сами остались с Макиной парализованной матерью.

Когда пули стали залетать внутрь квартиры, они стащили парализованную женщину на пол и обложили матрасами и одеялами. Спустить ее по узкой винтовой лестнице во двор или в подвал они не могли, а на улицу, через парадное, выйти было уже невозможно. Мака все десять дней лежала на полу под грудой одеял и обнимала парализованную мать, которая не могла говорить, а только стонала и смотрела полными страданья глазами.

Помощи ждать было неоткуда. Соседи кто побросал дома и уехал, кто спустился в подвалы. Макин муж ползком пробирался во двор за водой. Кто-то из оставшихся соседей приносил им к черному входу еду. Но этого хватало только для больной. Когда все кончилось и Мака собирала одеяла и матрасы, на пол выпало несколько пуль.

Мы обнимаемся и, перебивая друг друга, рассказываем, как пережили эти десять дней. А в кровати, на свежих крахмальных простынях, лежит умытая и причесанная Макина мать. Она смотрит на нас, и слезы безостановочно катятся по ее щекам.

…Маро, моя маленькая смуглая Маро в неизменном черном платке, с тяжелыми сумками, перекинутыми через плечо на старом кушаке от платья, – она не приходит больше в наш двор. Ее нет ни через день, ни через два, ни через неделю.

…И вот мы с Ираклием стоим в зале ожидания аэропорта. Рейсы возобновились пять дней назад, и творится что-то невообразимое. Люди летят, стоя в проходе между креслами.

Нас толкают со всех сторон. Мы находим какой-то пустой угол возле окна, на втором этаже. Отсюда видно летное поле и самолеты, идущие на взлет каждые несколько минут. Ираклий загораживает меня спиной от толпы.

– Тут все наконец успокоится, я разберусь со всеми своими делами, и ты вернешься. Обещаешь? Или я прилечу и заберу тебя.

Я молча киваю и все думаю, сказать или не сказать? Мне страшно, потому что я не знаю, как он отреагирует и как я отреагирую на его реакцию. А я уже твердо решила, что должна улететь.

Потом я обнимаю Ираклия, обнимаю всю мою жизнь, которой, такой, никогда больше не будет; обнимаю мою шелковицу, растущую возле крутой лестницы, ведущей к Проспекту; обнимаю душистым июльским жаром пронизанные хвойные леса над городом; улицу, на которой я была так счастлива, – скоро ветви деревьев, растущих по обеим ее сторонам, покроются нежной листвой и сомкнутся шатром в вышине, но этого я уже не застану. Я улетаю в мир, от которого совсем отвыкла и который совсем отвык от меня. Зачем я делаю это, зачем?

Самолет поднимается, описывает круг и в течение нескольких минут летит вдоль города. Вот он, весь передо мной, омытый слезами моего отчаяния.

А потом я закрываю глаза.

Самолет мерно гудит. Слезы стекают по моим вискам – на шею, и я почему-то никак не могу их вытереть. Шее делается мокро и щекотно. И вдруг моторы замолкают. И наступает тишина. От ужаса я снова открываю глаза. И ничего не вижу, кроме тьмы кромешной. Вот так это, оказывается, бывает?

Но тут чей-то голос оповещает меня, что осталось еще двадцать минут. И наконец я вспоминаю, где я.

После короткой паузы чертов реактор опять начинает тихонько поскуливать. Удивительно тонкая машина: реагирует на душевные переживания. Шевелиться нельзя, на голову мою надет прозрачный футуристический шлем. Вот и лежу, умываясь собственными слезами.

Жизнь продолжается так долго, что, успев побыть литературой, опять становится жизнью.

Приехала. А меня, как говорится, не ждали. Пока я там, в Москве, литературные штудии проходила да на Кавказе военной подготовкой занималась, тут, в Питере, всё перетряслось-утряслось, все так называемые ниши давно заняты. А на дворе начало рыночной экономики, приватизация и прочие радости капитализма местного разлива. И крутись, как хочешь. И надо учиться дышать бедной кислородом атмосферой повседневности…

Живу в непрезентабельном районе на южной окраине города, в условно трехкомнатной хрущевке. Старенькую мою бабушку, мамину маму, родители взяли к себе. Квартира – на третьем этаже, лицом в тополиные утешительные объятья. Но объятья – с весны, а пока зима. Все зима и зима. Ничего, думаю. Должно же это когда-нибудь кончиться.

Поначалу мужчины в общественном транспорте и на улицах кажутся мне вялыми, невыразительными и будто даже слегка нездоровыми. Ничего, думаю. Наверное, я просто отвыкла. Может, это с ними от жизни: сначала перестройка и продукты по карточкам (в смысле по талонам, но здесь, в Питере, талоны по-блокадному называют карточками), потом – «кошмар, на улице Язов»…

Живу так вторую неделю. Ираклий звонит каждый вечер из корпункта. Его звонки напоминают репортажи с места боевых действий. Аэропорт, оказывается, опять закрыли через несколько дней после моего отлета. И в городе все еще постреливают.

– У нас тоже, – говорю я опрометчиво.

– Неужели и у вас? – обеспокоенно спрашивает Ираклий.

Сейчас он скажет: тогда какая разница, возвращайся назад. И я спешу уточнить:

– Нет-нет, просто представляешь, мне все время мерещатся выстрелы. Такие слуховые галлюцинации.

– Это бывает, – говорит Ираклий. – Месяца через два пройдет.

– А еще, представляешь, все время кажется, что потряхивает немного. Будто землетрясение. Странно, правда?

И ничего, на самом деле, странного. Землетрясений я там пережила несколько. И во время одного, самого страшного, мы с Ираклием как раз были в корпункте, на пятом этаже. Мальчики за столом возле окна резались в нарды. А мы с Шурочкой сидели на диване, пили чай и любовались их красивыми силуэтами, каждая – своим, на фоне золотистого полдня. Дальше, у самого горизонта, в мареве зыбились горы. И я сквозь профиль Ираклия как раз смотрела на них.

Вдруг линия горизонта вместе с головой Ираклия пошла вверх. Как на качелях. А потом плавно опустилась. И это же движение повторили чашки на столе. Одно дело, когда трясет снизу, это понятно. А тут земля, в прямом смысле, ушла из-под ног. Мальчики медленно подняли головы и повернулись в нашу сторону. И в это время горизонт опять покачнулся. Беременная на ранней стадии Шурочка издала душераздирающий вопль, а потом с криком «бежим!» подхватила сумку и первая ринулась к лестнице. Лифт мы игнорировали в целях безопасности. Весь город высыпал на улицы. Мы-то думали, что находимся чуть ли не в эпицентре, а оказалось, что это всего лишь эхо катастрофы, постигшей соседнюю горную страну… Вот с тех пор мне и стало мерещиться…

– Ничего, – произносит Ираклий на другом конце моей жизни. Голос звучит глухо, словно по дороге растворяется в разделяющем нас пространстве. А я собираю его, впитываю, как губка. И на это уходят все мои силы. И я опять не говорю о главном. И чем дольше я не говорю, тем меньше понимаю, как это сделать.

…Постепенно я обзваниваю всех, кто еще меня в этом городе помнит. Надо признать, таких не много. Кого-то смыло эмиграцией, кому-то легче думать, что «меня тут вообще не стояло». Остальным рассказываю, неловко переминаясь: «Вот, из дальних странствий возвратясь, привезла книжку собственного сочинения как свидетельство всего, так сказать, пережитого. Так сказать, вещественное доказательство. – О еще одном доказательстве я пока молчу. Через месяц-полтора оно и само видно станет невооруженным глазом. И продолжаю: – А вообще-то, как тут у вас с работой, чем вы себе на хлеб насущный зарабатываете?»

Вопрос этот не праздный, потому что я вдруг обнаруживаю, что деньги, отложенные мной на пресловутый черный день, а также деньги, которые всучил мне в аэропорту Ираклий («на первое время и обратный билет»), как-то стремительно кончаются, съедаемые не столько мной, сколько инфляцией.

На мое счастье, выясняется, что как раз среди разрухи всего процветают именно частные издательства. Разумеется, никто меня там с распростертыми объятиями не ждет: филологической братии всех мастей и оттенков в Питере при любой власти – пруд пруди.

И тут я встречаю на Невском Колю Никонова, о котором уже знаю, что он главный редактор одного небольшого, но вполне процветающего издательства. От радости я чуть ли не бросаюсь ему, потенциальному моему спасителю от голодной смерти, на шею, потому что имею на это некоторые основания.

Дело в том, что Коля – один из тех пилигримов, которые во множестве забредали на просторы моей оставленной Страны. Там их, по обыкновению, не только снабжали работой и печатали, но также кормили, поили и, как в случае с Колей, одевали.

С Колей я познакомилась у известного критика, который через местную литературу ввел в русскую не одно поколение писателей. Дородный Коля нараспев произносил многоумные вирши и всем видом показывал, что нуждается в покровительстве.

Я, разумеется, привела его к Дочери, а потом совершила с ним марш-бросок по всем своим друзьям. В результате Коля ходил теперь не только сытым и пьяным, но и сменил свои выцветшие, с критической потертостью в некоторых местах джинсы на вельветовые, элегантно-коричневые, с фирменным лейблом на заднице.

А тут, посреди Невского, Коля смотрит на меня рыбьими, плохо узнающими глазами и начинает в ответ что-то плести про издательские и личные трудности. И в итоге, полчаса проморочив мне голову на февральском морозе, заявляет, что если я согласна на работу корректора внештатно, то он подумает. Я делаю вид, что ничего, все нормально, большего я и не ожидала от него, и на том спасибо.

И вот стою, смотрю на удаляющуюся в сторону Московского вокзала фигуру Кольки Никонова в добротном пальто с бобровым, барским, серебрящимся морозной пылью воротником и вспоминаю, что еще в той жизни Коля, поправляя провинциальную псевдозолотую цепочку от часов, свисающую из кармана его новеньких дареных вельветовых джинсов, занял у меня семь рублей. Да так, между прочим, и не отдал. А было это еще задолго до денежной реформы и прочих рыночных неприятностей. И быстренько в уме пересчитываю, сколько же это будет на нынешние деньги да еще с процентами… И, пересчитав, с удовольствием констатирую: «Вот эта сволочь с занудными стихами должна мне, бедной беременной девушке, кругленькую сумму, и долг этот будет только расти». Какое, однако, приятное чувство!

Подруг № 1 у меня еще нет и в заводе. А есть подруга юности мятежной Маня. И вот она составляет мне протекцию в одном процветающем издательстве с окнами на Неву, где кормится добрая половина питерских литераторов. И мне даже предлагают штатную работу редактора, но я от нее благородно отказываюсь. Зачем подводить людей, ведь все равно мне через три месяца в декрет уходить. А так, внештатно, еще и лучше. Сиди себе дома и редактируй с периодическими выходами в библиотеку да за гонораром.

Работы много, потому что книг издается – немерено. Все, что при советской власти в спецхранах хранилось, теперь пошло в народ. Все, что раньше на макулатуру приобретали, – печатают. И еще зарубежные авторы, о которых пять лет назад и слыхом не слыхивали. Проблемами авторского права еще никто не озабочен: понравилось – перевели – напечатали массовым тиражом, а зарубежный писатель об этом и не знает ничего. В общем, дикая стадия накопительства. Первый, так сказать, миллион.

Из Германии, с книжной Франкфуртской ярмарки возвращается подруга Маня и рассказывает, как они там с моим будущим директором, а пока еще худеньким русоволосым и сероглазым почти мальчиком, начальником производственного отдела, ходили в дорогущий магазин, чтобы его, в смысле, будущего директора, приодеть.

Пришли они втроем. Будущий директор, похожий на хрестоматийную фотографию Сергея Есенина с чистым застенчивым взглядом и нежной полуулыбкой, Маня, которая была при нем вроде личного переводчика, поскольку владеет немецким как родным и к тому же является лучшим экспертом по всему немецкому, и главный художник издательства, выступающий в роли дизайнера, тоже личного.

И вот они входят. Милые фройляйн спрашивают, чего бы клиентам хотелось. Наш мальчик через подругу Манечку отвечает, что хотелось бы одеться, но то, что находится в этом зале, кажется ему, к большому сожалению, недостаточно дорогим. Тогда появляется элегантная дама, по-видимому старший продавец, и предлагает всем спуститься в какое-то нижнее помещение. Качество, а также цена вещей, находящихся там, уже вполне покупателя устраивают.

Начинает он скромно, с рубашки. Пока он выбирает, им предлагают воду или сок, по желанию. Когда клиент перешел к выбору костюма, им предлагают кофе. Личный дизайнер строг и взыскателен. Они выбирают лучший костюм из всех имеющихся. Когда переходят к примерке пальто, им выносят шампанское.

Они сидят в мягких кожаных креслах, пьют холодное шампанское, и милые фройляйн порхают над ними, перемежая немецкую речь с французской, потому что дело дошло до аксессуаров и парфюма. И все это здорово смахивает на сеанс черной магии в известном Театре-варьете. Потом им предлагают закуски. Когда подруга Манечка спрашивает, может ли она воспользоваться телефоном, ей отвечают: «Вам можно все!»

И вот покупки упакованы в шелково шуршащую бумагу и разложены по хрустким фирменным пакетам. И дама, старший продавец, у которой уже скулы свело от непрекращающейся улыбки, ждет, что клиент сейчас достанет, как это принято, кредитную карточку, ведь невозможно же носить с собой такое количество наличных денег. Ан нет. Клиент раскрывает портфельчик и достает пачки дойчемарок толщиной с кирпич из Кремлевской стены.

Белокурые фройляйн вытягиваются во фрунт, а кассир теряет дар речи. Весь магазин провожает их стоя. Им советуют быть осторожнее, ведь у них в руках целое состояние. Они снисходительно успокаивают, мол, за углом машина с охраной. Им верят. Когда они выходят, старшая продавщица в полуобморочном состоянии трогает Манечку за рукав и спрашивает, не сын ли главы знаменитой русской мафии этот милый молодой человек. И Манечка, профессионально завершая мизансцену, отвечает, понизив голос: «Почему же сын? Сам».

Манечкин рассказ косвенно подтверждает мое предположение: работая в этом издательстве, с голоду я точно не пропаду. Теперь наконец можно расслабиться и от души попереживать на совсем другую тему.

А именно: как сказать Ираклию, что он скоро некоторым образом станет отцом.

Почти три месяца прошло с тех пор, как я улетела. Аэропорт успел еще несколько раз закрыться и открыться. Центробежные процессы, разорвавшие Империю, перекинулись и на мою Страну, и все идет к войне с ее субтропическим полуанклавом. И теперь, когда Ираклий не звонит два или три дня подряд, я напридумываю себе самые чудовищные картины.

Вот он прячется со своей камерой в горящем здании и не замечает, что балки сейчас обрушатся. Вот вертолет, из которого он фотографирует место боевых действий, сбивают, и летчик отчаянно пытается посадить потерявшую управление машину. Вот он подползает совсем близко к боевой позиции, а снайпер прицеливается в него…И только мое воображение удерживает балки от падения, вертолет от немедленного разрушения в воздухе, а снайпер, так и не успев нажать на курок, умирает в страшных конвульсиях, не выдержав чудовищной силы моей ненависти.

В такие дни я сижу и взглядом гипнотизирую телефон. Потом вспоминаю, что волноваться мне противопоказано. И я заставляю себя взяться за работу.

Я читаю верстку книги одного большого знатока Игры. Мы делаем четырехтомник. Подруга Манечка его составляла. И вот я сижу, с ногами забравшись в кресло. Настольная лампа выхватывает из вечерней полутьмы только страницы с разворотами текста. Роман, который я сейчас читаю, автор писал в разгар Второй мировой войны, в горной Швейцарии.

Он взлетал в космические ледяные высоты духа, а кругом горела и рушилась Европа. Наверное, это было сознательное противопоставление Космоса – Хаосу. Попытка доказать себе и миру, что он и мир – живы, что не все еще потеряно. Интересно, создаст ли наше время что-то похожее…

Наконец Ираклий звонит. И наконец я все ему рассказываю. Ведь несправедливо же, если с человеком, не дай Бог, что-нибудь случится, а он так и не узнает, что к уже имеющейся десятилетней дочери он скоро получит, по заключению УЗИ, еще и сына. Так и говорю ему:

– У нас будет сын.

А сама думаю: «За последнее время он ко всему привык. Авось и эту новость выдержит». Наступает долгая пауза. Настолько долгая, что я успеваю расслышать не только все вздохи и всхлипы измученного бедой пространства, которое нас разделяет, но и бесшумный звук раскрывающихся почек на фруктовых деревьях, растущих по склонам гор, и шорох шин той машины, на которой мы едем за город, тогда, мартовским вечером, четыре года назад…

Через неделю Ираклий прилетает. Видно, средство, использованное мной, было сильнодействующим, раз он бросил все свои горячие точки разом. Извиняется, что вырвался только на пять дней.

По дороге из аэропорта он молчит, только сжимает мою руку и озирается по сторонам, точно не понимает, куда попал. Ничего, три месяца назад со мной было то же самое.

Мы приезжаем домой. Он раскрывает чемодан и достает аккуратно завернутую в полотенце свежую зелень, молочный сулугуни, гранаты с обветренно-шершавой бугристой кожей, банку орехового варенья, две бутылки моего любимого «Ахашени», влажно дышащий лаваш и альбом с фотографиями…

Он говорит, что зелень, сулугуни и гранаты прислала его мама. Варенье – Мака, они с мужем постепенно приводят в порядок свой дом, но следы от пуль все равно проступают сквозь штукатурку. Вино – от Шурочки и Вовы-Ладо, которые очень меня любят и скучают. Лаваш он купил сегодня утром рядом с моим домом. Альбом собрала для меня Дочь. В нем – фотографии, скопившиеся за все годы жизни в моей Стране.

– А вот это, – и он достает связку сушеного инжира, – это от Нестан. Это со смоковницы в твоем дворе…

Я обливаю слезами эти сокровища и думаю о том, какую боль могут причинять притяжательные местоимения.

– Совсем отвык он нормальной жизни, – растерянно говорит Ираклий и просит включить новости. Он смотрит их все подряд по всем каналам. И взгляд его делается отсутствующим. Он совсем уходит от меня в ту жизнь, из которой только что вырвался. Так продолжается часа полтора, пока я не выключаю телевизор. Я сажусь рядом с Ираклием, прижимаю к груди его голову, глажу и целую, и схожу с ума от этой близости, а он все никак не может вернуться ко мне. Тогда я говорю:

– Ты помнишь, однажды летом мы поднялись на фуникулере к озеру, а потом пошли вверх, в горы. И весь город был перед нами как на ладони. Точно мы летели над ним. А потом был лес, хвойный, нет, смешанный, и земля, теплая, покрытая сухими иголками, травой и еще мелкими бледно-синими цветами, растущими на тонких стебельках… Помнишь? Хорошо, что на мне была пестрая блузка и немаркая юбка, потому что пятна от травы не отстирываются. В лопатку мне больно упирался камушек. Но я тебе ничего не сказала. А потом мы сидели на теплых, нагретых солнцем камнях с краю дороги, ведущей в город, и вдруг услышали ни с чем не сравнимый нежный звук, производимый кем-то невидимым, приближавшимся к нам из-за поворота. Звук был похож на то, как лопается мыльная пена в тазу, или на быстро-быстро перебираемые деревянные четки. Наконец из-за поворота появилось стадо овечек. Это их маленькие копытца стучали о каменистую сухую почву дороги. Овечки прошли мимо со звуком летнего быстрого дождя. А старый пастух, замыкавший стадо, снял свою круглую войлочную шапочку и поздоровался с нами…

Обеими ладонями я беру его лицо, и поворачиваю к себе, и смотрю в его глаза, и вижу, что он все помнит. Он обнимает меня и возвращается окончательно.

В следующий раз Ираклий прилетает в июле, через десять дней после рождения Ванечки. Он записывает ребенка на свою фамилию. Мы оба понимаем, что в складывающейся политической, так сказать, обстановке мальчику не очень полезно иметь чужестранную фамилию, но эта тема нами не обсуждается. Это так, и никак иначе быть не может. Он зовет мальчика Вано и целует его нежные крохотные пяточки. Месяц назад в разводе ему было отказано. Через месяц повторное заседание суда.

Ираклий рассказывает, что вместе с Вовой-Ладо они организовали независимое новостное агентство и начинают издавать собственную газету, работы невпроворот, и главное – опять война…

Он улетает, опалив слезами нежную макушечку нашего сына и оставив на моем пальце кольцо с горячим, исчерна-багровым гранатом, подарок Нино, его матери.

* * *

Вся моя дальнейшая жизнь похожа на выпущенный из рук мяч. Он катится под легкий, почти незаметный уклон быстро, изредка подпрыгивая на кочках, а я бегу за ним, иногда кажется, что вот-вот поймаю, порой даже успеваю заскочить немного вперед и подставить ногу… Но он опять выскальзывает.

А когда все же, спустя лет восемь, я ловлю его и, отдышавшись, смотрю назад, то не вижу ничего, кроме скучной, ничем не выдающейся, заурядной траектории этого пробега. И прихожу в отчаяние.

– Перестань, – утешают меня подруги № 1, уже давно и прочно обосновавшиеся в моей жизни, настолько прочно, что кажется, будто они были всегда. – Перестань. Что значит «бессмыслица»? У тебя же ребенок, и все сейчас подчинено ему. Смотри, он уже в школу пошел. Дальше будет легче.

И они, из самых лучших побуждений, внушают мне по очереди:

– Подумай о своей личной жизни, пока не поздно.

Не знают они, что ли, что – поздно. Нет у меня в этой личной жизни свободного места, как ни крути. Места нет. И жизни тоже нет. Все те годы, что я бежала за своим выскользнувшим из рук мячиком, я планомерно разрушала то, что еще, наверное, можно было построить. Или – нельзя. Кто теперь даст ответ на этот вопрос…

* * *

Тогда, через три месяца после рождения Ванечки, Ираклий развелся. Казалось бы, ничто не мешало нам быть окончательно вместе. В один из своих очередных таких кратковременных прилетов он говорит, что заберет нас с собой.

– Нет, – говорю я. – Сидеть дома, без работы, ждать тебя с очередной войнушки, на стену лезть от мысли, что тебя однажды там подстрелят или покалечат на каком-нибудь очередном митинге очередной оппозиции? Это я могу делать и здесь. И потом: школы почти не работают, все пошло вразнос… Надо подумать о будущем.

И еще что-то в том же духе… Я говорю долго и путано, и, наверное, все не о том. Потому что не знаю, не знаю, какое решение будет правильным…

Первые два года Ираклий прилетает часто. И сам по себе, и вырвавшись из Москвы, где освещает какие-нибудь очередные политические посиделки, которые ничего, кроме все большего и большего разлада, не приносят.

Ираклий сидит, поставив локти на стол, и двумя руками ерошит волосы. Он пьет пятый по счету стакан красного вина, поднимает время от времени голову и, обращаясь к кому-то за кадром, спрашивает:

– Нет, ну кто эти люди? Скажите мне, кто их мама, папа? Кто их учил и воспитывал? Кто их в политику пустил, наконец? Слушай, их ведь лечить надо.

Я в оппоненты по этому вопросу не гожусь, потому что согласна заранее со всем, что скажет Ираклий. И только добавляю:

– Точно. Лечить. И я даже знаю, у какого доктора. Был один такой. Дядюшка Фрейд. Знаешь? Вот всех этих ребят к нему бы на кушетку. Одних лечить от комплекса маленькой, но гордой горной птички, которая никак не может вырваться из тени крыл большого державного орла, а других от комплекса большого, но неудачливого в любовных делах старшего брата…

Мы хохочем, пьем вино, которое проникает прямо в кровь, и думаем, как здорово мы этих врагов всего живого приложили. Хотя по результатам получается, что – они нас.

…И опять эти душераздирающие расставанья, и слезы, и слова, что ненадолго…

Я прошу, чтобы Ираклий оставил свою куртку. Пусть висит в прихожей, будто он где-то здесь. А его-мой любимый летный несносимый свитер я еще в прошлый приезд заныкала.

Прощаясь, он твердит, что в следующий раз уедет только с нами. Я молчу. Да и сам Ираклий каждый раз верит в это все меньше и меньше. И однажды он говорит мне, точно с укором:

– Это ведь и твоя Страна…

Он даже не знает, насколько прав. И не просто Страна… Почти что Земля Обетованная. И я ничему не могу позволить разрушить этот образ. Иначе где я буду брать силы для жизни? Где я тогда вообще буду жить?..

…Ванечка ходит в садик. Я работаю в издательстве. Годы идут. Ираклий работает на войне, которая никак не прекращается то в одной, то в другой точке, а то сразу в нескольких. Когда смотришь на это дело со стороны, удивляешься изощренности кукловодов. Я понимаю, как тяжело ему разрываться между условно мирным существованьем, где я и сын, и определенно не мирным существованьем там, где его основная, как ни крути, жизнь. А главное, я и сама уже не понимаю, на каком свете живу.

И тогда я придумываю гнусную провокацию с Томилиным.

Томилин – поэт. А кем еще может быть человек с подобной фамилией? Его, в качестве приработка, подсуропила мне Наташка еще в то время, когда я сидела дома с Ванечкой и редко наведывалась в издательство.

– Ты посмотри на его опусы, он там переводит что-то нечеловеческое. – Наташка имела в виду расцветший пышным цветом жанр фэнтези: действие в этих книжках происходит не совсем на Земле и герои, соответственно, не совсем люди. – Твоего английского вполне хватит. У этих шедевров анатомия комиксов. Главное, чтобы языковых ляпов в переводах не было, ну и по смыслу там…

Наташка, как всегда, знала, о чем говорила. Переводная литература в те годы валом шла. А где взять столько профессиональных переводчиков, чтобы удовлетворить растущий потребительский спрос? Поэтому за дело брались все кому не лень. А иногда и кому лень. Особенно в этом отличилась еще в начале девяностых Прибалтика.

Поскольку братья-прибалты географически оказались ближе к цивилизации, то и модные тенденции они подхватили раньше. Правда, понятие об авторском праве и у них тогда еще не входило в представления о европейских ценностях… Так вот, переведенные местными умельцами романы из серии «Шедевры мирового кино» на долгое время стали сильнейшим лингвистическим шоком в моей жизни…

Впрочем, надо признать, что с переводной литературой у нас исторически все складывалось странно. Взять хотя бы Маркса…

Как-то подруга Маня рассказала историю, действующим лицом которой сама невольно оказалась.

Ее приятельница защищала докторскую по экономике. Дело было уже в перестроечные, но еще коммунистические времена. Дама обратилась к Манечке с просьбой перевести цитаты из Маркса, которые она обильно использовала в своем тексте. Наверное, она решила, что такая работа с первоисточником будет по достоинству оценена оппонентами. Манечка согласилась.

Никаких подвохов от классика девушки не ждали. А через неделю разразился страшный скандал. Оказалось, что канонический, десятилетиями воспроизводившийся перевод «Капитала» в некоторых существенных деталях отличается от Манечкиного. А уж в точности Манечкиного перевода сомневаться не приходилось.

Теперь, по крайней мере, стало понятно, почему нашу страну так трясло последние сто лет. И вообще, с «Капиталом» мы явно побежали впереди паровоза, первыми в мире осуществив перевод роковой книги.

Так однажды судьба всей шестой части суши оказалась в руках переводчиков…

И вот Наташка, чтобы случайно не усугубить положения дел на отдельно взятом участке новейшей истории (ведь кто даст гарантии, что плохо переведенное фэнтези, воспринятое фанатами как руководство к действию, не повлияет на судьбу человечества тем же роковым образом, что и Марксова книга), а заодно чтобы поправить мое хронически плохое материальное положение, – и отправила ко мне Томилина.

Томилин возник на пороге моего дома поздней осенью. На нем были сандалии, одетые поверх хэбэшных, сползающих к щиколоткам носков. В тот день, кажется, выпал снег. Прочие детали томилинского туалета оказались настолько маловыразительны на этом фоне, что стерлись из моей памяти.

Томилин снял сандалии и пошевелил пальцами ног в промокших носках. Потом покосился на тапки Ираклия, стоявшие в прихожей. Но я быстренько спрятала их, выдав гостю свои запасные, без задников. Томилин был огромен, его пепельные, с редкой сединой волосы в поэтическом беспорядке свисали на плечи, а маленькие серые глаза ласково посверкивали из давней небритости.

– Вам кофе или чай? – вежливо поинтересовалась я.

– Нет-нет, ничего не надо, – ответил Томилин немного поспешнее, чем следовало.

– Вы давно ели? – задала я наводящий вопрос.

– Вчера! – вдохновенно отозвался Томилин.

За окном был вечер уже сегодня.

– Грибной суп будете?

Томилин издал нечленораздельный рык всем организмом.

После третьей тарелки супа и двух стаканов чая с ватрушкой Томилин достал из авоськи, скромно болтавшейся на спинке стула, допотопную картонную папку с засаленными тесемками и надписью: «Личное дело. Хранить вечно».

– Знаете, Дарья Николаевна, – тогда мы еще были друг с другом по имени-отчеству, – стихи я теперь совсем забросил. – Лицо его опечалилось. – Вот. Перевожу. Надо же как-то на жизнь зарабатывать.

Насчет стихов я подумала, что, может, оно и к лучшему, а вот «зарабатывать на жизнь» – тут наши интересы совпадали.

…Сначала в разговорах с подругами я называла Томилина «мой приработок». Теперь он перешел в разряд почти «родственника». Свое свободное от основной работы время я посвящаю Томилину. А в промежутках – еще некоторым. Но «некоторые» – явления эпизодические. А Томилин – моя непреходящая ценность.

Про его личную жизнь мы с подругами знаем только, что у него где-то есть бывшая жена и ребенок, которого положительный Томилин пытается всячески содержать.

– Сегодня опять придет «родственник», – говорю я подруге Наташке. – Представляешь, совсем обленился. Валяет какой-то подстрочник, а я поверх текста прописываю больше половины. Но вообще-то, он милый.

– Платит? – С авторами Наташка придерживается строго деловой линии.

– Платит. Он говорит, что за то время, пока переводит все эти импортные опусы, выработал какую-то свою теорию написания бестселлера. Конечно, при таких глобальных задачах ему не до стилистических красот. Он там, знаешь ли, какой-то алгоритм в этих текстах ущучил. И скоро всех нас удивит. Он так утверждает.

– Могу себе представить. – Судя по голосу, идея бестселлера местного разлива в исполнении Томилина Наташку почему-то не вдохновляет. – Наверняка получится что-то вроде отечественных «Жигулей». По виду «Фиат», а по существу…

С течением времени материальное положение Томилина выправляется. Вид сандалий в конце октября уже не разрывает мне душу, и штрипки от треников больше не торчат зимой из-под томилинских джинсов. Меня это радует. Меня всегда радует, когда не только издатели, но и авторы вкупе с переводчиками наконец-то могут продемонстрировать свое растущее благосостояние.

Пару месяцев назад Томилин пригласил меня в театр с последующим посещением ресторана. Это новость. Кажется, на четвертом году нашего сотрудничества Томилин решил приударить за мной. Он настолько герой не моего романа, что я без колебаний согласилась. Не так часто я бываю на модных премьерах, а уж в ресторанах…

Мой пятилетний ангельски синеглазый сынок Ваня заявил, что я, конечно, могу идти в театр, он, мол, и с нянькой посидит. Потом помолчал и добавил:

– Можешь даже жениться на нем. Все равно я его зарежу.

Но перспектива страшной смерти не грозит бывшему поэту, переквалифицировавшемуся в делателя бестселлеров.

И вот Томилин сидит, занимая собой половину моей кухни, и ест третью тарелку супа. Это его обычная норма. Я всегда перед его приходом варю кастрюлю.

Раздается телефонный звонок. Характерный такой, междугородный. А может, уже и международный. Я устала следить за фазами обоюдного государственного маразма.

Я срочно хватаю с плиты горячую кастрюлю, то есть руки у меня заняты, и прошу Томилина взять трубочку.

Томилин говорит: «Алло!» – слушает и, чего-то недопонимая, переспрашивает, простая душа, своим низким ласковым голосом:

– Вам Дашеньку? Сейчас позову.

…К тому моменту, когда я, не спеша поставив кастрюлю на место, беру трубку, в ней уже нет ничего, кроме коротких гудков.

Томилин, продолжая прихлебывать суп, разглагольствует о современном положении дел в издательском бизнесе, полностью подменившем собой то, что раньше называлось литературным процессом, о размывании знаменитой российской школы художественного перевода, о дискредитации самого писательского труда. То есть, можно сказать, в собственной подрывной деятельности исповедуется…

А я, совершенно отключившись, чувствую только волны ужаса, которые холодом перекатываются внутри меня, и думаю: «Вот хотела же в детстве быть врачом и шла бы себе в хирурги. Мало кто умеет так ловко – по живому».

Месяца три нет никаких звонков. Только дважды кто-то с оказией привозит посылки. Каждый раз это сумка, полная игрушек и вещей для Ванечки, и еще – пакет с сушеными смоквами. Надо понимать, что это – для меня. И никакой даже записочки. Иногда звонит Шурочка, справляется, как наши дела. Всё.

Жизнь, если это можно назвать жизнью, продолжается. И я только тешу себя надеждой, что все сделала правильно.

Наконец звонит Ираклий. Мы говорим о Ванечке, о Нино, которая все чаще болеет, о моих родителях, о моей работе и его с Вовой-Ладо новостном агентстве… И ни о чем больше.

Он ничего не спрашивает, а я ничего не рассказываю. И этим самым он как бы подчеркивает, что догадывается о чем-то, а я подчеркиваю, что мне есть о чем молчать. Так вот у нас всё непросто.

Потом Ираклий долго разговаривает с Ванечкой, а я ухожу в другую комнату, чтобы выплакаться в его старый летный свитер.

Я плачу и вспоминаю Страну. Такой, какой сохранила ее для себя. Страну, в которой я по-прежнему могу поднять руку перед автобусом и он обязательно остановится, как такси. Страну, где я знаю одну по макушку ушедшую в землю базилику, весной всю покрытую фиалками. Страну, в которой люди, которых я люблю, останутся такими, какими я запомнила их в день нашего прощанья, и никто никогда не умрет, пока не умру я сама…

Сквозь слезы я еще умудряюсь порадоваться, что не дала никаким жизненным обстоятельствам разрушить этот мой заповедник, что обвела эти самые обстоятельства вокруг пальца…

Сижу, плачу и радуюсь. Вот про таких идиоток и говорят, наверное: «Сильная женщина».

Еще через полгода звонит Шурочка и сообщает с выжидательными интонациями в голосе, что Ираклий, кажется, надумал жениться. Я делаю вид, что, во-первых, это для меня уже не новость, во-вторых, что рада этому обстоятельству.

– А как же ты? – интересуется обескураженная Шурочка.

– А что я? У меня все нормально. Как, кстати, зовут нашу будущую жену?

Вот здорово, я, оказывается, и пошутить могу на эту тему.

– Нато. Она дизайнер одежды. Работает в Академии художеств.

Понятно. Далеко искать не пришлось. Академия находится в минуте ходьбы от офиса Ираклия. Как раз вверх по той самой лестнице, у верхушки которой растет моя шелковица. Сейчас лето, и вся земля под ней усеяна черными сладкими ягодами, а если протянуть руку… Стоп.

Я делаю вид, что закашлялась, говорю, пойду выпью воды, что-то в горло попало, желаю всем счастья и зову Шурочку и Вову-Ладо в гости, как только у них появится такая возможность.

Если Ираклий решил для себя, что от этого разговора зависит его свадьба, пусть считает, что я дала разрешение.

Ираклий звонит раз в месяц, иногда чаще. Мы разговариваем, как старые друзья. Через год, когда мой Ванечка пошел в первый класс, у Ираклия родился сын, которого назвали Вано.

Вот так, оказывается, два раза можно родить одного и того же мальчика.

* * *

С точки зрения работодателя, я не просто привлекательная, а просто чертовски привлекательная рабочая сила. Будь их, работодателей, воля, они бы штат формировали из таких вот, как я, одиноких баб с детьми. Это самый беспроигрышный вариант.

Во-первых, такие не отвлекаются на личную жизнь и, следовательно, всю лирическую энергию сублимируют в трудовую. Во-вторых, социальная незащищенность делает их особенно уязвимыми, поэтому ими легче манипулировать.

Им можно платить меньше: вряд ли они будут срываться с одного места ради гипотетических преимуществ на другом.

«Лучше синица в руках…» – вот их девиз. А их бабушки в схожих ситуациях еще добавляли: «Лишь бы не было войны…»

Таких можно брать практически голыми руками. Семьдесят процентов сотрудников любого учреждения страны до сих пор составляют одинокие женщины (конечно, если только это не сборная по футболу). Так говорит статистика.

По сути, эта нетребовательная рабсила – залог процветания страны в целом и отдельных личностей в частности. И я – одна из этой бесславной и бессловесной когорты.

То, что я, по случаю, профессию свою люблю, тоже, оказывается, не плюс. Для предпринимателя чрезвычайно мучительно осознавать, что платит он не только за работу, но и за удовольствие. Это противоречит его представлению о порядке вещей.

Эх, послать бы все к чертовой матери… Но есть еще сынок Ваня, который вырос и стал требовать в рацион мяса. Раньше он все больше на овощи налегал, а теперь вот полюбил мясо и исключительно в виде шашлыка. Видно, гены начали сказываться. И еще ему нравится одежда из хороших магазинов, а не с вещевых рынков. Про подозрительную курточку он высказывается односложно: «Не надену».

Интересно, может, у него в роду были князья? Мысль об этом резко повышает мою самооценку. Надо будет поинтересоваться при случае у Ираклия.

В первых числах ноября у нас с подругами № 1 и подругой Маней традиционный тематический девичник.

Каждый год в это время года на пороге моего дома появляется человек, похожий на героев фильмов Георгия Данелия, и вручает большую сумку с гостинцами. В сумке – трехлитровая бутыль с молодым вином, зелень, сыр, аджика, ореховое варенье и сушеные фрукты на всю зиму. Неделю или больше я хожу по дому как больная, вдыхая эти въевшиеся в подсознание запахи. В такие дни меня лучше не беспокоить по пустякам и не раздражать.

На этот раз в сумке оказался еще и жареный поросенок. Сбор назначен на другой же день.

Первые два литра распиваются под вздохи и ностальгические воспоминания. Я даже достаю из шкафа стреляные гильзы, свидетельство моего героического прошлого, и пересыпаю их из ладони в ладонь, как песок.

Специально для Ванечки сто первый раз рассказываются истории почти десятилетней давности: одна называется «Проспект», другая – «Война в городе». Для него это что-то вроде героического семейного преданья. Практически – эпоса.

Потом Ванечка отправляется делать уроки, и наш разговор переходит на обыденность.

Наташка щурится сквозь сигаретный дым и для разминки задает дежурный провокационный вопрос:

– Что на работе новенького?

– Новенького? Знаешь такого автора, Пушкин называется?

– И что.

– И ничего. Покет. Мягкая обложка. Избранные стихотворения. Потенциальный покупатель, как всегда, школьники, студенты, нищая интеллигенция. И название подходящее: «Свободы сеятель пустынный».

– Это ты поскромничала. Не надо себя так обуживать. Назвала бы уж сразу: «Зачем стадам дары свободы». Все равно те, кому это адресовано, предпочитают другие книги.

– Нечего иронизировать. Надо же и мне, бедной девушке, как-то самовыражаться. Еще текст на спиночку написала. Заканчивается словами: «„Пора, мой друг, пора“ читать и перечитывать Пушкина…»

– А предисловие чье? – ревниво интересуется Маня.

Я называю фамилию известной ей персоны. Маня поднимает надменную бровь, мол, что, никого получше для Пушкина не нашла?

Но один, который «получше», лекции читает в Сорбонне. Другая докторскую пишет. А сама Манечка за наш гонорар и с дивана встать поленилась бы.

Но сегодня она настроена миролюбиво. Так с ней бывает всегда после урока музыки. Да-да… Раз в неделю к Манечке приходит учительница, и они музицируют в четыре руки. Иногда к этим занятиям подключается Манечкин муж, иногда – сын. Когда я представляю себе эту идиллическую картину, несовершенство и убожество моей собственной жизни предстают передо мной во всей своей неприглядной наготе.

Сегодня утром Манечка играла в четыре руки сонаты Моцарта. Моцарта, который одним фактом своего существования оправдал факт существования человечества в целом. После этой встречи с прекрасным Манечка может позволить себе снисходительность. А я по инерции начинаю вяло оправдываться.

– Да нет, ничего себе получилось… Нужно только правильно поставить задачу. Хочется же чего-то свеженького, чтоб цепляло внимание. Хотя поначалу я и правда испугалась. Приходит такая дама, «жена литературоведа, сама литературовед», и начинает говорить о Пушкине на манер экскурсоводш из «Заповедника». Ну, думаю, если она так же, с придыханиями, предисловие накатает, нас не поймут. Давайте, говорю ей, сделаем на авторский лист только одни цитаты из воспоминаний и писем его друзей и недругов. Да еще его собственные высказывания, ну, вроде: «Догадал же меня черт с моим умом и талантом…» И далее – по тексту.

Наташка глубоко затягивается и колечками выпускает изо рта дым.

– А у нас тоже дама. В смысле – «дама сердца». В конторе все на ушах стоят. Наш директор хоть и не такой молодой, как твой, но еще норовит оприходовать все, что движется. Вот мы сидим и думаем: после того как он от первой жены ушел, у нас в издательстве финансовый кризис случился. Потом – любовница. Ну, там, машина, квартира и все, что полагается. Повышения зарплаты не было три года. Это при нашей-то инфляции. Потом он и от нее ушел. Колобок несчастный. Потом была вторая жена. Теперь к ней присовокупилась очередная любовница. А подарочный набор у нашего директора не меняется. Он способен на широкие жесты. Когда дело касается его личной жизни…

– Не знаю, не знаю, девочки… Вообще-то, сам факт существования таких мужчин должен вселять оптимизм. – Иногда Алька любит порассуждать на абстрактные темы.

Однако наше дело – обеспечивать чужой жизненный уровень и питаться крохами с барского стола. Тоскливо это как-то. А еще тоскливее жить без божества, не побоюсь этого слова, без вдохновенья…

Я поднимаю граненый стаканчик и смотрю, как мерцает в хрустале темно-красное, такое доходчивое до сознания вино. Оно мерцает тем же нутряным сердечным светом, что и гранатовое кольцо на моем безымянном пальце…

Не надо было нам говорить про работу. Тогда про что? Про последнюю премьеру в Мариинке Манечка нам в подробностях отчиталась, она же у нас, помимо своего Пушкинского Дома, сотрудничает с одним модным режиссером и премьеры не пропускает.

А что до нашей работы, то больно уж заедает абсурдность происходящего. Ну, разве это не абсурд – и Наташкин директор, например, и мой, например, рабочий процесс. Делаешь очередную, двести двадцать пятую или трехсотую по счету книгу в серию. Иногда прелестное получается издание. Как мой нынешний Пушкин. То есть результат труда вроде бы налицо. И это приятно. И первое время – год, два, три – ты эту приятность от процесса ощущаешь. Но в какой-то момент результат перестает быть результатом, а становится частью бесконечной текучки. Этаким бегом на месте. Движения производишь, а вперед не движешься. Как белка в колесе. И все время хочется чего-то большего.

Подруга Маня когда-то правильно заметила: это нас система Станиславского испортила, поиск всяких там сверхзадач. В общем, сплошной мы анахронизм.

– Ладно, не будем о грустном… Алька, как там твой царь, расскажи, что ли…

«Алькин царь» был очередным претендентом на роль внука чудом спасшегося царевича Алексея. А сама Алька была его литературным агентом. На волне опознания и перезахоронения царских останков «царь» ловко организовал научное опознание самого себя. Об этом вышла книга, тут же переведенная на английский. Далее последовало турне по городам и весям Америки. Поскольку своих царей там отродясь не было, то к чужому, даже не вполне доказанному, американцы отнеслись с трогательной серьезностью.

А теперь «Алькиному царю» показалось, что ему недодали каких-то процентов с продаж. И он затеял полновесное судебное разбирательство, обнаружив при этом отнюдь не царственную склочную сущность. Говорить об этом Альке явно не хочется, и она быстренько переводит стрелки:

– Томилина своего давно видела?

Томилин давно уже интересен девочкам не как источник моего дополнительного заработка, а как потенциальная возможность устройства моей личной жизни. К тому же «про любовь», даже гипотетическую, – всегда интересно.

– Недели две назад приходил с цветами, шампанским и конфетами. Книжку свою принес обмывать. Знаете, что сказал? «Ты, Дашенька, не удивляйся, ты здесь много разных знакомых текстов можешь встретить…» Ну, еще бы. Он же там какой-то алгоритм вывел. Говорит, еще два романа на подходе.

– И этот алгоритм сработал. Про томилинский роман уже в Интернете пишут – «первый русский action с элементами fantasy». Во как. Польша права купила.

– Ты, что ли, двигала?

– Издательство. Не так уж далеко им удалось двинуть. Но теперь по договору они его представители. Пусть трудятся. Твой Томилин нуждался во мне, когда здесь по началу надо было ходить и доказывать, какая у него замечательная проза. Теперь он при встрече только о высоких материях рассуждает. О тебе, дорогуша. Может, мне по совместительству еще и в свахи заделаться? – Алька смотрит на меня выжидающе. – Подругам гарантирую скидки. – Наверное, в глубине души Алька надеется, что при известной доле упорства томилинский алгоритм сработает и в моем случае. – Так вы с Томилиным, значит, все больше о литературе?

Я пожимаю плечами: о чем больше-то?

Так мы сидим допоздна, болтаем, и пьем чай со всякими южными вкусностями, и ждем, пока из Альки выветрится хмель и она сможет сесть за руль своего подержанного, но очень симпатичного «мерсика» и подбросить девочек до ближайшего метро.

Потом все уезжают. Ванечка спит, а я мою посуду и пытаюсь понять, что же я в своей жизни делаю не так.

У меня есть все шансы стать с годами нормальной городской сумасшедшей. Некоторые симптомы этого социально-медицинского явления наблюдаются уже теперь. Например, я разговариваю с невидимыми собеседниками. Их не так уж и много. Обычно – двое. Но времени на монологи (диалогами то, что происходит между нами, назвать сложно: мое воображение отказывается придумывать за них гипотетические ответы) уходит все больше и больше.

С одним я чаще всего беседую в метро или во время просмотра новостных программ по телевизору. Телевизор на мою мимику и редкие стонущие звуки не реагирует вовсе. А вот граждане в метро обеспокоенно заглядывают в глаза. Это происходит, очевидно, когда я, увлекшись, хлопочу лицом, доказывая что-то своему визави. Иногда мне даже кажется, что он понимает, о чем я говорю. Может быть, это потому, что мы оба – питерские. И не моя, кстати, вина, что вскоре этот эпитет станет почти ругательным, а сама ситуация обретет характер дежавю.

Иногда я встречаюсь с ним где-то на улице, что само по себе невероятно. Остается только предположить, что он, оторвавшись от охраны, решил прогуляться по родному городу во время очередного визита. И вот на углу, например, Малой Конюшенной и Шведского переулка мы сталкиваемся нос к носу.

Для начала я светски замечаю, мол, не странно ли, что два новопоставленных памятника отечественным классикам, Достоевскому у метро «Владимирская» и вот этот самый, Гоголю Николаю Васильевичу, мимо которого вы только что изволили пройти, оба как-то ну совершенно лицо воротят от окружающей их действительности… Какое совпадение, интересно, правда? Один скорбно сидит, другой скорбно стоит. Но смотрят оба строго в сторону. Не то что тот памятник с кепочкой в агрессивной позе рэпера… Вы его и заметить-то не успеваете, когда на бешеной скорости рассекаете Московский проспект по дороге из аэропорта. Вот интересно: никакого приличного писателя в такой стойке и представить себе невозможно, а политика – практически любого… И как это у вас получается?

Потом я быстро-быстро рассказываю обо всем, что думаю по поводу последних событий во внутренней и отчасти внешней политике. В общем, пользуясь моментом, беру на себя функции вопиющего гласа народа, то есть его уже совсем незначительной, но все же не вымершей окончательно части.

И еще интересуюсь как бы невзначай, кто же это из его референтов (ну ведь быть же не может, чтоб сам) придумал хохму с вертикалью власти. Это ж какую шутку может, оказывается, выкинуть подсознание! Ведь когда столько государственных мужей, мужчин то есть, в течение нескольких лет ни о чем другом с экранов телевизоров говорить не могут, кроме как об этой самой вертикали, которую надо то и дело укреплять, это ж бог знает что можно подумать! С такими проблемами надо к психоаналитику… И к тому же выражение лиц у этих важных товарищей таково, что понимаешь: почва, взрастившая их, была, к сожалению, ну просто вопиющим образом лишена культурного слоя…

И напоследок не забываю добавить что-то увещевательное и вполне бесполезное про «жестокий век», «свободу» и «милость к падшим». Но ответа не слышу, потому что в перспективе Малой Конюшенной улицы, там, где Гоголь прячет в воротник крылатки сардоническую усмешку, замечаю запыхавшуюся службу охраны и спешу ретироваться подобру-поздорову.

Семеня вдоль Мойки и прислушиваясь, нет ли за мной какого тяжелозвонкого скаканья, пытаюсь анализировать: может быть, припадки моей спорадической симпатии к тому человеку на Малой Конюшенной вызваны разновидностью стокгольмского синдрома? Никакого другого разумного объяснения я найти не могу. Возможно, что схожее, но тогда еще не описанное наукой чувство испытывал к своему венценосному соседу тот, чья тень склоняется сейчас над атласным плечом жены, в ее будуаре, на окно которого я успеваю бросить смущенный взгляд с набережной.

…Второй мой незримый собеседник – мой директор. Этому я, как правило, высказываю задним числом то, что, по каким-либо причинам, не высказала при личном общении. Чаще всего – из-за его улыбки. Такая улыбка дается от рождения. Она фирменная: широкая и обезоруживающая. После нее говорить неудобные вещи очень трудно. После такой улыбки вообще трудно найтись с ответом. Открытая улыбка Юрия Гагарина. Проехали! И вот я уже за дверью кабинета. Стою и декламирую ответную речь. Мысленно.

У директора тоже есть своя «вертикаль власти». Только называется она «объем продаж».

Когда я думаю о своем директоре, мне начинает казаться, что у меня раздвоение личности. Ну, правда: как можно к одному и тому же человеку испытывать такие двоякие чувства?

С одной стороны, он не может не нравиться. Этакое местное воплощение «американской мечты». Просто кино.

Из глубокой провинции приезжает мальчик. Поступает в полиграфический институт. Потом пишет письмо самому могущественному на тот момент в городе издателю. Издатель тронут до слез порывом почти отрока сеять разумное, доброе, вечное и приглашает его на работу. Пока на скромную должность сотрудника производственного отдела.

Ten years later. Опустившийся мужчина с мутным взглядом и следами самых изощренных излишеств на лице уже сорок минут сидит на шикарном кожаном диване под дверью кабинета и терпеливо ждет, когда его примут. Это бывший могущественный издатель. Теперь он подторговывает лежалыми макетами когда-то не вышедших книг.

Дверь распахивается. На пороге автор того самого исторического письма. Широкий приглашающий жест. Костюм от Армани. Ботинки ручной работы. Открытая улыбка. Всё, что вы хотели знать об издательском бизнесе, но стеснялись спросить!

В промежутке между первым и вторым событием – создание книжной империи. Ее величие и крах. И рождение на ее обломках сверхновых звезд разной величины. И еще – любовные истории, золотыми нитями пронизывающие повествование…Мой телефон обрывает десяток голливудских продюсеров, мечтающих получить еще не написанный сценарий…

Во всем этом что-то есть. С одной стороны.

А с другой… Мне, как выяснилось, неприятно быть средством достижения чьих-либо целей, кроме собственных. Мне не нравится быть чьим-то орудием труда. Средством производства. Вроде лопаты, лобзика или удочки. И еще мне надоедает прикидываться совсем уж дурой – делать вид, что я элементарных четырех действий математики не знаю и ничего не понимаю про прибыль. Надоедает сочувственно и лицемерно кивать, когда мне рассказывают истории про временные трудности. А потом, опять же, делать вид, что верю, когда мне в очередной раз обещают золотые горы. В светлом будущем, разумеется.

Надо полагать, симпатия к директору, как и в первом случае, вызвана местной разновидностью стокгольмского синдрома: деваться-то все равно некуда.

Мои сугубо односторонние отношения с директором напоминают не слишком счастливый брак. Так и живу. Отращиваю комплексы. Пестую неврозы.

И все-таки из издательства я однажды сходила налево. Правда, ненадолго. Всего на год. Но зато почти к олигарху. Эта маленькая, сладкая и поучительная для меня измена была спровоцирована несколькими факторами.

Во-первых, в издательстве настали очередные, повторяющиеся с завидной регулярностью хорошо отлаженного женского организма трудности. Критические дни, недели и даже месяцы. Трудности, конечно, быть могут. Но почему-то ложатся они в основном на плечи рядовых сотрудников и авторов, которым вдруг начинают задерживать зарплаты и гонорары.

Мое внутреннее, глубоко устаревшее и не имеющее никакого отношения к действительности чувство справедливости это почему-то задевает.

Во-вторых, мой уход был спровоцирован невыходом книги одной немолодой и очень хорошей писательницы, как раз из тех настоящих, которые на этом празднике жизни оказались лишними. Писательница эту книгу ждала-ждала, а потом заболела. Она болела несколько месяцев. За это время книга успела дойти до стадии верстки и даже макета. Дальше оставалась только типография. И тут как раз эти очередные трудности. Впрочем, более коммерчески надежным, на взгляд руководства, проектам ничто не помешало оказаться в типографии. А вот ее книжка застряла.

За это время ее болезнь приняла необратимые формы и вышла на финишную прямую. Писательница, пока еще могла звонить сама, звонила и просила:

– Дашенька, нельзя ли поторопить ваше начальство. Боюсь не дожить.

Потом стал звонить ее муж. Тихим просящим голосом он не то спрашивал, не то увещевал:

– Дашенька, может быть, можно что-нибудь сделать…

И я каждый божий день обивала начальственный порог.

Книга вышла через две недели после смерти автора.

В церкви, во время отпевания, я смотрела на ее нежный, мраморно-спокойный профиль и думала о том, какая она красавица. Она боялась старости и старалась всегда хорошо выглядеть. Сейчас ей можно было дать лет тридцать. Наверное, она поблагодарила бы меня за этот чистосердечный комплимент. Она умела быть ироничной и насмешливой. Ей бы это понравилось.

Я тогда страшно обозлилась и с руководством в одностороннем порядке разговаривать перестала. Полагаю, оно этого даже не заметило. А через неделю я подала заявление об уходе.

Это окончательно стало возможно благодаря третьему фактору.

Некоторое время назад на наше издательство выплыл нефтяной Почти-олигарх местного разлива. Никакой нефти в наших болотах отродясь не водилось. У нас просто трафик. Тоже страшно выгодная штука, оказывается.

Вообще, в последние годы стало престижным быть хоть как-то причастным к нефти. Говорила, говорила же мне еще в начале девяностых моя прогрессивно мыслящая московская приятельница: «Сейчас модно иметь хотя бы небольшую нефтяную трубу». Ну, если не иметь, то вовремя к ней пристроиться хотя бы.

Почти-олигарх развился из бывших комсомольских деятелей. А эти ребята всегда умели держать нос по ветру. И теперь Почти-олигарх написал книгу о своей жизни. А наше издательство выбрал как самое известное в городе и регионе.

Почти-олигарх подкатил к издательству на красном «Феррари» последней марки. И сам он слегка был похож на Аль Пачино. Только на провинциального Аль Пачино, который так никогда и не сыграл своей главной роли. А я-то ожидала увидеть дородного господина с незатейливым лицом человека, чуждого рефлексии… Все-таки приятно, когда рушатся стереотипы.

То обстоятельство, что в издательство Почти-олигарх явился собственной персоной, тоже разрушало стереотип: мог ведь не выпендриваться и прислать свой опус, например, с водителем.

Мое предположение, что книги за таких дядек пишут референты, тоже оказалось ошибочным. По крайней мере, в данном случае. Текст Почти-олигарха был живым и немного странным. Читать его было не скучно, мизансцены были построены правильно, так, чтобы читатель смеялся или грустил в нужном месте по желанию автора. Чувствовалась режиссерская рука.

Кстати, выяснилось, что автор в свое время закончил три курса театрального (вот и объяснение эффектного появления собственной персоной). Правда, потом его выгнали. Якобы за пьянство. На самом же деле кто-то стукнул на него за чтение чуть ли не на лекциях антисоветской литературы, а именно – оруэлловского «1984» в самопальном, но точно передававшем суть переводе. Однако дела раздувать не стали. Громких диссидентских историй тогда и без этого сопляка хватало.

В ближайший же призыв несостоявшийся актер загремел в армию, где развлекал командный состав игрой в художественной самодеятельности.

Из армии будущий Почти-олигарх вернулся если и не примиренный с окружающей действительностью, то вполне усвоивший, как надо в нее встраиваться, и пошел учиться в какой-то маловыразительный технический вуз, где стал сначала секретарем комсомольской организации курса, а со временем и всего института. Оттуда он плавно перебазировался в секретари горкома комсомола. Публичность ему шла, и он знал это. В душе он остался лицедеем.

Странность же тексту придавало то обстоятельство, что этот весьма успешный, очень не бедный да к тому же вполне симпатичный мужчина все время самоутверждался, рассказывая о своих многочисленных любовных победах.

Меня многочисленные лирические отступления в тексте устраивали. Разве могут испортить книгу истории, в которых красавицы то и дело самопроизвольно падают в объятия удачливого любовника, в которых присутствуют погони на автомобилях, драки с проникающими ранениями и медсестрички, отдающиеся герою прямо на больничной койке…

К тому же в книге с умеренной долей откровенности и довольно весело была поведана история о том, как ловко комсомольско-партийная братва провела приватизацию и что из этого вышло. Конкретно у Почти-олигарха вышла транзитная трубочка с нефтью, потому что он очень к месту обнаружил в себе коммерческую жилку. Все-таки он отымел государство за свою несостоявшуюся артистическую карьеру. Скупое повествование о криминальных разборках начала девяностых добавляло автору мужского обаяния.

Через день раздался телефонный звонок. Бархатный, хорошо поставленный мужской голос интересовался, как мне понравилась книга.

– Очень понравилась, – с чистой душой ответила я и попросила еще неделю времени, чтобы суммировать и потом обсудить с Почти-олигархом небольшую стилистическую правку.

Никаких далеко идущих планов относительно Почти-олигарха у меня не было. Просто любопытный эпизод, вклинившийся в рабочий процесс.

Через неделю он пригласил меня к себе домой, в двухэтажную квартиру на Английской набережной, где без всяких там пальцев веером принял мою действительно незначительную правку и рассказал еще с десяток любовно-криминальных историй, не вошедших в книгу.

В кабинете Почти-олигарха, довольно толково обставленном антикварной мебелью середины девятнадцатого века, на стене, возле массивного письменного стола, диссонируя с окружающим интерьером, висело весьма эротичное изображение нефтяной скважины в разрезе. Видимо, отверстия и все возможные способы проникновения в оные интересовали Почти-олигарха в принципе. Не исключено, что на уровне подсознания. А добыча нефти символизировала в гротескной форме этот увлекательный процесс на разных стадиях.

Как объект ухаживания я Почти-олигарха, по счастью, совершенно не интересовала. Сейчас ему нравились двадцатилетние длинноногие красотки. Одну он даже отбил у известного кинорежиссера.

Мы расстались, вполне довольные друг другом, и еще несколько раз общались по телефону.

По какой-то, мне не ведомой, причине выход олигарховой книги затянулся. А финансировать из собственного кармана ее издание он принципиально не хотел, справедливо полагая, что платить за удовольствие быть изданными должны авторы заведомо убыточных бездарных произведений. Его же книга имела все шансы не только выйти массовым тиражом, но и при некоторой раскрутке принести барыш.

Однажды он позвонил мне домой и пригласил зайти, чтобы обсудить некий проект. Выяснилось, что у моего Почти-олигарха назрела целая издательская программа. Книга, которая лежала в нашем издательстве, его уже мало интересовала. Теперь он хотел делать другой ее вариант – дорогой. С иллюстрациями хорошего художника, с фотографиями, запечатлевшими его славный путь от несостоявшегося актера до Почти-олигарха, а также с фотографиями его предков, прошлой и настоящей жены и детей. Переплет у этой книги должен был быть цвета нефти. Он именно так и выразился.

Потом порассуждал немного на тему, какой именно цвет нефти предпочесть, и спросил мое мнение на этот счет, чем привел меня в полное замешательство. Я и не знала, что нефть бывает разного цвета.

Заранее отметя красный, оранжевый и светло-синий, Почти-олигарх сосредоточился на зеленом и золотистом. Зеленом, потому что этот цвет напоминал ему о сукне на игорных столах Лас-Вегаса, где ему всегда сказочно везло.

А золотистом… Ну… Это в память об одном лете в Юрмале. Глаза Почти-олигарха подернулись нежной поволокой, однако от воспоминаний вслух он удержался. Тем более что сама история детально излагалась в книге.

Но это было не все.

Еще он хотел выпустить альбом, посвященный собственной компании. С рассказом о буднях и праздниках, об отечественных и западных партнерах. И главное – чтобы так это ненавязчиво создавался его образ…

То есть мой Почти-олигарх решил всерьез заняться собственным пиаром. Зачем это ему понадобилось, стало ясно из следующего пункта программы. Он, как выяснилось, предполагает принять участие в выборах.

В общем, Почти-олигарх хотел, чтобы я перешла работать в его компанию. Зарплату он озвучил тут же. И она оказалась в три раза больше, чем моя издательская.

На другой день вечером я пригласила подруг № 1 в кафе, чтобы посовещаться. В свете грядущих золотых гор я могла позволить себе угостить их и заодно реализовать собственный девиз: «День, прожитый без десерта, – прожит напрасно».

– И думать тут нечего. Соглашайся. С твоим издательством никогда не известно, что будет завтра. На сколько вам уже зарплату задерживают?

– Да, Алечка, – проскулила я жалобно. – Ты-то привыкла на вольных хлебах. Тебе не страшно. А я даже не знала, что нефть бывает разного цвета.

– Мне страшно, – отрезала Алька. – А тебя не по нефтяной части туда приглашают, а по книжной.

– И вообще… Сама говоришь, что бесперспективная и к тому же малооплачиваемая суета тебе надоела. А тут, по крайней мере, что-то новенькое.

По Наташкиному тону ясно было, что подруги № 1 уже все за меня решили.

– Да, девочки… Это он сейчас такой милый. А вот когда я у него последний раз дома была, он, вроде бы не специально, повел меня на второй этаж, где у него ремонт… Он там рабочих так построил, всех разом… Во все влезает, все контролирует. «Здесь паркет не ровно, а тут плинтус отходит… Как проводку прокладываешь? А это что за смета? Таких расценок не существует…» И что интересно – похоже, он во всем этом действительно разбирается. Чует мое сердце, это он специально для меня показательный сеанс устроил.

– Знаешь, дорогая, тебе не угодишь… Естественно, просто так олигархами не становятся. Зато представь, какой это кайф – делать не одноразовый продукт на газетной бумаге, который после первого прочтения разваливается прямо в руках, а настоящую книгу…

В Наташкином голосе звенело вдохновенье. Когда-то давно она начинала свою трудовую деятельность в издательстве «Аврора». Понятное дело: роскошные альбомы на финской меловке, качественная печать в той же Финляндии, сверкающие глянцем переплеты и нежная, в тон корешка, ленточка ляссе, страстно зажатая между тяжелым атласом страниц и выглядывающая из обреза с интимностью нижнего белья…

– Мне нравится твой олигарх. – Алька мечтательно помешала ложечкой в чашке. – Я его на днях видела по телевизору. В нем есть что-то правильное, мужское…

– Да, и это правильное – деньги. Запах денег – вот самый лучший мужской парфюм. – Я произнесла эту фразу и подумала, что становлюсь пошлой, еще и не понюхав толком этого запаха. Неужели духовная деградация начинается при одной только мысли о больших деньгах? – И потом, девочки, в допечатной подготовке я, конечно, понимаю. Ну, еще там сочинить, переписать, отредактировать – само собой. Сверстать, в конце концов. А в производстве…

– Ничего. Не знаешь – научим. Не можешь – заставим. А потом мы его на Запад продадим и в Америку. – Алька блуждала взглядом по потолку, явно что-то в уме складывая и умножая. Даже поедая десерт, она продолжала работать. – А не понравится у олигарха, назад вернешься. Возьмут, не бойся. От почти дармовой рабочей силы еще никто не отказывался.

Таким образом, вопрос был закрыт.

По дороге домой, в метро, я стала раздумывать, какого цвета переплет предпочесть: цвета затягивающего, как болотная тина, сукна на игральных столах в казино Лас-Вегаса или же янтарного цвета незабытой страсти. Наверно, все же – зеленого. На нем отлично будет смотреться тиснение золотом. А в том, что Почти-олигарх захочет тиснение золотом, я не сомневалась.

Когда-то давно я вздрагивала оттого, что мне мерещились выстрелы и землетрясения. Вот уже несколько месяцев я вздрагиваю от поздних телефонных звонков.

– Привет! Тут вот какое дело…

Начало первого ночи. Я приняла таблетку феназепама и легла, что называется, «пораньше». Без лекарства я не могу заснуть уже несколько последних месяцев. То есть на первые четыре-пять месяцев с тех пор, как я начала работать у Почти-олигарха, моего запаса прочности хватило. А дальше – нет.

Приходя домой с работы, я прячусь на кухне и, тайком от Ваньки, выпиваю две рюмки водки. Нормально общаться я могу только после того, как отпустит. Но избирательная кампания Почти-олигарха добьет меня окончательно.

– Разбудил?

Не то спрашивает, не то утверждает Почти-олигарх. Но это так, фигура речи. На самом деле мое состояние его совершенно не интересует.

Слова «нет» за последние полгода я в разговоре с Почти-олигархом уже не употребляю. Как-то так само вышло, что на все отвечаю «да» и начинаю делать то, что пять минут назад считала почти невыполнимым. Сон у меня как рукой сняло.

– Нужно срочно издать газету. На это у нас есть два дня. Чем ее заполнить, я скажу.

Интересно, о чем он думал месяц назад, когда за день до окончания регистрации кандидатов решил наконец-то участвовать в выборах? Словно прочитав мои мысли, Почти-олигарх добавляет:

– Кстати, идею с газетой ты и сама могла бы мне предложить.

Когда это я успела превратиться из руководителя издательской группы в пиар-менеджера? Ну, конечно. Сама себе яму вырыла, устраивая презентацию его опуса в Доме кино. И еще нагоняй получила, что народ собрался не тот. Мало, видите ли, деятелей культуры и искусства…

Трясущимися руками достаю записную книжку. Каких только телефонов там не появилось: и типографии на любое качество и расценки, и верстальщики, и фотографы, и журналисты ведущих СМИ, и даже руководитель небольшого струнного оркестра, ублажавшего на презентации слух публики. Быстро соображаю, кого полуночный звонок не вгонит в ступор, и набираю номер…

Вообще-то, мытарства мои начались почти сразу, как только Почти-олигарх определился с параметрами обоих изданий: и собственной книги, и альбома. Сложность с точки зрения верстки представлял собой только альбом. А для почти-олигарховой автобиографии нужен был хороший художник, чтобы оформить форзац, титульный лист и шмуцы, сделать всякие там заставочки и концовочки… Вклейка с черно-белыми и цветными фотографиями проблемы в принципе не представляла.

Для альбома Наташка порекомендовала Гену, с которым была знакома еще по «Авроре». Что касается книги, то мы остановились на Фархаде, модном художнике, которого Алька успешно двигала на Запад в качестве иллюстратора. Его имя напоминало бархат. В нем чудились роскошество и покой Востока. Моему Почти-олигарху это должно было понравиться. Он любил все дорогое.

Беда была в том, что ни Гена, ни Фархад не владели компьютером. Поэтому воплощать их задумки в электронном виде должен был кто-то другой. У Гены это была средних лет девушка Валя, которая как раз уводила его от жены. У Фархада – Валера из подозрительной дизайнерской конторы. При этом Фархад заявил, что заодно Валера и сверстает макет.

С Геной в первый раз мы встретились в тогда еще существовавшем на третьем этаже кафе Дома журналиста. Наташка присутствовала как связующее звено.

Когда мы ждали его внизу, в холле, Наташка произнесла, тревожно всматриваясь в то и дело открывающуюся входную дверь:

– Надеюсь, он придет один, без Вали. Во всяком случае, будь с ней осторожна.

В чем должна заключаться осторожность, я узнать не успела, потому что дверь как раз распахнулась и вошли мужчина и женщина, чем-то неуловимо друг на друга похожие.

Уже наверху, в кафе, я присмотрелась и поняла, в чем заключается сходство. В одинаковой застарелой неряшливости лиц, характерной для давно и прочно пьющих людей. Если бы это касалось одного Гены, все было бы не так страшно. С художником, даже пьющим, всегда можно найти общий язык. Но вкупе с пьющей подружкой, претендующей на роль жены, он мог стать непредсказуемым. Кстати, еще внизу я почувствовала, что от обоих пахнет спиртным.

Говорила в основном Валя. Гена же быстро, полосу за полосой, набрасывал макет на листах формата А4. Может быть, Гена молчал потому, что во рту у него, как я случайно успела заметить, когда он закуривал, не было почти ни одного зуба.

Действительно. Если Валентина воплощает на компьютере Генины замыслы, то почему бы в таком случае ей не озвучивать его мысли.

Мы условились встретиться с Геной через месяц, когда у него будет готов предварительный макет альбома, а у меня – интервью с сотрудниками и сопроводительные тексты к иллюстрациям, на которых много-много разнокалиберных нефтяных вышек в полной боевой готовности и много-много скважин в разрезе плюс Почти-олигарх с партнерами и без на фоне Тадж-Махала, Эйфелевой башни, Букингемского дворца, биржи на Уолл-стрит и, конечно, казино Лас-Вегаса, в котором ему так сказочно везет всю жизнь, а также Почти-олигарх, въезжающий на своем красном «Феррари» в Кремль через Боровицкие ворота (похожая на монтаж фотография, но какое мое дело: у нас каждый в меру темперамента демонстрирует свою близость к власти).

Фархад – дородный и медленный, как азиатский бей, обладатель красивого бритого черепа и карих, немного сонных глаз – привел на встречу худощавого, востроносенького, в залысинах и жестких усиках Валеру, которого рекомендовал как свою правую руку. Я сопоставила габариты Фархада и Валеры и подумала, что если это и рука, то явно отсохшая. Как в воду глядела.

Учтивый до приторности Валера мне не понравился сразу и активно, но высказывать свое мнение восточному мужчине Фархаду, раз и навсегда убежденному, что все, что он делает, – правильно, я благоразумно не стала: все-таки жила на Востоке, пусть и православном. Решила, что будем разбираться с неприятностями по мере их поступления.

Договорилась встретиться, когда у Валеры будет готов предварительный макет книги, а у Фархада – эскизы рисунков.

Офис моего Почти-олигарха располагался в Гавани. Зеркальные окна, обращенные на залив, в любую погоду переливались разноцветными нефтяными разводами. Хотя не исключено, что это была всего лишь игра моего воображения.

За неимением свободного кабинета, мне был устроен милый загончик из стекла в приемной секретарши Почти-олигарха. Такое местоположение было разумно по трем причинам. Первая: поскольку я пишу о компании, то должна быть в курсе всего, что происходит. В этом смысле приемная с секретаршей – подходящее место. Вторая: таким образом мне элегантно дали понять, что никаких тайн от меня нет, дела компании ведутся прозрачно. Третья: вдруг я долго не задержусь, тогда зачем огород городить с кабинетом.

Секретаршей работала девушка по имени Марго, обладательница модельной внешности и огненной копны волос. За ее спиной, на глянцевом постере, победно бил из скважины очередной нефтяной фонтан. Кстати, того же цвета, что и ее роскошная шевелюра. Своеобразного чувства стиля у моего Почти-олигарха было не отнять.

Самым замечательным в Марго был ее голос. Низкий, вибрирующий, сексуальный. Думаю, когда она произносила негромко в трубку: «Добрый день! Компания „ПетроПетроль“. Слушаю вас», – у мужчин на том конце провода непроизвольно втягивались животы.

На своем рабочем месте я находилась мало. Первое время сновала по трем этажам офиса, записывая на диктофон интервью с сотрудниками. Среди них было два-три управленца, которых Почти-олигарх явно перетащил за собой из своего комсомольско-партийного прошлого и функция которых в компании показалась мне, скорее, декоративной.

В основном команда состояла из довольно молодых, тридцати-тридцатилетних, амбициозных и напористых мужчин и женщин. В них было что-то обособленное, что-то, что сразу выделяет людей, принадлежащих одному клану. Я долго не могла сообразить, где же я уже видела такое. Потом вспомнила: так выглядели комсомольские вожаки моей школьной и институтской поры. Можно было только подивиться стойкости однажды выведенной породы.

Деловые костюмы этого основательно мутировавшего бывшего передового отряда советской молодежи были из хороших модных домов и стоили, наверно, не меньше моего издательского оклада. Но я заставила себя не комплексовать по этому поводу. И вовсе не потому, что могла, так сказать, взять духовным превосходством. Просто мне действительно было на это наплевать. Я давно привыкла доставать из шкафа вещи пятилетней давности, которые вдруг опять оказывались в русле модных веяний. Отходив эпоху мини-юбок в брюках, я вытащила на свет божий мою любимую юбку макси и туфли на плоской подошве. Собственно, я никогда не подчинялась тому, что теперь стали называть иностранным словом дресс-код. Зато надо мной витал ореол свободного художника. И я поддерживала этот имидж всяческими шалями, шарфами и свободными одеяниями. Самым дорогим на мне всегда были духи. К тому времени – уже прочно обосновавшиеся в моем гардеробе «Cerruti 1881», которые согревали меня в холод, бодрили в жару и примиряли с действительностью в любое время года.

Почти-олигарх стремительно набрал очки в моих глазах тем, что разрешил мне, учитывая специфику моей работы, присутствовать в офисе только по необходимости. Все-таки сказывалось, что когда-то он учился в творческом вузе.

И еще в одной истории он повел себя правильно.

Недели через две после начала трудовой деятельности, случайно подняв глаза от монитора, я обнаружила стоящего возле своего стола пожилого невысокого человечка в сером неприметном костюме. Цвет его костюма сливался с цветом выцветших глаз, а все вместе сливалось с остаточным венчиком растительности вокруг головы и серым цветом стены. Сколько он так простоял, наблюдая за выражением моего лица, один Бог знает.

Это был зам главного менеджера по персоналу, которого за глаза все называли «Первый отдел». Персонаж из прошлого моего Почти-олигарха. Что он делал в конторе, толком было не понятно никому. Намекали, что раньше этот тип курировал от Большого дома горком комсомола, в котором набирал очки мой Почти-олигарх. А кто-то из «стариков» проболтался мне за чашкой чая, что с «Первым отделом» Почти-олигарх знаком еще со времен скандала в театральном институте. Якобы благодаря этому человеку замяли на Литейном то «диссидентское» дело.

Я не знала, что, собственно, серому дядечке от меня нужно.

– У вас ко мне дело?

Я продолжала набивать текст, всем видом показывая, что мне некогда.

– Дело у прокурора. А сесть мы не спешим. – «Первый отдел» хихикнул над своей замшелой шуткой. – Я тут анкетку принес. Надо бы заполнить.

Он оставил на моем столе несколько листочков и бесшумно удалился, точно в воздухе растаял.

Эта анкетка была один к одному, как те, что в течение семидесяти лет заполняли при поступлении на работу миллионы советских граждан. Сохранились даже графы о родственниках за границей, о месте работы и проживания родителей и детей. Из новенького была, пожалуй, только графа о состоянии здоровья.

У меня не так уж много осталось принципов, которым мне удается следовать. Но один из них – никогда и ни при каких обстоятельствах не заполнять больше подобных анкет. Если уж на то пошло, этот дядя мог бы черпать информацию в родном ведомстве. Там своих не забывают. В любом случае облегчать ему жизнь не собиралась.

В конце рабочего дня, когда я обычно обсуждала с Почти-олигархом проблемы, если таковые имелись, я показала ему анкету и максимально нейтральным тоном поинтересовалась, что сие значит. Он остро глянул мне в глаза, усмехнулся и посоветовал не обращать на старого мудака внимания, а про анкету забыть.

Хорошо, что он так сказал. При другом раскладе событий я на другой же день уволилась бы. И тогда прости-прощай мечты о раздаче долгов, новом компьютере и дополнительном английском для Ванечки.

Почти-олигарху эскиз макета, выполненного Геной, пришелся по вкусу. А изысканная графика Фархада, в которой модерн был замешан на мотивах восточных миниатюр, обещала придать блеска и культурного подтекста Почти-олигарховой прозе… Все складывалось как нельзя лучше.

Через месяц Почти-олигарх вызвал меня и поинтересовался:

– Слушай, а что это за противная баба, с которой тут Гена приходил согласовывать верстку?

Я, как могла, объяснила Генину ситуацию.

– Дорогуша, ты или действительно интеллигентна, или умело прикидываешься таковой. В любом случае это качество только мешает. И твои жизненные результаты доказывают это. Ведь она, как я понял, на твое место целит. Расставь все по своим местам. И дальше доступ к моему телу только через тебя.

За свои жизненные результаты я обиделась. Ведь это еще как посмотреть… Но мысли на эту тему были, надо полагать, тоже излишней интеллигентностью. И я в кои-то веки не стала предаваться рефлексии.

А предприимчивая Валентина решила, видно, приобрести по случаю в одном флаконе и мужа, и престижную работу. Но явилась к Почти-олигарху, как всегда, после вчерашнего. Откуда ей было знать, что у него аллергия на пьющих баб. Она же не читала его книжку.

Настоящие неприятности ждали меня совсем в другом месте.

– Фархад! Ну, пойми же, Валерина верстка ни к черту не годится!

Фархад смотрит мимо сквозь прищур и перебирает агатовые четки. Не уверена, что он вообще слышит и видит меня. Он расслаблен и брутален одновременно. Неотразимое сочетание.

– Ты вообще видел этот шедевр?

Пальцы Фархада двигаются быстро-быстро, а лицо остается совершенно непроницаемым. Наконец мощную грудь его сотрясает вздох. Я понимаю, что на эти разборки сил у Фархада нет совершенно. Все его силы уходят на творчество и молодую жену Вику. Сейчас особенно на Вику. Это его вторая жена. С первой он развелся несколько лет назад. А может, не развелся. У таких мужчин определенно должен быть гарем.

Вика и впрямь похожа на юную одалиску. Ее долгое тело струится под одеждой, как нежная бледная водяная лилия. Оно даже на взгляд кажется прохладным. Наверное, это свойство настоящих наложниц: мужчина при одном их виде должен испытывать жажду.

Вика сидит рядом. Она тоже выглядит, как сомнамбула. Вот уже два года Вика не может забеременеть. И теперь проходит курс леченья. Во время этого курса врач порекомендовал супругам вести активную сексуальную жизнь. И теперь Фархад, не щадя сил, трудится над этим прелестным женским телом каждую ночь. И все безрезультатно.

У Фархада есть дочь от первого брака. Но, во-первых, это дочь, а не сын, как приличествует настоящему мужчине. А во-вторых, сама мысль о том, что у него в этом исконном мужском деле может что-то не получаться, претит его восточному сознанию. Поэтому по ночам он себя не жалеет. Зато днем общение дается обоим с трудом.

– Слушай, Даша… – произносит он сонно и берет в свою руку податливую, как стебель лилии, руку Вики. Вика вздрагивает и томно поднимает глаза на мужа. Потом с некоторым даже изумлением оглядывается: «Как, мы разве не в спальне?» – словно говорит ее взгляд. Но мы всего лишь в кафе «Лавка Смирдина» на Невском. – Слушай, Даша… Давай кончать.

Я успеваю набрать в грудь воздуху: все-таки Фархад не филолог и может разрешить себе вольности с глаголами. Хотя бы по сыну, я восточная женщина и порой мне удается вспомнить, что молчание – золото.

– Фархад, дорогой, ведь в этой книге будет твоя шедевральная графика…

К лести я прибегаю тоже не часто, но тут… Первый раз взгляд Фархада фокусируется на мне:

– Ну, ладно уж. Только шефу не говори про Валеру.

– Как я могу не сказать, что вывожу из проекта человека, которому, твоей милостью, уже аванс выплачен?

Фархад опять погружается в себя. Потом выныривает, смотрит на часы, встает и успевает подхватить, точно соскользнувший с плеча плащ, Вику.

– Хорошо. Делай, как знаешь.

Уф. Будем считать, что этот раунд за мной. А ведь еще вчера, общаясь с Валерой, я не думала, что так легко отделаюсь.

Вчера у меня случилось большое эмоциональное потрясение: Валера показывал мне верстку книги.

Уже под вечер я пришла в его дизайнерскую контору, расположенную в одном из жутких внутренних дворов, до сих пор мирно соседствующих с Невским проспектом. Раньше принять он не мог: начальство еще не ушло. А он, видите ли, не хотел, чтобы все знали, как он тут, на хозяйском инвентаре, халтуркой пробавляется.

Мне был оказан достойный прием. Чай, кофе и даже специально купленные в «Севере» пирожные. Вообще, я уже потихоньку начала привыкать к тому, что мужчины, с которыми мне теперь приходилось общаться по делу, ведут себя подчеркнуто любезно и заинтересованно. И каждый готов ухаживать, дай только повод. На подобный эффект я и не рассчитывала. Впрочем, надо смотреть правде глаза: самая привлекательная деталь во мне – это мой Почти-олигарх. Это на него, а не на меня все они делают стойку. Фархад и Гена не в счет. Первый подорван демографическим подвигом, второй – алкоголем.

Валера напоил меня чаем и усадил в кресло перед монитором. То, что я на нем увидела, я не видела никогда в жизни. Ни до, ни после Валеры. Редко кому удавалось так меня поразить.

Шмуцы, на которые должны были со временем встать рисунки Фархада, скакали с четной полосы на нечетную. Спуски гуляли по собственному усмотрению, то вверх, то вниз. Главы, опять же, заканчивались то на четной, то на нечетной полосе. Я тупо смотрела на экран и не знала, как себя вести в этой ситуации. Однако самое невероятное открытие ждало меня впереди. Я даже подумала, не подмешал ли Валера в пирожное каких-то галлюциногенов? Не сон ли все это, не обман ли зрения?

Дело в том, что книга была почему-то сверстана разным кеглем. До середины – двенадцатым, с середины – двенадцатым, но зауженным, и междустрочные расстояния стали меньше, а на последних страницах и кегль понизился до десятого.

Только квадратное яйцо или молоко зеленого цвета могли бы поразить меня больше. Даже странно, что гарнитура при всем этом оказалась везде одинаковая. Незатейливая «Академическая».

– Валера, как такое может быть? – поинтересовалась я очень тихо и даже головы от монитора не повернула, чтобы не испугать человека выражением лица.

– А в чем дело?

Я вкратце перечислила причины, по которым считала такую верстку неприемлемой. На лбу Валеры обозначилась упрямая складка.

– Но ведь нам нужно было выйти на кратное шестнадцати число страниц…

Эту фразу Валера выдал с такой ученической поспешностью, что ясно было: информация почерпнута им совсем недавно.

– И вы решили, что это, – я кивнула на монитор, – единственный способ?

– Вообще-то, верстал не я, а мой коллега. Я ведь в основном фотодизайном занимаюсь.

Зачем я съела это проклятое пирожное и выпила чай! Теперь как-то неловко было сразу послать Валеру к чертовой матери. Да и с Фархадом отношения портить не хотелось. Все же проект надо довести до конца достойно, без ссор. А то получится, что вместо «интеллигентной литературной барышни» Почти-олигарх взял на работу скандалистку-мужененавистницу.

Я покрепче вцепляюсь в ручки кресла и прошу показать отсканированные фотографии. Хотя вполне могла пожалеть себя и на ночь глядя не нарываться на еще большие неприятности.

В отсканированном виде фотографии выглядели даже чудовищней верстки. Одни замылены, на других лезет зерно. Валера объясняет, что было много старых, плохого качества снимков из семейного архива. На самом деле это его техника ни к черту не годится. Судя по всему, они тут штампуют обложки и рекламу для дешевых журнальчиков.

Мое предположение подтверждается, когда Валера не без гордости показывает мне портрет Почти-олигарховой жены в компьютерной обработке. На искусственно-звездном фоне – блондинка с развевающимися волосами, в которых тоже мерцают звезды. Одним словом: «Месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит…» Убогий дизайн, примитивная графика. В жизни, без всяких там звезд, жена Почти-олигарха в сто раз красивее. Но теперь я, по крайней мере, имею полное представление о Валерином чувстве прекрасного.

Вроде я постучала, прежде чем зайти. И мне даже показалось, что услышала ответ. Во всяком случае, какой-то звук за дверью произведен был.

В кабинете царил полумрак, горел только боковой декоративный светильник. Разумеется, в виде бьющего фонтана нефти. Мне показалось, что Почти-олигарх ищет что-то на полу, перегнувшись через стол. Потом я обнаружила, что со стола вниз струятся огненные волосы Марго. Она меня не видела. Зато Почти-олигарх, не прекращая своего занятия, поднял голову и подмигнул мне.

Восьмой час вечера. Кто бы мог подумать. А я всего-то и хотела, что показать присланные из Финляндии образцы зеленого бархата для переплета. Всегда подозревала, что нефть – отличный афродизиак.

По закону парных случаев, в тот же вечер, часов около одиннадцати, позвонила жена Почти-олигарха. Я готова потратить на Лину время. Мне жалко ее, такую красивую, такую богатую и такую несчастную. Для своего Почти-олигарха она – предмет роскоши, элемент дресс-кода.

Мы говорим о том о сем. И вдруг Лина просит разрешения прочитать мне собственный рассказ.

Она читает душещипательную историю про женщину, которая уходит от мужа, а тот не отдает ей ребенка. Женщина выкрадывает ребенка и сбегает за границу. Муж организовывает настоящую погоню… В Париже беглянка знакомится с бедным и прекрасным уличным художником. Они живут на Монмартре, в дешевом отеле, и очень бедствуют. Но тут совершенно случайно у молодого художника обнаруживается тетка, которая перед смертью завещает ему свое состояние и домик в предместье Парижа…

Бедной Лине так хочется большой и светлой любви. Но и жизни в бедности она себе не представляет. Поэтому без наследства тут никак не обойтись. Ее потребности и способности замечательным образом совпадают с законами процветающего жанра «женский роман». Именно такие, как она, в начале девяностых положили начало разделению литературы по гендерному признаку.

Лина стоит на верном пути, и у нее есть все шансы не пропасть в этой жизни и без мужа Почти-олигарха. Но как все закончилось у красавицы и художника, я узнать не успела, потому что Лина быстро попрощалась и повесила трубку. Наверное, вернулся домой муж. Судя по озвученному тексту, он достал ее дальше некуда.

…Второй час, вмятина на щеке от трубки, недопитый холодный чай, разложенные на столе образцы для переплета и мысль о том, будет ли держаться на чертовом зеленом бархате припрессовка из золотой фольги.

Высокий красавец цыганского типа. Сдержанность. Достоинство. И предельная заинтересованность. Еще бы. Такой заказ плывет в руки. Или еще не плывет?

На секунду я обнаруживаю в себе непреодолимое желание помучить его. Мне просто интересно, как это бывает. Надо же все в жизни попробовать. В том числе – роль стервы.

Зорин – главный менеджер фирмы, которая занимается цветоделением и выводом пленок. Получить заказ сразу на две книги от такого клиента, как мой Почти-олигарх, – большая удача. И сейчас от меня зависит, будет ли заключен договор.

Зорин знакомит меня с хозяйкой фирмы. Регина – глянцевая молодая дама. Таких я вижу за рулем дорогих машин. Рядом обычно сидит лысый одышливый мужчина глубоко за сорок или молодой любовник-качок. Нет, что-то я туплю: за рулем, конечно, – сама.

Регина по-кошачьи щурится. Она уже прикинула, сколько стоит все, что надето на мне. Но сейчас это ей совершенно безразлично. При других обстоятельствах она еще сто раз подумала бы, прежде чем общаться со мной. Сейчас машинка в ее мозгу считает только деньги моего Почти-олигарха.

Узок круг и тонок слой. Я уже знаю, что эти милые господа навели обо мне справки. Сразу после моего первого звонка. Так что я могу совершенно спокойно оставаться тем, кто я есть. И не комплексовать. Я понимаю, что эти двое сейчас зависят от меня. И я знаю теперь, что испытываю в такой ситуации: три минуты азарта, немного беспокойства, немного любопытства и желание поскорее завязать со всем этим. Масса неведомых мне ранее переживаний. Просто гамма чувств. А так – жила бы и не знала, как это бывает.

Меня приглашают на экскурсию по фирме. Сотрудники в белых перчатках сдержанно-почтительно здороваются, показывают новейшую аппаратуру, матчпринты потрясающего качества. Регина старательно не смотрит на мой джемпер и улыбается тонким ртом.

Потом в кабинете Регина разливает чай, а Зорин как заведенный рассказывает о преимуществах, которые сулит сотрудничество с их фирмой. Что называется, прессует меня. А я все не спешу с ответом. С одной стороны – их услуги чрезвычайно дороги, а мне вдруг пришло в голову сэкономить моему Почти-олигарху деньги. С другой – они настоящие профессионалы, а я уже натерпелась с Валерой, и мне хватило. Я говорю, что дам окончательный ответ завтра.

Регина и Зорин прощаются со мной. Напоследок Регина, почти равнодушно глядя на меня своими матовыми, лишенными выражения глазами, интересуется, где я припарковала свою машину. Все-таки она не удержалась.

…Когда, с интервалом в две недели, из Финляндии приехали обе роскошные, альбомного формата, затянутые в праздничный целлофан книги, уже забылись и неприятности с Валерой, и капризы Фархада, и Валентинины козни, и нервотрепка с растаможкой. Осталась только радость преодоления и созидания.

Довольный Почти-олигарх спонсирует мою недельную поездку в Париж. А еще через месяц начинается финальный этап нашего сотрудничества – выборы.

Ванечка на выходные уехал к бабушке, а я вволю предалась послевыборному отчаянию. Тут-то и позвонил Томилин.

Он явился вечером с бутылкой и закуской: по моему голосу понял, что без этого не обойтись.

И вот на столе, кроме бутылки мартини и закуски, красуются Почти-олигарховы книги и газета. Две первые книги – красоты необычайной, чудо полиграфии – это Почти-олигархова автобиография с иллюстрациями Фархада и история становления фирмы. Третья – та же автобиография, но более дешевый вариант. Тираж он выкупил по отпускной цене в издательстве и полностью пустил на предвыборные цели: через почтовые отделения распространил на своем участке. Получилось по книжке на пять квартир. Почти-олигарх не сомневался, что его жизнеописание будут передавать из рук в руки. Четвертая – даже не книга, а брошюра на ту же тему. Потому что, подозреваю, никакой другой программы для вхождения во власть у моего Почти-олигарха, а теперь и Почти-депутата, не было.

Газета – пятый полиграфический продукт – то, на чем я обломалась.

…Номер удалось составить и сверстать за сутки. За эти же сутки была найдена типография. А на другой день вечером я, с кучей налички в сумочке, уже еду на служебной «газели» выкупать тираж. Проблема в том, что не хватает каких-то сопроводительных документов, и если машину с пачками предвыборных агиток остановит милиция, то мало не будет ни мне, ни Почти-олигарху. Совершенно не нужный и не понятный мне сюжет.

«Избушка, избушка, стань к лесу передом, ко мне задом, и немножечко наклонись…» А я так надеялась, что этот прием, который Почти-олигарх бесчисленное количество раз до совершенства отработал на своих подчиненных, не будет применен ко мне…

В сухом остатке от работы на Почти-олигарха – поездка в Париж, новый компьютер, плащик «а-ля свободный художник» (другой в моем гардеробе все равно не приживется) и опыт, который ни за какие деньги не купишь. Да только кому этот мой опыт нужен?

…И вот дружище Томилин сидит и утирает мои пьяные слезы.

– Да пошли ты к черту этого нефтяного маньяка! – советует мне Томилин. – А ты не пропадешь, не бойся. Я сейчас книгу заканчиваю, будет тебе редактура, и еще что-нибудь на литературную обработку найдем. Назад в издательство тебя с руками и ногами возьмут…

– Ага! Назад! Возвращаться! Как побитой собаке! На так называемую зарплату!

Мне не хватает воздуха, и я просто разеваю рот, как выброшенная на берег рыба, пока Томилин не вливает в меня очередную порцию мартини.

– А что, в алкоголички заделаться – лучше?! Ты посмотри, последние два месяца тебе как вечером ни позвони, ты уже тепленькая, расслабляешься после напряженного трудового дня у своего Почти… Это нормально, да?

– Нет, ну, Томилин, ну, скажи мне, ну, какого рожна ему во власти делать, ну, там ведь и без него все такие собрались, которые комплексы свои неизжитые реализовывают за народный счет… А я из-за него, подлеца, без такой работы останусь!

– Эта работа и так скоро закончилась бы. То, что он мог написать, он уже написал. И неоднократно издал с твоей помощью. Все, что тебе теперь светит, – это стать его референтом. Будешь сидеть в пресс-службе, осваивать профессию пиар-менеджера, создавать и продвигать его светлый образ… Дашенька, оно тебе надо? Ты же такая умница, ты еще столько чего сможешь сделать…

Ну да… Ему ли не знать, какая я. Он уже третью свою книгу издал, а в ней все еще чувствуются отголоски тех переписанных мной переводных романов. Но сейчас я совершенно не собираюсь цепляться к Томилину. После всего выпитого мне полегчало, образ Почти-олигарха перестал преследовать меня, и даже звону в ушах нашлось свое объяснение: назойливый звук производила я сама, мелко-мелко постукивая ножом по хрустальному бокалу.

Томилин осторожно вынимает нож из моей руки, я перевожу дух и возвышаюсь до некоторых обобщений.

– Томилин, послушай, а если создать для них, для этих, неудавшихся артистов, писателей и художников, что-то вроде государства в государстве… Ведь их же, тех, которые, в творчестве не реализовавшись, во власть рвутся, их же можно на ранних стадиях вычислять, путем тестирования. Нет, ты вспомни из истории. Их ведь за профнепригодность или в вуз не приняли, или оттуда поперли, а они еще кто росточком, кто лицом не вышел… А внутри-то кипит все, пассионарность их проклятая вкупе с комплексами… – Тут я бросаю взгляд на Томилина, вижу странное выражение, застывшее на его лице, и спохватываюсь: – Ты что, Томилин, тебя это не касается, как ты мог подумать… Ты вон какой большой вырос и, в общем, красивый даже… И талантливый… Книжки твои вон каким спросом пользуются, даже сериал по ним снимают. Я вот о чем толкую: понимаешь, надо в творческих вузах создать специальные места, чтоб таких, малосостоятельных, не отфутболивать, не обижать их, не делать так, чтоб они на весь мир озлоблялись. Пусть уж лучше их энергия в какое-никакое творчество уходит. Даже если это будет стоить налогоплательщикам новых затрат… Нет, правда, лучше бездарный драматург, чем талантливый тиран… Представляешь, они будут учиться на своих факультетах, заканчивать их с отличием, а те, кто посмеет намекнуть им, что они, в общем-то, не совсем того и их тут специально отсадили на отдельную грядку, чтоб общество от них в дальнейшем не страдало, так вот, все, кто на них косо или неуважительно посмотрят, пусть штраф платят в размере не знаю уж чего, потому что нечего своей заносчивостью подрывать национальную безопасность… – Я несу этот пьяный утопический бред, вдохновляюсь и постепенно обретаю душевное равновесие. – Представляешь, Томилин, как будет здорово: они сами пишут книги, сами их экранизируют и ставят по ним спектакли, сами рисуют декорации, сами играют, сами пишут рецензии… Такая субкультура… А чтоб они чего не заподозрили, все остальные граждане должны будут раз в месяц посещать их спектакли и покупать книги, можно даже для актеров гильдию поклонниц основать из «нормальных», если своих «ненормальных» мало будет… Не такая уж высокая цена за право всем остальным жить по-человечески… И такой «заговор посвященных» надо создать в каждом государстве. Представляешь, как улучшится международная обстановка! Конечно, и побочные эффекты могут возникнуть, но что-то я устала, а ты уж, Томилин, пожалуйста, додумай за меня эту мысль. Вы же, прозаики, умные. Вы же этот, как его, подвиг мысли практически каждый день совершаете, по мере сил. Ведь любую мысль надо еще до-ду-мать! За что я вас, прозаиков, и люблю. Ведь прозу писать – это как с лучиной горящей ходить по темным закоулкам и освещать их, ходить и освещать… А стихи – что… Расщепление атома… Полыхнул изнутри – и все… Иной раз и записывать лень, ведь уже все случилось…

Я продолжаю разглагольствовать до тех пор, пока не обнаруживаю посторонний предмет на своем плече. Видимо, моя любовь к прозаикам была понята Томилиным слишком буквально.

– Томилин, милый, ну ты что…

Оказалось, Томилин сидит уже не напротив, а очень даже рядом, обнимает меня рукой за плечи и, щекоча мою шею двухдневной небритостью, ставшей давно частью его образа, бормочет что-то про то, сколько лет мы знаем друг друга, про бросающую вызов женщину, про то, что он, видите ли, ранен женской долей, и про то, что я ему дорога чертой любою…

Надо же! Второй раз меня пытаются соблазнить чужими руками. То есть стихами. Причем оба раза эксплуатируется бессовестным образом моя любовь к Поэту.

Я громко высказываю Томилину свое возмущение. Во-первых, плагиат – это плохо даже в благих целях. Во-вторых, нехорошо пользоваться минутной слабостью пьяной женщины…

Потом пытаюсь отцепить от себя томилинскую заблудшую руку, но безуспешно. А может, я просто не слишком убедительна? Может, не к месту вспомнила стенания подруг насчет моей незадавшейся личной жизни? Зачем-то я позволяю Томилину увлечь себя в сторону дивана и даже опускаюсь с ним на этот диван, а сама тем временем прислушиваюсь к собственным ощущениям. Сначала они молчат. Потом говорят, что все бывает не так. И здесь, и здесь, и здесь – все не так. Даже удивительно, насколько хорошо я помню, как это должно быть…

Пора уже закруглять ситуацию, но Томилин моих увещеваний будто и не слышит. Или просто все привык доводить до конца. Как, например, в случае с алгоритмом.

Тогда я беру двумя пальцами кадык Томилина, сильно сдавливаю и удивляюсь звуку, который раздается из его открытого рта. Но оказывается, что это не Томилин, а телефон.

По законам драматургии звонить должен Ираклий. Но это Ванечка. Он сообщает, что останется ночевать у бабушки.

Я выпроваживаю слабо тянущего ко мне руки Томилина и думаю, что свое предназначение он выполнил: вряд ли кто другой сумел бы так качественно отвлечь меня от мыслей о предстоящей разлуке с Почти-олигархом и одновременно напомнить о главном.

Ночью я ложусь спать в старом летном свитере Ираклия. Рубчики свитера почти стерлись, он приобрел фланелевую мягкость. Наверное, это от слишком частого использования. А ведь мне должно хватить его еще так надолго.

* * *

Мне повезло. У меня есть большая любовь, любовь всей жизни. А это, как известно, не каждому дано. У меня растет сын: красивый, умный и здоровый. Я опять работаю в крупнейшем издательстве города, и это тоже можно расценивать как удачу.

Но не поет что-то внутри, ничто ни с чем не рифмуется. С любовью понятно. Я ее ловко пристроила в чужие руки. С работой я провернула другую штуку: дважды вошла в одну и ту же воду. И ничего путного из этого не получилось.

У Ваньки теперь новая забава. Приходим в книжный магазин. Он дефилирует вдоль стеллажей, снимает почти наугад книжки нашего издательства, смотрит выходные данные и победоносно объявляет на весь магазин:

– Мама, опять твоя книга!

Чаще всего это однотипно оформленные томики классики. Иногда – переводная беллетристика. Еще реже – внесерийные проекты.

В книжные магазины я хожу только по острой необходимости: если хочу купить что-то из non-fiction. Захожу и сразу, не оглядываясь по сторонам, опасливо минуя современные беллетризованные биографии великих, которые за версту отдают клубничным экстрактом, пробегаю в нужный угол, туда, где с достоинством стоят томики дневников и мемуаров.

Яркие глянцевые обложки разносортной современной беллетристики только что не хватают за руки, вопя с полок: «Купи меня!» Как дешевые турецкие подделки известных фирм на вещевом рынке. Что там внутри, известно: необметанные швы да торчащие нитки.

В конце концов, если в этой обильной переводной и отечественной пене окажется что-то действительно стоящее – янтарный камушек какой-нибудь, маловероятная бутылка с запечатанным в ней письмом или, на худой конец, куриный бог, – я, рано или поздно, об этом узнаю.

Свои, отечественные идеи книжная индустрия генерирует мало. Новые тенденции возникают, как правило, за океаном, задерживаются в Европе, а потом, значительно ослабевшие, модные во всем мире уже вчера, докатываются до необозримых российских просторов. Тут издатели хором их подхватывают и еще несколько лет перетирают по мере сил и способностей. Выжимают из них все, что можно. А потом глядь – и новые волны докатываются.

Индустрия развлечений. Производим то, что просит рынок: много-много чтива, выпускаемого по принципу сериала, и совсем немножечко чего-нибудь действительно стоящего. В такой пропорции мы и трудимся.

Теперь главная задача издателя – подсадить народ на интеллектуальную доступность. Чтоб читатель купил и еще захотел. Для этого литература не должна случайно как-нибудь оказаться умнее читателя. Она должна ему льстить, снисходить до него, чтобы читатель ни в коем случае не догадался, что его просто разводят на деньги. Массовая литература – как плацебо. Люди думают, что получают что-то в организм, а на самом деле – это иллюзия одна, обман и ничего больше.

Впрочем, и мои сны – тоже одна иллюзия. Подсознание спасительно моделирует то, чего мне так недостает в жизни: мою оставленную Страну. Так же океан Соляриса моделировал клочок земли – родину героя. Эти сны приходят без явной закономерности. Я не знаю, что их провоцирует. В этих снах я брожу по городу, то по одной его улице, то по другой, и вдруг оказывается, что пора улетать, а я еще не всех повидала, и я просыпаюсь с острым, непоправимым чувством потери, и долго еще не могу включиться в обычную жизнь…

Однажды вдруг замечаю, что Ираклий после большого перерыва стал опять звонить часто. Интересно, как реагирует на это Нато? Впрочем, она мудрая восточная женщина. Она будет реагировать на это как надо. И я не собираюсь давать ей повод для ревности.

Сначала это непродолжительные расспросы о детях, о работе, о близких… Потом в наших разговорах образуются паузы. Потом эти паузы становится все длиннее и длиннее. И чем протяженнее они, тем больше нам удается сказать друг другу. Иногда я даже не замечаю, когда мы прекращаем говорить и начинаем молчать.

И так проходит жизнь.

* * *

Раньше это называлось «самотек». И на этом самотеке в редакциях издательств или журналов сидел специальный человек. Возможно, ему даже давали талоны на молоко, за вредность. Этого я уже не помню.

Некоторые люди почему-то считают, что знание алфавита дает им право писать стихи и прозу, а не только письма ближайшим родственникам в Урюпинск. Это по меньшей мере странно. Ведь, научившись плавать, человек не становится автоматически океанским лайнером, а освоив пару математических формул, не может претендовать на понимание теории относительности.

Но тяга к самовыражению в письменной форме имеет свое материальное обоснование: с помощью листа бумаги и простой авторучки можно здорово сэкономить на личном психоаналитике.

Редактору, сидевшему на самотеке, надо было прочитать много-много текстов, написанных прозой или стихами, и ответить на каждый автору. Впрочем, чаще всего это делалось под копирку. Если два-три раза за год попадалось что-то стоящее, это можно было считать удачей.

Слегка приостановить самовыражение граждан смогли только постперестроечные несколько лет. Потом шок, вызванный нечеловеческим выражением лица отечественного капитализма, ослаб, граждане притерпелись и освоились и снова принялись отражать действительность в доступной им форме: стихами или прозой, реже – драматургией. Но массового характера это все же еще не носило.

Второе пришествие самотека наступило, когда издательская деятельность окончательно стала частью массовой культуры и выяснилось, что книги могут писать не только политики, артисты, поп-дивы и лейтенанты милиции, но и простые домохозяйки. То есть когда снова в несколько измененной форме восторжествовал известный постулат о том, что и «кухарка может управлять государством». И граждане снова ринулись в атаку.

С некоторых пор в разливанное море отечественного самотека влились ручейки из ближнего и особенно дальнего зарубежья. И если третья волна эмиграции осознала себя чуть ли не единственным хранителем и носителем великого русского слова и держит права на мемуарные откровения о великих соотечественниках, что-то типа: «И с Пушкиным на дружеской ноге…» – то незатейливая четвертая решила без всяких комплексов, что современная русскоязычная литература делается на Брайтон-Бич. Но высказаться эти авторы норовят все больше про козни КГБ времен семидесятых, то бишь пытаются всучить лежалый товар, осетринку второй свежести. Время для них словно замерло. Они и не догадываются, что наши отношения с вышеозначенной организацией вступили в новую, мало изученную нами самими фазу.

Обострения самотека случаются, как положено, осенью или весной. И еще в особенно жаркие дни лета. Обычно в конце рабочей недели.

Поскольку специальной штатной единицы для того, чтобы отслеживать самотек, в издательстве не предусмотрено, беседовать с автором вынужден тот редактор, который ближе всего оказался к телефону.

Чаще всего звонят и пишут авторы больших форм: повестей или романов.

– Простите, а в каком жанре написано ваше произведение?

Некоторых этот простой вопрос ставит в тупик.

– В жанре? Ну, знаете, похоже на «Мастера и Маргариту».

– Действительно? А какого объема ваше произведение?

– Объема? Ну, знаете, такой, средней толщины книжка…

– Хотелось бы знать в авторских листах.

– ?!

– Ну, хорошо. А каков сюжет?

То, что мне пытались всучить как аналог булгаковской прозы, оказывается в лучшем случае попыткой изобразить фэнтези на местных реалиях. В каком количестве создаются тексты жанра фэнтези – говорит о многом: пишущий народ с остервенением ищет и осваивает параллельные и альтернативные миры. Просто в любую щель кидается, лишь бы прочь из окружающей действительности. Жалко лишать их надежды на лучшую жизнь, а заодно и надежды на публикацию. Единственный выход не обидеть автора самой – это перенаправить его к другому редактору.

– Я вас сейчас соединю с редакцией фэнтези.

Ничего, они там ребята молодые, закаленные ролевыми играми, пусть пообщаются. А вдруг, если этого автора слегка переписать, что-нибудь да получится.

Когда звонят и напрямик заявляют, мол, я написал хороший роман и хочу его издать, я интересуюсь без обиняков, не Достоевский ли, Толстой или, поближе к современности, Акунин фамилия звонящего. У некоторых хватает юмора признать, что – нет.

Часто звонят особы женского пола, возраст которых по телефону определить затруднительно, и сообщают с видимым безразличием в голосе, что написали «про любовь». Или «про свою жизнь».

На этот контингент звонящих имеет смысл потратить некоторое время: как правило, закваской их текстов служит бессмертный и беспроигрышный сюжет о Золушке. А вдруг действительно из этих любовно-жизненных историй можно будет создать некий издательский продукт, интересный пятнадцати-двадцати тысячам женщин… А пятнадцать-двадцать тысяч – это тираж, который позволит не только отбить вложенные в издание деньги, но и слегка подзаработать. За мной ведь числится патологическая страсть печься о кошельке моих работодателей.

Больше всего жалко стихотворцев. Вот уж что совершенно не интересует издателя, так это современная поэзия. Ну, разве что какой-нибудь единичный имиджевый проект… А так, стихи издавать – одни убытки терпеть. Какой это тогда бизнес?

Если звонят поэты, я грустно констатирую:

– Простите, но стихи мы не издаем.

– Как?! Совсем?

Действительно звучит дико.

– Не совсем. Но как-то все больше классику: Пушкина, Блока, Пастернака, Ахматову, Цветаеву, из современных – Бродского…

Я выдала весь джентльменский набор. Против таких аргументов возражать трудно.

– У меня хорошие стихи…

– Но все же вы не Бродский, правда? Вот и я не Бродский. Так что…

Мой собеседник на том конце провода растерянно примолкает, услышав столько неподдельной выстраданной грусти в моем голосе…

Много писем с прицепленными файлами приходит по электронной почте. Моя совесть чиста. Ни разу ни одно я не удалила вместе со спамом. В конце концов, каждый из нас может однажды оказаться автором.

Вот опять письмо от Захрумы.

Настоящее имя этой женщины – Айдан. А «захрума» – одно из словечек тюркского происхождения, языковой след моего проживания в Стране. Век назад это слово считалось довольно резким. Сейчас оно стало сленгом, им можно отмахнуться от дружественного, но настырного собеседника. Вроде: «Не приставай!», «Отстань от меня!» Словечко это вполне смотрится и как самостоятельное восточное женское имя. Поэтому, когда я очередной раз получила письмо от Айдан, то подумала: «Опять моя Захрума пишет».

Мне казалось, что вопрос был исчерпан с самого начала. Милая женщина на русском письменном не местного происхождения с большим количеством грамматических ошибок сообщала, что хочет показать издательству книгу о своей жизни. Я предложила ей то, что предлагаю всем в подобном случае: прислать отрывочек текста для ознакомления. Она ответила, что живет недалеко от Петербурга, в Ломоносове («знаете, совсем недалеко от дворца, где русские цари жили!»), и ей гораздо приятнее будет сделать это при личной встрече.

Для меня это был не лучший вариант: при встрече еще труднее отказывать. А то, что наше общение завершится подобным образом, я почти не сомневалась.

В очередном письме подробно сообщались причины, по которым женщина опять не могла доехать до издательства. Каждый раз это было связано с сыном. Я никак не могла взять в толк, сколько же лет и маме, и мальчику.

Каждое письмо завершали витиеватые заверения в почтении и пожелания благоденствия. На меня даже повеяло чем-то родным: все же места, откуда родом была Захрума, располагаются по соседству с моей Страной.

И вот она сообщает, что будет завтра.

Айдан входит в нашу заваленную книгами и рукописями редакционную комнату. Ей около сорока. Она похожа одновременно на девочку и на старуху. Ее длинные волосы, двумя косами уложенные на затылке, окрашены неистово-черной краской, и я уже знаю, что под этой краской скрывается такая же неистовая седина.

Она безошибочно вычисляет меня и несколько мгновений смотрит своими огромными черными глазами. Они черны настолько, что кажутся серебристо-серыми из-за отраженного в них дневного света.

Женщина смотрит и молчит. А потом происходит что-то невероятное. Набрав воздуху в грудь, она начинает петь.

Она поет в полной тишине, потому что присутствующие теряют дар речи от неожиданности. У нее глубокий, когда-то, видимо, очень сильный, а сейчас точно подломленный голос. Она стоит посредине комнаты и поет. И при этом совсем не выглядит сумасшедшей.

Постепенно ошеломление проходит. Я начинаю различать в песенном потоке отдельные слова и с удивлением обнаруживаю, что пение для женщины служит коммуникативной функцией. Если отделить слова от мелодии, получается примерно вот что:

– Меня зовут Айдан. Я так рада, что наконец-то вижу вас. Простите, что я пою, но по-другому совсем не смогу говорить. Я написала книжку про свою жизнь, да-а-а… Хочу показать ее вам, вдруг вам понравится и вы ее напечатаете…

Я вывожу Айдан в коридор. Мы садимся на специальный «авторский» диван, потому что присутствие поющего человека в комнате гарантирует остальным редакторам сорванный рабочий день.

Существенно сбавив звук, Айдан продолжает изъясняться со мной своим необычным способом. А я слушаю и терзаюсь от зависти. Я точно знаю: голос – самый безусловный и не требующий доказательств Божий дар, самое универсальное средство самовыражения. Он или есть, или его нет. Он не требует посредников в виде листа бумаги и карандаша, холста на подрамнике и красок, и даже музыкальный инструмент ему не нужен.

Существует одна вещь, которую мне никогда не сделать: ни при каких обстоятельствах я не смогу спеть «Каста Дива», как Мария Каллас. Да я вообще никак не смогу ее спеть. Именно это, а совсем не то, что все мы рано или поздно умрем, огорчает меня больше всего.

Вокальный дар Айдан почему-то является для меня косвенным доказательством ее общей талантливости. Ну, не может обладательница такого голоса написать совсем плохо. А из всего, что не совсем плохо, можно, при желании, сделать хорошо.

Про свою манеру общения Айдан поведала следующее:

– Я была третьим ребенком в семье, моя мама родила меня недоношенной. Никто не думал, что я выживу, да-а-а… Почти до шести лет я не могла говорить, хотя в уме знала все слова. Когда начинала говорить, получалось очень сильное заикание. Мы жили высоко в горах, и до больницы, где лечили такие заболевания, надо было добираться больше суток: сначала по горным тропам на осле или пешком, а потом еще на автобусе. У нас выживал только тот, кто не умер в детстве…

Когда я задаю Айдан вопросы, она склоняет свою изящную, в тяжелых косах головку и вслушивается, точно присевшая на ветку птичка. У нее вообще такой вид, точно она сейчас подхватится и улетит: она маленькая, легкая и всплескивает руками каждый раз, прежде чем начать свое тихое пение. А медлит с ответом она потому, наверно, что темп ее собственной речи сильно отличается от обычного. И воспринимать чужую речь она тоже привыкла медленнее.

Айдан оставляет три школьные тетрадки в клеточку, сплошь исписанные детским, неустоявшимся почерком, опять внимательно смотрит на меня и вдруг не столько спрашивает, сколько утверждает в до-мажорной тональности:

– Вам знакомы наши края, да-а…

После этих слов я чувствую себя чуть ли не ее дальней родственницей. Ну, еще бы. С нами, с лицами кавказской национальности, всегда так.

Вечером, дома, я раскрыла первую тетрадку.

* * *

Айдан ее назвали потому, что родилась она глубокой ночью, когда белая круглая луна стояла прямо над вершиной горы Делидаг. Айдан – означает «с Луны». У девочки было круглое и белое, как лунный диск, личико, а сама она была совсем крохотная. Никто из соседей не думал, что Хумар, ее мать, доносит своего третьего ребенка, после того как она, отправившись за водой, поскользнулась на камнях возле горной речки, упала и потом неделю дома лежала с кровотечением.

Когда Хумар родила, никто из соседей не думал, что слабая малокровная Айдан выживет. Но она выжила. Тихая, маленькая и бессловесная.

Айдан долго не начинала говорить. Хумар все ждала, когда же ее первая после двух мальчиков дочка скажет хоть слово. И Демиру, своему неразговорчивому супругу, она, смеясь, говорила, что девочка пошла молчуньей в него. А Демир хмурился и ссаживал Айдан со своих крепких коленей.

Айдан росла смышленой и ласковой. Но прошло пять лет, а она все молчала. Правда, Хумар слышала, как дочка, сидя во дворе на корточках и наряжая куклу в бархатное платье, которое Хумар сшила из ветхого, давно отслужившего свое архалыга, или дома, по вечерам, разглядывая при свете керосиновой лампы узоры на старинном, чудом сохранившемся ковре своего прадеда Савалана, – что-то тихонько мурлычет себе под нос.

С другими детьми Айдан играла редко, потому что они обзывали ее немой, говорили, что она свой язык собакам выбросила, и, когда она принималась напевать им в ответ, бросали в нее камушки и убегали.

Братья же делали вид, что ничего не замечают. Им не нравилось быть братьями ущербной сестры, над которой все потешаются.

А потом Хумар перестала замечать дочку. Она родила одну за другой еще двух девочек, здоровых, и все внимание уделяла теперь им.

Жили они бедно. Хотя Хумар происходила из когда-то богатой и знатной семьи. Савалан, ее дед, был владельцем большой ковродельческой мастерской в Гяндже. В восемнадцатом году, когда сменилась власть, родственники Савалана подались в Иран в поисках лучшей доли. Но Савалан не захотел бросать налаженное дело. А когда его мастерскую национализировали, а его самого чуть не посадили, крепко пожалел о том своем решении.

Всю ночь он вместе с сыном Давудом сворачивал драгоценные ковры, которые сумел спрятать от «бандитов». Потом еще два дня думал, запершись в самой дальней комнате своего дома на берегу реки Гянджачай, а потом вышел и сказал, что семья будет уходить в горы.

И это был конец семьи.

Каждые два-три года, по мере наступления им на пятки новой власти, Савалан срывался с так и не обжитого места и уходил все выше, в горы, продавая по пути ковры и теряя домочадцев: сначала жену, потом старшую дочь. С сыном и последним ковром дошел он до Кельбаджар, а оттуда двинулся выше, потом еще выше, пока не осел в маленьком горном селенье, где Давуда женил и даже успел взять на руки дочь Давуда, Хумар. А спустя год, в марте, под самый Новруз, умер от разрыва сердца, когда мыл свой единственный уцелевший ковер.

Проучилась Айдан всего три начальных класса. Потом отец решил, что дома пользы от нее будет больше. Зачем ей, такой, время тратить попусту, ходить каждый день за несколько километров по узкой горной тропинке в соседнее селенье, обувь снашивать…

На все лето Демир уходил с отарой на альпийские луга, туда, где трава не была выжжена зноем. Айдан помогала матери по хозяйству, смотрела за младшими сестрами, пока та возилась в огороде. Если, конечно, можно было назвать огородом клочок натасканной с предгорий земли, любовно уложенной на каменистую бесплодную почву.

И весь тот огород размером был чуть больше Саваланова ковра, единственной дорогой вещи, сохранившейся в их доме.

Но больше всего Айдан любила, когда мать посылала ее в лес, собирать дикие груши, айву и алычу на зиму. Там, в лесу, она могла, не стесняясь, петь так, как ей хотелось, в полный голос и от души, потому что у деревьев всегда хватало терпенья выслушать ее.

Летними ночами, когда отец не мог помешать ей окриком, Айдан забиралась на плоскую крышу айвана и часами смотрела на Луну. Айдан так изучила все ее горы и равнины, хорошо различимые с высоты ее собственных гор, что уже готова была поверить: она действительно «упала с Луны». И откуда же еще, как не с одиноко скитающейся по небу Луны, могла явиться такая одинокая девочка.

Так было до тех пор, пока Айдан не исполнилось пятнадцать.

В то лето Демир встретил на выгоне своего давнего знакомого из нижнего селенья, такого же чабана. Юсифу недавно исполнилось сорок. В начале зимы у него умерла жена, и он остался один со своей старой больной матерью и двумя детьми: пятилетней дочкой и десятилетним сыном.

Там, на пастбищах, в одну из длинных черных ночей у костра, и сговорились Демир с Юсифом: Демир отдает Юсифу Айдан и старый ковер в придачу, а Юсиф отдает Демиру двух лучших баранов из своей отары и новую папаху.

* * *

День с самого начала пошел по какой-то своей колее. Только я отправила Ваньку в школу, как ни свет ни заря позвонил Томилин, сообщил, что заедет вечером. По голосу поняла: будет учить меня жить. Уже год Томилин разъезжает на серебристой, с умненькой мордочкой «Мазде», сменившей его допотопного, рассыпавшегося во время езды «жигуленка». Каждый раз он привозит вино и вкусности, но это не избавляет меня от необходимости варить ритуальную кастрюльку супа, потому что от фастфудовской пищи у Томилина стал побаливать желудок.

Готовить для себя Томилину по-прежнему некогда и лень, а дам, которые эпизодически скрашивают его мужской досуг, он на кухню не допускает, справедливо полагая, что это будет первой попыткой покушения на его свободу. Он так же привык к одиночеству, как и я.

Переварив сообщение Томилина о визите и прикинув, все ли ингредиенты наличествуют у меня для рассольника, я решила сделать себе настоящий, молотый кофе, в джезве, как полагается. Но отвлеклась на какую-то ерунду, кофе сбежал, и вся квартира наполнилась душераздирающим запахом пережженных кофейных зерен. Тем самым запахом, который доносится из открытых дверей кофеен на Проспекте. Я моментально впала в меланхолию. Но долго предаваться ей не смогла, потому что в начале десятого пришла Айдан, Ая.

Накануне, едва дочитав первую школьную тетрадку, я бросилась к начальству, уговаривать издать книжку. «Да, знаете ли, конечно риск, и, вероятно, на этом много не заработаешь, но „этно“ сейчас в моде, и там такая дивная интонация, и еще исламская тема, тоже в струю, да еще проблема миграции, так актуально…»

Я знаю, что нужно говорить в таких случаях, и говорю именно это. Мне важен результат. Кажется, соблазнила.

Я здорово надеялась, что все перечисленные аргументы «выстрелят», книжка пройдет успешно, и начальство не пожалеет, что поддалось на уговоры.

А если не «выстрелят»… И что? Пусть останется в мире эта красивая и печальная история. Потому что нет на свете ничего более красивого и печального, чем история человеческой жизни.

Ая вошла, оглядела мое жилище, всплеснула руками и простодушно пропела:

– Вы не лучше меня живете, да-а. А в таком хорошем месте работаете, не то что я – сестричкой в больнице…

– Аечка, а вы никак решили разжиться на вашей книжке?

Айдан, склонив головку в тяжелых косах, мысленно прокручивает мой вопрос, губами повторяет слово «разжиться», потом всплескивает руками:

– Деньги очень нужны, да-а.

– Аечка, даже максимально возможный в вашем случае гонорар – это все равно не те деньги…

И я в краткой форме излагаю Айдан положение вещей в данной сфере издательской деятельности. Чтобы не было иллюзий и разочарований.

Но выясняется, что деньги для нее не самое важное. Важным было то, что она нашла наконец-то доступную для себя и приемлемую для окружающих форму общения с миром – через текст: раз не можете меня слушать – читайте. А то, что скопилось у нее внутри, так или иначе должно было прорваться наружу.

Мы долго сидели, обсуждая структуру будущей книги: что дописать, что убрать, как выстроить… Айдан, высунув кончик языка, старательно строчила карандашом в школьную тетрадку. Она оказалась прилежной ученицей. Работа с ней была много плодотворней, чем с иными, обремененными собственной фанаберией «настоящими писателями».

Уже далеко за полдень Айдан беспокойно глянула на часы и всплеснула руками:

– Ай-ай! Мне пора, пока еще доберусь…

Она легко подхватилась и, как я ни уговаривала ее остаться обедать вместе с вернувшимся из школы Ваней, ни за что не осталась.

Убегая, еще раз оглядела стены:

– У меня хоть ковер остался…

– Ковер? Неужели тот, Савалана?

Айдан радостно пропела уже с лестницы:

– То-о-от! Для невестки будущей берегу…

И вот сижу, жду Томилина. Если еще и он удивится, что я живу не так, как, по его мнению, заслуживаю, – вылью рассольник на его седеющие кудри. Сразу всю кастрюлю.

Наконец снизу раздается бибиканье. Смотрю в окно. Томилин вываливается из машины с цветами и пакетами. Поднимает свое широкое доброе лицо, видит меня и машет цветами. Все-таки он ужасно милый.

В перерыве между второй и третьей тарелкой супа Томилин заводит свою старую песню о главном.

– Дашенька, душа моя, как-то ты живешь неправильно. Вот сейчас ушла с головой в эту свою «освобожденную женщину Востока», а что ты с этого будешь иметь? Бессонные ночи, растраченные эмоции? И это все за одну зарплату и чувство морального удовлетворения? Ну, хорошо, не смотри так. Еще за премию, которую тебе с барского плеча кинут?

– Томилин, отстань. Зачем только я тебе про Айдан рассказала… Вот плата за откровенность. И вообще, нашел на ком зарабатывать…

– Даша, надо искать работу, за которую дают человеческие деньги…

– Ой-ой! Кто бы говорил. Это сейчас по тебе сериалы снимают, а вспомни, как было несколько лет назад! Распустил перья… Знаешь, кого ты мне иногда напоминаешь? Мартышку.

– А не крупноват я для мартышки, Дашенька?

– Ничего. В самый раз. А мартышек знаешь как ловят? Не знаешь? Тогда слушай. Берут тыкву, делают в ней маленькое отверстие, вычищают через него сердцевину, насыпают в тыкву рис и оставляют в местах скопления этих самых мартышек. И вот подбегает мартышка, просовывает лапку в узенькое отверстие и хватает рис… Понимаешь, что дальше? Зажатый кулачок у нее в отверстие не проходит, а разжать его она или не догадывается, или хватательный рефлекс ей не позволяет. Вот тут-то мартышку и ловят.

– И при чем здесь я?

Томилин работает под дурачка из чистого упрямства.

– При том, что тебе грозит участь мартышки, Томилин. Пора кулачок-то разжимать, если еще не поздно, конечно… И вообще. Где я, а где деньги, Томилин? Да они мне просто руки жгут. Конечно, когда в них попадают. Я успокоиться не могу, пока их все не потрачу.

– Это синдром нищего. Все дело в том, что деньги маленькие, – гнет свое Томилин.

Ну, надо же! И супа не осталось. Нечего лить на голову. Все же Томилин времен треников со штрипками здорово отличается от Томилина времен «Мазды».

– Ладно, Дашенька, не сердись. Я сам знаю, как деньги сквозь пальцы уходят. Ты хоть записывай, куда тратишь.

– Ну, все. Слушай, Томилин. История вопроса такова. У меня было две бабки. С отцовской стороны и, соответственно, с материнской. Они были очень разные. Одна вспыльчивая, другая – упрямая. Меня часто к ним, то к одной, то к другой, подкидывали. В конце дня и та и другая бабка освобождали на столе место, усаживались и раскрывали конторскую тетрадь. Каждая свою. В эти тетради они вносили все расходы за день. А я пристраивалась напротив и смотрела, как быстро вверх ногами появляются цифры и буквы. Потом аналогичный талмуд был у моей матери… Вникаешь? Так вот: ничто не заставит меня завести такую тетрадку. Еще вопросы будут?

Томилин, почувствовав угрожающие нотки в моем голосе, притих. А что делать, если от бабок мне достались, соответственно, вспыльчивость и упрямство, а не рачительность и благоразумие.

– Дашенька, не кипятись… Я ведь как лучше хочу.

– Так вот и дал бы мне работу!

Томилин краснеет от обиды:

– Да ты же полгода назад сама отказалась! Они же теперь под мое имя целый сериал выстроили, я же тебе сто раз рассказывал. Я генерирую, синопсисы пишу, а целая команда по ним потом романы валяет. А я только сверху полирую, рукой, так сказать, мастера. Ну, ты же знаешь схему.

– Ага. Раньше я тебя полировала, прости господи, а теперь ты меня будешь? Иду на понижение градуса?

– Ну, зачем ты так… Ты же не из-за этого отказалась, а потому что про другие миры и инопланетян не хочешь.

– Да ну их к бесу. Я и так живу, как в открытом космосе.

– Вот видишь. А ругаешься. Я вот что хочу сказать. Сейчас москвичи к нам сюда метастазы пустили. И женские романы издают, и детективы иронические и прочие, эротику всякую…

– И ничего ты мне такого не расскажешь, чего я не знаю. Галку Раменскую помнишь? В начале восьмидесятых – надежда молодой ленинградской прозы. Любимый автор толстых журналов местного значения… А сейчас у нее, как и у меня, «синдром нищего», по твоему выражению. Так вот, звонит на днях, вся в переживаниях. Пошла в одно такое издательство. Кушать-то хочется… Так у нее просто крышу снесло от этих синопсисов – криминальных, эротических, фантастических да на молодежные темы: с непременным сексом в уличных сортирах, наркотиками, промышленным шпионажем, причем начальник тайно влюблен в своего подчиненного, с расчлененкой и другими мулечками. Два дня поковыряла что-то там про неземную страсть американского астронавта-разведчика к нашей подопытной морской свинке и отказалась.

– А кто сказал, что будет легко? Литературное рабство – это отдельный загиб внутри существующей профессии. Со своими издержками, естественно. Но все же согласись, в Москве рабам платят раза в два за авторский лист больше, чем в твоем издательстве, на которое ты лучшие годы жизни, можно сказать, угробила…

– Подумаешь, угробила! Все же и хорошего много чего было сделано… А если мне не изменяет память, кто-то тут стишками баловался… Так, может, и ты себя угробил в погоне за не самым длинным рублем?

Кажется, я задела за живое. Томилин надулся и засопел. Потом не удержался:

– А сама?

И то верно. Ну, не получается у меня, как у великих женщин, писать на коленке между стиркой, мытьем полов и приготовлением обеда… Оттого и злюсь, наверное.

– Ладно, Томилин, мир. Смешно даже: сидим и ссоримся, как дети в песочнице. А насчет литературного рабства… Стоит подумать. В конце концов, это всего лишь издержки профессии. И нечего нос воротить, правда? Только интересно получается: от одной скрытой формы рабства приходится спасаться другой, но больше оплачиваемой. Это ж отечественное ноу-хау. Впору патент получать.

…Томилин уже не сердится. Я подлизалась, сказав, что последняя его книжка вполне ничего себе. Он сыт и доволен. Внизу его ждет встреча с любимой машиной. Все как нельзя лучше.

Ванечка спит. Машу Томилину в окно. Мою посуду. А потом открываю вторую тетрадку. Что там дальше будет с моей Айдан?

* * *

Ночь в горах наступает мгновенно. Звездная, она падает на землю, как простреленная дробью чуха. Но эта ночь была совсем черной. Без луны и звезд. А может, это у Айдан просто в глазах потемнело, когда она, сидя на крыше айвана, услышала, как отец за ужином сказал матери, что решил отдать дочку замуж за вдовца, да еще и в другое селенье. Что ответила мать, Айдан не разобрала. А ее саму никто ни о чем не спросил.

Когда через неделю в их дом пришел Юсиф, Айдан испугалась еще больше: в дверную щелку она увидала, что ее будущий муж стар, темен лицом, и жилистые руки его похожи на голые древесные корни, обхватившие горный уступ.

Все было неправильно: какое же это сватовство, если приходят не сваты, а сразу жених собственной персоной? Но только на что она, убогая, могла надеяться?

Когда Юсиф ушел, Демир позвал дочь и накинул ей на плечи ярко-голубой шелковый платок, подарок жениха. А жене велел снимать со стены ковер. Хумар ничего не сказала, только зыркнула на мужа. А потом Айдан слышала, как мать, тайком глотая слезы, обозвала мужа «шайтаном». Значит, и Саваланова ковра не стоила Айдан.

Поскольку невеста была несовершеннолетней, то и до неблизкого селенья, где находился загс, не было нужды добираться. Хватило и местного старенького муллы. И пока он, пряча под набрякшими веками глаза, читал четвертую суру Корана, Айдан стояла, накрытая с головой белым атласным покрывалом, и перебирала дрожащими пальцами монетки на тонком серебряном пояске.

А потом Юсиф отвел ее в свой дом, одной из стен которому служила гора. А еще через месяц наступила зима.

Мужа своего Айдан боялась. Когда Юсиф входил, она поспешно вставала и закрывала лицо углом платка. Днем Айдан или возилась с маленькой дочерью Юсифа, или ухаживала за его больной матерью, которая дни напролет сидела на толстой циновке возле очага и смотрела в огонь. А еще она готовила еду, прибирала в доме и безропотно терпела мелкие пакости Юсифова сына, вернувшегося из школы.

Ночью, отодвигаясь вглубь топчана, приставленного одной стороной к горе, на которой теперь висел Саваланов ковер, Айдан лежала тихо-тихо, надеясь, что Юсиф забудет про нее. Но каждую ночь он ее находил своими твердыми, как грабовое дерево, руками и молча подминал под себя, а она закрывала глаза и прислушивалась, как ворочается и вздыхает за перегородкой его старая мать.

Когда Юсиф засыпал, Айдан осторожно отцепляла от себя его руки и прижималась всем телом к Саваланову ковру, чувствуя через него тяжелый, нескончаемый холод горы.

Муж объяснялся с Айдан жестами. Он, видно, забыл, что она только говорить хорошо не может, а слышит нормально. Петь же при нем, его детях и свекрови Айдан стеснялась. Так и вышло, что новая семья обрекла ее на полную немоту.

…Рожала Айдан душной ночью конца августа. Юсиф пас овец в горах, от его старухи-матери толку не было никакого, но две соседские женщины пришли ей на помощь. Старшая посмотрела на узкие, совсем детские бедра Айдан и только головой покачала.

А когда мученья стали совсем непереносимыми, Айдан постаралась забыть о своем теле. Потолок раздвинулся, она увидела высоко над собой сверкающий диск луны, взлетела и поняла, что возвращается домой.

Чудом она осталась жива. Мертворожденного ребенка, мальчика, соседки похоронили на местном кладбище, неподалеку от могилы Юсифовой жены. Вспоминая об этом ребенке, Айдан мысленно называла его Азад, что значило – свободный.

Айдан оправилась и снова принялась бесшумно сновать по дому. А потом снова наступила зима.

Однажды под утро Айдан проснулась и села на жестком топчане. Ей показалось, кто-то позвал ее по имени. На окраине селенья заходились лаем собаки. Наверно, учуяли шакала, а может, и рысь. Потом она вспомнила, что вчера муж говорил о медведе, уже которую ночь приходившем на северную окраину селенья.

Айдан покосилась на спящего мужа, зябко передернула плечами и огляделась. По всей комнате разливался белый, точно дневной, свет. Айдан осторожно соскользнула с топчана и босиком пробежала несколько шагов до окна.

Горы, покрытые выпавшим за ночь снегом, тихо сияли, а над ними, сияя совсем уж непереносимо, стояла полная, точно перелившаяся через край, луна.

…Утром Айдан показала мужу знаками, что хочет навестить родителей. Он только равнодушно кивнул и отправился в сарай, где у него хранились ружья: еще вчера он сговорился с соседскими мужчинами идти на медведя, пока тот не наделал бед.

Айдан вернулась в спальню, встала ногами на топчан, сняла с крючков, врезанных в гору, Саваланов ковер, свернула его, а потом открыла окно и осторожно вытолкала наружу…

…В том, что еще засветло Айдан не вернулась, ничего странного не было. Изредка она оставалась ночевать у родителей. Юсиф велел детям ложиться и сам отправился спать.

Юсиф раздевался, сидя на топчане, и вдруг словно что-то толкнуло его в спину. Он обернулся, увидел каменную стену, ту, на которой висел ковер, приданое Айдан, и все понял.

Саваланов ковер Айдан привязала к себе, закинув его за спину и обмотавшись кушаком.

В Кельбаджары она спустилась, когда солнце уже пряталось за горами. Однажды Айдан была в этом небольшом городке вместе с родителями, когда они ездили закупать серую муку на зиму. И теперь, жестами спросив у местных женщин, стоявших в очереди возле продуктового магазина, где автобусная станция, она двинулась вперед с решимостью человека, который сжег за собой все мосты.

Она попала на последний автобус до Мардакерта и успокоилась: теперь ее ни за что не догонят. Теперь она свободна. От Мардакерта еще несколько часов на другом автобусе, а там – Баку. Она это знает. Об этом соседки разговаривали, когда одна из них ездила на свадьбу дальней родственницы.

А вдруг окажется, что все это ей прислышалось, и нет никакого Мардакерта, и никакого Баку, и вообще ничего ниже этих гор, а потом предгорий – нет? Пустота, обрыв, настоящий край света. Айдан зажмурилась. Ее скудных сведений об окружающем мире не хватало, чтобы представить себе, куда она едет и что ее ожидает.

Денег на дорогу должно было хватить, ведь почти ничего из того, что подарили ей на свадьбу, она не потратила. А если надо будет, продаст ковер. В автобусе ковер она от себя отвязала и поставила, придерживая коленями и рукой. А в другой руке она сжимала полотняную сумку, где лежали несколько лепешек, сушеная алыча, метрика – единственный имевшийся у нее документ – и, главное, вырезка из прошлогодней газеты, одной из тех, которые с недельным опозданием достигали их горного селенья и которыми потом Юсиф растапливал железную печку. На маленьком клочке пожелтевшей бумаги, вырезанном старыми портняжными ножницами свекрови, сообщалось о наборе студентов в музыкальное училище при консерватории и ниже, совсем маленькими буквами, был указан адрес.

* * *

Хорошо, что воскресенье и можно будет выспаться. Ежусь от озноба. Если засидишься до четырех-пяти часов, всегда бывает холодно. Неужели так поздно? Или рано? Ведь только что было двенадцать. Время ночью, когда бодрствуешь, идет совсем иначе, чем днем. Наверное, те часы, которые человек привык спать, он воспринимает так, как во сне. То есть очень-очень быстро. Очень быстрое внутреннее движение. Оно забирает много энергии. Вот поэтому и озноб.

Под одеялом немного отогреваюсь и думаю про Айдан. Лежу и представляю себе, как вышла она во двор, постояла немного, всматриваясь через открытую дверь в черное нутро сарая, туда, где в глубине Юсиф клацает затвором ружья, как потом перевела она взгляд на невесть откуда набежавшие низкие тучи: зимой в горах погода меняется по нескольку раз на дню, вот Айдан смотрела и прикидывала, не застигнет ли ее на перевале снегопад. А про медведя, который бродит где-то поблизости, она и вовсе старалась не думать…

Она легко вздохнула, свернула за угол дома, пригибаясь, чтобы не увидала в окно свекровь, быстро прошла вдоль стены туда, где лежал ковер и полотняная сумка, подхватила их, сумку перекинула через плечо, а ковер прижала обеими руками к животу и, пробежав напрямик через занесенный первым тонким снежком огород, ринулась по каменистой тропинке вниз, к дороге.

Я представляю себе, как шла она быстро, не оборачиваясь, и остановилась, только когда селенье мужа скрылось за выступом горы. Она положила ковер на снег и долго терла занемевшие руки, а потом привязала ковер к спине, да так неудачно – намокшей от снега стороной. Это даже сквозь стеганую куртку чувствовалось. Но поправлять не стала, а почти бегом кинулась вниз по узкой, на ширину арбы, дороге, идущей серпантином вдоль ущелья.

Наверное, от страха Айдан начала напевать, сначала про себя, а потом, потихонечку, вслух. Голос ее не умер, он просто свернулся в кокон, и теперь, потянув за кончик шелковой нити, Айдан стала потихоньку разматывать его, и он оказался таким же прочным и живым, как шелковая нить.

И еще я представила себе, как доехала она до Мардакерта, как просидела всю ночь в зале ожидания, прижимая к себе ковер и боясь случайно заснуть, и как ехала потом в большом автобусе, каких отродясь в своих краях не видела, а видела только на фотографиях в газетах, и как смотрела в окно на жизнь, о существовании которой день назад и понятия не имела, и все удивлялась, какое здесь все другое, и люди одеты еще по-летнему, тогда как у них, в горах, уже совсем холодно.

Представила я себе, как, оказавшись в огромном столичном городе, Айдан боялась выйти из здания автовокзала, и все стояла, прикрывая лицо платком, потому что кругом было много чужих мужчин, и смотрела через запыленное окно на улицу, по которой ходило несчетное количество людей и ездили невиданные машины…

Может, так и простояла бы она до самой ночи, если бы какая-то пожилая женщина не подошла к ней и не спросила: «Деточка, заблудилась ты, что ли?»

* * *

Айдан смотрела на женщину поверх платка покрасневшими от слез и бессонной ночи глазами и молчала. Женщина повторила свой вопрос по-русски. Но на этом языке Айдан знала всего несколько слов и фраз, запомнившихся со школы. Тихонько всхлипывая, Айдан достала из сумки газетную вырезку. Прочитав, женщина с изумлением воззрилась на маленькую худенькую девушку, почти девочку: совсем дикая, а главное, немая – и в консерваторию?

– Так вечер уже. Все закрыто.

Слезы опять полились из глаз Айдан. Она стояла, прижав к груди ковер, и тихонько вместе с ним раскачивалась.

– Тебе есть где переночевать? – спросила женщина.

Айдан кивнула и показала головой в сторону зала ожидания.

– Все ясно. Пойдем. Сегодня переночуешь у меня, а там видно будет.

Женщина помогла Айдан пристроить на спину ковер, взяла ее за руку и вывела на улицу. Она даже не заметила, что первые несколько мгновений глаза у Айдан были закрыты от страха.

– Как тебя зовут?

Айдан попыталась ответить, но от волнения у нее ничего, кроме сильнейшего заикания, не получилось. Тогда она остановилась и достала из сумки выцветшую и вытертую на сгибах метрику. Женщина удивленно вскинула брови и рассмеялась, прочитав имя:

– Ну, надо же! А я – Айгюль, «лунный цветок». Будем считать, что мы – землячки.

В лифт Айдан отказалась входить наотрез. В туалете долго изучала строение сливного бачка. В ванной крутила ручку душа и смеялась, глядя на дождик, идущий из дырочек. Потом, умытая, накормленная, в чистом халате, который выдала ей Айгюль, она сидела на полу перед телевизором, поминутно всплескивала руками, что-то мурлыкала себе под нос и совершенно не слышала, о чем говорила Айгюль с соседкой, тоже немолодой женщиной по имени Леночка. Впрочем, если б и слышала, то ничего не поняла бы: они говорили по-русски.

– Представляешь, проводила я своих гостей, собираюсь ехать домой, вдруг вижу, стоит у окна, я даже не поняла со спины кто – не то девочка, не то старушка, одета не лучше какой-нибудь нищенки с Кубинки, лицо платком закрыто до глаз, в ковер вцепилась и смотрит на улицу. Минут десять я за ней наблюдала, потом подошла. Она вроде в консерваторию приехала поступать. Это немая-то…

– А послушай, вроде и не немая. Напевает что-то. И какая красавица… Глаза в пол-лица, а волосы…

– Похоже, сбежала она от родителей или от мужа…

– Да что ты, Гуля, какого мужа? Она девочка совсем.

– Не такая и девочка, по метрике ей семнадцать почти.

И они опять принялись смотреть на Айдан, которая, словно статуэтка, сидела на полу по-турецки и не сводила глаз с телевизора.

– А что, пусть пока у меня живет. Элька с мужем в России, работа у них, вряд ли они сюда вернутся. Пусть живет. Полный шкаф Элькиных вещей остался. Не модные уже, конечно, но ты же видела, в чем она приехала… Замуж я больше не собираюсь. Сама знаешь: как сбежал мой подлец Ильяс с той инспекторшей, так мне больше никого и не надо, перегорело все… А ковер… – перескакивая с мысли на мысль, рассуждала вслух Айгюль… – Леночка, знаешь, что это за ковер? Такие в начале века в Гяндже ткали. У нас в музее похожие висят… Откуда он у нее, интересно…

Ночью Айдан не сомкнула глаз. Ей было душно, она впервые спала в каменном доме. Да еще мешал звук проезжающих внизу машин.

Утром Айгюль дала ей одно из платьев своей дочери, тут же, на Айдан, восхищенно озирающей себя со всех сторон в зеркале, ушила его в боках и сказала, что в музыкальное училище они пойдут вместе. Ковер, стоявший в прихожей, Айдан, несмотря на протесты хозяйки, взяла с собой и всю дорогу несла его, прижав к животу, словно заслоняясь им от окружающего мира.

Директриса училища, красивая полная дама, пригласила их в кабинет. Айгюль вкратце рассказала о вчерашнем знакомстве с Айдан и старой газетной вырезке. Теперь настала очередь Айдан.

Она стояла посреди кабинета, сжимая в объятиях ковер. Она сжимала его так, что у нее побелели костяшки пальцев, и молчала. Пауза явно затянулась. Директриса ждала, теряя терпение. Тогда Айдан собрала все силы, которые у нее были, зажмурилась, вдохнула полной грудью и почувствовала, как внутри у нее что-то взорвалось…

Она пела без слов свою любимую мелодию, одну из тех, которые слышала по маленькому транзисторному приемнику, стоявшему среди всякого хлама на полке в Юсифовом сарае, где она проводила почти все летние вечера и ночи. Она сотни раз повторяла про себя эти прекрасные, до исступленных слез доводящие звуки, и оттого, что мелодия долго оставалась внутри Айдан, впитывая все ее страдания и надежды, и ни разу не выплеснулась наружу, она словно обрела новую силу и новые краски.

Через пять минут в кабинете директрисы собрался весь преподавательский состав училища. Айдан заставили пропеть ее небогатый репертуар, состоявший из нескольких оперных арий и нескольких народных песен. В довершение всего Айдан спела историю своей жизни. Но получилась эта история намного короче самой короткой из пропетых ею мелодий. Ведь и жизни-то почти никакой у нее еще не было.

А под конец она пропела, что хочет подарить им этот старый, но, наверно, очень дорогой ковер, только пусть они ее не отсылают назад, в горы, потому что она туда все равно не вернется, а, завернувшись в этот самый ковер, утопится в море, про которое ей однажды рассказывали и которое, говорят, здесь совсем рядом.

Вечером Гуля и Леночка пили чай, изредка поглядывая на Айдан, опять замершую перед телевизором, и разговаривали.

– Никому ее не отдам, – говорила Айгюль, разминая в розетке еще прошлогоднее, чуть засахарившееся айвовое варенье. – А если сунутся, в милицию обращусь, за то, что измывались над ребенком. И никакой он ей не муж вовсе. Не расписаны, как полагается, значит – не муж. Пусть только сунутся, здесь им не горы.

И Айгюль воинственно сдвигала черные брови, и без того почти сросшиеся на переносице.

– Гулечка, а что будет, если в училище ее не возьмут? Когда обещали ответить-то? – Леночка опасливо поглядывала в сторону Айдан, совсем позабыв, что та все равно не понимает по-русски.

– Завтра опять идем туда. Еще как возьмут. Они там рты пооткрывали, когда она запела. Особенно эту, «Каста Диву». Директриса аж прослезилась. Сказала, сама в министерство пойдет просить. А живет пусть у меня, я ее пропишу как свою дальнюю родственницу. Одной мне в этих двухкомнатных хоромах все равно скучно. А если уж совсем с училищем не получится, тогда надо думать, куда ей пойти учиться, у нее же три класса всего, она и читает-то до сих пор по складам… Если ко мне, в музей, так только уборщицей работать, без образования-то…

– Нет-нет, ей учиться надо… А я вот Сережу моего спрошу. У них и школа вечерняя есть, и профессию можно будет получить… Сереженьку там любят. А уж после смерти Саши… – И Леночка незаметно для самой себя тихонько заплакала, как случалось всегда, когда она вспоминала умершего два года назад от лейкемии мужа, главного инженера нефтеперерабатывающего комбината, на котором теперь работал ее сын.

Тогда Айгюль достала из буфета домашнюю вишневую наливку, и, пока Айдан как зачарованная смотрела на экран телевизора, они с Леночкой сидели и вспоминали все тридцать лет, прожитые ими бок о бок, начиная с того дня, когда Саша, потомственный инженер-нефтяник, чей дед работал на Бакинских нефтепромыслах еще у братьев Нобелей, привез из командировки в далекий город Ленинград синеглазую Леночку. И дальше, год за годом, перебирали все радости и горести, которые случилось пережить им в их одинаковой планировки квартирах, расположенных на одной лестничной площадке пятого этажа семиэтажного дома, стоящего на пересеченье улиц с именами двух русских классиков, отродясь в этих местах не бывавших, но вполне пригодных для обозначения имперского присутствия.

Прошел год, в течение которого Айдан каждое утро отправлялась в музыкальное училище, а потом на занятия в вечернюю школу. Начиная с зимы два раза в неделю Леночкин сын Сережа возил Айдан на машине к лучшему в городе логопеду, а по выходным Айдан приходила к Леночке учиться русскому языку.

Одно время Айдан даже стала местной знаменитостью: о «поющем Маугли» написали несколько местных газет. Правда, помимо радостного ажиотажа среди соседей и соучеников Айдан, это имело еще одно, гораздо менее приятное, но вполне ожидаемое последствие.

Как-то, в самом начале весны, в училище, прямо к директрисе явился худой жилистый мужчина, по одежде и обожженному солнцем лицу – горный житель, и стал требовать назад свою сбежавшую жену.

Через минуту все училище уже знало о его приходе. Директриса вызвала милицию. Незваного гостя выпроводили, а когда он попытался качать права, пригрозили статьей за растление малолетних.

Мужчина про статью ничего не понял, но ему быстро и доходчиво растолковали, что к чему. Он сначала удивился, а потом испугался: там, в горах, о советском законодательстве мало что знали. А сейчас, в городе, оно пришлось как нельзя кстати.

Юсиф несолоно хлебавши ретировался. Хватились Айдан. Но ее нигде не было, а на зов она не откликалась. Тогда позвонили на работу Айгюль. Пока та, не дождавшись автобуса, бежала, хватаясь за сердце, от своего музея до училища, Айдан обнаружили в чулане, где хранились старые или нуждавшиеся в ремонте инструменты. Айдан сидела в самом темном углу между арфой и контрабасом и ни за что не хотела выходить.

Когда запыхавшаяся Айгюль влетела в чулан, Айдан кинулась к ней, как загнанный звереныш, упала на колени, вцепилась в подол ее платья и только нечленораздельно что-то мычала, давясь слезами. Наконец она поняла, что никто выдавать ее бывшему мужу не собирается, а наоборот, все встали на ее защиту, и немного успокоилась, но сказала, что без Сережи из здания ни за что не выйдет. Тогда Айгюль принялась звонить Леночке, а та в свою очередь на работу сыну. И через двадцать минут Сережина старая, отцова еще, «Волга» притормозила возле училища.

Айдан, почувствовав себя в безопасности, вышла, сопровождаемая Айгюль и Сережей, из училища, зажмурившись, пробежала несколько шагов по тротуару до машины и быстро скользнула на заднее сиденье. Но беспокоилась она зря: Юсифа уже и след простыл.

В конце сентября Айгюль и Леночка вместе занимались важным делом – очередными заготовками на зиму. Это был третий этап «большой заготовительной кампании». Первый прошел в июне, когда мариновались на зиму овощи и варилось вишневое варенье. Второй этап наступал в августе, когда варили инжир. Теперь была пора кизила. А в октябре приходила очередь айвы.

Этот многоступенчатый ритуал повторялся из года в год и доставлял обеим женщинам удовольствие размеренной отлаженностью совместных действий и каким-то добавочным, кроме прямого утилитарного, смыслом. Сейчас они сидели на Леночкиной кухне и перебирали кизил, принесенный утром с базара.

Полдень выдался жарким, окна были открыты на обе стороны, то есть на узенькую, мощенную булыжником улицу имени одного классика и шумящую кронами пирамидальных тополей и проезжающих автобусов – имени другого.

Полновесные, налитые светом и соком, сами похожие на ягоды кизила, осы залетали в кухню и лениво кружили над столом. Айгюль и Леночка не обращали на сытых, неназойливых ос внимания, а затверженными движениями машинально делали свою работу.

Обе молчали, только изредка посматривали друг на друга и на медленно закипавший сироп и чему-то тихо улыбались. Эта игра в молчанку длилась уже неделю.

Сегодня Айгюль не выдержала:

– Как думаешь, когда это началось?

Леночка даже не поинтересовалась, что имеет в виду соседка, потому что тайные их мысли давно двигались в одном направлении и суть вопроса была ей понятна до самого недальнего донышка.

– Может, после Нового года? Помнишь, Сережа двенадцать с нами встретил, а потом к друзьям ушел, так она грустная какая была…

– Что ты, да она тогда дичилась его как! Еле за стол уговорили сесть, не помнишь, что ли? Она все еще лицо платком закрывала.

– Знаешь, Гулечка, Сережин отдел в конце прошлого года установку новую по очистке нефти сдавал, и ему вообще ни до чего было, но как-то пришел и говорит мне: «Мама, какая Айдан красавица! Глаз не оторвать…» А потом, после новогодних праздников, нашел логопеда и стал ее возить… Может, тогда, Гулечка?

– Может, и тогда, потому что за час до того, как Сережа должен был зайти за ней, она уже сидела при полном параде и все прислушивалась, когда ваша дверь откроется.

– И то верно… – рассуждала вслух, но как бы про себя Леночка. – Что у Сережи? Все работа и работа, а потом друзья, мальчишки холостые, такие же как он… После рабочего дня собираются, кутят… А всем уже под тридцать. Потом и не женишь их… А Сережу скоро начальником группы сделают, он же умница у меня…

– А мою Айдан профессор недавно слушал, так сказал, что у нее настоящее меццо-сопрано и вообще ее потом в оперный театр могут взять… – не упустила случая похвалить свой «товар» Айгюль.

Потом они помолчали, прислушиваясь к жужжанию ос и шелесту листвы за окном, потом в сотый раз обсудили преимущества того или иного способа варки кизилового варенья, а потом Айгюль без всякого перехода сообщила, что сделает Айдан «целиком новый гардероб» и даст «ножную швейную машинку в придачу», а Леночка сказала, вытирая платком уголки глаз, что отдаст Сереже деньги, которые откладывала «на черный день», чтобы он, прибавив их к уже накопленным, купил наконец новую машину.

Свадьбу гуляли весной в два приема. Сначала для родни и соседей, потом для «молодежи».

Родни с обеих сторон было не густо: со стороны невесты – брат Айгюль с женой, дочерью и зятем да несколько сотрудниц из музея, а со стороны жениха – одна Леночка, потому что никого, кроме уже очень пожилой сестры, живущей под Ленинградом, в маленьком городе Ломоносове, который Леночка по старинке называла Ораниенбаумом, у нее не осталось. Правда, с работы мужа и из ее школы, где она двадцать лет преподавала русский язык и литературу, пришли четыре человека. Нехватка родни была с лихвой возмещена соседями.

Через год Айдан заговорила. То ли занятия с логопедом начали сказываться, то ли спокойная, полная любви и радостных домашних забот жизнь так благотворно на нее подействовала. Иногда после работы Сережа заезжал за Айдан в училище, иногда она возвращалась раньше и, ожидая его, бегала к окну, заслышав тормозящую возле их подъезда машину.

Вечером она легко, как птичка, присаживалась на ручку кресла, в котором Сережа или читал, или смотрел телевизор, гладила его по темно-русым, но моментально, до цвета соломы, выгоравшим на первом же настоящем солнце волосам и говорила, слегка растягивая гласные: «Мой золотой… Золотой мой…» – и черные глаза ее сияли.

Тогда Леночка забирала свое шитье или вязанье и шла к Айгюль чаевничать.

Ни одного выступления Айдан, в училище или на каком-нибудь шефском концерте, Сережа не пропускал, еще и друзей обязательно приводил послушать «его певунью».

В тот год Айдан закончила училище и должна была поступить в консерваторию. Летом, после экзаменов, их курс поехал с концертом в областной центр. Большая часть отправилась на специальном автобусе, некоторые с друзьями – на машинах. Сережа пригласил в эту поездку Полада и Лейлу, которые были свидетелями на их с Айдан свадьбе, а те захватили с собой трехлетнюю дочку.

После концерта было позднее застолье. Но девочка стала капризничать, да и Айдан чувствовала себя неважно, поэтому решили ехать, недосидев до конца. О причине своих легких недомоганий Айдан уже месяца два как догадывалась, но рассказывать ни Сереже, ни Леночке с Айгюль пока не стала: решила, пусть ребеночек окончательно в ней завяжется – и тогда.

Дорога была пустой, изредка встречались машины, возвращающиеся домой, в район из города. На заднем сиденье переговаривались и тихо смеялись Полад и Лейла, а девочка уже давно спала, вытянувшись поперек их коленей.

Айдан косилась черными улыбчивыми глазами на Сережу и думала о том, что все страдания ее молодости, все раны и обиды залечила любовь этого красивого, совсем не по заслугам доставшегося ей человека. Потом, краснея в темноте, думала, как сегодня ночью будет шептать Сереже: «Мой золотой… Золотой мой…» – а он будет прижимать к своему лицу ее маленькие ладони и целовать их в самую серединку… И еще думала, как завтра, ну, или послезавтра все ему расскажет, а потом и Леночке с Айгюль…

Узкая, в две полосы, дорога заканчивалась, впереди сверкали огни трассы, ведущей в город. Айдан легко вздохнула и стала поправлять волосы, ради сегодняшнего концерта уложенные в высокую прическу…

А что было дальше, она уже не помнила.

Когда Айдан очнулась, кругом была кромешная чернота. Она лежала скрючившись в густой илистой воде, и, судя по звуку, вода стремительно прибывала. Уже глотая воду и задыхаясь, Айдан стала колотиться о дверь машины, и та неожиданно поддалась. Теряя сознание, Айдан рванулась наружу и через секунду обнаружила, что стоит по плечи в мелкой речке, в нескольких метрах от низкого моста с выбитыми перилами. Возле нее до половины торчало из воды колесо машины. Она оглянулась, позвала, но никто ей не отозвался. Тогда, даже не нырнув, а резко согнувшись и с головой уйдя под воду, она нащупала открытую дверцу машины.

Ее неумолимо выталкивало вверх, но она цеплялась за машину, пытаясь проникнуть внутрь и вытащить остальных.

Наконец она схватила чью-то руку и потянула и еще обрадовалась, что так легко пошло. Это была девочка. Завязая в илистом дне, Айдан потащила ее к берегу, и долго, ей казалось – очень долго, захлебываясь грязной водой, задыхаясь от ужаса и отчаяния, потому что там, внизу, ждали остальные и, главное, ее Сережа, Сереженька, пыталась вытолкнуть девочку на берег, а безвольное тельце ребенка все соскальзывало и соскальзывало по глинистому спуску…

Она как-то умостила девочку и ринулась назад. Она кричала, звала на помощь, но ни одна машина не проехала в этот час мимо, и жилья поблизости не было никакого…

Внизу она опять нащупала чье-то тело и стала тянуть за плечи наружу. Она все тянула и тянула, но ничего у нее не получалось, а тот, кого она тянула, ничем не мог помочь ей, а просто выскальзывал из ее рук так же, как выскальзывала сейчас из ее рук вся ее собственная жизнь…

…Их обнаружили музыканты, возвращавшиеся следом на автобусе. Переезжая низенький мост через узкую речку, даже на карте не обозначенную в силу своей незначительности, шофер увидел выбитые перила, развернул автобус поперек и осветил фарами воду возле моста и часть берега рядом.

И тогда все увидели торчащее из воды колесо машины и двух человек на берегу: женщину и ребенка. Женщина, сидя на земле, держала на руках мертвую девочку и раскачивалась, подняв в безлунное небо лицо, облепленное мокрыми седыми волосами. Из открытого рта женщины вырывался хрип. Это было все, что осталось от ее голоса, унесенного мутной и быстрой речной водой.

…В ту же ночь, уже в больнице, у Айдан случился выкидыш. Но она как бы и не заметила этого, как не замечала теперь ничего ни вокруг, ни внутри себя, потому что душа ее так и не поспела за ее телом, а осталась там, на берегу, где в сумерках рассвета уже толпились люди и специальный подъемный кран вытаскивал из воды на берег покореженную машину с мертвыми людьми.

…От смерти Айдан спасли ее волосы. Они смягчили удар перевернувшейся машины о воду. Полад, Лейла и девочка захлебнулись, так и не придя в сознание. А Сережа умер от разрыва сердца еще до того, как машина упала с моста. Наверное, он успел осознать все, что должно было через миг случиться с ними.

* * *

Выныриваю из этой истории и сама хватаю ртом воздух от ужаса. Как же она пережила все это, такая маленькая, такая нежная… Как же у нее хватило сил жить дальше…

Через несколько дней собираю подруг № 1. Рассказываю историю Айдан. Девушки молчат, переваривают, интересуются, что потом.

– А потом я, как прочитала, поехала к ней, в Ломоносов, где она с сыном живет. Даже не в Ломоносов, а еще дальше, в деревню какую-то, полчаса на автобусе по жуткой дороге. Хорошо, списались по емеле, так она меня на остановке встретила. Деревня – одни хибары. Жилых домов всего несколько. Правда, летом еще дачники приезжают.

– Как же ее занесло на другой конец света?

– Да я уже примерно догадалась – как. Вот и поехала удостовериться. В книжке она об этом вскользь и как-то невнятно говорит. Такое ощущение, что у нее на том кошмаре с аварией жизнь кончилась, а все остальное она уже воспринимает так, через запятую.

В общем, заходим в дом. Не дом, а полуразвалюха. В прихожей ведро с водой, утварь всякая домашняя, доски скрипят под ногами. В первой комнате светло, мебель хорошая, сервант с красивой посудой… Из большой комнаты раскрыта дверь еще в одну. Там за столом, возле компьютера, мальчик в инвалидном кресле. Ну, не мальчик, конечно, ему уже двадцать один год. Красивый такой, кареглазый, смуглый, на Айдан чем-то похож… За его спиной, на стене, ковер висит. Саваланов. Сбоку дверь еще в одну комнату.

– А сын откуда взялся?

– Это потом расскажу. В большой комнате вижу двух старушек. Ухоженные такие старушки, в чистеньких платьицах, с аккуратными седыми стрижечками… Одна совсем не ходячая, видно. Сидит у стола, очки на носу, ничего не слышит, пасьянс раскладывает. Вторая, что помоложе, как мы вошли, подхватилась навстречу. Оказалось – Леночка, мать Сережи, а старшая – Степанида, Леночкина сестра. А мальчик приветливый такой, рукой помахал мне, поздоровался.

– Это мой Сереженька, – сказала Айдан про сына.

Я смотрю, а на коленях у него сидит маленькая собачонка дорогущей породы, как же это… О! Йоркширский терьер, представляете?

– Откуда у них такая?

– От соседа. Сережа потом рассказал. Год назад умер Гриша, их сосед-бомж. А за три года до того умерла его жена. А еще раньше они в деревню из города пришли и поселились по соседству, в пустующей развалюхе, почти сарае. В первой половине девяностых они, уже пенсионеры, продали свою двухкомнатную квартиру через какую-то липовую фирму. Им обещали найти однокомнатную: и на жизнь останется, и квартплату меньше платить… В итоге остались они на улице. А Гриша в доисторические времена инженером работал, конструировал что-то. Интеллигентным, как он говорил, был человеком. Короче. Когда жена его умерла, он от тоски решил купить собачку. Но понимал, что сам долго не протянет, старый уже. Любая собака намного переживет его. Тогда он придумал купить дорогую собачку, чтобы соседи ее потом пожалели на улице оставить, а взяли к себе. Гриша наскреб денег, пенсию откладывал, продал что-то, бутылки ездил собирать в город… В общем, купил собачку и назвал Слезкой. Наверно, потому, что она была маленькой и, в силу щенячьего возраста и особенностей характера, очень писклявой. А может, настроение такое грустное у Гриши в тот момент случилось.

Гриша помер, а единственными его соседями были как раз Айдан с двумя старухами на руках и сыном-инвалидом. Вот Айдан и осталась при породистой собаке. Правда, сначала она на свои деньги Гришу похоронила.

Но самое удивительное, что эта собака оказалась поющей. Правда. Не смейтесь, девочки. Айдан это случайно обнаружила. Она же напевает все время. А собачонка как-то слушала-слушала, а потом начала ей подвывать. Так вот, пока Айдан и Леночка на стол накрывали, я с этой Слезкой немножко повыла. Что смотрите? Знаете, как хорошо действует на психику? Сначала мы потихоньку выли, а потом все громче. Это очень затягивает, как выяснилось. Вдруг чувствую, что я уже не только подвываю в унисон собаке, но вою в полную силу и вовсю плачу к тому же, хотя сначала самой смешно было. В общем, и повыла я от души, и поплакала. Зато потом как будто отпустило меня, так легко стало, так свободно. Сама я, без собаки, на подобную психотерапию ни за что не отважилась бы…

– А хозяева как на твое вытье отреагировали?

– Да нормально отреагировали. Они, может, сами так лечатся. Спросить неудобно было.

– С этим понятно. Вытье дуэтом с собакой – это, конечно, сильно. Но все-таки откуда сын и как ее занесло в наши края… – деликатно возвращает меня к теме нашей сегодняшней встречи Наташка.

– Про это она ни за что рассказывать не стала, пока мы в доме были. А потом предложила мне прогуляться, местные красоты, так сказать, обозреть…

* * *

На похороны Айдан из больницы не отпустили. Да она и не рвалась туда. Она вообще не выказывала никаких желаний, а просто сидела, поджав по-турецки ноги, расчесывала длинные седые волосы и беззвучно шевелила губами. Когда через три недели Айгюль и Леночка, еле живая от горя, пришли забирать ее, то увидели, что выглядит Айдан едва ли не старше их самих.

Ни петь, ни говорить Айдан не могла. Ни про какую консерваторию никто уже не вспоминал. Сначала Айдан просто сидела и смотрела в одну точку, изредка отвлекаясь от этого занятия на еду, которую силком запихивали в нее Айгюль и Леночка. Потом, прислушиваясь к тихим скорбным увещеваниям Леночки, начала делать какую-то работу по дому. Потом, укрывшись с головой черным платком, стала выходить в магазин или в аптеку, потому что Леночка начала все чаще жаловаться на сердце и слабеть. Так прошло еще два года, которые Айдан не заметила. Как не заметила и то, что жизнь в городе давно и сильно изменилась.

К действительности Айдан вернулась в тот день, когда услышала выстрелы, прозвучавшие в их подъезде, чуть ли не под самой их с Леночкой дверью, как ей тогда показалось. И тут же раздался звонок Айгюль, которая кричала в телефонную трубку так, что было слышно на всю их квартиру. Айгюль кричала, что под ней, где Григоряны живут, стрельба, и зачем же они не поменяли на дверях табличку с фамилией, несчастные, кричала Айгюль, а сейчас она смотрит во двор и видит, как из подъезда выскочили какие-то мужчины и теперь убегают…

Когда Айгюль закончила кричать, Айдан подхватилась с места и ринулась на лестницу. Леночка даже охнуть не успела.

Беззвучно шевеля губами, Айдан смотрела несколько секунд на лежавших в прихожей в луже крови расстрелянных мужчину и женщину, а потом осторожно перешагнула через них и, невзирая на протесты Айгюль и Леночки, прибежавших следом, прошла внутрь квартиры.

Она знала, что где-то там должен быть четырехлетний Саргис, Сережа, как она его про себя звала. Айдан часто смотрела, укрывшись за шторой, как Гаянэ, их нижняя соседка, гуляет во дворе с сыном. И теперь она должна была найти мальчика.

Айдан металась по квартире, открывая дверцы шкафов, падая на пол и заглядывая под кровати. Ребенка нигде не было. Надо было позвать мальчика, чтобы он откликнулся из своего укрытия, но вот этого Айдан как раз и не могла сделать.

Пока Айгюль с Леночкой голосили в дверях, она старалась выдавить хотя бы звук из своего онемевшего, сведенного судорогой горла. Она стояла посреди квартиры, схватившись обеими руками за шею с вздувшимися жилами, точно хотела разорвать ее, и пыталась произнести имя мальчика. И наконец полупропела-полупроговорила:

– Сарги-и-ис! – и потом еще раз: – Сарги-и-ис! – и вдруг произнесла громко целую фразу: – Саргис, не бойся, это я, Айдан, где ты?

И тогда в ответ с лоджии, из-под старой плетеной корзины для фруктов, послышался тихий плач ребенка.

Айдан бросилась в лоджию, подхватила мальчика на руки, обмотала его голову своим черным платком, и, пока тот крутился, пытаясь высвободиться, она, перешагнув через его мертвых родителей, уже летела по лестнице наверх.

Сначала Айдан боялась, что мальчика у нее отнимут, и даже в квартире не отпускала его от себя ни на минуту, а на улицу они в те страшные дни и вовсе не ходили, питались домашними запасами. Благо заготовок Леночка и Айгюль делали каждый раз не на одну зиму.

Когда спустя пять дней поздно вечером в их дверь позвонил мужчина в черном и спросил о мальчике, Айдан заслонила собой кроватку со спящим Саргисом-Сережей и знаками показала, что скорее убьет себя, чем отдаст ребенка. Леночка о чем-то долго разговаривала с мужчиной на кухне, а потом тот ушел.

– Он согласился, что мальчику здесь безопасней, – сказала Леночка, входя в комнату, где Айдан сидела на полу возле детской кроватки.

А еще через две недели Леночка сообщила, что они все вместе уезжают. Она дала телеграмму сестре, в Ораниенбаум, и та ответила, что, конечно, ждет их всех. Главное, чтобы живыми добрались.

– Все равно теперь это чужой город.

Леночка тихо заплакала и стала снимать со стены фотографии мужа и сына.

Айдан молча наблюдала за сборами свекрови. Мальчик сидел у нее на коленях, и она тонкими пальцами перебирала его нежные курчавые волосы. «Говорят, там снег и холодно. Ну, и что. В наших горах тоже снег и холодно. Жить-то можно… И мальчик будет со мной», – подумав так, Айдан легко вздохнула, спустила ребенка с колен и пошла сворачивать старый Саваланов ковер, так недолго укрывавший ее брачное ложе.

* * *

Мы с Томилиным едем к Ае. Томилин прочитал текст и сразу включился. Все же он умница. И никаких глупостей про «трату времени за гроши» больше не говорит. Накупил примочек для Сережиного компьютера, объяснил с важным видом, что будет делать апгрейд. Нет, все же из мужиков можно извлекать пользу.

На прошлой неделе, например, Томилин спас Ваньку от неминуемой двойки в четверти по математике. После двух часов усиленной мозговой атаки красный от напряжения Ваня с сожалением констатировал, что математичка его все равно не любит и никаких им предпринятых усилий не оценит, и еще добавил, что «забил он на эту математику», а деньги можно и другими способами заработать.

Я на всякий случай поинтересовалась, какими именно.

– Книги писать. Правда, дядя Леша?

Я не стала разочаровывать мальчика и рассказывать ему о трениках со штрипками, через которые проходит почти каждый, вставший на неверную дорожку писательского ремесла.

– И на что же ты будешь тратить эти деньги? – продолжила допытываться я, надеясь таким образом уяснить перспективы собственной старости.

– А приюты буду строить для собак и кошек, – выдал Иван явную заготовку.

Пока я анализировала, хорошо или не очень лично для меня то, что я услышала, Томилин задал наводящий вопрос:

– Может, о людях стоит подумать?

– Люди сами выбирают, как им жить. А кошки и собаки от них зависят, – отрезал Ванечка и развернулся лицом к компьютеру, спиной к нам.

Томилин посмотрел на меня с ехидством: «А ты, мамочка, чего-то другого ждала?» – спрашивал его взгляд.

По мнению Томилина, я как раз из тех, кто «сами выбирают».

Но я все же накормила его супом, и свой кусок пирога он тоже получил.

Провожая Томилина, я через Ванечкино плечо посмотрела на экран монитора. Ванечка играл в «стратегию»: виртуальная страна с жителями, городами, заводами, банками, армией и своими проблемами выживания. Значит, все не так плохо. Значит, все-таки люди.

…И вот мы с Томилиным едем в какую-то тмутаракань под Ломоносовом.

– Дашенька, все же надо уговорить ее и про «русский» отрезок жизни написать. Про все. И про то, как «чуркой» обзывали, и про то, как осталась одна с сыном и двумя больными старухами на руках… Ты же понимаешь, если бы не Айдан, эти две русские бабушки давно загнулись бы. Кому они здесь нужны? Только этой мусульманке и нужны. Знаешь, я в армии с одним парнишкой служил, из Узбекистана, так мы с ним много всякого разного перетерли, пока от забора до обеда лопатами орудовали на генеральской даче под Киевом. Он интересную штуку однажды рассказал: в кишлаке, куда его к деду на лето отправляли, о мусульманине, который, например, доброе дело сделал, говорят: «Пусть он райские кущи увидит!» – а про христианина в схожей ситуации: «Пусть ему пятки не слишком огонь жжет!» И это, между прочим, благословление, а не проклятие. Просто другой вариант и не рассматривается. Чуешь? Значит, у твоей Айдан какие перегородки в сознании сломаны…

– Ты, Томилин, не переживай, а лучше на дорогу смотри. Потому как неизвестно еще, где нам с тобой, по делам нашим, местечко уготовано. И вообще, муть какая, правда?.. Мусульманский рай, православный рай… Рай – он и в Африке рай. И нечего людям голову морочить, правда, Томилин? А наша Ая, если на то пошло, в любой рай свой пропуск уже заработала…

– Вот-вот. Надо, чтобы она и про армию, и про квартиру, и про сына той алкоголички написала… Про все.

Томилин чеканит, точно счет предъявляет кому-то… Это я понимаю, это я сама люблю делать. Но кому этот счет предъявишь, черт подери, если люди якобы «сами выбирают»?

* * *

…Последнее, что запомнила Айдан из прошлой жизни, были их тюки и чемоданы с вещами на нечистом вокзальном перроне, заплаканное лицо Айгюль, ее обещание «присмотреть за могилами», и еще полновесную, теплую тяжесть ребенка на своих руках.

С несколькими пересадками, кое-как добрались они до места. Конечно, двухкомнатная квартира Степаниды была мала для четверых, но Айдан привыкла к большим семьям и маленьким жизненным пространствам, где прошла большая часть ее жизни. А те свои «другие» четыре года она воспринимала, скорее, как исключение, как счастливый сон, который должен был рано или поздно кончиться, и вот – кончился.

Жили они на две пенсии, Леночкину и Степанидину, да на те крохи, которые получала Айдан, работая в трех местах уборщицей. Ни на какую другую работу эту странную неместную, полуговорящую-полупоющую женщину не брали. Диплом музыкального училища ей так и не понадобился.

Сережу, изрядно похлопотав и довольно мзды оставив в чиновничьих кабинетах, Айдан усыновила. Через два года он пошел в школу, не только говоря по-русски без акцента, но и довольно бегло читая: заслуга обеих «бабушек».

Потом Айдан решила, что мальчик растет, и нехорошо, если на вопрос, кем работает твоя мама, ему придется отвечать: уборщицей. И она пошла на курсы медсестер при местном медицинском училище. Это оказалось кстати еще и потому, что Леночка опять начала сильно болеть, гораздо чаще старшей ее по возрасту, но в одиночестве своем не растратившей жизненной силы Степаниды. Так что и уколы, и капельницы Айдан ставила ей сама.

Своих настоящих родителей Сережа не помнил и города, в котором родился, не помнил. Только очень долго пугался, когда слышал резкие звуки, и, если по телевизору показывали «про войну», отворачивался и уходил.

Школу Сережа закончил хорошо и поступил в Технологический институт, на вечернее, хотя проходного балла ему и на дневное отделение хватало. Но «сидеть на материнской шее» он больше не хотел, а пошел на завод разнорабочим.

Однажды Леночка, предварительно посовещавшись с Айдан, рассказала Сереже его историю, а заодно и историю самой Айдан. Сережа ушел и два дня и две ночи дома не появлялся. Леночка с Айдан плакали, решали, обращаться ли им в милицию, а Степанида раскладывала старыми трясущимися руками пасьянс, поджимала тонкие губы, ругала их «дурами» и говорила, что поделом им, обрушили такое на мальчика, теперь нечего завывать по углам, даже у нее, глухой на оба уха, голова от их воя пухнет.

Но через два дня Сережа вернулся, с цветами, хотя зима была в разгаре, и подарками, сказал, что просто оставался у друга в общежитии, а цветы и подарки – это с премии. О прошлом они больше не разговаривали никогда.

А потом Сережу призвали в армию.

Конечно, Леночка еще за полгода до призыва пошла в военкомат. Плакала, рассказывала, что «мальчик единственный кормилец в семье из двух немощных старух и почти немой матери»… Ей пообещали, что оставят внука где-нибудь поблизости, в области.

За день до положенной по такому случаю отвальной позвонили из военкомата, сказали, что уже выслали машину и повезут на сборный пункт тех, кто остается служить в области.

Айдан удивилась: что за спешка? Да и продукты уже были куплены, и гости, Сережины бывшие одноклассники да нынешние однокурсники, созваны… Но спорить не стала. Все же там начальство, а она кто здесь такая? «Чурка нерусская». Да и мальчику повредить боялась…

Бестолково, в суете и поспешности Сережу собрали, и сел он в «воронок», в котором уже маячили растерянные лица таких же, как он, призывников.

И почти месяц от него не было никаких вестей.

Айдан с Леночкой бегали в военкомат, наводили справки. Но ничего толком от тучного, с бугристой потной лысиной майора по фамилии Терещенко добиться так и не смогли.

Айдан осунулась, побледнела. Возвращаясь с работы, садилась и, глядя в одну точку, тихонько покачивалась. Леночка перепугалась до смерти: точно так было с Айдан после гибели мужа. Наконец пришло письмо. Айдан вслух читать не могла. От волнения она совсем лишилась речи, даже в виде пения. Леночка заплакала, и читать у нее тоже не получалось. Тогда Степанида хлопнула ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки, снова обозвала всех дурами и вскрыла конверт.

Сережа писал из области. Только не Ленинградской, как обещали в военкомате, а Краснодарской.

Лицо Айдан полыхнуло пламенем. Это был почти Кавказ. Совсем рядом Чечня. Туда Сереженьку тоже обещали не посылать, но ведь уже один раз обманули… Срочнику любой другой национальности, кроме «кавказской», в тех краях, наверно, служилось бы проще. Или специально они так устроили?..

Сережа писал, что ничего, добрались нормально, только три дня в дороге их почти не кормили, хорошо, что у ребят было у кого печенье, у кого консервы из дома, и его пирожки, Леночкой испеченные, очень пригодились. В общем, доехали. Потом вскользь сообщил, что спина побаливает, сорвал на днях, когда грузили мешки с цементом. А так, писал, что все нормально, волноваться за него не надо. К тому же оказалось, что в одной части с Сережей служит Костик из параллельного класса, в школе они и не общались, а зато сейчас как нашли друг друга…

Каждые две недели от Сережи приходило по письму. Сообщал, что все нормально, служба идет, только спина опять побаливает, и еще вот бы домашней еды… А в одном из писем проговорился, что один и тот же шмат сала у них иногда по три дня варят и есть, вообще-то, охота…

Айдан металась по квартире, как загнанный зверь, голосила, что сердце ее чует беду и что пойдет она к Сереже хоть пешком, но его не бросит, мальчика своего дорогого, единственного. Степанида опять хлопнула по столу рукой, велела снять все деньги с книжки своей и Леночкиной, все «похоронные», и ехать к Сереже.

Одну Айдан Леночка отпустить побоялась. Набрав полную сумку сердечных лекарств, она поехала вместе с невесткой, молясь только о том, чтобы не помереть в дороге. От Краснодара до Сережиной части они еще два часа добирались на электричке. Увидев вдали заснеженные вершины Кавказских гор, Айдан беззвучно заплакала.

Сережу, который вышел к ним на КПП, они едва узнали. Он очень похудел, ссутулился, потемнел лицом. А может, им так показалось из-за того, что кожа на Сережином лице, шее и, как выяснилось позже, на спине была сплошь покрыта чирьями.

В станице, по соседству с которой располагалась Сережина часть, они сняли на четыре дня комнату в деревенском доме, и три дня из них Сережа приходил туда отъедаться и рассказывать. Он ни о чем не просил, но весь его рассказ был сплошным криком о помощи.

Спина у него продолжала болеть, и, кроме того, боль стала отдавать в правую ногу. В санчасть он не обращался, потому что боялся издевательств «дедов», а ему и так доставалось «за национальность». Рассказывал о своем друге Костике, том самом парнишке из параллельного класса, над которым «деды» нещадно измываются за малый, метр шестьдесят, рост и сильное заикание. Услышав про заикание, Айдан опустила голову и покраснела, точно неизвестный ей Костик был ее сыном, которому она передала этот порок по наследству.

Но самым худшим в рассказе Сережи было то, что, как он сказал, поговаривали, будто скоро их могут отправить в Чечню. Айдан сцепила перед собой руки так, как если бы сжимала в них Саваланов ковер, которым она когда-то пыталась загородиться от окружающего мира. Даже костяшки пальцев у нее побелели, как тогда.

На второй день от местных женщин, работавших в гарнизонной столовой, Айдан и Леночка уже знали, сколько и кому надо дать, чтобы Сережу положили в санчасть на обследование и комиссовали по здоровью. Сумма получилась, по их меркам, астрономическая – две тысячи долларов. И где взять такие деньги, было совершенно неясно.

Вечером третьего дня, когда они проводили сутулящегося, тяжело ступающего армейской кирзой Сережу до ворот КПП и вернулись на квартиру, Айдан, отстраненно глядя в темное окно пустыми глазами, пропела почти нежно, что если денег они не найдут, то она вернется сюда, обольется бензином и спалит себя на глазах всех этих мужчин в военной форме, пусть только попробуют тогда не отпустить Сережу…

А еще Сережа дал Айдан адрес Костика и попросил пойти к его матери. Вдруг она сможет помочь сыну. Или пусть хотя бы напишет. Потому что ни разу она Костику не ответила.

…Две тысячи долларов, которые нужны были совсем срочно, взять было неоткуда. Кредита двум пенсионеркам и Айдан с ее нищенской зарплатой ни один банк не выдал бы. Тогда Степанида сжала тонкие губы и задумалась. А потом, решительно хлопнув ладонью по столу, сказала тоном, не терпящим никаких возражений, что они продают квартиру.

– Я давно мечтала пожить за городом, хоть на старости лет, – сказала Степанида. Как будто сам город Ломоносов не был практически загородом. – Продадим квартиру, она все равно мала для нас, купим дом, Сереженька вернется, женится, вот всем места и хватит…

Коренастенькая востроносая агентша из фирмы, занимающейся куплей-продажей недвижимости, была любезна до приторности и чрезвычайно расторопна. Уже через два дня она повезла Айдан и Леночку на машине за город, «тут совсем рядом», смотреть дома, на выбор. Может, потому, что ехали они на машине, а не тряслись в автобусе, им действительно показалось, что близко.

Уже на месте Леночка, ошалев от напора коренастой агентши, только поглядывала вопросительно на Айдан. Айдан же смотрела перед собой горящим нетерпеливым взглядом и ничего не видела. Ей было все равно, лишь бы – скорее.

На одном из трех представленных домов они остановились. Но, кажется, совсем не на том, в который, неделю спустя, перевезла их шустрая агентша после того, как несколько дюжих хлопцев в мгновение ока загрузили всю их мебель и вещи в два раздолбанных грузовика.

От всех денежных операций по купле-продаже, включая проценты агентству, на руках у совершенно ошалевших Степаниды, Леночки и Айдан остались пять тысяч, а много это или мало, они так и не успели понять. Главное в данной ситуации было, что на «выкуп» Сереженьки хватало.

За три дня до отъезда, еще не успев привыкнуть к скрипу расшатанных половиц в новом жилье, ветру, задувающему в щели между оконными рамами, и отсутствию соседей, поскольку она так и не решила, можно ли считать соседями двух бомжеватого вида стариков – мужа и жену, ютившихся в развалюхе неподалеку, – Айдан вспомнила про адрес, который дал ей Сережа, села в автобус и поехала в город.

Дом, в котором жила мать Костика, находился через две улицы от их бывшего дома. На звонок сперва никто долго не отзывался. Потом послышался звук, точно упала сетка с пустыми бутылками, а потом хриплый женский голос спросил, чего надо. Пока Айдан собиралась с ответом, дверь распахнулась. На пороге стояла пьяная женщина с плоским лицом и сожженными пергидролем короткими волосами.

– Жорка, ты глянь, цыганва наглая уже по домам шляется! – крикнула женщина вглубь квартиры и захлопнула дверь перед самым носом Айдан.

Повторять попытку Айдан не стала, а, спустившись вниз, показала бумажку с адресом двум женщинам, стоявшим у подъезда. Все сходилось. Получалось, что та женщина и есть мать Костика. Наличие у хронической пьяницы Тоньки сына, служащего в армии, подтвердили и соседки. Подтвердили они также и наличие «хахаля Жорки», «нарисовавшегося» сразу, как только «Костика забрили». С этой информацией Айдан и вернулась домой.

На сей раз поехала Айдан одна. Остановилась у той же хозяйки, которая ретиво взялась помогать во всех хождениях «по начальству», чем напомнила Айдан недоброй памяти востроносую агентшу.

Кажется, дело с санчастью слаживалось. И не столько из-за денег, которые Айдан, пряча глаза, оставляла в каких-то кабинетах, сколько из-за Сережиной ноги. Нога болела теперь так, что он начал ее слегка подволакивать. Заминка получилась в другом.

Черно глядя перед собой, Сережа заявил, что в санчасть он отправится только с другом, потому что без него маленького заикающегося Костика «деды совсем забьют».

Айдан побелела сквозь всю смуглоту и схватилась за свои густо крашенные, но уже на два пальца седые возле корней волосы. Никакие ее мольбы и увещеванья не действовали. Тогда она пошла на почту и послала телеграмму Леночке со Степанидой с просьбой выслать еще столько же денег, срочно, телеграфным переводом.

Через два дня пришли деньги, а через месяц и Сережа, и Костик вернулись домой.

Диагноз, с которым комиссовали Сережу, не требовал никакого выкупа. С таким диагнозом его должны были комиссовать еще месяца три назад. А врач питерской нейрохирургической клиники, куда Сереже дали направление из районной больницы, где работала Айдан, сказал, покачав крупной лысеющей головой, что настоящий диагноз гораздо серьезнее и хорошо бы на этих вояк еще и в суд подать.

Врач сказал, что проблемы со спиной начались у Сережи в детстве: не исключено, что когда-то был компрессионный перелом позвоночника. А травма, которую он получил в армии, спровоцировала имевшуюся, но никем не замеченную болезнь. И вот теперь – парез обеих конечностей.

И еще врачи удивлялись, как же это Сережа проходил в военкомате медкомиссию? Ведь с такой спиной должны были сразу белый билет выдать… Но уж с кем с кем, а с непостижимой разумению страшной государственной машиной воевать маленькая Айдан не собиралась. Хватало ей и собственной судьбы.

…Через год Сережа восстановился в институте, но теперь уже на заочном. И Костик стал мотаться курьером между Сережей и кафедрой, потому что даже на сессии Сереже выбираться было трудно. И сам Костик тоже поступил на заочное, Сережа натаскал его по нужным предметам…

Поздно вечером, когда, поохав и покряхтев, устраивает на постели свое больное тело Степанида и Леночка, напившись сердечных лекарств, тихо бормочет что-то в своем углу перед дешевой бумажной иконкой и благодарственно трясет седенькой головой, Айдан идет в Сережину комнату, где тот или читает при слабом свете ночника, или уже спит, – и садится за компьютер. Дело движется у нее не быстро: русский письменный оказался еще труднее русского устного, да и навыков скоропечатанья у Айдан нет.

Но что-то ведет ее от страницы к странице. Какая-то тихая внутренняя музыка, чей-то голос, который Айдан иногда принимает за свой собственный.

Когда, два-три часа спустя, Айдан смотрит на будильник, оказывается, что спать ей опять осталось совсем мало. Тогда она с сожалением вздыхает и завершает работу так, как строго учил ее Сережа: «Надо все сохранить. Мама, запомни, надо обязательно все сохранить». И она щелкает левой кнопкой мыши на маленькую дискетку в левом верхнем углу монитора.

* * *

…Уже битые двадцать минут Томилин грузит меня разными компьютерными интимностями. Мы опять едем к Айдан. Хорошо, что дорога сама по себе доставляет мне удовольствие, которое никаким техническим занудством не испортить. Томилин собирается установить на Сережин Pentium какие-то штуки, чтобы Сережа мог сам связываться с кафедрой в режиме on-line.

А вот и наши задворки империи. Приехали.

Роль Деда Мороза Томилину определенно нравится. Большой, добродушный, он осторожно ступает по скрипучим половицам, раздает гостинцы: Леночке и Степаниде – пуховые платки и всяческие притирания для больных костей (сам, сидя за своими романами, нажил себе полноценный остеохондроз, поэтому разбирается), Сереже – «компьютерное железо», Ае – бусы из бирюзы. Томилин молодец.

Леночка накрывает на стол, Слезка крутится у нас под ногами, в доме витают нездешние ароматы кавказской кухни: хозяйки уже знают, чем меня можно порадовать. И я радуюсь. Но впадаю в ступор.

Айдан замечает это, истолковывает по-своему и уводит меня в Сережину комнату, в ту, где висит во всю стену старый Саваланов ковер. Айдан смотрит на меня значительно и ласково и напевает тихонько, что «такой этот Томилин добрый, такой хороший и такой симпатичный мужчина», и еще, что она «так рада за меня, так рада»…

А я, прикусывая фиолетовую веточку базилика, только смеюсь в ответ и качаю головой: «Нет, Аечка, нет…» – и опять смеюсь, видя, как удивленно ползут вверх тонкие брови Айдан: «Не-е-ет?»

Веточка базилика нежно хрустит на зубах, а фиолетовые листья, если их размять, оставляют на пальцах чернильный след, такой же как ягоды моей шелковицы, что растет рядом с лестницей, ведущей на Проспект…

Я рассматриваю причудливый, каждый раз как бы другой узор на Савалановом ковре и думаю о том, что «мой выбор» давно сделан, а сама я его сделала или не мною и где-то вообще в другом месте все было решено, – теперь уже не имеет никакого значения…

* * *

В конце мая Ираклий приезжает в командировку на два дня, освещать очередное малорезультативное межгосударственное мероприятие.

Звонит из гостиницы и спрашивает, когда можно прийти.

Ванечка сбежал с последнего урока. Еле-еле заставила его пообедать. Сидит, ждет. А я совсем не волнуюсь. Третий раз подмела пол. Пятый раз смахнула пыль с мебели. Перетерла остатки фамильного серебра. Мне есть чем себя занять. Я совсем не волнуюсь. Вот теперь стою, готовлю ужин.

На звонок первым летит Ванечка. Он прилипает к Ираклию, тычется ему в грудь лицом. Я выхожу в кухонном переднике и слегка развожу руками, показывая, что они мокрые. Символически обнимаю Ираклия поверх Ванечки. Мы не виделись… Сколько же мы не виделись?

Несколько секунд мы смотрим друг на друга молча. Сначала мне кажется, что передо мной совсем другой человек. Резкие складки возле рта, морщинки вокруг глаз, лицо худое, обожженное какое-то. И только когда Ираклий знакомым жестом откидывает волосы со лба, две картинки – прошлая и настоящая – наконец-то совмещаются. А когда он начинает говорить, все становится на свои места: изображение и звук совпадают. Судя по короткому облегченному вздоху Ираклия, тот же процесс узнавания меня пережил и он.

Я делаю вид, что не заметила его быстрого взгляда по сторонам. Но никаких, даже относительных следов пребывания в доме мужчины он не находит. Если только не считать его собственной куртки, висящей в прихожей на вешалке.

Потом он под радостные вопли Ванечки разгружает сумку с гостинцами. А я все вожусь на кухне. А потом накрываю на стол. Когда зову садиться, Ираклия нет. Выхожу в прихожую. Он стоит и примеряет собственную куртку. Она ему по-прежнему впору. И вообще, он выглядит так, как тогда, на Проспекте. И я побыстрее отвожу глаза.

Мы долго ужинаем. Потом Ираклий смотрит на часы и говорит, что с этими белыми ночами совсем потерял счет времени. А я говорю, что постелю в маленькой комнате, оставайся. И Ванечка, уже собравшийся было пустить слезу, облегченно вздыхает и заставляет Ираклия еще раз рассказать все истории из нашей до-Ванечкиной жизни.

А потом, вроде не совсем к месту, Ираклий говорит:

– Лучше бы я не видел эту свою куртку. Лучше бы ты ее спрятала или выбросила, наконец.

Далась же ему эта куртка. Висит себе и висит, никому не мешает.

А он опускает лоб в ладони и продолжает, точно сам с собой разговаривает:

– Я знаю одну женщину, у которой в прихожей вот так же… Только не куртка. Да и ты ее знаешь. Помнишь Софико, тетку моего отца? Мы с тобой были у нее однажды. Винтовая лестница в небо. Помнишь?

Еще бы я не помнила. Маленький двор в старом городе, балконы, увитые плющом, железная, серпантином закрученная лестница, и над всем этим невероятное жилье, какая-то надстройка над пятым, последним этажом, скворечник, повисший между землей и небом. А в нем – сухонькая, седая полупрозрачная женщина, которая смотрела не совсем в глаза собеседнику, а немного выше, словно искала глазами небо над его головой.

– …У Софико в прихожей стоят резиновые сапоги. Они стояли там всегда, сколько я себя помнил. Только когда подрос, я заметил, что сапоги эти очень большие, не ее размера, и тетушка если наденет, то просто утонет в них. К тому же я не видел, чтобы она их надевала, даже если шел дождь. Я спросил ее, что это за сапоги. И она ответила, что это сапоги Петра. А больше ничего не сказала. Потом я стал спрашивать отца. И он мне рассказал такую историю.

…Тетушка Софико с детства была выдумщицей и фантазеркой. Она хотела стать летчицей. Тогда, в середине тридцатых, авиация была в большой моде. В семье про нее говорили: «Наша Софико все время витает в облаках». После войны, в конце сороковых, Софико арестовали. Якобы она состояла в какой-то группе, которая хотела свержения существующего строя. Они там якобы порешили на своих собраниях, что через десять лет после революции власть в стране была узурпирована преступниками. Может, какие-то подобное разговоры тетушка и впрямь вела. Она до сих пор считает, что «ленинские идеи были искажены». Смешно, правда? Не даром же про Софико говорят, что она «витает в облаках».

…Софико отбывала свой срок в Инте, в женском лагере. Каждый день их водили на работу. Тогда они рыли котлован для электростанции.

И вот однажды в колонне мужчин-арестантов, возвращавшихся с рудника, она увидела Петра. На его черном от угольной пыли лице сияли абсолютно синие глаза, и ей показалось, будто она увидела в зеркале отражение своих собственных. И Петр заметил Софико. И два года они ходили и смотрели друг на друга. Иногда им удавалось переброситься записочками. Такой завязался у них роман. Кстати, довольно обычный для тех мест.

Однажды Петр перекинул в колонну Софико резиновые сапоги. Это был роскошный подарок. Практически объяснение в любви. Предложение руки и сердца. Теперь Софико могла рыть свои котлованы и канавы, даже по колено стоя в ледяной жиже.

В пятьдесят третьем сначала освободили Петра. А через две недели – Софико. А через день они поженились. Но еще какое-то время они должны были оставаться в Инте, на поселении. Они сняли узкую, как пенал, комнату в бараке, где жили шахтеры…

…Я сижу и слушаю как завороженная. Это какой-то гипноз, глубокое погружение, из которого у меня уже нет сил вынырнуть. Почему он решил рассказать это именно теперь? Зачем он опять напоминает мне о том, что происходящее со мной все последние годы – не моя жизнь, что моя настоящая жизнь совсем другая?

Ванечка уже давно спит, притулившись к плечу Ираклия. Мы в четыре руки относим его в постель и укладываем. А потом Ираклий продолжает свой рассказ. Он сидит на диване, и рядом с ним еще много свободного места, и вся левая половина моего тела вдруг начинает ныть и чувствовать, как это будет, если я сейчас сяду на диван рядом с Ираклием и прижмусь к нему.

В этот момент он закидывает правую руку на спинку дивана и наклоняет голову к плечу, как бы касаясь щекой кого-то невидимого рядом с ним. И тут я вижу на его руке тонкий, почти уже стертый временем шрам чуть выше запястья. И внутри меня происходит обморок…

Я с трудом перевожу дыхание, заставляю себя не смотреть ни на его руку, ни на него самого, и думаю, что вот только мелодрамы с очередным любовным треугольником нам тут и не хватало, шел бы он уже спать. Или таким образом на него действуют белые ночи, и он просто не знает, что это уже не закат, а восход, и потому сидит и говорит, говорит… Ну да, к этим белым ночам я сама до сих пор не могу привыкнуть… А может быть, своим рассказом он хочет оттянуть момент, когда нам надо будет разойтись по разным комнатам и лечь в разные постели… А потом я уже ни о чем не думаю и только слушаю впрок его голос…

– Вскоре началось время большой амнистии. И первыми отпускали тех, кто сидел за уголовщину. Из Воркуты убийцы, насильники, воры-рецидивисты шли вниз, к Инте, сбиваясь по дороге в стаи и наводя ужас на местное население.

Петра убили, когда он поздно вечером возвращался из шахты после вечерней смены. С него сняли шапку-ушанку и прохудившийся выцветший ватник с темным квадратиком на спине – следом от споротой метки с лагерным номером. Они с Софико прожили вместе меньше полугода.

Софико не плакала. Она вдохнула полную грудь ледяного воздуха Инты и вся как бы изнутри застыла. Даже глаза у нее сделались странно отсутствующими, обращенными на невидимую точку в пространстве.

Еще через год Софико вернулась домой. Седая и вся точно высохшая. И за следующие сорок лет своей жизни она нисколько не изменилась.

В деревянном чемодане, перехваченном старым солдатским ремнем, она привезла резиновые сапоги. Она их называла «сапоги Петра».

После Двадцатого съезда Софико выделили собственное жилье. Ту самую пристройку, скворечник, в который попасть можно только по винтовой железной лестнице. И сапоги Петра навсегда заняли свое место в прихожей под вешалкой.

…Ираклий умолкает. Он молчит ровно столько, сколько нужно, чтобы вернуться в настоящее время. Потом он встает, сжимает и разжимает несколько раз пальцы затекшей правой руки, которая все это время так и лежала на спинке дивана, обнимая кого-то невидимого, и говорит, не глядя на меня:

– Знаешь… Убери мою куртку из прихожей. А то я чувствую себя мертвым. Как будто нет меня. А я ведь живой.

…Четвертый час ночи. Я иду стелить Ираклию в маленькой комнате. Он молчит, курит и смотрит, как я разглаживаю ладонями простыню и надеваю наволочку на подушку.

А потом весь остаток ночи я чувствую, как через щель под дверью тянет дымом от его сигарет.

…Только минут за сорок до будильника я отключаюсь. И когда вдруг открываю глаза, вижу Ираклия, который стоит у меня в ногах. Мы смотрим друг на друга молча, совсем как тогда, в кафе, тринадцать лет назад, когда над нашими головами пролетел самолет и потом через несколько секунд раздался взрыв. «Добро пожаловать в отель „Калифорния“. Такое милое местечко…» А вдруг нас тогда убило? «Это может быть рай, или это может быть ад…» Очень точно в своей неопределенности. А вдруг нет ни меня, ни Ираклия, ни Ванечки… А вся жизнь, что случилась после, – всего лишь игра гаснущего сознания, одно предсмертное виденье на двоих?

Несколько мгновений мы смотрим друг на друга, и тут просыпается Ванечка. Словно отзвук того взрыва разбудил его.

– Уезжаешь, да? Уже пора? – Он стоит на пороге своей комнаты, маленький, заспанный и несчастный.

Пока я готовлю завтрак, он жмется к Ираклию. А тот обнимает его, целует в голову и повторяет как заведенный: «Мой мальчик, ты мой мальчик, мой мальчик…» И еще говорит самые нежные слова на языке, которого Ванечка не понимает. Но я вижу, как от одного звучания этой речи он успокаивается и маленькие горестные складочки разглаживаются на его детском лице.

Ираклий смотрит на меня поверх Ванечкиной головы, и мне кажется, что в этом взгляде сейчас нет ничего, кроме ненависти.

– Пойдем со мной до школы, хорошо? Я сейчас, я быстро. – Ванечка мечется по комнате, собирая портфель. Не может найти тетрадку, и я вижу, что губы у него начинают дрожать.

За пятнадцать минут до обычного выхода он уже готов, сидит на стуле в прихожей и непослушными пальцами шнурует ботинки.

– А как же завтрак?

Но меня никто как будто и не слышит.

– Еще камеру свою не забудь! Сфотографируешь меня с Колькой и Лехой.

Прежде чем поднять лицо от ботинок, Ванечка быстро проводит ладонью по глазам.

Я вдруг думаю, как странно: ни разу Ванечка не попросил Ираклия остаться, не попросил бросить все, приехать и жить с нами, и мне он никаких вопросов уже давным-давно об отце не задает. Последний раз – года два назад – спросил Ираклия по телефону, когда же эта военная работа кончится. И всё. Но ведь что-то он про это думает?..

Губы у меня начинают дрожать так же, как у Ванечки. Я быстро убираю со стола нетронутый завтрак. И через минуту слышу, как хлопает дверь в прихожей.

Они пересекают двор. Ванечка держит Ираклия за руку, хотя меня этими «детскими нежностями» давно не балует. Они уходят, ни разу не оглянувшись на окно, в котором я стою. Стою и думаю: «Так мне и надо!»

Вещи Ираклия в гостинице. И времени у него осталось ровно столько, чтобы забрать их и ехать в аэропорт.

* * *

Я живу в родном городе уже так долго, что постепенно он становится таким, каким мне хочется его видеть. А видеть мне его хочется, как показывает время, похожим на тот, другой город. Хотя бы какой-то своей частью. И часть эта – Невский проспект летом.

Когда в конце жаркого дня проходит дождь, запах влажного разогретого асфальта, запах пыли и бензина создают здесь то же восхитительное, кружащее голову сочетание, что и на моем Проспекте.

Для пущего правдоподобия можно закрыть глаза. И вообразить платаны. И даже расслышать в шуме проезжающих машин шум их листвы. Конечно, это каша из топора. Но мне не до разносолов.

Сегодня, оказавшись после работы на Невском, щедро сбрызнутом июньским дождем, я точно так и поступила. Закрыла глаза. А когда открыла, увидела идущую мне навстречу Наташку. Факт встречи на Невском друзей приятен уже тем хотя бы, что тоже подчеркивает столь искомое мной сходство двух проспектов.

Наташка прошла в двух шагах, но так меня и не заметила. Она что-то бормотала себе под нос, качала головой и даже слегка жестикулировала на ходу. И я с тоской подумала, что со стороны выгляжу точно так же, когда общаюсь со своими виртуальными оппонентами. Интересно, с кем это Наташка так хлопочет лицом?

Наташкино шествие тараном надо было как-то прервать: во-первых, зачем бесплатно развлекать публику, а во-вторых, раз уж мы таким счастливым образом оказались в одно и то же время в одной и той же точке, то почему бы не пообщаться. Даром что вчера проговорили по телефону до часу ночи.

Я забежала немного вперед и оказалась на пути Наташкиного следования. Теперь взгляд ее уперся прямо в меня. Наташка остановилась и несколько секунд мутно смотрела, точно не узнавая. А затем с воплем: «Люблю глаза твои, мой друг!» – бросилась мне на грудь.

Вообще-то, Наташка человек сдержанный и рассудительный, как показал весь предыдущий опыт нашего общения. Но, видимо, программа дала сбой. Может быть, от жары. Но скорее всего – от жизненных обстоятельств. Потому что Наташка громко и внятно, привлекая общее внимание, опять заявила: «Люблю глаза твои, мой друг!»

Проходившие мимо девицы двусмысленно хихикнули. Но это не остановило Наташку. Она упрямо гнула свое:

– Нет, ты представляешь! Люблю глаза…

Я и без дублей уже поняла, кто был Наташкиным незримым собеседником. Не дожидаясь, пока вокруг нас начнет собираться толпа, я схватила Наташку за руку и потащила в сторону Аничкова моста. Возле перехода через Фонтанку к Наташке вернулась способность внятно излагать мысли.

А дело было вот в чем. Наташкин главный редактор, следуя давно усвоенной и всегда безнаказанной практике, вынес в заглавие сборника стихотворений замечательного поэта Тютчева, который готовила как раз Наташка, стихотворную строчку из все же второстепенного, в масштабе Тютчева, стихотворения. Самому поэту, наверное, и в голову никогда не пришло бы так озаглавить свою книгу. Строчка эта была именно «Люблю глаза твои, мой друг». Так главному редактору показалось правильным «с точки зрения продаж». В том смысле, что если «про любовь» или, на худой конец, с намеком на любовь, то народ скорее купит, чем какую-нибудь философскую лирику, какой бы гениальной она ни была. Русский вопрос: «Тварь ли я дрожащая или право имею?» – перед Наташкиным главным редактором не стоял. Такие всегда числят себя среди тех, кто имеет право.

– Нет, представляешь, а на обложке перезрелая истомившаяся девица в гамаке! Ну, ладно бы Майков, ну, Фет, в конце концов, шепот, там, робкое дыханье… Но Тютчев! Помимо его воли! Если б срок авторского права действовал, разве кто посмел бы! А так – пожалуйста! Зарабатывайте на покойниках в любой доступной форме! Наживайтесь! Сколачивайте капитал! Потакайте вкусам публики!

Пока Наташка щедро расходует восклицательные знаки, я соображаю, куда бы лучше свернуть. Где бы тут, на Невском, найти в конце дня недорогое и тихое злачное местечко. Хотя ясно: никаким десертом вот так запросто мне подругу в чувство не привести. Тем более что любитель десертов из нас двоих только я.

Еще семь лет назад Наташкин главный редактор был довольно стройным и романтичным молодым мужчиной. И все поначалу радовались, когда он пришел главредом. Все же свой брат, филолог. Что называется, с корнями: университет, литературные объединения… Он и на посту главного продолжал стихи пописывать. Правда, теперь только по случаю. И даже читал их во время издательских междусобойчиков, чем заставлял смущенно розоветь всю разновозрастную бухгалтерию вкупе с производственным отделом.

Как-то подозрительно быстро для филолога Наташкин главред освоил механизм извлечения денег из литературы. И главное – вошел во вкус этого дела. Так или иначе, но он заставил ее работать на себя.

История же с тютчевской книжкой, далеко не единичная между прочим, почему-то именно в этот жаркий июньский день переполнила чашу Наташкиного терпенья.

…Мы уже подошли к Малой Садовой, и Наташка вроде бы слегка успокоилась. Но вдруг лицо ее снова поехало. Показывая рукой через дорогу, она возопила, норовя собрать толпу на несанкционированный митинг:

– А этот-то кому помешал?!

Я близоруко щурюсь: Екатерина вроде на месте. Если, конечно, предположить, что Наташка высказалась о ней в мужском роде, то есть как о памятнике. Сподвижники-соратники ее тоже никуда не делись. Вон они – жмутся к монаршему подолу. Все как полагается.

Но показывала Наташка вовсе не на императрицу, а на здание бывшей Публичной, имени Салтыкова-Щедрина, а ныне Российской национальной библиотеки.

Не дожидаясь объяснений, я потащила Наташку в одно из кафешек на Малой Садовой. Там, выпив залпом двойной мартини, Наташка поинтересовалась, когда я последний раз была в старом здании Публички. Я, заедая пережитый нервный стресс клубничным десертом, ответила, что недавно.

– Ну, и? – задала наводящий вопрос Наташка.

– Что «ну, и»? Книги там. Ничего нового… кажется, – на всякий случай насторожилась я.

– Так уж и ничего нового?

– Предбанник отремонтировали. Теперь там новодел.

– А за предбанником что?

Я, чуя недоброе, стала вспоминать, что было раньше при входе в Публичку и что стало. И вспомнила:

– Батюшки-светы! Сняли!

Наташке понравилось выражение моего лица. Она удовлетворенно кивнула и заказала еще мартини.

– Представляешь, спрашиваю служительницу на контроле: «Где Салтыков-Щедрин?» А она мне отвечает: «Не знаю, унесли его куда-то». Нет, ты представляешь! Стоял он себе в своем сюртучке возле стеночки, в нише, никому не мешал, только смотрел на входящих – строго и, может быть, укоризненно.

Ну, думаю, так просто вы от меня не отделаетесь. За классика ответите. Пошла на второй этаж, к библиографу. Интересуюсь: «А куда, простите, Щедрина после ремонта подевали? Где же он, совесть наша, главный обличитель властей предержащих? Не вписался в новодел?» Дама-библиограф смотрит и как ни в чем не бывало заявляет на голубом глазу: «Куда унесли, мне лично не известно. А вообще-то, он к нашей библиотеке никакого такого отношения не имеет. У нас даже фонды его не хранятся». Этот аргумент меня потряс. «Но книги-то, по крайней мере, хранятся?» – спрашиваю. Дама-библиограф обиделась. Губы поджала: «Книги хранятся. И вообще. Это Сталин велел библиотеку назвать имени Салтыкова-Щедрина. Хотели имени его самого, но он отказался». «Ну, что ж, – думаю, – и у вождя всех времен и народов случались просветленья. Только что-то тут, воля ваша, не так». В это время к столу подошла читательница, и дама-библиограф с явным облегчением от меня отвернулась.

Одной порции десерта для переваривания полученной информации мне, конечно, не хватило. Обиду за классика надо было заедать основательно. В ожидании тирамису я вспомнила, что и улицы Салтыкова-Щедрина в Питере больше не существует. Ее тоже переименовали. Обратно в Кирочную. Кирочная – хорошее название. Спору нет. Но чтобы так, средь бела дня, на глазах у всех, начисто стереть имя писателя с карты культурной столицы…

– Вот видишь! – У Наташки был удрученный вид человека, чьи худшие опасения подтвердились. – Это на подсознательном уровне у них срабатывает. И ведь не пикнул никто в ответ. Знал Михаил Евграфович, о чем писал. Вот улица Шамшева у нас есть. А Шамшев всего лишь хозяином питейного заведения на той самой улице когда-то был.

Допивая мартини, Наташка не преминула озвучить излюбленные свои цитаты про город Глупов, про «обширную торговлю квасом», а также про «буйство начальников» и «непрерывно идущих гадов». При этом она демонстративно пошарила рукой по внутренней стороне стола. Но, кажется, никто из молодежи, заполнившей в этот час кафе, значения Наташкиного жеста не понял.

Около двенадцати мы выходим на Невский. Это уже совсем другой проспект. И даже город. И даже планета. Всё изменилось. И может быть, переименовалось. Только мы еще об этом не знаем.

По зеленоватому полночному небу плывут красные облака. Асфальт, дома, сквер возле Александринки – все залито горизонтальным красным светом. Свет безостановочно льется со стороны Адмиралтейства, на шпиль которого, по самую рукоять, насажено огромное красное солнце.

Невский похож на проявочную мастерскую. Или, учитывая близость воды, на ванную комнату, в которой отец еще лет двадцать назад проявлял фотопленку. В этом призрачном красном свете нечетко проступают негативы домов и деревьев. По асфальту пластаются феерически длинные тени людей, машин, фонарных столбов. Собственно, людей рядом с этими тенями почти не видно. Мир стал вдруг плоским, как фотография. Мы с Наташкой, не успев дождаться окончательной проявки, ныряем в метро.

Дома я первым делом задергиваю шторы, потому что знаю: трюк с закатом через два часа повторится в обратном направлении, и прямо в мое окно. Даром что оно выходит не на восток, а строго на север. Такое вот местное светопреставление. И этот гротеск – вполне логичное завершение дня, если иметь в виду его содержательную часть.

* * *

Ждать и догонять – хуже некуда. Книга Айдан должна выйти в сентябре. И два месяца – время ожидания – надо как-то ускорить. А лучшего ускорителя, чем путешествия и работа, никто еще не придумал. По вполне прозаическим причинам вместо первого я выбираю второе.

Связываться с местными московскими издательскими отростками («метастазами», как называет их Томилин) мне не хочется. Я там никого не знаю. Может, во мне говорит комплекс провинциалки или страх, что «кинут»? Всякое ведь бывает в нашем нелегком рабском деле, особенно когда действуешь не под своей фамилией, а под псевдонимом.

И все-таки без столицы, где издательская жизнь бьет ключом и где кормится добрая половина питерских литераторов, не обойтись. К тому же и ставки там пристойнее наших, питерских. А в московских отростках мне и нужды нет, так как моя собственная бывшая однокашница Светка, бойкая бабенка и староста курса, давно забросила личное прозаическое творчество и заделалась главным редактором одного из тех издательств, которые наводняют отечественный книжный рынок самым разномастным чтивом.

Пишу Светке. Так и так, творческая карьера не то чтобы слишком задалась, а про личную жизнь и говорить не стоит; в общем, мать-одиночка ищет возможность в свободное от основной трудовой деятельности время немного подзаработать скорбным литературным трудом.

Светка откликнулась уже через пятнадцать минут. Без лишних сантиментов, рефлексий и, главное, по делу. Московский стиль. В прикрепленном файле я обнаружила «Памятку авторам», в которой оговаривались все условия. «Памятка» мне понравилась. Она была написана с известной долей доверительного корпоративного юмора. Особенно симпатичен был пункт, где говорилось, что «чернуха не приветствуется», а «приветствуется позитив» и вообще «все серии издательства базируются на вечных общечеловеческих ценностях».

Ну, если «вечные ценности», то это ко мне. Точно.

Прежде чем окончательно отдаться в рабство на сторону, я звоню подругам № 1 и персонально подруге Мане (все-таки Пушкинский Дом!). Меня гложет мысль, что не слишком богоугодным делом я собираюсь заняться. Но, если зреть в корень, не тем ли самым я занималась, помогая Томилину, да и в родном издательстве мало ли текстов случилось переписать за малую мзду…

И все же я испытываю потребность в индульгенции. Даже если заранее знаю, что она будет получена.

Светка – широкой души человек. Она предоставила мне поистине царский выбор. Тут и «готический роман», и «фэнтези» (ироническое и научное), и «эротическая мелодрама», и «любовный роман», и «чтение для всей семьи». Можно работать по синопсису. Можно ваять в выбранном жанре самостоятельно. И объем не обременительный – четыре авторских листа.

Я выбираю синопсис для десятой по счету книжки серии, действие которой происходит в больнице. Где-то это уже было. Ага. В телевизоре. Так импортные телесериалы питают отечественную книжную индустрию. Обкатанная и, ясно заранее, успешная технология.

А дальше Светка напрямую закантачивает меня с ведущим редактором серии, некой Катюшей, и я пускаюсь в свободное плаванье, имея в активе страничку довольно невнятного синопсиса, а также одобренные Катюшей первые несколько страниц написанного мною текста.

Герой моего романа – позитивный во всех отношениях, но не слишком удачливый в личной жизни нейрохирург доктор Лучников. Ни фамилию, ни внешность мне выбирать не пришлось: в предыдущих книжках сериала мой доктор уже появлялся, правда, только как эпизодическое лицо. Однако его прошлое, его карьера, а также его взаимоотношения со смазливой, инфантильной и слабой на передок женой Люсей полностью в моей власти.

Симпатичного Лучникова я от души наделяю томилинскими чертами характера. С Люсиндой, как ни странно, было сложнее. Эту маленькую лживую тварь с дипломом педиатра, но ни дня по специальности не работавшей, мне хочется наказать и вывести из игры еще на первых страницах. Но я беру себя в руки и откладываю расправу на потом.

Все свободное от работы время Лучников носится со своей Люсиндой как с писаной торбой, а мерзавка норовит изменять ему с последним санитаром больницы, накачанным Вовчиком, похожим на маньяка, подторговывающего по случаю человеческими органами. Однако с отделения нейрохирургии тащить нечего – разве что чужие мозги на вес. Эту тему при желании можно было бы интересно развить, но меня просили «без чернухи». Хотя утечка мозгов – в наших реалиях не чернуха, а самая что ни на есть правда жизни…

Люсинда не хочет детей. Может, потому, что сама в свои тридцать пять усиленно косит под девочку, а может, в силу профессии: слишком много знает о детских болезнях. А Лучников детей хочет, потому что знает, что может вылечить все. Это в случае с Люсиндой он бессилен.

А потом, как и следовало ожидать, Лучников влюбляется в собственную пациентку. Тут на сцену выходит медсестра Клава, интриганка, давно и тайно влюбленная в Лучникова. Она понимает, что настоящая ее соперница – больная на голову, но вылеченная Лучниковым пациентка, а вовсе не здоровая, но блудливая Люсинда, и пишет анонимку главному врачу больницы с просьбой обратить внимание на моральный облик доктора. И еще что-то про врачебную этику. А пациентка, несмотря на все интриги со стороны медсестры, тоже влюбляется в Лучникова. К тому же она хочет ребенка, прямо сейчас, не сходя с места и с еще забинтованной головой. И это полностью совпадает с жизненной программой самого Лучникова.

В общем, пишу в свободное от основной работы время.

С Люсиндой, которую отымел весь мужской, и один раз женский персонал больницы, Лучников развелся. Медсестра-интриганка, будучи не в силах наблюдать развивающийся прямо на ее глазах счастливый роман, увольняется. Но всепобеждающая сила любви действует на нее очищающе, и под занавес она кается в содеянных гнусностях.

Оставшуюся без Лучникова Люсинду я пожалела и не стала гробить, как собиралась вначале, а оставила ее выбирать между атлетического сложения гигантом секса на двадцать лет ее моложе и богатым профессором на двадцать лет ее старше. Это было все равно как поставить на одинаковом расстоянии от голодной собаки две одинаковые миски, полные лучшего собачьего корма. Оказавшись перед таким выбором, собака не будет знать, куда идти, и наверняка сдохнет от голода. Значит, Люсинду я все-таки угробила, и даже весьма изощренным способом.

Закончила я все хеппи-эндом – созданием новой полноценной семьи. Так что все «общечеловеческие ценности» восторжествовали в полный рост, как было заказано.

…Развлекаться подобным образом оказалось, в общем, не слишком противно. Тем более что уже через две недели гонорар был переведен на мою сберкнижку. А по емеле пришло сообщение, что со мной рады сотрудничать в любое устраивающее меня время и на любую тему. Например, на тему «эротическая мелодрама». Интересно, с чего они решили, что именно в этом жанре я смогу создать нечто пристойное. В смысле непристойное, но с соблюдением «вечных ценностей»? И еще я подумала, что вот будет смешно, если к моему псевдониму пристроится еще ряд товарищей. Ведь договора я так и не видела.

– Ну, и как оно, быть «продажной женщиной»? – интересуется Наташка.

– А ничего себе. Бодрит.

– Что, вот так отослала и забыла?

– Не то чтобы забыла, просто с самого начала установку себе дала: я суррогатная мать. Точка. И потом: работала я в комфортных домашних условиях. А не как некоторые, которых издательство на месяц-два выдергивает из нормальной жизни, заселяет в съемную квартиру с еще двумя-тремя такими же «литературно одаренными личностями», и вот они там сидят, ваяют по синопсису. Один – постельные сцены, другой – криминальную линию или детективную, третий – характеры героев… Их там кормят за счет издательства, все такое. Ну, чем не интеллектуальное рабство? К тому же я знаю, что мой текст появится под моим псевдонимом, а не под фамилией одной из этих теток, якобы кропающих по роману в два месяца. Вот это, пожалуй, было бы мне неприятно.

– А мне их жалко… – лицемерно вздыхает Наташка. – Бодрится такая в телевизоре, а я смотрю и представляю себе дойную корову. Из тех, что раньше на ВДНХ демонстрировали, помнишь? Стоит она в чистом стойле, сытая, довольная, без комплексов, что она – корова, волоокая такая, а рядом, на низкой скамеечке, – пристроился издатель, толстый, розовый… Сидит и дергает ее за толстое розовое вымя. В смысле за имя. А молока у нее своего уже давно нет: в ведро заранее налили от других, тех, которые негры литературные…

– А может, эта корова терзается. Может, она только вид делает, что ей приятно. Может, ей лучше, чтоб ее хоть для вида за пустые сиськи дергали, чем до срока на утиль отправили…

– Ты случайно не член общества защиты животных? Кстати, твой Томилин стоит по отношению к своему издателю в той же интересной позе, что и эти тетки. Чего притихла?

– Не цепляйся к Томилину. Во-первых, он все же «родственник». Во-вторых, он молодец: собственными руками расчистил себе жизненное пространство и теперь, между прочим, кропает что-то свое, личное, глубоко выстраданное. Даже похудел. Говорит, большая русская литература наконец-то позвала его.

– Так, может, это была слуховая галлюцинация? Ну, все, все, молчу, и не дыши так в трубку. Будешь продолжать?

– Не знаю. А благодаря москвичам я долг по квартплате за полгода погасила, компьютер апгрейдила и ботинки зимние Ваньке купила. Знаешь, а это дело затягивает. Главное – потом вовремя найти в себе силы остановиться.

И я рассказываю Наташке про ловлю мартышек в Африке.

– Ну… Ты еще и нагрешить-то как следует не успела, а уже каешься.

– Не то чтобы каюсь, нет… Но оправдание всему этому делу нашла. Так, на всякий случай. Знаешь, еду вчера в метро: час пик, конец рабочего дня, духотища, от мужиков перегаром и потом несет, ребенок лет пяти орет на всю катушку… А напротив меня сидит тетка и книжку читает, дешевенькое такое издание в мягкой яркой обложке, и никакого безобразия вокруг себя не видит, не слышит и даже не обоняет. Сидит, и такая улыбка у нее по лицу блуждает, точно кто-то ей на ушко что-то приятное нашептывает. Очнулась, только когда ее остановку объявили.

– Ну, если ты такая человеколюбивая, что же ты страстей со своей Айдан напустила?

– И ничего. Страдания очищают. Кто ж знал, что на Айдан такая реакция будет. Я и сама не ожидала…

…Что «не ожидала» – правда. Но очень-очень надеялась. И надежда меня не обманула. На стоящую раскрутку книги начальство поскупилось. Все обошлось «малой нуждой»: листовочкой формата А4 да дежурной рассылкой по всяким книжным обозрениям и СМИ. Но мало ли им книг присылают, а отзывы, тем более положительные, бывают далеко не на всякую. Конечно, журналисты на живца клюнули, на конъюнктуру. Ну, и пусть. Главное – сработало.

Сначала все было тихо. Потом начали появляться круги на воде: отзывы в прессе, в интернет-изданиях. Кто-то договорился до того, что книгу Айдан надо ввести в школьную программу как лекарство от ксенофобии. Потом в редакцию начали звонить корреспонденты разных газет, просили связать их с Аечкой на предмет интервью. Потом с радио «Свобода» звонили, и прочих бывших «голосов». А в одном издании ученая дама, преподаватель гуманитарного вуза, высказалась в том смысле, что книга «Соло для „чурки нерусской“» – литературная мистификация и никакой Айдан не существует. Нет, эти литературоведы – «прелесть что такое», как говаривала еще Наташа Ростова.

Потом круги стали шириться и шириться. И наблюдать за этим процессом уже само по себе было удовольствием. На моих глазах начал работать механизм успеха. И сознание того, что запущен этот механизм был отчасти и моими руками, – грело душу.

В один прекрасный день Айдан позвонили с Центрального телевидения. Пригласили в ток-шоу. И вот теперь мы сидим на диване под Савалановым ковром и думаем, в чем ей поехать в Москву и что сказать. И главное – как. Потому что говорить она от волненья точно не сможет, даже нараспев. Это уже на радио было проверено. А как зрители в студии и у телевизоров воспримут ее внезапное пение, предугадать трудно. Вдруг смеяться начнут от неожиданности?

Где маленькое дикое бессловесное существо, спустившееся с гор, а где – ток-шоу на Первом канале… О, бессмертный сюжет о Золушке, нет тебя слаще и милее для женского сердца!

Леночка строчит что-то шелковое и нарядное на старой зингеровской машинке. Степанида, сдвинув очки на лоб, раскладывает пасьянс и довольно улыбается запавшим беззубым ртом. Слезка с визгом носится вокруг замысловатого тренажера в углу комнаты, на котором Сережа уже час исступленно занимается в полулежачем положении. Айдан держит у груди свою книжку и тихонько покачивает. Как ребенка.

Теперь эта книжка – носитель ее голоса. Не электронный, а вполне материальный. Вот он, ее голос, весь тут, вся ее «Каста Дива», все двести пятьдесят три страницы ее радости и ее горя.

– А недавно письмо пришло электронное, из Германии, да-а… – Ая всплескивает руками, точно собирается взлететь. – Они передачу обо мне слышали, и в газете немецкой обо мне писали… Теперь Сереженьку лечиться приглашают. Хо-о-ро-о-шо-о-о! Говорят, все расходы берем на себя…

И правда хорошо. О таких косвенных последствиях книги можно было только мечтать.

Потом Айдан примеряет платье для ток-шоу, потом мы пьем чай с шакяр-чуреками. И я спрашиваю Айдан, знает ли она что-нибудь о своей родне. Айдан беспокойно косит взглядом на Сережу, подхватывается и достает из шкафа тонкую пачку писем.

– От Айгюль, да-а-а… Мы уехали, а через три года Айгюль моя младшая сестра нашла, адрес узнала, наверно, от… – Айдан не договаривает, от кого могла узнать ее адрес сестра. – Да-а-а… У нас там, в горах, война была… Братья погибли, оба… – Айдан снова беспокойно косит глазами на Сережу. – Родители с сестрами ушли в Гянджу, дали им какое-то жилье, совсем плохое. А дом прадеда Савалана, оказывается, до сих пор стоит. Отец не смог в городе жить, скоро умер. Сестра поехала меня искать… Так Айгюль писала… Но уже два года не отвечает на мои письма… Старенькая совсем… – Айдан умолкает, а потом добавляет с надеждой: – А может, дочь ее к себе забрала…

Она вздыхает и смотрит в окно. Грустная песня у нее получилась. А грустные песни – они самые красивые. Я тоже перевожу взгляд на окно, за которым серебрятся снежной крошкой ранние февральские сумерки. Пора ехать, интервалы между автобусами тут больше часа.

Перед уходом сажусь под Савалановым ковром и зову Слезку. Мне есть о чем повыть с ней на пару.

* * *

Благословенны вечерние и ночные часы, когда можно наконец-то остаться с собой наедине, когда можно просто остаться собой. Если, конечно, осталось чему оставаться.

Около двенадцати звонит телефон. Родители давно спят. С Ираклием уже говорила час назад, с Наташкой и Маней общалась днем. Значит, Алька. Сначала она позвонила Наташке, потом своей американской дочери (именно сейчас они совпадают по времени), а теперь дошла очередь и до меня.

– Не спишь?

– Нет. Балдею в тишине и одиночестве. Картину портит только сумасшедший дед этажом выше.

– Чем он тебе не угодил?

– Да у него ночью пик активности.

– А сейчас он что делает?

– Сейчас он писает.

– То есть?

– А это такая в моей хрущобе слышимость. Ночью, когда тихо, я слышу, когда он писает. Кажется, у него простатит.

– Понятно. Тогда я тебя отвлеку от этих приятных звуков. Новости знаешь?

– Ведешь светский образ жизни, счастливица?

– Ага, была сегодня на одном мероприятии во дворце Кочубея. Ты своего Почти-олигарха еще не забыла?

– Если принять во внимание, что от ночных звонков я уже не вздрагиваю… А в чем дело?

– Там мелодраматический сериал. Прямо для твоих московских работодателей.

– Он француз?

– Он итальянец. Эй, а ты откуда знаешь?

– Надо же! Долго она терпела. Богатый?

– Не знаю. Может быть. Он какой-то модный фотограф. А все же откуда ты знаешь?

– Так Лина когда еще мне свой рассказ по телефону читала… Правда, там был француз. Но итальянец еще лучше.

– Лучше для кого?

– Не для «кого», а для «чего». Для женской серии. Модный фотограф, говоришь? Ммм… Средиземное море, зеленоглазый красавец с оливковой кожей, длинноногие модели, но он любит только жену Почти-олигарха, который, терзаясь от ревности и озлившись на весь белый свет, с помощью хорошо организованной диверсии срывает поставки нефти в Европу. Он решил, что мстя его будет ужасна в планетарном масштабе. Но беглянке плевать на топливный кризис, подскочившие цены на бензин и перспективу замерзания от зимней стужи всех мировых столиц. Она продолжает любить своего красавца-фотографа. И тогда наш Почти-олигарх нанимает киллера…

– Да типун тебе на язык…

– Не волнуйся. Секретарша Почти-олигарха, огненная Марго, которой Почти-олигарх пять лет морочил голову и держал на коротком поводке, обещая жениться, предупреждает влюбленных, ведь она давным-давно успела подружиться с женой Почти-олигарха. А заодно сообщает куда следует о готовящейся диверсии. Малышка Марго, видишь ли, состоит на службе в органах. И вообще, это у нее наследственное, поскольку она внучка того самого «Первого отдела», который приставал ко мне с анкетой. Помнишь?

– Помню… кажется… – Реальность и вымысел так переплетены в этом экспромте, что требуют некоторого времени для осмысления. – Слушай, ты теперь любую жизненную коллизию воспринимаешь как информационный повод? Может, пора расслабиться?

– Да ты что, подруга! Да как можно расслабляться, если речь идет о диверсии, срывающей приток в страну нефтедолларов! Ты что же хочешь? Чтобы Куршавели опустели, английский футбол обнищал, европейские модные дома прогорать начали?! Конца света хочешь, да? А ты сама, милочка, из чего, собственно, собираешься три копейки своей будущей пенсии получать, а? Ладно, про пенсию молчу… Но подумай, ведь даже удивительно, как это некоторым блондинкам действительно удается «сказку сделать былью». Они просто рождены для этого. Жена Почти-олигарха, например. Наваляла от тоски рассказик, а он, глядишь, почти сбылся. Или взять Каталину Хуановну…

– Так Катя вроде бы шатенка… – неуверенно вставляет Алька.

– Ошибаешься… Это она с виду шатенка, а по сути она самая что ни на есть блондинка. Вероятно, даже платиновая. Что может подтвердить любая генетическая экспертиза. И это – диагноз, моя дорогая.

– Дашенька, милая, да кто ж знал, что она тебя так за живое заденет! Ведь все так просто было: она хотела стать писательницей, а ты нуждалась в деньгах. Ваши интересы совпадали. Конечно, если б я была твоим литагентом… Такой труд совершенно иначе должен оплачиваться.

– Алька, ну, не могла я просить больше того гонорара, который она в издательстве получит… Да и гонорар-то у начинающего автора – одно название. Так что половина за соавторство – справедливо. Что молчишь? Осуждаешь?

– Во-первых, ни о какой справедливости и речи быть не может. Не бедная, а по отношению к тебе, прости, даже очень не бедная тетка осуществила с твоей помощью свои, так сказать, фантазии. Она ведь не от голода помирала. Она ж вроде как еще один перстенек на пальчик захотела. А предметы роскоши стоят дорого. Ты ж не только переписала, ты ж еще с этим проектом по начальству ходила, пробивала. То есть функции Катиного агента выполняла, верно?

– Ну, я б не пробивала, если бы не почувствовала, что из Катиной писанины можно вычленить некую жизнеспособную составляющую. Правда, и ее пришлось по ходу парохода корректировать… Я восприняла это просто как задачу, которую надо решить. Даже кураж поймала. Мне казалось, что удача придаст мне уверенности, сделает более независимой, свободной, что ли… Я же в душе этот… селфемплоид…

– Предположим. Я только не пойму, почему ты, после полученного результата, согласилась второй книгой заниматься на тех же условиях?

– Да потому, что я не литагент, профессия у меня другая. Что ж ты меня терзаешь, Алечка?! Ну, не могу я сама себе деньги выбивать.

– Тогда ты не селфемплоид, а дура. Свободы, говоришь, захотела? Да таким дурам, как ты, век свободы не видать! За счет таких дур и существуют такие… такие… все! За счет таких дур люди себе карьеру делают, любую, кто финансовую, кто научную, кто общественную… Ай молодец Катя. И баба-то она не плохая. Даже хорошая баба. Порядочная. Ведь не обманула же тебя ни разу. Платила по уговору. Холеная Катя баба. Видно, что она не только тебе за услуги платит, но и своему косметологу. Полагаю, в ее шкале ценностей вы стоите где-то рядом. И главное, Катя – волевая баба. Вот захотела стать писательницей и стала, хоть ты тресни. Ну, не хватало ей этого в своей Испании для полноты жизни. Ну, самовыразилась она, как смогла. Так ведь мало ей оказалось. Она и второй раз самовыразилась. А теперь хочет и третий… И все посредством тебя. Сказку о «Золотой рыбке» она не читала, что ли…

– Алечка, да с Катей-то все не так просто. Она, конечно, генетическая блондинка, факт. Но знаешь, может быть, именно это качество, этот «ген блондинки» и позволил ей выжить, удержаться на плаву. Это как врожденный защитный механизм. Иначе ведь с ума сойти можно. А я… Сама знаю, что я творец своего счастья. В смысле несчастья… И вообще… Все у меня как-то не так идет. Неправильно. Во всем…

– Вот только не надо обобщать, – спохватывается Алька. – Просто подумай о своей жизни.

– Да мою жизнь – покрасить и выбросить… Не стыкуется она с окружающей средой. Не монтируется…

– Не правда… Алё! Ты что там, плачешь, что ли? Давай лучше о чем-нибудь смешном поговорим. Давай?

– Это после того, как ты меня по стенке размазала? Ну, ладно, давай уж.

– Я тут Фархада недавно встретила. На его собственной выставке. Зашла на открытие. Хотя приглашение не получала. А зачем? Со всеми, с кем надо, я его познакомила в свое время. Теперь он обходится самостоятельно.

– Это у тебя «о смешном»?

– Конечно. Это в пандан истории о Почти-олигархе.

– Ну, если так… Видела я недавно Фархада в издательстве. Сидел под дверью у директора. Я с ним особо не любезничала. Очень надо. А таких гонораров, какие ты выбивала, ему теперь как своих ушей не видать. И поделом. Кстати, решил он проблему деторождения?

– Два мальчика, погодки.

– Ого! Не зря старался. А про Гену с Валентиной что слышно?

– Какой-то халтурой пробавляются. Продолжают квасить. Видно, у олигарха был их звездный час. Только про Валеру я ничего не знаю.

– Зато я знаю. Приходил как-то, возле художников наших вертелся. Вот так и происходит круговорот дерьма в природе.

– Надо бы предупредить их, что это за сокровище.

– Ничего. С ними не забалуешь. Они с полтыка секут, что к чему. Валера сам себя благополучно зароет.

– Все еще злишься?

– В основном на себя. Ты, кстати, знаешь, который час? Два почти. Давай спать, что ли. Мне завтра на работу все же.

– Ну, ладно. Ложись и не о чем таком не думай.

…Легко сказать, не думай. И еще «о таком». Сначала я после разговора с Ираклием места себе найти не могла, ходила из угла в угол, скулила, хорошо, что Ванька заснул уже. А теперь вот Каталина Хуановна…

…Год назад подруга Наташка вернулась из туристической поездки в Испанию. Ночью раздался звонок. Наташка сообщала о прилете и о том, что нашла для меня работу. То есть и на Ривьере она не переставала думать о главном. «Работу», сказала Наташка, зовут Екатерина Ивановна. На местном наречии – Каталина Хуановна. А если попросту – Катя.

– Представляешь, четыре дня в Барселоне… Красотища! На четвертый день, угулявшись вусмерть, сижу с приятельницей в миленьком таком уличном кафе на улице Рамбла. Наискосок – площадь Колумба с одноименной колонной, впереди – самое что ни на есть Средиземное море, мимо толпа фланирует, испанской речи и не слышно, почти одни иностранцы, мы ж в высокий сезон попали… Ну вот. Сидим, пьем чай со льдом, разговариваем. А за соседним столиком – дамочка. Лет сорока, хотя выглядит значительно моложе. Только меня-то ведь ботоксами всякими не проведешь. Про национальность тоже непонятно. В общем, кем угодно могла оказаться: и местной, и француженкой, и итальянкой, и хорошо замаскированной нашей. Хотя держится, скорее, как местная. Темноволосая, смуглая. А может, просто загорелая. Одета не по туристически. Мужской интернационал на нее поглядывает. И правда: мимо таких глаз просто так не пройдешь, потому что они у нее светло-голубые, а самый край радужки более темного тона. Только сеньора по сторонам не смотрит, а вроде как прислушивается к нашему разговору. Но мы тихо говорим. Терпеть не могу, когда приезжие, думая, что их никто не поймет, орать начинают. И вдруг эта сеньора подходит к нашему столику и на чистейшем русском языке с легкими местными интонациями просит извинить ее за навязчивость. Говорит, не могла к бывшим соотечественникам не обратиться, к тому же она поняла, что мы из Петербурга, где прошла ее молодость. Мы предложили ей пересесть за наш столик. Оказалось, сеньора Каталина («О, для вас просто Катя, без церемоний!») уже почти пятнадцать лет живет в Барселоне, и ее «такая ностальгия замучила, такая ностальгия» по своей исторической родине. Но дело, Дашенька, не в этом. А дело в том, что из нашего разговора она поняла, что я имею отношение к издательствам, а она как раз «сочинила небольшой романчик» и – «Омбре! – никого, совсем никого это здесь не интересует!», и вообще, «с местными русскими даже о литературе поговорить нельзя!». Но тем двум с четвертью здешним ее знакомым дамам, которые сей опус читали, оказывается, «очень, очень даже понравилось!». В общем, говорит, «керида миа»…

– Не части, подруга, давай с переводом…

– …В общем, говорит, «дорогая моя, на вас одна надежда», ведь однажды ей в этом самом кафе так сказочно повезло! И тут она чуть было не потащила нас к себе «а ми каса», где ее «маридо», между прочим «известный архитектор», будет счастлив нас видеть. Узнав, что у нас в четыре часа поезд на Мадрид с вокзала Сантс, Катя закатила глаза и воскликнула: «Карамба!» По темпераменту она вполне тянула на испанку.

– Да и ты за три недели в испанском понаторела. А что до Кати, так, может, у нее гениальный текст, который ни переписывать, ни редактировать не надо. Может, она там, на родине Сервантеса, прониклась, так сказать, флюидами…

– Ты все еще ждешь чуда? Его не будет. Вот она, ее нетленка, висит передо мной на мониторе. И сейчас я ее читаю. Тебя ждут великие дела. Кстати, Катя через пять дней прилетает.

Каталина Хуановна Гарсия оказалась очаровательной дамой модельной, в прошлом, внешности. Стандарта конца восьмидесятых. Когда при хорошем росте еще не считалось слишком зазорным иметь нормальную грудь. Хотя не исключено, что нынешнее происхождение груди третьего размера было следствием последних достижений пластической хирургии. Как, впрочем, и большой чувственный рот.

– Рот – это очень важно для женщины! – самоуверенно провозгласила Катя, плеснув по плечам ухоженными, отливающими красной медью волосами.

Мы с Наташкой скромно потупили глаза. Длительное отсутствие родной языковой среды придавало Катиной речи элемент некоторой раскованности.

Кстати, о глазах. Глаза на Катином лице существовали как бы отдельно. И несомненно, глаза эти принадлежали блондинке. Тут ошибиться было невозможно.

Мы встретились в «Бродячей собаке». Место Катя выбрала сама: встав на писательскую стезю, она уже ощущала себя частью русской литературной богемы, тусовавшейся в этих стенах без малого сто лет назад.

Судя по тому, с какой предприимчивостью Катя действовала, желание издаваться овладело ею не на шутку. И я совершенно зря боялась травмировать ее незакаленную литературными штудиями душу неофитки сообщением о том, что в существующем виде сей текст издательство вряд ли примет, причем не только наше, любое. Это была чистая правда. Но моя склонная к рефлексии натура покоя себе не находила: а вдруг Катя решит, что я на ней просто решила заработать, ведь сама-то она совершенно уверена в жизнеспособности своего текста. Так, кстати, и ее «две с четвертью» барселонские русскоговорящие приятельницы считают, дуры чертовы…

Однако при полной смысловой, лексической и стилистической абсурдности в Катином тексте присутствовало одно чрезвычайно важное и востребованное издателями массовой литературы качество – глянцевость. А при наличии глянцевости соображениями качества можно себя, в общем-то, и не обременять.

Катин текст, если пересказать его русским языком и свести концы с концами в нехитром сюжете, был ярчайшим образцом давно заполонившего книжные просторы родины жанра коммерческого женского романа. Катин текст в полной мере сохранял изначально свойственную жанру незамутненность смыслом и содержанием. Но зато это было победное шествие блондинки по городам и весям планеты. Настолько победное, что порой мне хотелось закричать: «Остановите Землю, я сойду!»

Героиня Катиной прозы была роскошной молодой блондинкой, владелицей модного лондонского пиар-агентства, доставшегося ей по наследству от погибшего в автокатастрофе мужа, которого она, впрочем, не слишком-то и любила. Катина героиня приятно выходила победительницей из любых затруднительных ситуаций, касалось ли дело бизнеса или личной жизни, тем более что у дамочки одно постоянно подменяло другое.

Катина героиня использовала мужчин (кстати, сплошь статных красавцев, укладывающихся плотными штабелями при одном взгляде на нее) в качестве средства продвижения по жизни и при этом умудрялась смотреть на них, как и полагается «блондинке в законе», немного снизу вверх широко распахнутыми глазами, прозрачно-голубыми, с роковой темной каймой вокруг радужки…

Да-да, Катя наделила героиню своими глазами. И это была проговорка по Фрейду не хуже той, моей любимой, с вертикалью власти.

– Катя, а почему ваша героиня живет в Брюсселе?

– Омбре! Какая разница! Она может жить и в Париже! Мы с мужем довольно часто разъезжаем. Он член совета директоров Ассоциации архитектурно-реставрационных мастерских… – Проговорив эту заковыристую фразу, Катя довольно улыбнулась. Но в ее улыбке мне показалось что-то выстраданное. – Есть заказчики в Европе. И в довольно влиятельных кругах. – …Ага, теперь, по крайней мере, понятно, откуда в ее романе все эти, пусть и весьма схематичные, бизнес-леди, адвокаты, пластические хирурги и всякие там владельцы «домов, пароходов»… – И вообще, мы любим путешествовать. Недавно вернулись с Антильских островов. Вы были на Антильских островах? Нет? О, непременно побывайте, керида миа!

Наташка пила третью порцию мартини и с беспокойством переводила взгляд с Кати на меня и обратно. По выражению моего лица она, видимо, поняла, что Катина писательская карьера может закончиться, так и не начавшись. Ведь бедная Катя разливалась соловьем, не подозревая, что уже битый час топчется на моей самой любимой мозоли.

Я довольно равнодушно переношу отсутствие дорогих шмоток, машины и приличной квартиры. Единственное, с чем мне трудно смириться, так это с невозможностью путешествовать по миру. Ведь тот, глубоко запавший мне в душу, эпизод с Парижем был единичным. А деньгам, отложенным на поездки, в последний момент всегда находится более актуальное применение. Катя и ведать не ведала, что путешествия – это моя заветная шинелька, та самая, ау, Акакий Акакиевич!

Катя рассказывала о бутиках Галери Лафайет, а я вспоминала мост Мирабо с медленно текущей под ним Сеной и осенние парижские сумерки, которые хочется вдохнуть и никогда не выдыхать. Катя рассказывала об отменной обслуге в палаццо дель Джильо, а я вспоминала шелест голубиных крыльев на площади Сан-Марко, так рифмующийся с плеском воды в Канале Гранде… Впрочем, в Венеции я не была.

До Катиного отъезда мы встретились еще дважды. Для того чтобы начать работать, мне нужна была информация более конкретная и увлекательная, чем та, которая содержалась в ее романе.

Но Катя каждый раз норовила высказаться о роскошной жизни, которую она ведет, в самой общей форме. Мне хотелось воздуха, игры теней, радуги на брызгах шампанского, но ничего такого добиться от Кати я не могла. Может, и к лучшему. Иначе это была бы совсем другая книга. Даже о тех самых бутиках на Галери Лафайет я смогла получить эмоциональной информации больше, неспешно прогулявшись по второму этажу нашей Гостинки.

Конечно, Катя рассказывала и о себе. Причем скоро стало ясно, что, сосредоточив свои литературные потуги на чужой глянцевой жизни, она и свою жизнь стала видеть исключительно в розовом свете. Она лихо и без всякого сожаления промахнулась мимо собственной истории, которая с определенного момента действительно могла бы давать ей пищу для прозы.

* * *

…– Отец у меня работал директором мебельного комбината, а мама в сфере общепита. Каждый год мы ездили в Крым. Я была самой красивой девочкой в школе, а потом в училище. Однажды на танцах, в Доме офицеров, меня пригласил красивый такой молодой лейтенант. Москвич, между прочим. Замуж звал. Вот еще, домохозяйкой становиться! А если его потом, после Саратова, во Владивосток зашлют, служить родине-то? А я образование получить хотела. В большом городе жить…

* * *

На самом деле Катин отчим был столяром. Он любил свою родную, вечно сопливую дочь Таньку, ябеду и плаксу. А Катю почти не замечал. Катина мать заведовала столовой того же мебельного комбината, где работал муж. Каждый день она приносила с работы кастрюльки с остывшим пюре, котлетами или костлявой рыбой. От одного вида этой еды Катю тошнило.

Одноклассницы Катю недолюбливали, считая ее воображалой и не находя ничего особенного ни в ее прозрачно-голубых глазах, ни в действительно красивой фигуре.

Восьмой класс Катя закончила кое-как, всю весну протискавшись по подъездам со смазливым десятиклассником Игорьком, мечтой всех старшеклассниц. Потом мать со скандалом определила ее в педагогическое училище. Таким образом Катя должна была восполнить пробелы недополученного родителями образования.

Училище Катя неожиданно закончила почти на все пятерки и решила поступить в Ленинградский институт имени Герцена, на испанское отделение. Столь экзотический по саратовским меркам выбор обусловила Катина любовь к испанской эстраде. И особенно к сладкоголосому и томному красавцу Хулио Иглесиасу, песни которого с утра до ночи крутили на танцплощадках города.

В Саратове она без особого сожаления оставила вечно ссорящихся родителей, сестру, нескольких подружек и неутомимого, как кролик, но совершенно бесперспективного ухажера Борьку.

Герценовский Катя выбрала еще и потому, что говорили, будто там готовят «жен с высшим образованием» и, вообще, учиться несложно. А то, что ее красота не останется незамеченной в большом столичном городе, Катя не сомневалась.

* * *

…– В институте было классно. Со мной на курсе учились дети разных знаменитостей: артистов, режиссеров, писателей. В меня влюбился сын большого партийного работника. За ним приезжал шофер на «Волге», мы катались по городу, ходили в рестораны, а потом он отвозил меня в общежитие.

Как-то мы гуляли с подружкой по Невскому, к нам подошел мужчина, похожий на иностранца, и пригласил в модельное агентство. Меня уговаривали не бросать институт, но жизнь модели, знаете, требует полной отдачи сил…

Агентство оплачивало нам съемную квартиру, обучение и еще стипендию платило. Нас готовили для дипэскорта. Знаете, что это такое?

* * *

В первый раз в институт Катя провалилась. Тогда она пошла к Львиному мостику и у старухи-алкоголички сняла комнату в пятикомнатной коммунальной квартире одного из бывших доходных домов возле метро «Сенная». Побегав неделю в поисках работы, Катя устроилась сначала нянечкой, а потом и воспитательницей в детский сад: выручил диплом педучилища. А на другой год она все же поступила в институт. Правда, на вечернее. И выхлопотала себе комнату в общежитии.

Оглянувшись, Катя с досадой обнаружила, что на десять девочек в их институте приходится полтора мальчика, да и те не вполне настоящие: меланхоличные и женственные. Так что если тут и готовили «жен с высшим образованием», то явно не для них.

Два года Катя училась и работала, скудно питалась, выкраивая деньги для модных шмоток, и терзалась нормальной мыслью, что достойна большего. А потом наступил мутный и бешеный конец восьмидесятых, и Катя слетела с катушек.

Началось все с того, что на водосточной трубе возле своего общежития Катя прочитала объявление, в котором говорилось о наборе девушек в модельное агентство, и еще что-то, про «возможность работать за рубежом». Про «зарубеж» Кате особенно понравилось. Она запомнила адрес. Катя была действительно хороша собой и могла рассчитывать на удачу.

Агентство оказалось двухкомнатной квартирой на первом этаже обшарпанного дома в глубине мрачного двора неподалеку от Московского вокзала. Предупредить Катю о том, что район Лиговки пользуется в городе совершенно определенной репутацией, было некому.

В коридоре ожидали приема еще несколько девушек. По разговорам Катя поняла, что они тоже не местные. Потом ее пригласили внутрь комнаты со свисающими обоями и мебелью, которую собирали, кажется, по соседним помойкам.

Поджарый, лет сорока пяти, стриженный бобриком мужчина в костюме-тройке и галстуке, представившийся Вячеславом Егоровичем, задавал вопросы, а вертлявый, одетый в старые джинсы и свитер Толик, поминутно облизывая тонкие губы и стреляя мелкими глазками по Катиным округлостям, что-то строчил в блокнот. Катя рассказала, откуда она родом и чем занимается. Потом ее попросили раздеться и пройтись по комнате. К чему-то такому Катя готовилась. И даже одолжила по этому случаю кружевной нарядный лифчик у Райки, соседки по общежитию. Катя вдохнула побольше воздуха в грудь, зажмурилась и разделась.

Мужчина в тройке довольно кивнул. Под его спокойным взглядом Катя натянула юбку и застегнула слегка дрожащими пальцами кофточку. Перехватив взгляд мужчины, Катя улыбнулась, но ответной улыбки не последовало. Потом она, просмотрев наспех текст контракта и от волнения почти ничего не разобрав, поставила свою подпись.

Через три месяца Катя благополучно завалила зимнюю сессию. Она долго плакала в деканате и божилась, что сдаст хвосты. Но этого не случилось. Почти все вечера Катя проводила не на лекциях в институте, а в душном спортивном зале, который модельное агентство арендовало в старом здании соседней школы. С ними занимались пластикой, техникой сценического движенья, показывали приемы демонстрации одежды… Два раза в неделю приходил развязного вида молодой человек и обучал их «деловому английскому».

Иногда девушки участвовали в показах, которые проходили в ресторане гостиницы «Октябрьская». Потом их приглашали за столики солидного вида мужчины. Как сказал Толик, «иностранные бизнесмены». И добавил с уклончивой полуулыбкой: «Все делается только по обоюдному согласию». Некоторым девушкам предлагали поработать за границей, и связь с ними обрывалась, а справки о них навести было негде.

Условно такую жизнь можно было считать «красивой». Конечно, была в ней некоторая сомнительность, но думать на эту тему у Кати не оставалось ни сил, ни времени.

Незадолго до летней сессии Катю из института отчислили, а потом попросили освободить и комнату в общежитии. Работу в детском саду она бросила еще весной. Возвращаться «в Саратов, в глушь, в деревню» Катя не собиралась. Тем более что Толик, к которому она ринулась за советом, облизнул тонкие губы и сказал, что нет никаких проблем, обо всем можно договориться, если очень того хотеть: и о жилье, и о штампе с временной пропиской в паспорте. И паспорт у нее Толик забрал.

После общежития с общим душем и одним туалетом на этаж двухкомнатная светлая квартирка на восьмом этаже блочного дома в Купчино показалась ей раем. Соседкой ее была девушка из их же агентства, сероглазая и неулыбчивая Лариса.

Утром второго дня, сидя на кухне за кофе и разминая в тонких полупрозрачных пальцах сигарету, Лариса сказала, что вечером у них будут гости, «какие-то дипломаты». «Из дома не уходи», – добавила Лариса, глядя в окно поверх чашки с кофе серыми безучастными глазами.

Около девяти вечера раздался звонок в дверь. Лариса, которая последние два часа, одетая и причесанная, сидела в кресле, не сводя глаз с экрана телевизора, вздрогнула и попросила Катю открыть. Вячеслав Егорович, элегантный и веселый, вошел в прихожую и вручил Кате сумки с продуктами и вином. Следом за Вячеславом Егоровичем вошли и приветливо улыбнулись Кате два импортного вида господина.

– Девочки, быстренько накрываем стол, гости проголодались!

Лариса, бледно улыбнувшись мужчинам, скользнула на кухню.

– Кто это? – тихо поинтересовалась Катя, раскладывая по тарелкам ветчину, сыр со слезой, красную рыбу, маслины, маринованные грибы и огурчики – продукты, которые в магазинах уже давно было днем с огнем не сыскать.

– Тебе же сказали – гости.

Лариса посмотрела на Катю прямым, немигающим взглядом, взяла тарелки и пошла в комнату.

Через минуту на кухню вошел Вячеслав Егорович:

– В чем дело, Катенька?

– Вячеслав Егорович, что это за люди и что я должна делать? – спросила Катя, хотя ответ знала заранее.

– Это гости, Катенька. И надо им понравиться. Вот, собственно, и все.

– А если я не соглашусь?

Своими сухими и неожиданно жесткими пальцами Вячеслав Егорович взял Катю за локоть и провел в комнату. Там он быстрым движением больно завел ей руку за спину. Потом таким же отработанным жестом ткнул Катю лицом в стол и навалился на нее сзади. Ударом ноги, обутой в элегантный заграничный ботинок, он раздвинул ей ноги на уровень плеч. Катя стояла полусогнувшись, в этой унизительной позе. Левая щека ее была прижата к столу. Дышать становилось все труднее, потому что Вячеслав Егорович своим локтем давил ей на спину. От страха Катя не могла издать ни звука.

Вячеслав Егорович склонился к ее лицу, и Катя почувствовала запах дорогого мужского парфюма.

– Мы извели на тебя кучу денег, нехорошая ты девочка, – говорил Вячеслав Егорович почти ласково. – Разве с тебя взяли хотя бы копейку за обучение, за тряпки, а? – Вячеслав Егорович своими сухими бедрами резко надавил на Катины ягодицы, и край стола врезался ей в тело. Катя чуть не взвыла от боли. – Твой паспорт еще на прописке, кажется? – И Вячеслав Егорович повторил движение.

В этот момент кто-то вошел в комнату и тихо остановился. Потом Катя услышала равнодушный Ларисин голос:

– Стол накрыт, и гости ждут.

Лариса закрыла за собой дверь, и Вячеслав Егорович отпустил Катю:

– Приведи себя в порядок и через минуту будь с гостями.

…Около получаса Вячеслав Егорович балагурил за столом на плохом английском, а потом, сославшись на семейные узы, мило раскланялся.

…В понедельник Катя и Лариса отсыпались. Во вторник были на занятиях в спортивном зале. В среду на дефиле в гостинице. В четверг опять пришли воскресные господа. В пятницу Катя и Лариса спали до трех. Потом слонялись по квартире, как сомнамбулы, а в десять опять легли спать.

В субботу Вячеслав Егорович привел новых гостей. А в воскресенье приехал Толик с еще одним парнем, высоким и атлетически сложенным, которого представил кратко: «Сашок». Сначала все сидели болтали и пили водку, причем Толик больше делал вид, что пьет.

Ларисе стало плохо. Тогда Толик дал ей какую-то таблетку, и Лариса повеселела. Сашок слегка заигрывал с Катей и подливал ей в рюмку. Когда Катя почувствовала, что комната плывет у нее перед глазами, Толик облизнул узкие губы и достал из сумки видеокамеру, а Сашок начал не спеша раздеваться…

Еще через час Катя стояла на коленях возле унитаза. Ее выворачивало наизнанку. Причем ей казалось, что кровью. За стенкой, в ванной, напевал под душем Сашок.

На другой день Катя позвонила Толику домой. Она умоляла отдать ей паспорт.

– Приезжай, – сказал Толик и назвал адрес.

Квартира у Толика была красивая, трехкомнатная. Много дорогой мебели и аппаратуры. Толик указал Кате на огромную, половину спальни занимавшую тахту и включил видео. Сначала Катя увидела себя с одним из тех, первых, иностранцев. Но изображение было неважным, снимали как будто из одной точки. Наверно, из той, малюсенькой красненькой, которую Катя случайно обнаружила над дверью, возле косяка. А потом Катя увидела себя, Ларису и Сашка…

– Вопросы будут? – поинтересовался Толик и облизнул губы.

Прижав кулачки к горящим щекам, Катя тупо смотрела на экран. Толик сел рядом. Положил ей руку на плечо.

– А у тебя неплохо получается, детка, – сказал он и легко опрокинул ее на тахту.

Через неделю опять пришли Толик и Сашок. Стоял теплый осенний полдень. Балконная дверь была открыта. Они сидели за низеньким столиком и пили. Толик жаловался, что солнце бьет прямо в комнату, а снимать при таком освещении плохо. Лариса встала, чтобы задернуть штору. Потом Катя увидела остекленевшие глаза Толика, который сидел лицом к балкону. А потом услышала страшный крик, раздавшийся внизу, во дворе…

Машина Толика стояла у подъезда, с другой стороны дома. Через несколько минут они уже мчались в сторону центра.

Катя сидела в маленьком нижнем баре гостиницы «Октябрьская». Она решила, что завтра сбежит. Ее мечты давно рухнули. Закончить жизнь, как Лариса, она не хотела. Пусть уж лучше нищета и Саратов. Она сбежит без паспорта. Скажет в милиции, что потеряла. В Саратове Вячеслав Егорович ее не найдет. Даже с его возможностями. А паспорт? Он же у них, и в нем штамп о саратовской прописке! Слезы безостановочно катились по Катиному лицу.

Она сидела, глядя в чашечку с кофе. Кофе было черным и горьким, как ее теперешняя жизнь.

– Наверно, вы нуждаетесь в помощи?

Мужчина говорил на плохом английском, но как-то знакомо интонируя речь. Катя отрицательно мотнула головой. Общаться ей ни с кем не хотелось.

– У прекрасной сеньориты проблемы?

Катя вздрогнула, сразу все поняв про его интонации:

– Тенго ун диа компликадо, но мас[1],– вырвалось у нее почти машинально, и она посмотрела на незнакомца снизу вверх своими прозрачно-голубыми, с темным ободком вокруг радужки глазами.

* * *

…– Он сразу же влюбился в меня. С первого взгляда. А я всего лишь забежала выпить кофе после парикмахерской. И вообще, я очень спешила. К портнихе. Или к своей косметичке. Сейчас уже точно не помню. Вы же знаете, модель должна следить за внешностью… Представляете, он ходил за мной, как теленок. Это было так мило. И уже через три дня мы подали заявление в загс.

* * *

– Не желает ли сеньорита немного вина?

– Нет-нет, благодарю вас. – И Катя еще раз посмотрела на мужчину снизу вверх прозрачно-голубыми глазами.

Она и не подозревала, что ее отказ явился для незнакомца своеобразным вызовом и что, сама того не ведая, она включила механизм игры: ты говоришь «нет», значит, я добьюсь, чтобы ты сказала «да». А Катины прозрачно-голубые глаза стали залогом того, что игра эта будет доведена до конца. И даже приведет к последствиям, на которые ни сам мужчина, ни Катя в тот момент еще и не рассчитывали.

– Могу ли я присесть?

Катя неопределенно качнула головой. У мужчины были черные вьющиеся волосы, карие глаза, добрые и наивные, и широкий нос. И он действительно был немного похож на теленка.

Катя помешивала ложечкой в чашке, и ее длинные опущенные ресницы дрожали. «Как мне повезло, – думала Катя. – Как мне повезло, что я знаю испанский… Как хорошо, что здесь оказался настоящий испанец…»

Но тридцатипятилетний сотрудник барселонского торгового представительства, занимавшегося поставками оливкового масла в Россию, не был испанцем. Мигель Гарсия-и-Санчес был латиноамериканцем.

В семьдесят шестом году его семья – мать, отец, бабка и он – бежали в Испанию из Аргентины сразу после военного переворота. Основной причиной побега явилась тетушка Хулия, бабка Мигеля.

Дело в том, что тетушка Хулия имела некоторые идеалы, никак не совпадающие с идеалами вдруг нагрянувшей власти: она была настроена прокоммунистически. В юности тетушка Хулия читала Маркса. На ткацкой фабрике, где тетушка Хулия начинала свой трудовой путь, она числилась в профсоюзных лидерах. В зрелые годы ее кумиром стал Че Гевара. Казалось, она любила команданте Че больше мужа, дочери, а потом и внука, вместе взятых…

Свои политические пристрастия тетушка Хулия всегда выражала вслух. В первый же час переворота, когда почти весь Буэнос-Айрес охватило тревожное ожидание, она, сидя в плетеном кресле возле небольшого галантерейного магазинчика, оставшегося ей от мужа, громко сказала, обращая на себя внимание прохожих:

– Ай, ке каборн![2] Подлец этот Хорхе Видела, а не генерал! Как хорошо, что мой драгоценный Пабло не дожил до этого черного дня!

И семья поняла, что пора сматывать удочки.

* * *

– Если бы вы знали, что он мне говорил! Я никогда не слышала от мужчины таких слов! Я даже не представляла себе, что мужчины знают такие слова! «Твои глаза сверкают, как драгоценные алмазы!»; «Твои волосы – чистое золото!»; «От твоей улыбки я теряю рассудок!»; «Ты – дар небес! Ты ангел, ниспосланный мне Богом!»; «Каталина, я хочу вырвать из своей груди сердце и отдать тебе!»… Разве может женщина устоять перед таким напором!

Мы подали заявление, но ждать пришлось целых три месяца. В агентстве так расстроились, узнав, что я выхожу замуж и уезжаю в Барселону!

* * *

Бедняжка Катя тогда еще ничего не знала про специфику национального темперамента Мигеля Гарсия-и-Санчеса. Любая белокожая, а тем более голубоглазая женщина была тем призом, ради которого самый превосходный эпитет в самой превосходной степени не кажется мужчине его племени избыточным.

Эти слова ежеминутно слышат тысячи светлоглазых белокожих блондинок и не блондинок во всех испаноязычных странах, не замечая при этом, как местные смуглые сеньориты и сеньоры понимающе и насмешливо опускают глаза. Но главное, что эти слова каждый раз произносятся мужчинами от самого что ни на есть чистого сердца.

Действительно поразительным в этой истории было то, что, упомянув о «золотых волосах», Мигель Гарсия-и-Санчес прозрел в шатенке Кате – блондинку!

В тот вечер перед совсем отчаявшейся Катей внезапно замаячили неясные и, возможно, светлые перспективы.

Они сидели в гостиничном баре, и Катя рассказывала Мигелю о своей жизни. О своей замечательной дружной семье, которая живет «в русской провинции, в небольшом городе, затерявшемся в бескрайних степных просторах», о своей жажде знаний, которая закинула ее в этот далекий северный город, о том, как ее «обманом затащили в модельный бизнес» и как теперь «жестокие мужчины, которые и понятия не имеют о правах человека», сделали из нее чуть ли не рабыню.

О самых чудовищных деталях своего рабства Катя благоразумно умолчала: горящие карие глаза Мигеля Гарсия-и-Санчеса и без того были полны слез.

Катя говорила и говорила, не подозревая, что нашла в этом невысоком плотном мужчине с простоватым выражением лица – своего избавителя. Она не знала, что Мигель уже был готов сделать то, что на его месте, хотя бы мысленно, сделал каждый мужчина его родины: он был готов спасти прекрасную незнакомку!

Они вышли из бара в ненастный питерский вечер, и дождь вперемешку с ветром свел их под одним зонтом. И тогда Мигель пригласил Катю к себе домой, точнее, в чистенькую двухкомнатную квартиру на улице Марата, которую снимала ему фирма.

Когда он срывающимся голосом озвучил свое приглашение, Катя опять вскинула на него снизу вверх свои прозрачно-голубые глаза с темным ободком вокруг радужки. Как она умудрилась сделать это, будучи выше Мигеля на полголовы, остается загадкой.

– О, Каталина! – воскликнул Мигель, горячо сжимая Катины холодные нежные пальчики. – Я никогда не обижу вас! Само Провидение свело нас сегодня вместе! – И совершенно неожиданно, может быть даже для самого себя, выпалил: – Будьте моей женой!

На следующее утро Катя позвонила Толику и потребовала назад свой паспорт. Она сказала, что выходит замуж за иностранца.

– Да ну? Когда это ты успела? – мрачно произнес Толик. И поинтересовался: – А твой приятель любит смотреть видео?

Катя, не теряя самообладания, голосом, в котором вдруг прорезались металлические нотки, сказала, что если у них тут все куплено, то завтра же она будет в Москве, «у самого президента».

– Забирай и проваливай, – сказал Толик и повесил трубку.

Катя удивилась, что туфта с президентом так быстро подействовала. На самом же деле Толику было просто не до Кати. Вчера произошли сразу два неприятных события, с которыми надо было разбираться: Вячеслава Егоровича внезапно сняли с занимаемой должности и умерла от передозировки наркотиков еще одна девушка из агентства.

* * *

– …Когда родители Мигеля развелись, сеньор Хосе, известный адвокат, подарил сыну квартиру почти в центре Барселоны, неподалеку от площади Каталонии. Мигель тогда заканчивал Высшую школу экономики и финансов. Бабушка Мигеля как раз в тот год получила наследство умершего брата и купила шикарную квартиру в предместье Барселоны. Такую пожилую сеньору уже не стоило оставлять одну, и дочь, мать Мигеля, жила вместе с ней.

Мигель работал в престижной торговой фирме. У нас часто собиралось блестящее общество: друзья Мигеля с женами. Бывало так весело…

* * *

…Тетушка Хулия сидела в старом кресле-качалке возле открытой балконной двери и курила сигареты из черного табака. Это был ее любимый сорт. «Табако негро!» – с наслаждением затягиваясь, восклицала тетушка Хулия. Из-за этого табака редкие зубы тетушки Хулии приобрели со временем устойчивый коричневый оттенок.

Когда Катя вошла вслед за Мигелем в комнату, тетушка Хулия морщинистой, в коричневых старческих пятнах рукой разогнала перед собой табачный дым, нацепила на нос очки в роговой оправе, отчего ее огромные глаза, казалось, совсем вылезли из орбит, и воскликнула, глядя на Катю:

– Гуапа-гуапита! Гуаписсима! Она прелестна! Очаровательна! Гуапа, дорогая, скажи, как там ваша «Аврора»? Надеюсь, она все еще стоит на месте? Говорят, она так похожа на «Гранму» дорогого Фиделя!

И тетушка Хулия попыталась поднять из кресла свое грузное тело в знак восхищения перед новым членом семьи.

Катя не знала, что сказать. Она стояла, растерянно улыбаясь и озирая сквозь дымовую завесу комнату. На стенах, включая дверь, были развешены фотографии Че Гевары. Много-много Че во всех ракурсах…

Тогда, почти пятнадцать лет назад, унося ноги из Аргентины, они наспех и за бесценок продали лавочку тетушки Хулии. Этих денег едва хватило на то, чтобы сделать первый взнос за небольшую трехкомнатную квартирку на самой шумной улице Барселонеты, дешевого эмигрантского района Барселоны.

Отцу Мигеля профессия водителя грузового транспорта пригодилась. На новом месте без работы он не остался. Но от перемены полушарий с ним случилось некоторое головокружение, и после двадцати двух лет примерного брака он вдруг влюбился в низкорослую и покорную филиппиночку, которых в их районе было пруд пруди. И даже в одночасье заделал ей ребенка.

Оскорбленная Соледад, мать Мигеля, собрала вещи Хосе в старый кожаный чемодан и выставила на лестницу. Возражений от Хосе не последовало. Так семья лишилась единственного, по сути, кормильца.

Изничтожая старые свадебные фотографии, Соледад говорила, что имя свое она оправдала: одиночество, видно, на роду ей было написано.

Единственной работой, которая светила приезжей и немолодой Соледад, была работа приходящей прислуги в зажиточных домах. Сначала она, глотая слезы обиды, превозмогала себя, а потом привыкла и даже привязалась от души к двум-трем своим постоянным клиентам.

Сыном Соледад гордилась. Он закончил экономический колледж и получил работу младшего менеджера в торговой фирме, занимавшейся поставками оливкового масла в Европу.

Однажды в доме случился настоящий переполох. Оказалось, что сеньор Пако, двоюродный брат тетушки Хулии, с которым она почти всю жизнь не разговаривала и обзывала за глаза «паршивым перонистом», вдруг оформил на нее завещание. И вот теперь, когда вдовый и бездетный Пако умер, тетушка Хулия оказалась наследницей некоторой, вполне приличной суммы денег.

Тетушка Хулия, которая к тому времени уже прочно вписалась в старое плетеное кресло-качалку, так как не могла ходить из-за подагры, призвала в свою комнату родню и сказала следующее:

– Аве Мария пуриссима! Ты сжалилась над бедным Пако, разум вернулся к нему, и в конце жизни он понял, что Перон был просто шарлатаном! Это перст судьбы! Теперь я смогу осуществить свою заветную мечту. На деньги, которые оставил мне мой бедный прозревший Пако, я куплю маленький печатный станок и буду издавать книги Маркса. Ведь неблагодарные потомки почти забыли его!

Соледад схватилась за горло и попыталась задушить себя тут же, не сходя с места. Она сипела и билась головой о собственные колени. Мигель кинулся спасать мать, и вместе они повалились в ноги тетушке Хулии, которая сидела, удивленно подняв подведенные черным карандашом брови, и никак не могла взять в толк, что означает сия буря эмоций.

После трех часов непрерывных стенаний Соледад и молчаливых, но полных укоризны вздохов Мигеля тетушка Хулия сдалась.

– Баста! – воскликнула она, и так качнулась в кресле, что чуть было не выплеснула из него свое грузное тело. – Баста! Делайте с этими проклятыми деньгами, что хотите, только дайте мне умереть спокойно!

После этого тетушка Хулия еще добрых десять лет коптила потолок своей комнаты крепчайшим «табако негро» и сквозь дым грустно щурилась на команданте Че, со всех стен тщетно призывавшего ее никогда не складывать оружия.

Благодаря деньгам сеньора Пако, бывшего перониста, семья поменяла квартиру на другую, более «приличную» и в более «приличном» районе Бадаль, где недорогое жилье снимали обеспеченные работой эмигранты, студенты и даже преподаватели не слишком престижных учебных заведений. Соледад распрямила плечи: все-таки это был шаг от того социального дна, на котором остался «подлец Хосе со своей девкой».

* * *

…– Мать Мигеля меня обожала. Мы вместе ходили по дорогим магазинам на Пасео де Грасиа, покупали мне одежду. Ведь теперь я должна была одеваться как настоящая сеньора.

Я, кажется, уже говорила, что к нам приходило много гостей. Очень, очень значительные люди. Коллеги Мигеля, его друзья. Почти все они были нашими соседями. Ну, вы же знаете, люди одного класса обычно селятся рядом.

Каждые выходные мы ходили в рестораны. Представляете! Залитая огнями улица, мы сидим за столиком на террасе, мимо плывет нарядная толпа… Глупышка Мигель так ревновал меня поначалу! Его можно понять. Мужчины просто пожирали меня глазами. А сколько восхищенных комплиментов я услышала! Только в Испании я почувствовала, что значит быть женщиной!

Готовила и убирала в доме прислуга. У меня было много свободного времени, и я решила организовать частные курсы по изучению русского языка. От учеников просто отбоя не было. Ко мне присылали учиться детей из лучших домов Барселоны. А потом меня пригласили преподавать в очень престижный колледж…

* * *

Мигель Гарсия-и-Санчес был очень горд и даже вырос в глазах окружающих и своих собственных. Он привез из холодной загадочной России белокожую и голубоглазую красавицу-жену. В конце восьмидесятых – начале девяностых все русское в Испании, как, впрочем, и во всем мире, было в большой моде. И русские жены особенно.

Но это романтическое увлечение имело роковые последствия: порядком дезориентированное безобидным очаровательным десантом, разомлевшее мировое сообщество проморгало нашествие русской мафии.

…Сеньора Соледад вытерла мокрые руки о передник (она только что умыла тетушку Хулию), оглядела невестку и довольно улыбнулась. Наконец-то ее бобо, ее недотепа нашел что-то стоящее!

Шесть лет назад сеньора Соледад пережила настоящий шок, когда Мигель, вдоволь набегавшись по шлюхам, вдруг объявил, что женится, и привел в дом маленькую нежную филиппиночку, точную копию той, которая в свое время увела у нее подлеца Хосе.

«Да он такой же кретин, как и его отец!» – воскликнула мысленно Соледад. Потом она схватилась обеими руками за горло и просипела, что только через ее труп «эта» войдет в их семью. Чуть раньше трюк с собственным удушением оказался действенным в случае с наследством сеньора Пако. В итоге филиппинке пришлось ограничиться гражданским браком и съемным жильем.

Через год Соледад так и не пожелала увидеть внука, который, несмотря на некоторую раскосость, оказался точной копией своего деда Хосе. Вероятно, Соледад предугадала это передающееся по мужской линии сходство и благоразумно избежала и смотрин, и лишнего стресса.

Спустя четыре года, когда Мигель вернулся-таки под родной кров, Соледад сочла, что одержала сокрушительную победу в своей негласной войне со всеми филиппинскими «прохиндейками» в целом.

Появление голубоглазой красавицы Кати в одночасье сделало их семью объектом шумного внимания соседей, преимущественно таких же эмигрантов из Латинской Америки, как и они сами. Каждый вечер раздавался звонок в дверь, и очередные соседские кумушки являлись, чтобы поглазеть на новую жену Мигеля.

Они беззастенчиво обозревали Катю, восклицали и приговаривали:

– Ай, ке гуапа! Только немножко худенькая. Еще бы, в России сейчас такие тяжелые времена!

Каждые выходные Мигель действительно водил Катю в ресторан. Как правило, рестораном оказывалось угловое кафе «У Люсии», с непритязательным меню и заурядной обслугой. Такие выходы в любом испанском городе являются самым обычным делом, неотъемлемой частью повседневной жизни, но прошло некоторое время, пока Катя разобралась в этом.

Что касается «дорогих магазинов на Пасео де Грасия»… Для того чтобы одеваться прилично и дешево, Кате приходилось все время быть начеку, выискивая всевозможные ребахадас – распродажи, которые не были привязаны к какому-то определенному сезону, а могли случиться в самое неожиданное время в самом неожиданном магазине города.

И еще: в жаркой Барселоне Катя мерзла! Зимой, несмотря на то что днем температура поднималась на солнце до пятнадцати-семнадцати градусов, – вечером изо рта шел пар. Уже с шести часов Катя не знала, что бы такое теплое на себя нацепить. Поначалу она не могла понять причину такого холода, а потом догадалась: Соледад экономила на центральном отоплении.

Когда в доме появились лишние женские руки, Соледад, которой выгребания грязи хватало и в чужих домах пять дней в неделю, справедливо решила, что может немного расслабиться и переложить часть домашних забот на невестку. Теперь стиральная машина и швабра отошли в ведение Кати. Позже к этому прибавилось кормление тетушки Хулии: завтрак и обед. Ужинали вечером все вместе.

Когда, год спустя, Катя почувствовала, что и ежедневное купание тяжеленной вздорной старухи вот-вот свалится на ее хрупкие плечи, она стала просить Мигеля, чтобы он разрешил ей работать.

Ночью, когда остроглазая и востроухая Соледад не могла ее ни видеть, ни слышать, Катя обнимала Мигеля и, пересыпая речь самыми непристойными горячими словечками, которые Мигель полюбил еще со времен посещения шлюх, а потом обучил им своих обеих жен, – внушала ему, что должна сама хоть немного зарабатывать: «Иначе зачем я получала образование, и вообще, сидеть на чужой шее – это так унизительно!»

Робкие возражения Мигеля тонули в ласковом шепоте и объятиях, которые становились окончательными и бурными только тогда, когда теряющий голову Мигель соглашался выполнить все Катины просьбы.

Скоро Катя обзавелась несколькими учениками. В этом смысле район Бадаль оказался просто «золотым дном». Мода на Россию тогда еще держалась, и почти в каждом приличном гуманитарном заведении изучали русский язык.

Для приема учеников Соледад согласилась приспособить гостиную. Из смежной с гостиной кухни она зорко следила за Катиными учениками. Особенно за богемного вида студентами. Соледад было отчего беспокоиться, ведь Мигель часто уезжал в командировки, а молодые люди так беззастенчиво пожирали глазами ее красотку-невестку!

Еще через год Катя устроилась вести семинар по русскому языку в один из небольших колледжей, который, может быть, по чистой случайности находился на другом конце города.

Теперь она могла уходить из дома на вполне законных основаниях, давая себе передышку и от настороженного догляда «этой черной ведьмы» Соледад и от тетушки Хулии, «сумасшедшей старухи, которая пялится с утра до ночи на портреты своего „незабвенного Че“, курит вонючие сигареты и мочится под себя, стоит только отвернуться». Все это были цитаты из писем домой. Правда, цитаты из так и не отправленных писем, потому что реальные Катины послания не содержали ничего, кроме восторгов по поводу ее такой удавшейся, такой красивой заграничной жизни.

Съездить на родину, повидаться с подругами и родными Катя не спешила. Она ждала момента, когда сможет предстать перед ними настоящей королевой, осыпать их подарками, посеять в их душах сожаление о собственных, так бесцветно прожитых жизнях. Но средств на такую широкую акцию ей катастрофически не хватало…

* * *

– …С Мигелем мы прожили чудесные пять лет. О, все когда-то кончается! На шестом году моей жизни в Испании я влюбилась по-настоящему. Мигель был славным парнем. Однако мне все время хотелось чего-то большего.

Мой Альберто был блестящим юристом. Ему едва исполнилось сорок. Стать его клиентом считалось очень престижным. В колледже, где я работала, он читал историю римского права. Преподавание было для него отдыхом, забавой. Как он говорил, поддержанием тонуса. Ведь от молодежи исходит столько энергии! У нас начался головокружительный роман.

С Мигелем мы разошлись без судов и скандалов. Конечно, Соледад и тетушка Хулия очень горевали, ведь они так привыкли ко мне, и мы так хорошо ладили. Но что поделать! Сердцу не прикажешь. Мигель до конца остался джентльменом. Он снял для меня очаровательную квартирку в центре Барселоны и даже обязался выплачивать приличное денежное пособие.

У Альберто был домик в Пиренеях. Мы ездили туда каждые выходные и праздники, а праздников в Испании не меньше, чем было у нас в советские времена. Вечерами мы, закутавшись в пледы, сидели на террасе в плетеных креслах, пили глинтвейн и любовались очертаньями гор.

У нас не было совместной жизни в общепринятом понимании. Нам не хотелось даже подобия быта. Но каждый день мы встречались то у него, то у меня. И это было так романтично! Мы часто выходили в свет. И у Альберто собирались гости: известные писатели, врачи, архитекторы, художники. Альберто познакомил меня со всеми знаменитостями Барселоны.

Наше счастье длилось три года. И все рухнуло в один день. Альберто вел сложный процесс, связанный с получением наследства. Во время заседания суда какой-то маньяк выстрелил в него из пистолета. Альберто погиб мгновенно.

Два года я была безутешна. Я думала, что сойду с ума от горя. Даже преподавание пришлось оставить. Если бы не друзья Альберто, я бы, наверное, не перенесла утраты. Они так поддерживали меня, так обо мне заботились… И особенно сеньор Сальвадор Морено, известный архитектор, последователь великого Гауди. Он был моим ангелом-хранителем. А потом предложил руку и сердце. Разве могла я не оценить такую преданность?

Я переехала к нему, на улицу Жероны, в его квартиру, занимающую целый этаж роскошного дома в стиле ар-нуво.

* * *

Сеньора Соледад все больше хмурилась. Пять лет Мигель и Каталина прожили вместе, а внуков у нее не появилось. Того, от «приблудной филиппинки», упрямая Соледад так и не признала.

У Кати на этот счет было свое мнение. Да, конечно, годы шли, и она не молодела, ей было уже под тридцать. Но заводить ребенка, так и не добившись никакого статуса в обществе, она считала преждевременным. К тому же и в ее супружеской жизни стали наблюдаться странности.

С некоторых пор Кате стало казаться, что Мигель охладел к ней. Сама Катя в интимной жизни никогда не проявляла инициативы. Но ее некоторая холодность и отстраненность только подзадоривали Мигеля, который обожал преодолевать всяческие препятствия. Услышав ночью ее томное «ах, дорогой, я так устала!», он начинал бить копытом и сопеть не хуже быка, завидевшего мулету.

И вдруг все это прекратилось.

Катя немного забеспокоилась и стала вспоминать, когда же началось охлаждение. Оказалось, больше года назад.

Мигель стал задерживаться на работе, чаще уезжать в командировки, а по ночам теперь он говорил, что устал, смущенно целовал Катю в плечо и поворачивался на другой бок.

Как бы там ни было, но появление соперницы в Катины планы не входило. Катя решила выяснить, в чем дело, и однажды, когда Мигель вместо воскресного семейного обеда сказал, что у него срочная работа и сел в свой новенький «Сеат», остановила подвернувшееся такси и ринулась следом.

Минут через двадцать Катя могла наблюдать, как Мигель зашел в супермаркет, потом появился оттуда с пакетом снеди и бутылкой вина, а потом исчез в подъезде невзрачного пятиэтажного дома.

Три часа Катя, сидя в кафе напротив, глаз не спускала с подъезда. Она смотрела на окна и гадала, за какими же из этих штор ее соперница и Мигель предаются страсти. Катя так увлеклась созерцанием окон, что чуть было не пропустила Мигеля, который вышел в сопровождении невысокого стройного юноши. Катя ожидала чего-то совсем другого и растерялась.

Ее полноватый сорокалетний Мигель и этот паренек были похожи на отца и сына. Но для сына отвергнутой филиппинки парень был явно староват. На какое-то мгновение Катя решила, что у Мигеля все эти годы была еще одна семья, тайная. Но зачем?

Катя вернулась домой. А еще через два часа появился муж. От него пахло вином и сигаретами. «Ужин с клиентами», – устало улыбнулся Мигель.

Ночью Катя решила взять инициативу в свои руки. Ей пришлось проявить некоторую изобретательность, прежде чем Мигель созрел для исполнения супружеских обязанностей. Катя расстроилась не на шутку, но смолчала.

Через три дня, вечером, она снова выследила Мигеля. Как и в прошлый раз, он вышел из подъезда с тем же молодым человеком. В машину они не сели, а не спеша двинулись по вечерней улице. При этом они о чем-то непринужденно болтали и смеялись, и Катя видела, как рука Мигеля ласково ложилась на затылок и оголенную шею молодого человека.

Катя попросила шофера такси ехать медленно. Заметив интерес сеньоры к двум мужчинам, идущим по другой стороне улицы, пожилой шофер презрительно цыкнул сквозь зубы:

– Раньше, при Франко, эти марикас себе такого не позволяли.

Через пару минут Мигель со своим спутником зашли в ресторан, а Катя поехала домой.

Она и представить себе не могла, что поветрие, охватившее Испанию лет двадцать назад и набравшее силу именно теперь, так пагубно скажется на ее собственной судьбе!

Мигель не стал ничего отрицать. Более того, он совсем не чувствовал себя виноватым. Когда Катя заявила, что расскажет обо всем его матери, он только равнодушно пожал плечами. А еще через два дня он пригласил ее в ресторан, и там, за ужином с фруктами и шампанским, сказал, что готов с ней развестись.

– Каталина, гуапа, – сказал Мигель, – мне кажется, что свой долг по отношению к тебе я выполнил. Я спас тебя, вывез из дикой России, я сделал тебя гражданкой прекрасной страны, ты научилась зарабатывать на жизнь, и ты была мне хорошей женой. Я обязуюсь выплачивать тебе некоторое ежемесячное содержание. Я не сомневаюсь, что ты справишься.

…Всю ночь Катя думала, что же с ней такое случилось. Взвешивала все плюсы и минусы и наконец решила, что плюсов больше. Во-первых, Мигеля она не любила. Во-вторых, Соледад страшно действовала ей на нервы. В-третьих, от тяжелой тетушки Хулии, которую надо было по нескольку раз в день таскать на себе в туалет, мыть и переодевать, у нее руки отваливались. В-четвертых… В-четвертых, у Кати появлялся шанс начать новую жизнь, скинув с себя гири, которые навесила на нее семья Мигеля Гарсия-и-Санчеса.

Сеньора Соледад, узнав о том, что брак ее сына распался, не выразила большого сожаления. Бесплодная и скрытная невестка давно раздражала ее. В глубине души Соледад надеялась, что ее сын опять женится и она успеет еще понянчить внуков. Катя знала об этом, но разочаровывать бывшую свекровь не стала.

Тетушка Хулия отсутствия Кати, кажется, вообще не заметила. Ее сознание меркло с катастрофической скоростью: уже давно из всех домочадцев она узнавала только «дорогого Че» на своих стенах.

Через три месяца она тихо скончалась в кресле-качалке у раскрытого окна, успев напоследок затянуться своим любимым «табако негро». Катя так и не поняла, что мешало тетушке Хулии сделать это несколькими годами раньше.

Скоро Катя въехала в крошечную квартирку на улице Двенадцати Депутаций. Мигель свое слово сдержал. Денег, которые он ей давал, хватало на оплату жилья, а то небольшое количество песет, которое еще оставалось, Катя откладывала «на черный день», наступивший гораздо раньше, чем она предполагала.

Все началось со скандального увольнения из колледжа.

Чтобы двигаться по жизни, женщине нужен мужчина. И в Испании это правило работало тогда, как нигде. То, что без мужской поддержки жизнь превратится в унылую бесперспективную борьбу за выживание, Катю предупреждали все ее здешние знакомые русские женщины. Нужен был пуэнте – мостик в будущее.

Мужчиной, который пал жертвой Катиных прозрачно-голубых глаз, стал преподаватель истории с ее работы. Собственно, работал он там давно. Но Катя, пока была женой Мигеля, никаких «стреляний глазками» себе не позволяла, ее фирменный элемент кокетства на время как бы атрофировался. Теперь переживший стресс организм «вспомнил все».

Преподавателю было чуть за сорок, он был жизнерадостен и легок на подъем. Вместе они провели несколько увлекательных бессонных уик-эндов в его маленьком домике в Пиренеях. Кстати, «домик в Пиренеях» есть почти у каждой барселонской семьи этого уровня и является едва ли не местным аналогом российских «шести соток».

Через полгода поездок в горы, посещения ресторанов и самых раскованных забав у нее дома Катя начала строить некоторые планы.

Однако в конце учебного года ее вызвал директор колледжа. В кабинете директора сидела дородная нервная матрона. Она протянула в сторону Кати руку с толстыми пальцами, на одном из которых, безымянном, сверкнуло почти вросшее в плоть обручальное кольцо, и гаркнула басом:

– Из-за этой мерзавки страдают мои дети! Ее специально заслали сюда коммунисты, чтобы разрушать испанские семьи!

На этом Катина работа в колледже закончилась.

С частными уроками дело тоже не заладилось. Вторая половина девяностых ознаменовалась наплывом русских эмигрантов, чьи профессиональные навыки оказались намного выше Катиных. К тому же, по странной закономерности, чем больше приезжало русских, тем меньшей популярностью они пользовались. И уже через два года Катя осталась без учеников.

Высокое, во всю стену окно Катиной квартиры выходило на крышу нижнего, четвертого этажа. Эту импровизированную террасу Катя особенно любила. Здесь умещались маленький столик, плетеное кресло и пальма в кадке. С террасы открывался вид на крыши окрестных домов. За неделю бесконечного сиденья в кресле Катя запомнила наизусть каждую. За эту неделю Катя приучила себя к мысли, что единственный выход, который у нее остался, чтобы не умереть с голоду, – это податься в прислуги. То есть она обречена была повторить унизительный путь Соледад и тысяч других женщин, приехавших однажды в эту страну. В противном случае оставалось только паковать чемоданы.

«Господи, но ведь и эта работа может дать шанс! – мысленно воскликнула Катя. – Господи, ну, пожалуйста!» И она снизу вверх просительно вскинула к небу свои прозрачно-голубые глаза с темным ободком вокруг радужки…

«Шанс», о котором просила Катя, не представлялся ей два года. Благородные испанские сеньоры, или их матери, очень редко оставляли своих мужей или зятьев наедине с хорошенькой прислугой. А если и оставляли, то толку от этого не было никакого: на короткую, ни к чему не обязывающую интрижку готов был всякий, но на большее…

Ни один здравомыслящий сеньор не стал бы затевать дорогостоящие хлопоты с разводом, разделом имущества и наследства ради того, что можно получить совершенно без всяких хлопот за ужин в ресторане или дешевенькое колечко на Рождество.

…Катя сидела в кафе на углу улицы Рамбла и площади Колумба, пила кофе и просматривала колонку объявлений о найме прислуги в газете «Вангуардия». Изредка она поднимала глаза на прохожих. Ей хотелось удостовериться, что на нее по-прежнему обращают внимание. Потом, довольная, она снова погружалась в изучение газеты.

Угадать, что кроется за лаконичными строками объявлений, было невозможно. И она выбрала одно наугад. Ей понравилось название улицы. Улица Жероны. И фамилия подателя заявления ей тоже понравилась. Сеньор Морено. Сальвадор Морено. Вечером она позвонила по указанному номеру.

На другой день, когда весьма импозантный седовласый сеньор открыл ей дверь, никаких глупостей с хлопаньем ресницами и стреляньем глазами Катя проделывать не стала. Ясно было, что этот номер здесь не пройдет. Катя была скромна и учтива. Сказала, что всю интересующую его информацию сеньор Морено может получить в агентстве, через которое она устраивается на работу.

В агентстве у Кати была хорошая репутация. За ней числилась только одна странность: она часто меняла клиентов, хотя у тех к ней никаких претензий не было. Поэтому, когда Катя пришла сообщить имя и адрес нового клиента, никто не удивился, и через два дня она приступила к исполнению обязанностей.

Неделю спустя Катя уже знала, что сеньор Морено – известный архитектор, что ему шестьдесят, он вдовец, что в Париже у него есть подруга, которую зовут Патрисия, что она художник по интерьерам и что они ездят друг к другу в гости почти каждые выходные.

Через год Катя знала все привычки и пристрастия сеньора Морено, она знала всех его друзей и коллег, она знала, что его связь с красивой сорокапятилетней Патрисией скорее просто привычка, а не какое-то глубокое чувство, она знала, какую рубашку он любит надевать в понедельник, идя на работу, и как должны быть накрахмалены его носовые платки, она знала даже, при какой погоде у сеньора Морено бывает обострение его хронической астмы и каким лекарством он купирует начало приступов. Более того, сеньор Морено ужасно нравился Кате. В свои годы он оставался невероятно привлекательным мужчиной, настоящим светским львом.

Кате помог случай…

Была ранняя весна, серенькое и неприметное дождливое утро вторника, одного из двух обычных Катиных присутственных дней, если, конечно, не считать тех довольно частых случаев, когда у сеньора Морено собирались гости и требовалась Катина помощь.

Сеньор Морено открыл дверь, приветливо поздоровался с Катей и заметил с извиняющейся улыбкой:

– Каталина, дитя мое, как хорошо, что вы пришли. Оказывается, я люблю, когда кто-то есть дома.

Назвать Катю «дитя мое» позволило ему плохое самочувствие и существенная разница в возрасте, а именно почти двадцать лет.

Сеньор Морено, тихо покашливая и кутаясь в роскошный шелковый стеганый халат, черный, с золотой вышивкой на рукавах, беспокойно ходил из конца в конец своей просторной пятикомнатной квартиры. Потом он выпил лекарство и закрылся в спальне.

Часа через полтора Катя услышала сильный захлебывающийся кашель. Видимо, сеньор Морено не мог остановить приступ. Потом Катя услышала, что, задыхаясь от кашля, сеньор Морено зовет ее. И Катя ринулась на помощь.

Сеньор Морено полулежал на кровати. Халат его был растерзан на груди. В руке он сжимал флакончик ингалятора.

– Пустой… – просипел сеньор Морено и снова закашлялся.

Катя метнулась на кухню, схватила из шкафчика с лекарствами ингалятор, и через минуту приступ был купирован.

– Разве там был еще один флакон? – удивился сеньор Морено и пожал слабой рукой Катины тонкие пальчики.

– Я подумала, что этот должен скоро закончиться, и купила на прошлой неделе новый.

Удивлению сеньора Морено не было границ. Еще больше удивился он, увидев, как из Катиных прекрасных глаз катятся слезы самого неподдельного сострадания.

Катя сидела на краешке кровати, и ее горячие слезы капали прямо на руку сеньора Морено, которую Катя прижимала к своей груди. Сеньор Морено опустил взгляд на вырез Катиного форменного платьица и почувствовал, что никакого приступа астмы у него словно и не было. Наоборот. Ему захотелось срочно доказать этой прелестной женщине с прозрачно-голубыми глазами и свежим пухлым ртом, что он вовсе не хилый старик, а мужчина в самой поре.

Доказательства заняли всю первую половину дня и часть второй. Причем за все это время астма ни разу о себе не напомнила, а доказательств хватило бы и до вечера, и осознание этого факта еще больше воодушевляло сеньора Морено. Но Катя, томно и счастливо вздохнув, сказала, что еще не закончила уборку квартиры, и выскользнула из постели, при этом дав сеньору Морено сполна насладиться видом своих обнаженных статей.

…Визиты Патрисии в Барселону и ответные визиты сеньора Морено в Париж скоро сошли на нет. Катино место горничной заняла толстая некрасивая хорватка, которую сама Катя и наняла. А через год сеньор Морено представил Катю друзьям и родственникам в качестве гражданской жены.

…С этого места становилось совершенно не важным, что Катя в своей биографии сочинила, а что было правдой. Ее вымышленная и ее реальная биографии в этой точке совпали, что само по себе было невероятной удачей, сказочным везением.

Теперь Катя знала, что жизнь ее задалась. Но одно обстоятельство все же отравляло Катино существование. Она называла его про себя «синдромом горничной».

Когда в их чудной квартире на улице Жероны собирались друзья сеньора Морено и вели блестящие разговоры о политике, живописи и литературе, Катя неизменно чувствовала себя не в своей тарелке. Она чувствовала себя лишней на этом празднике интеллектуальной жизни.

И тогда Катя решила стать писательницей.

* * *

– Наташка, родная, не могу больше. Ну, что мне делать? Представляешь, звонит Каталина Хуановна из своей Барселоны, сообщает, что третью книжку закончила, какую-то там «Багамскую рапсодию». А по мне, так и вторая была перебором. Говорит, они с мужем вернулись из мирового турне, которое он ей подарил после выхода второй книжки. Ага, представляешь? И еще рассказала, что он собрал своих друзей, устроил колоссальную презентацию в каком-то русском книжном магазине и преподнес ей золотой кулон в форме перышка. В смысле, что она у нас писательница… Но третья книга! А я не могу больше, Наташка, не могу!

Как хорошо, что есть подруги, которых можно вот так выдернуть посреди ночи и излить им душу.

– Так, может, она опять врет. И про турне, и про перо. Пусть вставит его себе куда следует и летит дальше мир покорять. – Наташкину крайнюю недружелюбность я отношу на поздний час. – А за третью книгу и браться не думай.

– Что ж делать? И жалко вроде Катю… Она так тянется, выстраивает свою биографию…

– Слушай, жалостливая, а твое настоящее имя не мать Тереза случайно? Эта история только доказывает, что между заказчиком и литрабом должен стоять литагент. На худой конец, издательство. Чтобы ничего личного. Никаких там «войдите в мое положение» и прочей муры. Знала бы, не знакомила вас вовсе. Умеешь же ты всякую ситуацию довести до абсурда!

Интересно, на что это Наташка намекает этим «всякую»? Уж не на мою ли личную жизнь?

– Зачем же так грубить… А вообще, знаешь, есть идея! Позвоню-ка я завтра Галке Раменской. Галка все же профессионал. Задачу понимает. Времени у нее полно, она дома сидит, нигде не служит. Член Союза писателей. Звучит гордо. В разных местах то редактурой пробавляется, то литобработками. Ты что молчишь?

– Тебя слушаю. Правильно мыслишь. Отдавай третью книгу Раменской и выброси все из головы. И спокойной тебе ночи, дорогой товарищ.

На другой день звоню Галке. Так и так. Есть работа. Готова? Готова. Условия такие-то. Подходят? Подходят. Отлично. Теперь более подробно, чтобы не было никаких недосказанностей и недопонимания. В нашем деле они не нужны.

И я объясняю Галке еще раз, что она должна создать новый текст, вычленив из уже существующего Катиного синопсис. И потом идти по этой канве. И еще раз повторяю: ни в коем случае не править прямо в компьютере, как при редактуре или даже литобработке, а создавать новый, прошу прощения, продукт. Для пущей образности подпускаю метафору.

– Вот представь, Галка, что синопсис – это шампур. Кривенький, маленький, но шампур. По нему, в конце концов, можно молотком постучать, распрямить. А потом ты на этот шампур нанизываешь мясо. Практически собственное. Ничего, работа такая. Но это еще не главное. А главное, как сказано в одной известной книге, – огонь. Все начинается и заканчивается огнем! В общем, подбавь жару души, и тогда твой продукт готов. И еще. Не забудь, что у нас есть заказчик. Существо трепетное. Не надо с себя сразу все мясо сдирать и на шампур нанизывать. Надо сначала показать заказчику, что получается. Чтобы он одобрил. А потом двигаться дальше. Иначе могут быть проблемы на выходе.

После того как Галка клятвенно заверяет, что все поняла, и обещает первые страниц двадцать дать мне и Каталине на утверждение, я перевожу дух. Теперь осталось убедить Каталину, что Галка – это, по сути, мое альтер эго, что я доверяю Галке, как самой себе.

Каталина мне верит. А что ей еще остается делать? Книгу-то хочется.

И тут я совершаю очередную ошибку. Каталина просит у меня Галкин телефон, чтобы установить, так сказать, личный контакт, и я ей этот телефон даю.

А потом Каталина звонит Галке и рассыпается о своей прекрасной жизни. Ну, там, Мальдивы, Сейшелы и далее по списку. А Галка рассыпается о своей ужасной: безденежье, за квартиру полгода не плачено, и тоже по списку до бесконечности.

В общем, Галка прозрела в Каталине блондинку, а Каталина в очередной раз почувствовала себя богатой испанской родственницей…

Я стараюсь держать руку на пульсе. Звоню Галке каждые пять дней, и так в течение полутора месяцев. Интересуюсь. Удивляюсь, как быстро движутся у Галки дела. Смутные сомнения, которые терзают мою душу, все крепнут. Ну, не может человек, если он действительно переписывает текст, а не правит прямо в компьютере, двигаться с такой скоростью. Никак не может, будь он хоть семи пядей во лбу.

Говорю Галке, чтобы прислала по емеле кусок посмотреть. Галка отвечает, что модема у нее нет и денег на модем тоже нет, а специально ехать показывать – только драгоценное время терять. К тому же, говорит Галка, звонила Каталина, и они, видите ли, условились, что Галка покажет ей уже готовый текст, когда та приедет.

Через две недели события развиваются очень быстро и очень предсказуемо. Галка встречается утром со мной в издательстве и передает дискету с текстом. А потом едет встречаться с Каталиной в кафе, чтобы отдать ей еще одну дискету с текстом, который Каталина в своей гостинице может посмотреть.

Каталина, не выходя из роли богатой испанской тетушки, угощает Галку разными кофе-пирожными, дарит подарочки, а заодно, дура несчастная, отдает конвертик с деньгами. Не с авансом, а сразу со всей суммой. И при этом на текст она даже не взглянула.

А я в это самое время как раз взглянула. И ничего, кроме сердечной тоски и праведного гнева, не почувствовала.

Праведный гнев происходил от сознания того, что все, все без исключения наши с Галкой договоренности были нарушены. На экране монитора висел кое-где кое-как подлатанный Катин текст. Причем выглядел он после обработки еще чудовищнее, чем в своем изначальном виде. Какое затмение нашло на Галку, когда она бралась за эту работу, было для меня загадкой.

А сердечная тоска объяла меня от сознания, что предстоит «разбор полета». При этом Галка все же была моим «старшим товарищем по профессии». И вообще, нормальной теткой. Хотя теперь мне уже не казалось это столь очевидным. То есть избежать неприятного разговора было совершенно невозможно. Тогда я еще не знала, что Каталина отдала Галке все деньги.

Вечером звоню Галке. Она не отпирается, но объяснить, какое на нее нашло затмение и почему она работала с текстом не так, как было оговорено, не может. Потом начинает плакать и говорить, что я ее унижаю. От абсурдности момента у меня голова идет кругом. Чтобы закрыть тему, я прошу Галку вернуть Каталине деньги. Ну, хорошо, говорю, оставь себе сотню, за, так сказать, потраченное время, но не больше. Предположим, что это был аванс. Галка что-то мямлит в ответ, и я только надеюсь, что плохо поняла ее и с Каталиниными деньгами будет все в порядке.

Следом, из своей гостиницы, звонит Каталина. Она в полном ужасе. Говорит, что Галкин текст принять никак не может. Что это какой-то кошмар. Самое удивительное заключается в том, что собственный Каталинин «кошмар» не слишком отличается от Галкиного. Но Каталина свой «кошмар» в упор не видит, а Галкин – видит. Это наводит меня на мысль, что Каталина не такая уж блондинка, какой пробует казаться. Но думать мне об этом некогда, потому что на мой вопрос, зачем же она не глядя отдала Галке все деньги, Каталина простодушно замечает:

– Дашенька, так ведь ты сказала, что я могу доверять ей, как тебе.

Опа на! Конечно. Я во всем виновата.

На другой день абсурд усиливается, потому что отдавать деньги Галка не хочет, прямо заявив Каталине, что буквально с завтрашнего дня начинает умирать голодной смертью. И при этом говорит, что это я, коварная Даша, все специально подстроила. Каталина выпаливает все это мне по телефону. И я остаюсь столбом стоять посреди комнаты и даже не сразу нахожусь, что ответить.

Схожие ощущения были испытаны мною лишь однажды. А именно несколько лет назад в соседней сберкассе, куда я понесла менять заветную зелененькую бумажку, потому что пришло время оплатить задолженность за квартиру. Обычно я меняю деньги в обменнике. Из принципа. В сберкассе меня раздражает спекулятивная разница между курсом продажи и покупки. А тут обменник оказался закрытым.

И вот стою в очереди. Подходит парень, здоровенный такой. Предлагает поменять по более выгодному курсу. Мне эти сто рублей погоду не делали. Но, думаю, обменяю-ка я у него. Из принципа.

Отходим в сторонку, к двери, и он начинает отсчитывать деньги. Две тысячные бумажки, одну пятисотку и много-много десяток. Никогда не забуду его огромные натруженные ручищи почти на уровне моих глаз. Настоящие рабоче-крестьянские ручищи. Я подумала еще, что его предки были, наверное, сталеварами или на бойне работали. Такими кулаками хорошо быков заваливать.

Когда он стал пересчитывать деньги в третий раз, я чуть было не сказала: «Да что вы, не надо, мелочь оставьте». Но тут он как раз и закончил. И еще говорит: «Вы деньги-то спрячьте, не стойте так». А зачем мне прятать? Я должна к соседнему окошку их нести, за квартиру платить.

Встала я в очередь, смотрю, а у меня в руках пятисотка, сотня и несколько десяток. Я даже в сторону двери поворачиваться не стала. Чтобы никто по моему лицу не догадался, какого я дурака сваляла.

Пользуясь случаем, что сейчас меня тоже никто не видит, я говорю своему отражению в зеркале все, что я думаю о нем и об окружающем его мире.

– Томилин, Томилин, тоска-то какая! – Я чуть ли не кидаюсь к нему на грудь. Но Томилин уже научился не принимать мою горячность на свой личный счет. Он ведет себя как врач, давший однажды клятву Гиппократа. Помогает, аккуратно собирает инструменты в чемоданчик и уходит. – Томилин! Ка-а-кая бес-смыс-ли-ца! А после это жизнью назовут!

Томилин усмехается:

– Наконец-то стихами заговорила. Ну, почему же бессмыслица? А Ванька, а работа, а хорошие книжки, которые случаются все же…

Но мой список намного круче:

– Почти-олигарх, с торчащими во все стороны нефтяными вышками в полной боевой готовности и нефтяными же скважинами по самое некуда;

– авторы, которых надо уламывать, потому что они с чего-то это не спешат исполнять свой долг по отношению к издателям, согласно договору;

– издатели, которые в свою очередь считают, что за любовь авторов к литературе странно даже как-то платить по-человечески и вовремя: деньги плюс удовольствие – это уже перебор;

– издатели, которые платят авторам пусть и мало, но практически не покладая рук, потому что подсадили народ, как на иглу, на свое легкоусвояемое чтиво, и теперь его требуется все больше и больше;

– добрая половина, если не три четверти, издательского бизнеса, который, как погрязшая в грехе Римская империя, живет за счет своих безымянных рабов…

Ага! забыла! Еще одна звезда развлекательной индустрии, известная шоуменша…

– Томилин, я тебе об этом сюжете и не рассказывала. Прибился ко мне тут ее агент. Пора, говорит, и нашей девочке издать книжку, а то все издают, а наша девочка что-то отстала. И предлагает на голубом глазу некую сумму денег. Я улыбаюсь, вежливо киваю, прикидываюсь дурочкой, нам не привыкать, а сама складываю в уме, сколько же он вкупе с издателем и своей шоуменшей себе в карман положит. На фоне этой суммы мою и в микроскоп разглядеть трудно. Значит, опять меня хотят употребить. Я улыбаюсь ему, головой киваю, а сама думаю: «Ну уж нет. Дудки. Ты, голубчик, для начала научись делать предложения, от которых невозможно отказаться». Стало быть, в списке этом еще шоуменша со своим агентом.

Далее:

– генетические блондинки, хорошие в целом тетки, которые решили вдруг заделаться писательницами во что бы то ни стало;

– какие-то стыдные денежные дрязги с пожилыми литераторшами;

– еще парочка полувиртуальных личностей, с которыми я веду бесполезные виртуальные душеспасительные беседы…

Покуда я сижу и загибаю пальчики, Томилин приканчивает третью тарелку борща. А потом принимается все обстоятельно раскладывать по полочкам.

– Давай не будем касаться таких глобальных и довольно отвлеченных тем, как издательский бизнес в общем и твои виртуальные знакомые в частности. Ответь мне, пожалуйста, – говорит Томилин, довольно откидываясь на стуле и щелкая себя по груди подтяжками. – Ответь мне, пожалуйста, Даша, зачем ты вместо того, чтобы раз и навсегда отказать твоей Каталине, втянула в эту историю Раменскую?

Томилин похож сейчас на отца семейства, воспитывающего набедокурившую дочь. Или, учитывая то обстоятельство, что маленькие серые глазки Томилина смотрят с его лица ну точь-в-точь как у Толстого с известного портрета, – на русского барина, выговаривающего крепостной девке за нерадивость.

Я начинаю виновато блеять про то, что хотелось помочь Каталине. А Галка как раз нуждается в деньгах. И, по идее, Галка должна была справиться. А она вот не справилась. Кто же знал. Да еще и деньги отдавать не хочет.

– Насколько мне помнится, – продолжает долбить в одну точку Томилин, – это не первый раз, когда ты подкидываешь Раменской работу?

– Ну, да. В издательстве еще. То одно, то другое. Сам знаешь.

– А ты никогда не задумывалась, почему ты это делаешь? – гнет свою линию Томилин.

– Чтобы помочь, – тупо повторяю я.

– А помнишь ли, Даша, когда-то давно ты мне рассказала одну печальную историю. Позволь, я воспроизведу ее по памяти, – говорит Томилин и снова барски щелкает подтяжками. – Ты вернулась из своей Страны. Мы тогда не были еще знакомы. Ты была несчастна и одинока. Тебе нужно было вписаться в ситуацию, из которой ты давно выпала, и ты обзванивала своих прежних знакомых. Помнишь, ты позвонила Раменской, вы немного поговорили, она поняла, что тебе требуется помощь, сказала, что кто-то звонит в дверь и чтобы ты перезвонила через минутку. И ты перезвонила. Но ни через минутку, ни через две, ни через час никто трубку так и не взял. Помнишь? Потом, уже спустя два-три года, вы встретились как ни в чем не бывало. А потом ты решила, что непременно должна помогать ей.

– Томилин, знаешь, я как-то была у нее дома. Это такой мрак. Беспорядок, остатки еды на столе, включенный телевизор. И кот… Кот был самое ужасное. Он все время орал. А когда я спросила, чего это он орет, Галка сказала, оттого что хочет на улицу, а она не пускает, чтоб блох не было. Кстати, поэтому он периодически Галку и жрет. То руку ей прокусит, то ногу, когда она стоит, например, между ним и окном, заслоняя ему путь к свободе. Тогда я поинтересовалась, кастрировала она его хотя бы или нет? Ну, из гуманных соображений. А Галка сказала, что он и так прекрасно обходится. Сняла с полки старого плюшевого медведя, кинула на пол, сказала: «Кузя, трах-трах!» – и Кузя натурально медведя употребил. Этот половой акт кота с медведем был перебором. Я ушла в очень плохом настроении. А потом думала про все это. Понимаешь, Томилин, это же проблема поколения. Это же всех нас ждет. Сначала молодость, надежды, такой или сякой успех, или неуспех, и опять надежды, а потом старость в обнимку с плохим зубным протезом и котом-онанистом… Вот поэтому я и хотела помочь.

– Ну, допустим, что и поэтому. А вообще-то, знаешь почему? – Томилин подпирает ладонями щеки и смотрит на меня с сожалением. – Помочь ты ей хотела потому, что она когда-то тебя здорово обидела. А ты с тех пор изо всех сил своей помощью ей доказываешь, какая ты хорошая девочка и как она тогда была не права.

А ловко Томилин завернул, психолог чертов. Достоевщиной за версту тянет. Кажется, правда – «великая русская литература позвала его». Так он изволил выразиться некоторое время назад? Но от прежнего Томилина, переводчика фэнтези, утешения было куда как больше.

– Ты же, Дашенька, – продолжает Томилин ковырять пальцем в моей ране (ну, точно у нее, великой, научился), – ты же мастер запутанных сюжетов. Сама создаешь ситуацию, а потом ее раскручиваешь, как колючую проволоку руками. И с Почти-олигархом твоим так было, и с директором, который, впрочем, о твоих душевных терзаньях и не подозревает, делать ему больше нечего, и с Каталиной Хуановной, и с Раменской… – Потом Томилин смотрит на книжную полку, где за стеклом стоит фотография Ираклия, и тихо, безнадежно добавляет: – Да и с этим тоже…

Томилин уходит. Грустный, сутулый, усталый.

Я мою посуду, а потом сажусь и думаю: все, хватит, Ванька на даче, сейчас открою окно, там август, звезды, и полночь пахнет сеновалом, буду смотреть, дышать и размышлять о вечном.

И некоторое время это получается. И что-то начинает маячить и светиться внутри меня, или вовне. Разницу я никогда не могла уловить. В этом и кроется фокус, ради которого стоит все затевать.

Но звонит телефон, и чудеса мигом кончаются. Это Каталина. Она радостно возбуждена и трещит, пересыпая русскую речь испанскими словечками:

– Дашенька, керида миа! Представляешь, отдышалась я немного, прикинула, что к чему, и позвонила Галине. Вот, говорю, была в издательстве, и директор сказал, что проект приостановлен, потому что Даша текст принять в таком виде не может. Я так убедительно с ней говорила, что она устыдилась и сказала, что ее просто бес попутал и что деньги она вернет, все, кроме сотни. («Как же, устыдилась… Просто сообразила, что халтуры у нас не видать ей больше как собственных ушей».) Мне денег этих не жалко! («Еще бы, когда не сама зарабатываешь, чего их жалеть, проклятых…») Ну, и пусть, она все же месяц сидела, старалась. Омбре! Все хорошо! А я только тебе верю, и мы эту книгу доделаем, правда ведь, Дашенька? Ведь правда?

Я чувствую, что сейчас начну плакать и, может быть, даже кричать. Так удачно было решенная проблема очередной поденщины опять надвигается на меня с неумолимостью потерявшего управление грузовика. Я бормочу в ответ что-то неопределенное и прощаюсь. Всё. Хватит.

Некоторое время я сижу неподвижно, стараясь сдержать волнами подступающие слезы. А потом делаю то, что делаю всегда в случаях крайнего разочарования жизнью. Звоню в мою Страну.

Сначала я звоню Дочери. Она совсем старенькая, и говорить ей трудно, поэтому говорю в основном я, а она тихо, эхом отзывается: «Да, мама, да… да…» И я чувствую, как в груди моей начинают работать меха, как постепенно они разгоняют все лишнее, наносное, а Дочь все повторяет свое тихое «да, мама, да… да… да…». А меха все работают и наконец высвобождают и заставляют ожить то, что было упрятано мною на самое дно, – всю мою память. И я думаю: как же, ну, как же я могла так долго жить без этой золотой жгучей взвеси в крови?

Потом я звоню Нино, матери Ираклия, и она сначала пугается, не случилось ли чего. Но я говорю, все в порядке, просто соскучилась.

Она благодарит меня за Ванечкины фотографии, которые недавно я послала по электронной почте на рабочий адрес Ираклия, а потом, после паузы, тихо произносит:

– Что же вы сделали со своей жизнью, дети? – И вдруг спохватывается: – Сейчас Ираклия позову!

Значит, он ночует у матери, а не дома. Дыхание у меня моментально сбивается.

А потом я слышу голос, который каждый раз заставляет мою жизнь начинаться сначала.

– Что-то случилось? – повторяет Ираклий вопрос Нино. И добавляет: – Не трать деньги. Сейчас перезвоню.

Те несколько секунд, которые он набирает номер, я чувствую только собственное сердце, которое стучит в грудную клетку так, что меня начинает покачивать.

– Что случилось, дорогая моя?

Но я молчу и слышу только то, что происходит внутри меня. А внутри меня рушатся преграды и заслоны, которые так последовательно возводила я последние десять лет моей жизни. Они рушатся, и кругом стоит только шум прорвавшей плотину воды. Наверное, Ираклий тоже слышит это, потому что говорит:

– Через неделю я буду в Москве. Оттуда приеду.

Сейчас я очень внимательна к словам. Даже к приставкам. Он сказал не «заеду», а «приеду». Но, может быть, это просто оговорка.

Я долго рассказываю Ираклию про все свои последние беды и радости, а потом говорю:

– Вот сказал же Поэт: «у жизни есть любимцы. Мне кажется, мы не из их числа…»

– Неправда. Так мог сказать только человек, который точно знает, что дело обстоит ровно наоборот. И мы как раз из их числа. Сама знаешь.

Почему-то именно сегодня Ираклий решил все назвать своими именами. Просто и спокойно. Как бывает, когда речь идет о жизни и смерти. Но теперь мне еще страшнее остаться одной. И я опять прошу:

– Поговори со мной. Пожалуйста, еще поговори со мной.

– Я здесь. Не бойся, – отвечает Ираклий, и я чувствую рядом со своей щекой его руку, сжимающую телефонную трубку, правую руку с тоненьким шрамом возле запястья.

И тогда Ираклий рассказывает про Софико:

– Помнишь Софико? Помнишь «сапоги Петра»? Неделю назад Софико умерла. Помнишь ее скворечник?..

Разве забудешь это немыслимое жилье на верхотуре?

…Гроб спускали, разобрав балконные доски всех пяти этажей, в несколько приемов, потому что длины веревок не хватало. Но никто из соседей не ворчал по этому поводу. Они любили маленькую седую Софико, всю жизнь провитавшую в облаках. И теперь Софико спустилась с небес на землю. Раз и навсегда. Я вижу все это, как наяву…

– …А сапоги Петра остались стоять. Вчера я принес их сюда, домой…

Ираклий говорит, и мне самой начинает казаться, что я возвращаюсь домой после долгой-долгой разлуки. Я возвращаюсь, почти примиренная с собой и со своей жизнью, потому что знаю: никогда ничего лучшего здесь, между раем и адом, у меня больше не будет.

…А потом я опять смотрю в черное небо конца августа. Радуюсь полновесной ночной тишине и запаху выгоревшей за лето травы. И вижу звезду, которая все разгорается и разгорается. И делается все ближе. И начинает слепить меня. И тогда я слышу голос:

– Ну, вот, все и закончено…

И мне почему-то совсем не страшно.

* * *

– Ну, вот, все и закончено.

Я открываю глаза. Молодая докторша протягивает салфетку, чтобы я вытерла лицо. А я и не заметила, как она вынула меня из моей грохочущей домовины.

Голова кружится от долгого неподвижного лежанья. Докторша помогает мне подняться. Проводив до коридора, просит:

– Посидите, пожалуйста, минут тридцать в холле. Я обработаю результаты обследования.

По длинному пустому коридору я прохожу в холл. Там тоже пусто. Пусто, тихо и прохладно. Как-то никак. Вне времени, вне пространства. Вне всего.

В углу, за конторкой, девушка-регистратор отрешенно смотрит на экран монитора. Гулкое помещение залито ровным, из ниоткуда идущим светом.

Я сажусь на диван, без всяких мыслей и чувств. Откинулась на спинку и смотрю в пустой потолок. Потом включаю мобильный. Уйма неотвеченных вызовов. Подруги № 1, Маня, несколько звонков от Ванечки, а все остальные – от Ираклия.

Нажимаю Ванечку.

– Мам, ну, ты чего отключилась так надолго? Папа сто раз звонил. Я ему сказал, что ты в больнице.

– С ума ты сошел, Ванька? Какая еще больница! Всего лишь обследование. Зачем напугал человека?

– Зато он теперь послезавтра прилетает. Так он сказал.

Ванечка дает отбой, и я опять выключаю телефон, потому что вижу, как в конце длинного коридора замаячил белый халат моей докторши.

Она идет не спеша, и бумаги в ее руках тихо колышутся в такт шагам. Она идет, а я пытаюсь понять по ее лицу, что меня ждет. Но лицо ее красиво и бесстрастно.

Она приближается ко мне. На миг я вжимаюсь в спинку дивана и отвожу взгляд. А потом заставляю себя встать ей навстречу.

Примечания

1

Просто выдался трудный день (исп.).

2

Ну, и козел! (исп.)

Content

Наталия Соколовская
Литературная рабыня: будни и праздники
Повесть

Примечания