Хокан Нессер

Карамболь

При нормальном порядке вещей Отцы не хоронят своих сыновей.

Пол Остер Красная тетрадь

I

1

Парень, которому вскоре предстояло умереть, засмеялся и высвободился. Стряхнул с себя крошки от чипсов и встал.

— Мне надо идти, — сказал он. — Надо. Последний автобус будет здесь через пять минут.

— Да, — отозвалась девушка, — тебе, пожалуй, пора. Боюсь оставить тебя на ночь. Не знаю, как отнесется к этому мама. Она сегодня работает допоздна, но через пару часов будет дома.

— Жаль, — ответил парень, натягивая через голову свитер. — Было бы здорово остаться у тебя. А мы не можем притвориться, как будто… будто…

Продолжить он не решился. Девушка улыбнулась, взяла его за руку, задержала ее в своей. Она знала, что он это не всерьез, только делает вид. «Он никогда бы не отважился, — подумала она. — Просто не знал бы, как себя вести…» На секунду девушка задумалась, не сказать ли «да». Не заставить ли его остаться.

Только чтобы посмотреть на его реакцию: справится он с этим или дрогнет?

Лишь на мгновение заставить его поверить в то, что она готова нагишом улечься с ним в постель.

Вот было бы здорово. Она бы тогда кое-что о нем узнала… но девушка передумала. Отбросила эту мысль, которая показалась немного нечестной, да и она слишком хорошо к нему относится, чтобы быть такой расчетливой эгоисткой. Вообще-то он ей безумно нравится, так что рано или поздно все равно этим кончится. Нагишом под общим одеялом… так ей, по крайней мере, представлялось в последние недели, и незачем себя обманывать.

Первый. Он станет первым. Но не сегодня.

— В другой раз, — сказала она, отпуская его. Потом запустила руки в волосы, чтобы снять статическое электричество, передавшееся от скользкой обивки дивана. — У вас одно на уме, наглые павианы.

— Эх! — Парень попытался изобразить подобающее разочарование.

Он вышел в прихожую. Девушка одернула джемпер и направилась за ним.

— Мы могли бы посидеть тихонько и сделать вид, что ты спишь, а утром я бы выскользнул еще до того, как она проснется, — упирался он, не желая сдаваться слишком быстро.

— В другой раз, — повторила она. — В следующем месяце мама работает в ночную смену, может, тогда?

Он кивнул. Надел ботинки и принялся искать шарф и перчатки.

— Блин, я забыл в комнате учебник французского. Можешь принести?

Девушка принесла. Когда он застегнул куртку, они снова начали обниматься. Сквозь все слои ткани она чувствовала его напряженный пенис; парень прижался к ней, и ее на мгновение охватило головокружительное бессилие. Оно показалось приятным — будто падаешь, не заботясь о приземлении, — и она поняла, что связь между рассудком и чувством, между мозгом и сердцем действительно так слаба, как утверждала мама, когда они на днях вели за кухонным столом серьезный разговор.

Рассчитывать особенно не на что. Рассудок — лишь носовой платок, в который можно потом высморкаться, сказала тогда мама с таким видом, будто знала, о чем говорит.

Да и кому знать, как не ей. У матери было трое мужчин, и, если дочь поняла правильно, ни одного из них удерживать не стоило. Меньше всего — ее отца. Она прикусила губу и оттолкнула парня. Тот немного смущенно усмехнулся.

— Ты мне нравишься, Вим, — сказала она. — Правда. Но сейчас тебе надо бежать, иначе опоздаешь на автобус.

— Ты мне нравишься, — отозвался он. — Твои волосы…

— Мои волосы?

— У тебя потрясающе красивые волосы. Будь я малюсеньким существом, я хотел бы в них жить.

— Погоди-ка… — Она улыбнулась. — Думаешь, у меня в волосах насекомые?

— Нет, совсем не то. — Его губы растянулись в широкой улыбке. — Я только говорю, что если умру раньше тебя, то хочу возродиться в виде маленького существа и жить у тебя в волосах. Тогда мы все равно будем вместе.

Девушка посерьезнела.

— Нельзя так говорить о смерти, — заявила она. — Ты мне очень нравишься, но, пожалуйста, не говори о смерти в таком легкомысленном тоне.

— Прости, я не подумал…

Она пожала плечами. Ее дедушка умер месяц назад, и они сегодня немного говорили на эту тему.

— Ничего. Ты мне все равно нравишься. Увидимся завтра в школе.

— Обязательно. Ой, теперь мне действительно надо идти.

— Может, все-таки проводить тебя до остановки?

Он помотал головой. Открыл дверь на лестницу.

— Не глупи. Тут всего двадцать метров.

— Я люблю тебя, — сказала девушка.

— Я люблю тебя, — отозвался парень, которому вскоре предстояло умереть. — Очень сильно.

Она в последний раз обняла его, и он помчался вниз по лестнице.

Мужчина, которому вскоре предстояло убить человека, рвался домой.

В свою постель или в ванну — неясно, куда именно.

«Наверное, и туда, и туда, — думал он, украдкой поглядывая на наручные часы. — Сперва горячая ванна, потом постель. Зачем говорить „или-или“, когда можно получить и то и другое?» Господи, он просидел с этими недотепами больше четырех часов… четыре часа! Он окинул взглядом стол, размышляя, не наскучило ли все это кому-нибудь из них так же, как ему самому.

Похоже, что нет. Сплошь радостные и довольные лица — конечно, под воздействием алкоголя, но все же видно, что им приятно проводить время в компании друг друга. «Шестеро мужчин в расцвете сил, — подумал он. — Успешные и благополучные, по крайней мере не бедствующие… и приземленные. Возможно, Гребнер выглядит чуть-чуть усталым и опустившимся, наверное, снова дал трещину брак… или фирма. А почему бы, собственно, как уже говорилось, не то и другое сразу?»

«Нет, с меня хватит», — решил он и заглотнул остатки коньяка. Обтер уголки рта салфеткой, всем своим видом показывая, что собирается встать из-за стола.

— Думаю, мне надо… — начал он.

— Уже? — спросил Смааге.

— Да. На сегодня хватит. Мы ведь уже обо всем переговорили?

— Кхе — произнес Смааге. — В таком случае следовало бы пропустить еще по рюмочке коньячку. Кхе…

Человек, которому вскоре предстояло убить, поднялся.

— Думаю, мне все-таки надо… — повторил он, намеренно недоговаривая. — Позвольте, господа, пожелать спокойной ночи, и не засиживайтесь слишком долго.

— Твое здоровье! — провозгласил Кейсма.

— Иди с миром, брат, — вторил ему Липпманн.

Выйдя в фойе, человек почувствовал, что не ошибся — он, несомненно, исчерпал свою норму. Попасть в рукава пальто оказалось непросто — настолько, что татуированный атлет-гардеробщик потрудился выйти из-за стойки и помог ему одеться. Было, конечно, немного неловко, и он поспешил спуститься по коротенькой лестнице и выйти в освежающую ночную прохладу.

В воздухе витало ощущение дождя, и поблескивающие черные булыжники на площади говорили о недавно прошедшем ливне. Небо казалось неспокойным: вероятно, следовало ожидать продолжения. Мужчина завязал шарф, сунул руки в карманы и двинулся по улице Звилле в сторону площади Хроте, где припарковал машину. «Немного пройтись даже хорошо, — подумал он. — Через каких-нибудь несколько сотен метров в голове прояснится. А это не лишнее».

Когда он проходил мимо освещенного входа в универмаг «Боодвик», часы на фасаде показывали двадцать минут двенадцатого, но площадь Рейдере Плейн выглядела темной и заброшенной, словно забытое кладбище. Над Лангхрахт начал сгущаться туман, и, переходя мост Элеоноры, человек пару раз поскользнулся — температура, вероятно, приближалась к нулю. Он сообразил, что вести машину придется осторожно: гололед и алкоголь в крови — сочетание не из лучших. На мгновение он даже задумался, не остановить ли такси, но, ни одного не увидев, отказался от этой мысли. Кроме того, машина понадобится ему завтра прямо с утра, да и оставлять ее на ночь на площади Хроте казалось малоприятным. Хоть ему совсем недавно и установили дорогостоящую сигнализацию, он прекрасно знал, как оно бывает. Для парочки рукастых взломщиков не составит труда залезть в салон, вытащить стереосистему и укрыться в безопасном месте еще до того, как кто-либо успеет вмешаться. «Ничего не поделаешь», — подытожил он с привычным смирением и свернул на улицу Келлнерстраат.

Следует, кстати, заметить, что ему уже доводилось садиться за руль, немного подвыпив. Не раз и не два, и никаких проблем при этом не возникало. Пересекая площадь по направлению к красному «ауди», он пытался подсчитать, сколько всего принял за вечер, однако имелись кое-какие неясности, поэтому к точному результату он так и не пришел. Дистанционно отпер машину и уселся за руль. Сунул в рот четыре леденца от кашля, завел мотор и стал думать о ванне с пеной.

Эвкалипт, решил он про себя. Посмотрел на часы. Они показывали тридцать две минуты двенадцатого.

Автобус проезжал мимо в тот самый миг, когда он вышел на тротуар.

Сперва парень рефлекторно поднял руку, пытаясь призвать шофера остановиться. Потом смачно выругался, глядя, как задние фонари исчезают на небольшом подъеме по направлению к университету.

«Блин! — подумал он. — Почему из всех вечеров именно сегодня им понадобилось соблюдать расписание до секунды? Вот так оно всегда и бывает, черт подери».

Правда, взглянув на часы, он обнаружил, что опоздал на пять минут, значит, винить остается только себя.

Себя и Катрину. Нельзя забывать о Катрине. От этой мысли ему стало чуть легче на душе. Он решительно поправил рюкзак, натянул капюшон и двинулся вперед.

Дорога займет минут сорок пять — пятьдесят, но, как бы то ни было, он окажется дома в самом начале первого. Не так страшно. Мать будет сидеть за кухонным столом и ждать — уж это как пить дать. Будет сидеть с апатично-укоризненным видом, который она тренировала годами — и поднялась до вершин молчаливой драмы, но это еще не конец света. Опоздать на последний автобус может кто угодно, такое случается и в самых лучших семьях.

Возле кладбища Кеймер он засомневался — пересечь его напрямик или нет? Решил идти кругом; путь среди могил и часовен казался не слишком обнадеживающим, особенно в такую холодную темень, когда по улицам, переулкам и из черных каналов ползли морозные клубы тумана. Казалось, туман собирается раз и навсегда окутать город ночной пеленой.

Парень задрожал и ускорил шаг. «А ведь я мог бы не уходить, — вдруг подумал он. — Позвонить маме и остаться у Катрины. Она бы, конечно, немного поругалась, но ничего бы поделать не смогла. Последний автобус ушел. Такси стоит слишком дорого, а разгуливать в одиночку в такое время и в такую погоду молодому парню явно не стоит. Мама бы на этом не настаивала».

Однако мысли так и остались мыслями. Он упорно двигался вперед. Через городской лес — по слабо освещенной дорожке для пешеходов и велосипедистов — он пробежал трусцой и выскочил на главную дорогу раньше, чем ожидал. Сделал глубокий вдох и пошел немного спокойнее. «Остался последний отрезок», — подумал он. Долгий и скучный путь по большой дороге, тоже не самый приятный участок, если начать привередничать. Места для пешеходов и велосипедистов здесь мало. Нужно балансировать на узенькой полоске между придорожной канавой и шоссе, а машины мчатся быстро. Скорость тут не ограничена, да и об особом освещении говорить не приходится.

Двадцатиминутная прогулка по темной дороге в ноябре. Не успел он пройти и двухсот метров, как подул холодный ветер и разогнал туман, а следом полил дождь.

«Проклятие, — подумал он. — Я мог бы сейчас лежать в постели с Катриной. Голый, прижимать к себе Катрину, чувствовать ее теплое тело и заботливые руки, ее ноги и грудь, которую уже почти удалось пощупать… этот дождь — это, наверное, знак».

Но он продолжал идти не останавливаясь. Шел под дождем и ветром, в темноте, и думал о той, что станет первой.

Должна была стать первой.

Припарковался он немного косо, пришлось сдавать назад, и как раз когда ему подумалось, что все промежутки выверены, он стукнулся правым задним крылом о темный «опель».

«Дьявол, — подумал он. — Почему я не взял такси?» Он осторожно открыл дверцу и, прищурившись, посмотрел назад. Столкновение показалось ему ничтожным и не заслуживающим внимания. Пустяк. Он снова захлопнул дверцу. «К тому же, — рассудил он, — сейчас гораздо важнее, что стекла запотели и видимости почти никакой».

Он быстро выехал с площади и безо всяких проблем выбрался на улицу Звилле. Машин было мало, и он прикинул, что, вероятно, окажется дома через пятнадцать — максимум через двадцать — минут; в ожидании зеленого света у аллеи Александерлаан стал обдумывать, действительно ли у него осталась эвкалиптовая пена для ванн. Когда светофор переключился, двинуться с места не удалось — заглох мотор. Он поспешно снова включил зажигание, мотор взревел… все эта проклятая влага. Потом резковато повернул на перекрестке и наскочил на островок безопасности.

Правда, только передним колесом. Ничего страшного не произошло… строго говоря. «Надо просто принять бодрый вид и ехать дальше», — уговаривал он себя, но вдруг понял, что пьян куда больше, чем ему казалось.

«Проклятие, — подумал он. — Необходимо все-таки следить за тем, чтобы не выскакивать с дороги. Будет не слишком удачно, если…»

Он опустил сантиметров на десять боковое стекло и включил вентиляцию на полную мощность, чтобы, по крайней мере, немного улучшить себе видимость. Петляя по кварталам Боссинген и Дейкстраа, где за последние тридцать пять лет не показывался ни единый полицейский, он ехал с образцово низкой скоростью, а выбравшись на шоссе, понял, что зря волновался по поводу обледенения. Зато полило как из ведра; он включил дворники, в пятидесятый раз за эту осень проклиная себя за то, что до сих пор их не сменил.

«Завтра, — решил он. — Завтра я первым делом поеду на бензоколонку. Чистое безумие ездить, когда ты толком ничего не видишь…»

Потом он так и не смог вспомнить, зрительный или слуховой образ возник первым. Отчетливее всего в памяти остались мягкий удар и слегка дернувшийся руль. Связь между тем, что на какую-то долю секунды мелькнуло с правого края его поля зрения, толчком и легкой вибрацией у него под руками он уловил не сразу. Во всяком случае, сколько-нибудь осознанно.

Уловил, только начав тормозить.

Только позже — через пять или шесть секунд, вероятно прошедших, прежде чем он остановил машину и побежал обратно по совершенно мокрой дороге.

Между тем ему вспомнилась мать. Как однажды, когда он болел — очевидно, в одном из младших классов школы, — она сидела, приложив прохладную руку ему ко лбу, а его без конца тошнило: желто-зеленая желчь в красном пластмассовом ведре. Было чертовски больно, а ее рука казалась такой прохладной и приятной — интересно, почему рука матери припомнилась ему именно сейчас. Все это происходило более тридцати лет назад и прежде вроде бы ни разу не возникало в памяти. Матери уже больше десяти лет нет в живых, поэтому просто загадка, что именно сейчас ему вспомнилась она и как он…

Человека он увидел, когда уже почти пробежал мимо, и, еще не успев остановиться, знал, что тот мертв.

Парень в темной спортивной куртке лежал в канаве, странным образом изогнувшись — спиной к цилиндрической бетонной трубе, а лицом к нему. Казалось, он неотрывно смотрит на него, пытаясь установить контакт. Будто хочет ему что-то сказать. Черты его отчасти скрывал натянутый капюшон, но правая половина лица — та, которой его, судя по всему, отбросило прямо в бетон, — была обнажена, словно… словно анатомическая непристойность.

Мужчина застыл на месте, пытаясь побороть рвотные рефлексы. Те же рефлексы, несомненно, те же старые рефлексы, что и тридцать лет назад. Проехали две машины в разных направлениях, похоже не обратив на него никакого внимания. Он почувствовал, что его затрясло, сделал два глубоких вдоха и спустился в канаву. Прикрыл глаза и через несколько секунд снова их открыл. Наклонился вперед и осторожно попробовал нащупать у парня пульс — на запястьях и окровавленной шее.

Пульса не было. «Проклятие, — подумал он, чувствуя нарастающую панику. — Черт подери, я должен… я должен… должен…»

Он никак не мог сообразить, что именно должен. Осторожно подсунул руки под тело, согнул колени и приподнял парня. Почувствовал резкую боль в пояснице: мальчуган оказался тяжелее, чем он себе представлял, возможно, из-за мокрой одежды. Насколько он вообще был способен что-либо себе представлять. Да и зачем? Проблемы создавал рюкзак. Рюкзак и голова упорно норовили совершенно нелепым образом упасть назад. Он отметил, что из уголков рта прямо в капюшон капает кровь и что парню на вид не больше пятнадцати — шестнадцати лет. Примерно как сыну Грёбнера. По еще не до конца сформировавшимся чертам лица было видно, несмотря на раны… мальчик, похоже, красив… без сомнения, станет привлекательным мужчиной.

Стал бы.

Мужчина довольно долго стоял в канаве с телом на руках, а в голове вертелись мысли. Чтобы выбраться на дорогу, надо подняться всего на метр, но склон крутой, а дождь сделал его скользким и коварным — трудно найти надежную опору для ног. Пока он стоял, не проехало ни одной машины, но издали слышался звук приближающегося мопеда. «Или легкого мотоцикла», — подумал он. Когда тот проезжал мимо, он услышал, что это мотороллер, и его на мгновение ослепило фарой. Кажется — по крайней мере, так ему думалось, когда он потом возвращался мыслями обратно, — кажется, именно эта секунда ослепляющей белизны и заставила его снова начать действовать.

Действовать и мыслить рационально.

Он аккуратно положил тело обратно к трубе. Подумал было обтереть окровавленные руки о мокрую траву, но не стал. Выбрался на дорогу и поспешил обратно к машине.

Отметил, что, вероятно, чисто рефлекторно заглушил мотор, но фары оставались включенными. Отметил, что дождь льет так, будто разверзлись хляби небесные. Отметил, что мерзнет.

Он сел за руль и захлопнул дверцу. Пристегнул ремень безопасности и поехал. Видимость стала получше, словно стекла с внутренней стороны тоже промыло дождем.

«Ничего не случилось, — подумал он. — Ровным счетом ничего».

Почувствовались первые признаки приближения головной боли, но тут вновь возникли прохладные руки матери, и у него вдруг появилась полная уверенность в том, что в эвкалиптовой бутылочке все-таки чуть-чуть осталось.

2

Проснувшись, он сперва испытал невероятное облегчение.

Оно продолжалось три секунды, потом он понял, что это был не страшный сон.

А реальность.

Льющий дождь, внезапно дрогнувший руль, скользкая канава — все было реальностью. Тяжесть мальчика у него на руках и капающая в капюшон кровь.

Двадцать минут он лежал в постели, словно парализованный. То и дело его охватывала дрожь. Она начиналась в ногах, распространялась по телу, чтобы затем горящей белой молнией ударить в голову, и каждый раз казалось, что у него отстреливается какая-то жизненно важная часть мозга и сознания. Отмерзает или сгорает, чтобы больше никогда уже не восстановиться.

«Лоботомия, — подумал он. — Меня подвергают лоботомии».

Когда настырно красные цифры электронных часов показали 07.45, он поднял трубку и позвонил к себе на работу. Объяснил ставшим всего за одну ночь ледяным голосом, что подцепил грипп и вынужден провести несколько дней дома.

Ах, грипп.

К несчастью, да, но ничего не поделаешь.

Ну, звоните, если что-нибудь понадобится.

Нет, он полежит в постели. Будет принимать порошки и постарается много пить.

Ну да, конечно. До свидания.

Через полчаса он встал с постели. Подошел к кухонному окну и посмотрел на унылую улицу пригорода, где дождь временно уступил место тяжелому серому утреннему туману. Постепенно стала возвращаться мысль, которая, как ему помнилось, не отпускала его весь вчерашний вечер — и позже, в часы полной отчаяния бессонницы, пока ему наконец не удалось уснуть.

Ничего не случилось. Ровным счетом ничего.

Он прошелся по кухне. В чулане имелась непочатая бутылка виски «Гленалмонд», привезенная из летней поездки. Он открутил крышку и отпил два больших глотка. Вряд ли он когда-либо раньше вытворял подобное — пил виски прямо из горла; нет, такого никогда не случалось.

Он уселся за кухонный стол и стал, обхватив руками голову, ждать, пока алкоголь распространится по телу.

«Ничего не случилось», — думал он.

Затем поставил кофе и принялся обдумывать ситуацию.

В утренних газетах не было ни строчки. Ни в «Телеграаф», которую он выписывал, ни в «Ниуэ Блат», купленной им в киоске. На несколько мгновений ему почти удалось убедить себя, что все это кошмарный сон, но стоило вспомнить дождь, канаву и кровь, как стало ясно: тщетно. Это было на самом деле. Как виски на столе. Как крошки вокруг тостера. Как его собственные руки, бессильно и машинально перелистывавшие газеты, сбросившие их на пол и вернувшиеся к бутылке.

Он убил какого-то парня.

Сел за руль пьяным и убил подростка пятнадцати — шестнадцати лет. Постоял в канаве с мертвым телом на руках, а потом оставил его и уехал домой.

Так уж получилось. Ничего не поделаешь. Обратного хода нет.

Радио он включил только без нескольких минут десять, и в десятичасовых новостях получил подтверждение.

Подросток. Видимо, возвращался домой в Бооркхейм. Пока без имени.

Но точное описание места.

Погиб этой ночью. Предположительно, между одиннадцатью и часом. Тело обнаружили только рано утром.

Смерть, по всей вероятности, наступила мгновенно.

Никаких свидетелей.

Сбит машиной — тоже по всей вероятности. Водитель не мог не заметить случившегося. Призыв ко всем, кто этой ночью проезжал мимо места происшествия, и к тем, кто располагает какими-либо сведениями. Полиция заинтересована выйти на связь со всеми, кто…

Место огорожено, прошедший дождь осложнил работу, некоторые наметки имеются… Розыск водителя, скрывшегося с места… Новый призыв ко всем, кто…

Он выключил радио. Влив в себя еще два глотка виски, вернулся в постель. Довольно долго лежал, путаясь в мыслях, а когда во второй раз поднялся этим серым туманным утром, три из них выделялись отчетливо.

Три весомые мысли. Тщательно продуманные выводы, от которых он не собирался отступаться. Надо держаться за них — и будь что будет. Просто решил, и всё.

Первое: парень в канаве был мертв, и вина за эту смерть лежит на нем.

Второе: как он ни поступи, парня к жизни не вернуть.

Третье: сдайся он полиции, ничего в лучшую сторону не изменится. Ничего.

«Напротив, — мысленно добавил он. — Зачем компенсировать потерянную жизнь другой?» Его собственной.

Рассуждая таким образом, он сознавал, что находится на верном пути. Стал приходить в себя. Наконец. Главное — держать себя в руках. Не позволять себе дрогнуть.

Только и всего.

Днем он действовал методично.

Помыл в гараже машину, изнутри и снаружи. Сколько он ни осматривал правую часть капота и крыло, ему не удалось обнаружить ни намека на повреждения или отметины; он предположил, что зацепил парня довольно низко — наверное, слегка толкнул бампером на уровне коленей; ему представлялось — когда он вновь попытался воспроизвести сцену в мокрой канаве, — будто фатальный исход несчастного случая был вызван скорее столкновением мальчика с бетонной трубой, а не самим толчком на шоссе. От этого нести бремя собственной вины становилось — каким-то странным, извращенным образом — немного легче. По крайней мере, создавалось такое ощущение. И оно его устраивало.

Внутри машины, на водительском сиденье, имелась единственная неприятность: темное овальное пятно, размером с яйцо, на правом краю бежевой обивки. Предположив с полным основанием, что это, должно быть, кровь, он в течение получаса пытался ее отчистить. Тщетно; пятно осталось на месте — очевидно, глубоко въелось в ткань, и он решил в ближайшее время обзавестись махровым чехлом. Не сразу… лучше через недельку, когда история немного подзабудется.

Кое-какие следы крови мальчика имелись также на руле и рычаге коробки передач, но отделаться от них не составило труда. Бывшую на нем накануне одежду он тщательно собрал и сжег в камине гостиной, напустив немного дыма. Когда он покончил с этим, его на мгновение охватила паника при мысли о том, что его могут спросить об этих вещах. Однако он довольно быстро успокоился: представлялось маловероятным, чтобы на его след вышли или стали требовать от него отчета в столь тривиальных вещах. Обычные вельветовые брюки? Старый пиджак и серо-голубая рубашка? Он ведь мог отделаться от них как угодно: выбросить, пожертвовать при каком-нибудь сборе одежды.

Но главное: никто не выйдет на его след.

Ближе к вечеру, когда опустились сумерки и заморосил дождь, он отправился в церковь. В старую базилику Вроон, находившуюся в двадцати минутах ходьбы от его дома. Просидел полчаса в боковом приделе, сцепив руки и пытаясь открыться внутренним голосам — или голосам свыше, — но ничто не заявило о себе, не возникло ничего такого, что вызвало бы у него беспокойство.

Покидая безлюдную церковь, он осознал, насколько важным было для него это посещение — возможность вот так посидеть в церкви, без какого-либо умысла или надежд. Без ложных обещаний и мотивов.

Понял, что это явилось своего рода испытанием, и он его выдержал.

Удивительно, но, когда он вышел из-под темного свода, это ощущение стало сильным и недвусмысленным, сродни катарсису. По пути домой он купил две вечерние газеты; в обеих на первой странице была фотография мальчика. Кстати, одна и та же, хотя и в разной степени увеличенная: чуть раскосые глаза и зачесанные вперед темные волосы. Никакого капюшона, никакой крови. Он его не узнал.

Придя домой, он выяснил, что парня звали Вим Фелдере, что ему всего несколько дней назад исполнилось шестнадцать лет и он учился в школе Вегерс.

Обе газеты пестрели деталями, фактами и рассуждениями, а общую точку зрения на случившееся выражал заголовок на третьей странице «Пост»:

ПОМОГИТЕ ПОЛИЦИИ ПОЙМАТЬ СКРЫВШЕГОСЯ ВОДИТЕЛЯ!

Писали также кое-что о возможных последствиях в случае, если полиции удастся отыскать виновника. Судя по всему, ему грозило от двух до трех лет тюремного заключения.

Он прибавил употребление спиртного — что наверняка смогут установить с помощью услужливого ресторанного персонала — и увеличил срок до пяти-шести. По меньшей мере. Вождение автомобиля в нетрезвом состоянии. Неосторожная езда, повлекшая смерть другого человека. Бегство.

Пять-шесть лет в заключении. Какой в этом смысл? — подумал он. Кому от этого станет хорошо?

Он бросил газеты в пакет с мусором и достал бутылку виски.

3

Парень снился ему три ночи подряд, затем исчез.

По большому счету, так же обстояло дело и с газетами. О Биме Фелдерсе писали в пятницу, субботу и воскресенье, а когда в понедельник началась рабочая неделя, репортаж свелся к заметке о том, что у полиции по-прежнему нет никаких версий. Не объявилось никаких свидетелей, и нет надежных доказательств — что, собственно, может означать подобная формулировка? Юношу задавил неизвестный автомобилист, который затем, под покровом дождя и темноты, скрылся с места происшествия; это было известно с самого начала и оставалось известным четыре дня спустя.

В понедельник он вышел на работу. Воспринял это как облегчение и вместе с тем как своего рода «ослиный мост»[1] к нормальному образу жизни. Жизнь вновь покатилась по старой, избитой колее, привычной и в то же время какой-то чужой; по нескольку раз на дню он ловил себя на удивленных мыслях о том, как же на самом деле тонка пленка между рутиной и кошмаром.

Как она тонка и как невероятно легко рвется. Эта пленка.

После работы он поехал в супермаркет, в Лер, и купил новые чехлы. Сразу нашел цвет, почти не отличавшийся от цвета сидений, и когда позднее, изрядно потрудившись, сумел натянуть на них в гараже чехлы из эластичной ткани, почувствовал, что все наконец в порядке. Скобки закрыты. «Ничего» взято в скобки. Нанесен завершающий штрих в выработанной после трезвого размышления стратегии безопасности. Все меры приняты, все следы стерты, и он с некоторым удивлением осознал, что с момента трагедии прошла всего неделя.

Нет никаких признаков. Не появилось и намека на то, что ему придется отвечать за произошедшее в те роковые секунды в четверг вечером. В те жуткие и все более нереальные секунды, которые быстро удалялись в темноту прошлого.

Он справится. Он глубоко вздохнул, сознавая, что справится.

Правда, утверждалось — в паре газет и телепередач, за которыми он по мере возможности следил, — что у полиции есть кое-какие зацепки для расследования, но он понимал, что это лишь пустые слова. Неуклюжая попытка создать видимость большей осведомленности и компетентности, чем на самом деле. Как обычно.

Нигде ни словом не упоминалось о красной машине «ауди», стоявшей на обочине поблизости от места происшествия с включенными фарами. Этого он как раз опасался больше всего; возможно, не того, что кто-то обратил внимание на цвет или модель машины — еще меньше на регистрационный номер, — а того, что вообще заметили присутствие там какого-то автомобиля. Ведь мимо все-таки проехало две машины — пока он находился в канаве… или это было, пока он еще стоял на дороге? Уже успело забыться. В любом случае, две машины и мотороллер — это он помнил отчетливо. Водитель машины, ехавшей с противоположной стороны — из Бооркхейма или Линсхёйзена, — мог, в принципе, принять его «ауди» за встречный транспорт, прикидывал он, но двое остальных, должно быть, обратили внимание на стоявший на обочине автомобиль с включенными фарами.

Или это из разряда того, что выпадает из памяти? Из тех мелочей, что задерживаются там на несколько секунд или на полминуты, а затем исчезают навсегда? Трудно сказать, трудно узнать, однако, несомненно, именно этот вопрос не давал ему спать по ночам. Потенциальные, не проявляющиеся свидетели.

В четверг — после нескольких дней молчания в СМИ и через неделю после трагедии — появилась мольба семьи мальчика: матери, отца и младшей сестры. Они выступали по телевидению и радио, их фотографии напечатало несколько газет — с одной-единственной целью: заставить преступника прислушаться к собственной совести и объявиться.

Сознаться в содеянном и понести наказание.

Этот призыв, совершенно очевидно, был лишним доказательством того, что полиция пребывает в растерянности, не имея никаких улик. Никаких зацепок, никаких следов. Когда он увидел мать — темноволосую, неожиданно собранную женщину лет сорока пяти, сидевшую на диване в студии и обращавшуюся, получается, непосредственно к нему, — его поначалу охватил страх, но стоило ей исчезнуть с экрана, как он незамедлительно вновь обрел душевное равновесие. Он чувствовал и понимал, что, конечно, будет периодически подвергаться подобным приступам, но у него всегда найдется достаточно сил, чтобы собраться. Преодолеть слабость. Надо только не терять самообладания.

Приятно сознавать, что оно у него есть, что он обладает главным — волей.

Все же ему хотелось бы с ней поговорить.

Хотелось спросить: зачем?

Что бы это дало, если бы меня на пять лет засадили в тюрьму?

Я убил вашего сына, искренне сожалею, но произошел несчастный случай, и кто выиграет от того, что я сознаюсь?

Его интересовало, что бы она ответила. Неужели у нее действительно нашлось бы в чем его упрекнуть? Ведь всему виной несчастный случай, при несчастных случаях преступников не бывает. Нет вообще никаких действующих лиц, только неконтролируемые факторы и объекты.

Позже, вечером, он стал прикидывать, не послать ли семье анонимное сообщение. Или просто позвонить и изложить свою точку зрения, но понял, что это было бы слишком рискованно, и отбросил все подобные мысли.

Отбросил он и идею послать венок на похороны Вима Фелдерса, которые состоялись в переполненной церкви Кеймер в субботу, через десять дней после трагедии.

По той же причине. Риск.

Помимо родственников и друзей на церемонии присутствовало большинство учащихся и учителей школы Вегерс, а также представители различных организаций, занимающихся жертвами дорожно-транспортных происшествий. Подробную информацию о похоронах он прочел в воскресном номере «Ниуэ Блат», но это оказалось последним бурным всплеском публикаций, посвященных данному делу.

К своему удивлению, в понедельник он заметил, что ему чего-то не хватает.

Будто он чего-то лишился.

«Как в тот раз, когда я потерял Марианну», — подумал он несколько позже с тем же удивлением; сравнение показалось странным, но соотнести хоть с чем-то явно требовалось. С чем-то важным из собственной жизни. В течение десяти дней это кошмарное происшествие владело всем его существом. Проникало в каждую пору, в каждый уголок сознания. Хоть ему и удалось относительно быстро взять панику под контроль, она все же никак не отпускала. Таилась где-то внутри, готовая вырваться наружу. В последнее время его мысли вращались вокруг этой адской поездки чуть ли не каждую секунду — легкий удар и дернувшийся руль, дождь, безжизненное тело парня и скользкая канава… днем и ночью, и когда начали возникать периоды, свободные от этих размышлений, стало почему-то казаться, будто ему чего-то не хватает.

Образовалась некая пустота.

Как после одиннадцатилетнего бездетного брака… да, кое-какое сходство есть.

Видимо, я очень одинокий человек, сообразил он вдруг в те дни. С тех пор как Марианна покинула меня, не осталось никого, кто бы для меня, по большому счету, что-то значил. Ни единой души. Со мной происходят какие-то события, но я не действую. Существую, но не живу.

Почему я не завел себе новую женщину? Почему даже не попробовал? А теперь я вдруг стал кем-то другим.

Кем? Кто же я?

То, что подобные мысли возникли из-за того, что он задавил паренька, разумеется, казалось странным, но он не хотел копаться в этом глубже. Он решил, что не было счастья, да несчастье помогло, и следует что-либо предпринять, попытаться все-таки изменить жизнь, и внезапно — не дав себе времени все взвесить и передумать — он взял и пригласил на ужин женщину. Познакомились они случайно — в столовой; мест, как всегда, не хватало, и эта женщина села за его столик. Он не помнил, видел ли ее когда-нибудь прежде. Вероятно, нет.

Но она приняла приглашение.

Звали ее Вера Миллер. Она была рыжеволосой и жизнерадостной, и в ночь с субботы на воскресенье — через три с лишним недели после того, как он впервые в жизни убил человека, — он в первый раз за последние четыре года занимался любовью.

Следующим утром они вновь предались любовным утехам, после чего она рассказала, что замужем. Они немного поговорили о ее браке и об их романе, и он увидел, что для нее это куда серьезнее, чем для него самого.

А в понедельник пришло письмо.

Некоторое время назад Вы убили мальчика. Я ждал, что у Вас проснется совесть, но теперь понимаю, что Вы слабый человек, не отваживающийся отвечать за содеянное.

У меня имеются неопровержимые доказательства, которые отправят Вас в тюрьму, как только я передам их полиции. Мое молчание будет стоить десять тысяч гульденов — пустяковая сумма для человека Вашего положения, но я все-таки даю Вам неделю (ровно семь дней) на то, чтобы ее раздобыть. Подготовьтесь.

Я скоро напомню Вам о себе.

Друг.

Написано от руки. Красивыми узкими буквами с ровным наклоном. Черными чернилами.

Он прочел письмо пять раз подряд.

4

— Тебя что-то тяготит? — спросила Вера Миллер за ужином. — У тебя немного подавленный вид.

— Нет.

— Точно?

— Все нормально, — ответил он. — Просто неважно себя чувствую, вероятно, у меня небольшая температура.

— Надеюсь, это не из-за меня? Я хочу сказать, не из-за нас?

Она крутила в руках бокал с вином, пристально вглядываясь в его лицо.

— Конечно нет, черт возьми…

Он попытался засмеяться, но сам услышал, что лишь заскрежетал зубами, и решил лучше выпить вина.

— Мне кажется, у нас все так хорошо началось, — сказала она. — Хотелось бы второй и третьей серии.

— Разумеется. Извини, я просто немного устал, но к тебе это никакого отношения не имеет. У меня такое же ощущение, как у тебя… поверь.

Она улыбнулась, погладила его по руке:

— Хорошо. Я уже почти забыла, что заниматься любовью может быть так приятно. Просто невероятно, что ты не делал этого четыре года. Как так могло получиться?

— Ждал тебя, — ответил он. — Пойдем в постель?

Не успела она уйти в то воскресенье, как он начал чуть ли не тосковать без нее. Они занимались любовью до глубокой ночи. Вера права: просто загадка, что это вызывало столь сильные ощущения. Он залез обратно в постель и уткнулся головой в подушку. Глубоко задышал носом, пытаясь вдохнуть запах Веры, и попробовал снова заснуть, но тщетно. Казалось, в постели слишком пусто. Ну, разве не чертовски странно?

«Самая большая разница в мире — разница между женщиной, которая лежит рядом, и женщиной, которая только что ушла, — подумал он. — Любимой женщиной. Новой женщиной?»

Чуть погодя он сдался. Сходил за газетой, позавтракал и вновь достал письмо.

Собственно, этого и не требовалось. Текст он знал наизусть. Каждую фразу, каждое слово, каждую букву. Тем не менее он прочел письмо еще дважды. Повертел в руках, пощупал качество бумаги. Оно было, несомненно, хорошим; конверт и бумага одного дизайна. Плотная тисненая бумага для писем, вероятно купленная в каком-нибудь маленьком книжном магазинчике в центре, где ее продают на вес.

Еще один изысканный нюанс: бумага светло-голубая. Марка со спортивным сюжетом — женщина, готовящаяся метнуть диск. Приклеена в правом верхнем углу, с точностью до миллиметра. Его имя и адрес выписаны теми же красивыми, чуть наклонными, остроконечными буквами, что и текст. Название города подчеркнуто.

Вот и все. Все, что можно сказать. Иными словами — ничего. Или почти ничего. Даже определить пол автора казалось невозможным. Пожалуй, он склонялся к тому, что это мужчина, но дальше догадки дело не шло. С таким же успехом могла быть и женщина.

«Десять тысяч? — подумал он в стопятидесятый раз с вечера понедельника. — Почему только десять тысяч?»

Сумма, конечно, внушительная, но все-таки — как справедливо указал автор письма — нереальным требованием ее не назовешь. Сумма на его банковском счете превышает ее как минимум вдвое; он владеет домом и прочим имуществом, стоимость которого в десять раз больше. Шантажист употребил выражение «для человека Вашего положения» — следовательно, он знаком с его жизненными обстоятельствами и материальным положением.

Тогда зачем же довольствоваться десятью тысячами? Возможно, это и не «пустяковая сумма», но все-таки достаточно скромная цена. В высшей степени приемлемая, с учетом того, о чем идет речь.

По всей видимости, автор письма — человек с приличным образованием. Почерк ровный, аккуратный, никаких ошибок в языке, исключительно корректные формулировки. Без сомнения, подобный человек мог бы (должен?) понимать, что у него имеется возможность получить больше, что цена за его молчание достаточно низкая.

К этому выводу он возвращался неоднократно, каждый раз задним числом удивляясь тому, насколько легко и рационально рассуждает. Сначала письмо возымело эффект бомбы, но, как только он начал привыкать и мириться с ним, его стали занимать логичные и разумные вопросы.

Они занимали его всю неделю, и в это воскресенье тоже.

Почему только десять тысяч?

Что это значит? Лишь первый платеж?

И кто? Кто видел его и теперь нашел возможность заработать на его несчастье? И несчастье мальчика.

Водитель мотороллера или кто-то из двоих автомобилистов, проезжавших мимо, пока он стоял в канаве с безжизненным телом на руках? Или на дороге.

Есть ли другие варианты? Ему думалось, что нет.

Постепенно он начал исходить из того, что, в любом случае, выдал его, похоже, собственный красный автомобиль «ауди». Кто-то увидел странно стоявшую машину, запомнил номер и вычислил его по регистру.

Он все больше убеждался в том, что все произошло именно таким образом, и уже почти не рассматривал никаких других возможностей, пока его не посетила страшная мысль.

Парень мог быть в тот вечер не один. Вдоль дороги могли, например, идти двое молодых людей, но о бетонную трубу убился только этот парень.

Чуть поодаль… в нескольких метрах, с другой стороны трубы, могла лежать в полубессознательном состоянии его подружка… нет, не подружка, она осталась в городе, об этом писали газеты… приятель или случайный попутчик… лежал без сознания, скрытый темнотой. Или в шоке, до смерти испугавшись вида мертвого парня и мужчины, державшего его на руках, и капавшей в капюшон крови…

Сценарий, разумеется, ужасный, и хотя ему постепенно удалось убедить себя в сомнительной вероятности такого поворота, мысль эта приходила с завидным упорством. Он попытался просто-напросто отбросить этот малоправдоподобный кошмар, как не имеющий отношения к делу. Не играло никакой роли, кто именно видел его в ночь трагедии или как именно этот человек узнал о случившемся. Внимания и сосредоточенности требовали другие вопросы.

И решения.

Можно ли положиться на то, что этим все закончится?

Десятью тысячами гульденов. Что он один раз заплатит и сможет дальше жить спокойно?

Вот в чем проблема. Какие гарантии мог автор письма дать в том, что он (она?), получив деньги и растратив их, не захочет большего где-нибудь через месяц? Через год?

Или в том, что он/она все-таки не сдаст его полиции?

Удастся ли ему получить какую-то гарантию? И как она должна выглядеть?

Или — это был, конечно, самый тяжелый вопрос — не следует ли ему признать ситуацию безвыходной? Понять, что игра проиграна и настало время самому позвонить в полицию?

Не следует ли сдаться?

В воскресенье вечером у него по-прежнему не было окончательных ответов на эти вопросы. Он еще в пятницу заскочил в банк и снял со счета одиннадцать тысяч, но это вовсе не обязательно было рассматривать как решение.

Лишь как знак того, что он по-прежнему готов к любым вариантам.

Его мысли занимал также разговор, состоявшийся у них в субботу.

— А твой муж? — спросил он, когда они после прогулки по берегу двинулись к машине. — Ты ему рассказала?

— Нет, — ответила она, выпуская скрытые под вязаной шапочкой волосы. Потом запустила в них руки и нарочито долго трясла локонами, вероятно чтобы успеть подумать. — Я не знала, насколько у нас с тобой это будет серьезно… ну, поначалу. Теперь знаю. Но мне еще не представилось удобного случая поговорить с ним. Тут надо выбрать время и обстановку.

— А ты уверена?

— Да.

— Что хочешь с ним развестись?

— Да.

— Почему у вас нет детей?

— Потому что я не хотела.

— От мужа или вообще?

Она слегка покачала головой. Он понял, что ей не хочется об этом говорить. Они немного постояли молча, глядя на бушующее море.

— Мы женаты всего три года. Это было ошибкой с самого начала. Просто глупостью.

Он кивнул.

— Чем он занимается?

— Сейчас — безработный. Раньше работал в компании «Зиндерс». Они закрылись.

— Звучит невесело.

— А я и не говорила, что это весело.

Она засмеялась. Он обнял ее за плечи и притянул к себе:

— Ты точно не сомневаешься?

— Да, я не хочу с ним жить, и всегда это знала.

— Зачем же ты вышла за него?

— Сама не знаю.

— Выходи лучше за меня.

Слова вырвались сами собой, прежде чем он успел их сдержать, но он тут же осознал, что и думает о том же самом.

— Ух ты, — рассмеялась она. — У нас было два свидания, и ты уже спрашиваешь, не пожениться ли нам. Может, сперва все-таки отправимся к тебе и поедим, как собирались?

Он задумался.

— Пожалуй, ты права, — сказал он. — Я голоден как волк.

За остаток вечера он ни разу не повторил предложения руки и сердца, но и не отказался от него. Решил, пусть немного повисит в воздухе, без окончательных решений или комментариев. Словно натянутая между ними струна, которой не обязательно касаться, но которая будет незримо их соединять. Ему показалось, что Вера отнюдь не против этого, что она чувствует нечто подобное.

Своего рода тайна. Некий союз.

Когда они потом занимались любовью, казалось, что они уже отпили из колодца любви.

Непостижимо, в каком-то смысле это просто непостижимо.

Как жизнь может безо всякого предупреждения бросать человека в совершенно новые колеи, переворачивая все привычное, весь рассудок и жизненный опыт с ног на голову? Как такое возможно?

К тому же всего за несколько недель. Сперва этот кошмарный вечер четверга, потом Вера Миллер и любовь. Он не понимал. Разве такое поддается пониманию?

Остаток воскресного вечера он в основном пролежал на диване, с одной зажженной свечей, чувствуя, что его бросает в крайности. От шаткости, мимолетности и нетвердости восприятия реальности, с одной стороны, до очень спокойных и рациональных размышлений — с другой. Разум и чувство, но без связей, без синапсов.[2]

Постепенно он решил, что дело все-таки не в каких-то бросках. Существует одна продолжающаяся реальность; его ощущения по отношению к ней и попытки ее контролировать остаются теми же, меняется лишь угол зрения. Перспектива.

«Две стороны медали, — подумал он. — Как рубильник. Заурядное и непостижимое. Жизнь и смерть? Тонкая мембрана между ними».

Чудно́.

После одиннадцатичасовых новостей по радио он снова достал письмо. Прочел его еще раз, а потом уселся за письменный стол. Он сидел в темноте, предоставив мыслям полную свободу, и уже скоро, очень скоро, там, где он раньше видел только два варианта действий, стал просматриваться еще один.

Третий путь, который ему понравился. Он еще долго просидел, пытаясь взвесить все «за» и «против».

Однако выбирать было рано. Слишком рано. Пока он не получил дальнейшие указания от «друга», оставалось только ждать.

Ждать почты понедельника.

5

Он приехал на двадцать минут раньше. Сидя в машине на пустынной парковке, еще раз прочел инструкции. Необходимости в этом не было — он перечитывал их весь день, — просто требовалось скоротать время.

Деньги: купюры по 100 и 50 гульденов, завернутые в два пластиковых пакета; верхний — из универмага «Боодвик».

Место: ресторан «Траттория Комедиа» возле поля для гольфа в пригороде Диккен.

Время: вторник, ровно в 18.00.

Действия: занять место в баре заказать пиво, выпить пару глотков и примерно через пять минут пойти в туалет. Взять с собой пакет с деньгами, оставить его хорошо прикрытым бумажными полотенцами в корзине для мусора. Если в туалете будет кто-то еще, подождать, пока все уйдут. Прямо из туалета выйти на парковку и уезжать. Всё.

Тот же вид бумаги, что в прошлый раз. Тот же почерк, вероятно, та же ручка.

Та же подпись: друг.

Никаких угроз. Никаких комментариев по поводу его слабости.

Только необходимые инструкции. Проще некуда.

Без двух минут шесть он поднял боковое стекло и вылез из машины. Припарковался он максимально далеко от ресторана, почти у выезда с парковки. Быстро, но без спешки, прошел пятьдесят метров по хорошо продуваемой гравийной площадке до здания ресторана. Оно было низким и построено углом; фасад украшен померанским камнем. Окна в стиле Гауди обиты черным стальным ободком. Он открыл отделанную под палисандровое дерево дверь и вошел.

Констатировал, что народу немного, но атмосфера все-таки довольно приятная. Прежде он тут никогда не бывал и сейчас предположил, что это заведение предназначено преимущественно для игроков в гольф, а такую отвратительную осеннюю погоду едва ли можно считать высоким сезоном. Бар находился сразу налево, за стойкой сидела, покуривая, одинокая женщина лет сорока, в компании вечерней газеты и какого-то зеленого напитка. Когда он вошел, женщина оторвалась от газеты, но явно решила, что та интереснее.

Прежде чем сесть, он глянул вглубь помещения. Зал загибался за угол, и большинство столиков, просматривавшихся от бара, оказались пустыми. Одинокий мужчина сидел, склонившись над порцией пасты. В камине потрескивал огонь; интерьер был оформлен в темно-коричневых, красных и зеленых тонах, из скрытых динамиков доносилась какая-то неопределенная фортепианная соната. Он поставил пакет между ног и заказал пиво у бармена — молодого человека с собранными в хвостик волосами и кольцом в ухе.

— Ветрено? — спросил бармен.

— Жуть, — ответил он. — Маловато народу сегодня?

— Что правда, то правда.

Он получил пиво в высоком, каком-то дамском бокале на ножке. Расплатился, выпил половину и спросил, где находится туалет. Бармен указал в сторону камина, он поблагодарил, взял пакет и направился туда.

Там пахло итальянской сосной и было удивительно пусто. И чисто. Мусорная корзина между двумя раковинами оказалась заполненной использованными бумажными полотенцами только на треть. Он запихнул туда пакет из универмага «Боодвик» и набросал сверху новых полотенец, предварительно их немного измяв. Все согласно инструкциям. Вся процедура заняла десять секунд. Он постоял еще десять, с легким удивлением разглядывая собственное отражение в чуть поцарапанном зеркале над раковинами. Затем вышел из туалета. Кивнул, проходя мимо, бармену и двинулся к машине. Воздух был как замерзший металл.

«Ловко, — подумал он, вновь сидя за рулем. — Чертовски ловко».

Затем открыл бардачок и достал кусок трубы.

Прошло ровно шесть с половиной минут.

Вышедшему из ресторана высокому и худощавому мужчине на вид можно было дать лет тридцать. В правой руке он нес пакет, а левой беззаботно помахивал ключами от машины. Мужчина явно направлялся к старому «пежо», стоявшему метрах в двадцати от его собственной машины. К одному из пяти автомобилей на большой парковке.

Еще до того, как мужчина открыл дверцу, он успел сообразить, насколько тот не профессионален. Выждать так мало и затем открыто разгуливать с пакетом — разве это не безумие? Он понял, что все-таки имеет дело с не слишком серьезным противником и, главное, что противник сильно недооценил его собственный масштаб.

Он настиг мужчину, как раз когда тот собирался вставить ключ в замок дверцы.

— Извините, — сказал он. — Мне кажется, вы кое-что обронили.

Левую руку он держал на расстоянии полуметра от лица мужчины.

— Что такое?

Он быстро окинул взглядом парковку и окрестности. С каждой секундой становилось все темнее. Не было видно ни души. Он со всей силы ударил мужчину по голове. Попал чуть наискось, над левым ухом. Мужчина беззвучно рухнул на землю. Ничком, поджав под себя руки. Прицелившись к шее, он ударил еще раз, с той же решительностью. Послышался короткий хруст, и он понял, что если мужчина не умер от первого удара, то теперь уже мертв наверняка. Из головы хлынула кровь. Он осторожно высвободил пакет и ключи от машины и огляделся.

По-прежнему никого. Темно и пустынно. Быстро взвесив все «за» и «против», он ухватил мужчину за ноги и оттащил его в окружавшие парковку нестриженые кусты. На гравии остался широкий след, но он предположил, что все следы смоет дождем. Отступил на два шага назад и убедился в том, что с расстояния нескольких метров ничего не видно. По крайней мере, тому, кто не знает, что ищет. Или что тут вообще есть что искать.

Он удовлетворенно кивнул и вернулся к собственной машине. Будет, разумеется, не лишним, если на труп наткнутся только через несколько дней. Вероятно, чем позже, тем лучше. Он завернул кусок трубы в газету и сунул в пакет с деньгами.

Завел машину и поехал прочь.

Пышные темные волосы, бороду и тонированные синие очки он не снимал, пока не миновал роковую бетонную трубу возле шоссе, ведущего в Бооркхейм, а когда полчаса спустя наливал у себя на кухне в обычный стакан на два пальца виски, возблагодарил таблетки «сабрила» — голубоватые чудодейственные пилюли, позволившие ему сохранять трезвость рассудка в течение всего этого вечера. И в предыдущие дни тоже. Не вредно обладать кое-какими фармакологическими познаниями в области собственной души и ее потребностей. Совсем не вредно.

Он выпил виски.

Принял расслабляющую пенистую ванну.

Затем позвонил Вере Миллер.

II

6

Тело обнаружил некий Андреас Фише.

Произошло это в четверг, ближе к вечеру. Фише навещал сестру в пригороде Диккен (конечно, она стерва, а не сестра, но родня есть родня, да к тому же ей удалось выйти замуж за весьма состоятельного адвоката) и на обратном пути пошел через парковку перед рестораном «Траттория Комедиа», остановился, чтобы пописать, и тут заметил, что в кустах что-то лежит.

Фише справил нужду и осмотрелся. Затем осторожно отвел несколько колючих веток и заглянул в кусты. Там лежал человек. Тело. Мертвое тело.

Трупы Фише доводилось видеть и прежде. Даже не раз за его бурную жизнь, и после того, как он подавил первое побуждение — сделать ноги, — возобладала практичная сторона его натуры. Он удостоверился, что на пустынной в этот сумеречный час парковке никого не видно.

Потом аккуратно отвел в сторону еще несколько веток — тщательно следя за тем, чтобы не ступить на мягкую землю и не оставить отпечатков (у него, как уже говорилось, имелся кое-какой опыт), — и присмотрелся к покойнику.

Довольно молодой, довольно высокий мужчина. Лежал на животе. Темно-зеленая куртка и обычные синие джинсы. Повернутая вверх половина лица была покрыта засохшими темными полосами, и Фише догадался, что кто-то лишил его жизни, ударив чем-то жестким и тяжелым по голове. Просто-напросто. Такое ему видеть тоже доводилось, правда, уже несколько лет назад.

Еще раз убедившись, что никого поблизости нет, он наклонился и стал проверять карманы.

Это заняло всего несколько секунд, и результат оказался довольно ничтожным, как установил Фише, отойдя от тела метров на двести. Потертый бумажник, без кредиток. Сорок гульденов купюрами и пригоршня мелочи. Почти пустая пачка сигарет и зажигалка. Связка ключей — четыре ключа и рекламный брелок какой-то фармакологической фирмы. И больше ничего; он бросил все, кроме денег, в урну, быстро прикинул в уме и отметил, что кое-какая сумма у него все же образовалась. Вместе с сотней, которую ему удалось позаимствовать у сестры, набралось более чем достаточно для того, чтобы позволить себе провести вечер в кабаке, и он с некоторым умеренным удовлетворением сел на двенадцатый трамвай, идущий в центр. Конечно, без билета. Билетов Андреас Фише не покупал уже тридцать лет.

Кабачок «Маленький Ханс» на северной стороне бухты Маар принадлежал к числу его излюбленных пристанищ. Здесь Фише обычно коротал вечера, когда у него водились деньжата, сюда он и направил свои стопы в этот дождливый ноябрьский четверг. Когда Фише вошел, в самом начале седьмого, народу еще почти не было, и он некоторое время просидел за длинным столом с бутылкой пива и рюмкой можжевеловой водки в полном одиночестве. Сидел, изо всех сил стараясь экономить спиртное, докуривая сигареты покойника, и размышлял над тем, не лучше ли сразу оповестить полицию. Долг долгу рознь, как говаривали прежде. Тут появились три или четыре хороших приятеля, и Фише, верный старой привычке, отложил дело на потом. «Суетиться глупо, — подумал он. — Бог спешки не любит, а тот мужик все равно не воскреснет».

Когда ближе к часу ночи Фише рухнул на свою продавленную постель в холостяцкой гостинице на Армастенстраат, в голове у него, правда, вертелось много всякого, но никак не мертвое тело возле какой-то пустынной парковки в Диккене и не требовательный голос остатков чахнущей совести.

Следующий день — пятница — выдался дождливым и унылым. Большую его часть Андреас Фише пролежал в постели, чувствуя себя не совсем здоровым и разбитым, и только утром в субботу позвонил в полицию — из телефона-автомата на Центральном вокзале — и спросил, не хотят ли они получить кое-какую информацию.

Ему ответили, что, в принципе, хотят. Однако сразу дали понять, что не собираются платить ему ни гроша.

Фише быстро проанализировал ситуацию. Потом гражданская сознательность взяла верх, и он совершенно бесплатно рассказал, что в пригороде Диккен, пожалуй, стоит забрать труп. На парковке, поблизости от поля для гольфа, возле ресторана, как он там, черт возьми, называется.

Если он не ошибается, этого человека убили.

Когда полицейский принялся спрашивать его имя, адрес и тому подобное, Фише сразу повесил трубку.

— Как давно? — спросил комиссар Рейнхарт.

— Трудно сказать, — ответил Меуссе. — Точно определить пока не могу.

— Ну, на твой взгляд, — настаивал Рейнхарт.

— Хм… — произнес Меуссе, рассматривая лежащее на мраморном столе тело. — Три-четыре дня.

Рейнхарт подсчитал:

— Значит, во вторник или в среду?

— Во вторник, — уточнил Меуссе. — Если тебя устроит чистая догадка.

— У него довольно изможденный вид, — заметил Рейнхарт.

— Он мертв, — сказал Меуссе. — Все время идет дождь.

— Да-да.

— Хотя начальник, наверное, старается на улицу не выходить?

— По мере возможности, — ответил Рейнхарт. — Значит, всего два удара?

— Достаточно одного, — уточнил Меуссе, поглаживая лысину. — Если знать, куда целиться.

— А убийца знал?

— Возможно, — сказал Меуссе. — То, что ударили примерно сюда, довольно естественно. Через макушку к виску. Второй… удар по шее… интереснее. Он более профессиональный. Перебивает шейный отдел позвоночника. Так можно убить лошадь.

— Понятно.

Меуссе пошел в угол, к раковине, и стал мыть руки. Рейнхарт остался у стола, разглядывая покойника. Мужчина, судя по всему, лет тридцати. Возможно, чуть моложе. Довольно худой и довольно высокий: метр восемьдесят шесть, как сообщил Меуссе. Одежда лежала на другом столе и была самой обычной: синие джинсы, долгополая зеленая ветровка, тонкий, довольно изношенный шерстяной свитер, бывший когда-то светло-серым и местами еще сохранивший цвет. Простые коричневые туфли-мокасины.

Никаких документов, удостоверяющих личность. Ни бумажника, ни ключей — вообще никаких личных вещей. Ясно как день: кто-то очистил его карманы.

Не менее очевидно и то, что кто-то убил его, ударив по голове и шее каким-то тупым предметом.

«Ага, — подумал Рейнхарт. — Опять приплыли».

Меуссе кашлянул, и Рейнхарт понял, что пора оставить его в покое. Перед уходом он бросил последний взгляд на лицо покойного.

Лицо узкое, вытянутое. Его чуть портили широкий рот и крупные черты. Волосы длинные, заправлены за уши и собраны на затылке в хвостик. Темная щетина и маленький шрам под левым глазом. Что-то в нем казалось знакомым.

«Я тебя уже где-то видел», — подумал Рейнхарт.

Затем он покинул судебно-медицинскую лабораторию и вернулся в полицейское управление.

Инспектор уголовной полиции Эва Морено засунула фотографии обратно в папку и кинула ее через стол Рейнхарту.

— Нет, — сказала она. — В списке его нет. У нас, вообще, за последнюю неделю только три заявления об исчезновении. Женщина из дома для престарелых в Лере, у нее старческий маразм, и мальчик пятнадцати лет, сбежавший из дома.

Роот перестал жевать печенье.

— Три, — заметил он. — Ты сказала «три».

— Да, — подтвердила Морено. — Правда, третья — змея. Думаю, ее мы тоже можем исключить.

— Змея? — переспросил Юнг.

— Зеленая мамба, — пояснила Морено. — Похоже, исчезла из квартиры на улице Келнерстраат в ночь с понедельника на вторник. По словам хозяина, она смертельно опасна. Но добрая. Может убить человека за две секунды, отзывается на имя Бетси.

— Бетси? — переспросил Роот. — У меня когда-то была подружка, которую звали Бетси. Она не была доброй, но тоже исчезла…

— Спасибо за информацию, — сказал Рейнхарт, постучав трубкой по столу. — Пожалуй, достаточно. Говорят, что тропические змеи, в любом случае, не особенно хорошо переносят такую погоду. Но думается, что кому-нибудь скоро уже пора начать разыскивать нашего убитого парня. Если Меуссе прав…

— Меуссе всегда прав, — вставил Роот.

— Не перебивайте меня, — велел Рейхарт. — Если Меуссе прав, то парень лежал в кустах со вторника, а большинство людей обычно начинает звонить, выждав не более одного или двух дней… я имею в виду близких.

— Если у него таковые имеются, — добавила Морено.

— Одинокие старики могут лежать мертвыми по полгода, — заметил Юнг.

— Да, такие нынче времена, — вздохнул Рейнхарт. — Кстати, не только старики. Я тут читал о женщине, которой еще полтора года после смерти выплачивали пенсию. Женщина лежала в погребе с картошкой, а деньги ей переводили прямо на счет… Бр-р… в хорошеньком мире мы живем. Юнг, что тебе сказали в ресторане?

Юнг открыл блокнот.

— Я пока поговорил только с парой тамошних служащих, — объяснил он. — Никто из них по фотографии его не узнал, но завтра днем мы встречаемся с двумя людьми, работавшими во вторник. Если все произошло именно тогда, то не исключено, что они смогут его опознать… или хотя бы рассказать, заходил ли он к ним.

— Еще что-нибудь есть? — спросил Рейнхарт, раскуривая трубку.

— Да, машина, — ответил Юнг. — Там на парковке, очевидно, со вторника или среды стоит старенький «пежо». Мы проверили и узнали, что машина принадлежит некоему Эльмеру Кодовски. Его нам, к сожалению, найти не удалось. По словам консьержа у него дома, он работает на нефтяной платформе где-то в Северном море…

— Отлично, — сказал Рейнхарт. — В такое время года там, вероятно, хорошая погодка. Есть добровольцы?

— … правда, он намекнул на то, что их жилец, возможно, находится значительно ближе, — уточнил Юнг. — В кустах, в любом случае, лежал не Кодовски.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Роот. — Выражайся яснее.

— Тюрьму, — ответил Юнг. — По мнению консьержа, Кодовски далеко не святой, и вполне возможно, что истории про нефть нужны только для отвода глаз, а на самом деле он где-то сидит. Такое явно случалось и прежде.

— Хм… — произнес Рейхарт. — Уже лучше. Тебе придется проверить соответствующие учреждения… или, Краузе, займись-ка этим лучше ты. Правда, если этот Кодовски находится под арестом, то ему, пожалуй, трудно было поехать припарковаться в Диккене?

— Может, его выпустили на пару дней, — предположил Юнг. — К тому же он мог кому-нибудь одолжить машину… или ее могли угнать.

— Не исключено, — признал Рейнхарт, выпуская облако дыма. — Хотя если она старая, то риск угона невелик. Угонщики нынче привередливы. Нет, боюсь, что так мы особенно далеко не продвинемся. Или у кого-нибудь припасены еще идеи?

Больше идей не нашлось. Была суббота, часы показывали четверть шестого — для болтовни и рассуждений имелось более подходящее время.

— Тогда соберемся завтра утром на пару часов, — напомнил Рейнхарт. — К тому времени будут, по крайней мере, готовы отпечатки пальцев. Правда, похоже, что пригодных отпечатков ждать не стоит. Можно хотя бы надеяться узнать побольше от Меуссе и судмедэкспертов. Кстати…

Он снова достал фотографии из желтой папки и в течение нескольких секунд внимательно их рассматривал.

— … никому из вас он не кажется знакомым?

Юнг с Роотом посмотрели на снимки и покачали головами. Морено на секунду наморщила лоб, потом вздохнула и пожала плечами.

— Возможно, — сказала она. — Возможно, в нем и есть что-то знакомое, но я никак не соображу.

— Ладно, — кивнул Рейнхарт. — Будем надеяться, что сообразим. Если удается идентифицировать жертву, это колоссальный шаг вперед. При любом расследовании. Разрешите пожелать коллегам полноценного субботнего вечера?

— Спасибо, и тебе того же, — отозвалась Морено.

— В очередной раз, — сказал Роот.

— Нельзя ли мне угостить коллегу пивом? — спросил Роот пятнадцать минут спустя. — Обещаю не приставать и не свататься.

Эва Морено улыбнулась. Они как раз вышли из здания полиции, и их обдало леденящим ветром.

— Звучит заманчиво, — сказала она. — Но у меня назначено свидание с моей ванной и паршивым романом, и боюсь, что мне его не отменить.

— No hard feelings,[3] — заверил Роот. — У меня тоже довольно хорошие отношения с ванной. Она так же плохо танцует танго, как и я, поэтому подозреваю, что под конец мы останемся с ней вдвоем. Надо беречь то, что имеешь.

— Мудрые слова, — заметила Морено. — Идет мой автобус.

Она помахала ему рукой и поспешила к остановке через парковку для посетителей. Роот посмотрел на часы. «Можно с таким же успехом вернуться и переночевать в кабинете, — подумал он. — Какой смысл в это время года таскаться по улице взад и вперед? Чистый идиотизм».

Тем не менее он двинулся в сторону площади Хроте и трамвая, размышляя над тем, когда в последний раз по-настоящему отмывал ванну.

Пришел к выводу, что точно не вчера.

7

Звонок поступил в воскресенье в 07.15 утра, у телефона оказался стажер Краузе. Поначалу он подумал, что для звонка в полицию выбрано довольно странное время — особенно потому, что сразу понял, о чем пойдет речь, и что женщина, стало быть, выжидала по крайней мере четыре дня, — но потом услышал по голосу, что она, похоже, проспала за последнее время не слишком много часов. Вероятно, вообще не спала.

Значит, это было не так уж и странно.

— Меня зовут Марлен Фрей, — начала она. — Я живу на площади Окфенер Плейн и хочу заявить о пропаже человека.

— Записываю, — сказал Краузе.

— Это произошло во вторник вечером, — объяснила Марлен Фрей. — Он собирался только съездить по делу. Обещал провести остаток вечера дома, но даже не позвонил, он никогда не… на него действительно не похоже…

— Минуточку, — прервал ее Краузе. — Будьте добры, сообщите, о ком идет речь. Его имя и внешность… как он был одет и тому подобное.

Она ненадолго умолкла, словно собираясь с силами. Потом он услышал тяжелый, отчаянный вдох.

— Конечно, извините меня, — сказала она. — Я немного устала, не смыкаю глаз… уже несколько ночей, мне страшно.

— Я вас понимаю.

Краузе получил все требуемые сведения. Это заняло не более двух минут, но после окончания разговора он просидел за письменным столом в пять раз дольше, глядя на записанные на бумаге данные и пытаясь собраться с мыслями.

Поняв, что у него ничего не получается, он взял трубку и набрал номер комиссара Рейнхарта.

Прежде чем передать трубку Мюнстеру, Сини на мгновение прикрыла ее рукой. Одними губами произнесла имя, но ему ничего не удалось разобрать. Он приподнялся и ответил:

— Это Рейнхарт. Как у тебя дела?

— Спасибо, — отозвался Мюнстер. — Вчера немного засиделись.

— Ты еще в постели? — спросил Рейнхарт.

— Сегодня же воскресенье, — подчеркнул Мюнстер. — Еще нет девяти часов. Что у тебя на уме?

— Случилось нечто ужасное, — сказал Рейнхарт. — Мне нужна твоя помощь.

Мюнстер подумал две секунды.

— У вас так не хватает народу? — спросил он. — Я ведь по-прежнему числюсь в комиссии, ты что, забыл? Вернусь к работе не раньше февраля.

— Я знаю.

— В чем же тогда дело?

В трубке ненадолго замолчали. Потом комиссар Рейнхарт откашлялся и объяснил, что произошло.

— Проклятие, — произнес Мюнстер. — Буду готов через пятнадцать минут. Конечно, я приеду.

— Давай сперва разок объедем вокруг города, — предложил Рейнхарт. — Мне необходимо немного времени.

— Мне тоже, — отозвался Мюнстер. — Как это случилось?

— Сильный удар по голове, — ответил Рейнхарт. — Непредумышленно или намеренно, последнее более вероятно.

— Когда?

— Предположительно, во вторник.

— Во вторник? Но сегодня уже воскресенье.

— Его нашли только вчера. Никаких бумаг при нем не было. Мне он показался знакомым, но я ведь видел его только раз или два… ну, а сегодня утром позвонила эта женщина и заявила о его исчезновении. Она уже съездила и опознала его. К сожалению, никаких сомнений.

Мюнстер немного посидел молча, наблюдая за тем, как двигаются по стеклу дворники.

«Дьявол! — думал он. — Почему такое должно было случиться? Какой в этом смысл?»

Он сознавал тщетность подобных вопросов, но то, что они не исчезали насовсем, возможно, все-таки о чем-то говорило. О чем-то, связанном с надеждами на лучшее, с оптимизмом, с отказом капитулировать перед темными силами? Разве нельзя посмотреть на это с такой стороны? Может, так и надо толковать это вечное почему?

— Ты много общался с ним в последнее время? — спросил Рейнхарт, когда они переехали на другую сторону реки и стали приближаться к высотным домам района Леймаар.

Мюнстер пожал плечами.

— Не особенно, — ответил он. — Где-нибудь раз в месяц. Мы иногда ходим вместе пить пиво.

— А бадминтон?

— Два раза в год.

Рейнхарт тяжело вздохнул:

— Как ему живется?

— Думаю, до сих пор жилось неплохо. У него даже появилась женщина.

Рейнхарт кивнул:

— Я тебе очень благодарен за то, что ты согласился.

Мюнстер не ответил.

— Чертовски благодарен, — повторил Рейнхарт. — Не знаю, справился ли бы я с этим в одиночку.

Мюнстер сделал глубокий вдох.

— Поехали туда, — сказал он. — Нет смысла больше оттягивать. Ты проверил, что он дома?

Рейнхарт помотал головой:

— Нет. Но я кожей чувствую, что он дома. Отступать некуда.

— Да, — согласился Мюнстер. — Ни нам, ни ему.

Припарковаться возле кондоминиума Клахенбюрх оказалось трудно. Покружив по кварталу, Рейнхарт нашел «карман» на углу Моргенстраат и аллеи Рейдер, и им пришлось пройти двести метров под дождем, прежде чем они добрались до места и смогли позвонить в дверь четвертого номера.

Поначалу изнутри не донеслось ни звука, но после нового немилосердного звонка они услышали, что кто-то спускается по лестнице. Мюнстер заметил, что у него — посреди всей этой сырости — совершенно пересохло во рту, и он вдруг испугался, что не сможет выговорить ни слова. Тут дверь приоткрылась.

— Доброе утро, — сказал Рейнхарт. — Можно нам войти?

Ван Вейтерен был одет в нечто темно-синее с красным, вероятно представляющее — или представлявшее — собой халат, и обут в нечто коричневое — несомненно, тапочки. Он выглядел уже вполне проснувшимся и держал под мышкой свернутую газету.

— Рейнхарт? — воскликнул он с удивлением и распахнул дверь. — И Мюнстер? Какого черта?

— Да уж, — сумел выдавить из себя Мюнстер. — Это точно.

— Заходите, — пригласил Ван Вейтерен, махнув газетой. — Льет как из ведра. В чем дело?

— Давайте сперва сядем, — предложил Рейнхарт.

Их проводили вверх по лестнице и провели в хорошо обставленную гостиную, где они уселись в кресла. Сам Ван Вейтерен остался стоять. Мюнстер прикусил щеку и набрался храбрости.

— Твой сын, — сказал он. — Эрих. Мне очень жаль, но Рейнхарт утверждает, что его убили.

Позже ему подумалось, что, говоря это, он закрыл глаза.

8

Когда Юнг с Роотом около двух часов дня в воскресенье припарковались перед «Траттория Комедиа», дождь временно прекратился. Двое криминалистов по-прежнему занимались брошенным «пежо» под наблюдением инспектора Ле Уда; территорию вокруг машины и вокруг места, где был найден труп, огородили красно-белой лентой.

А также узкий проход между ними. Роот остановился, почесывая голову.

— Что они надеются найти в машине?

— Понятия не имею, — ответил Юнг. — Он ведь одолжил ее у приятеля-зэка пару месяцев назад. Возможно, тот как-то замешан.

— В любом случае, по голове его ударил, очевидно, не Эльмер Кодовски, — заметил Роот. — Того уже восемь недель как не выпускали из тюрьмы, лучшего алиби не придумаешь.

— Возможно, — согласился Юнг. — Ну что, пойдем атакуем бармена, или ты намерен еще долго тут прохлаждаться?

— Я готов, — ответил Роот. — Черт возьми, как мне все это не нравится. Не нравится, когда преступность как бы бьет нам в спину. Такой человек, как В. В., должен бы иметь право на что-то вроде иммунитета.

— Сам знаю, — отозвался Юнг. — Кончай рассуждать на эту тему. Надо просто пойти и сделать свою работу, а потом поедем пить кофе.

— Ладно, согласен.

Бармена звали Алоиз Куммер, и вид у него был довольно мрачный.

Казалось бы молодой, загорелый и сильный, так что Юнг толком и не понял почему. Они сели за стойку совершенно безлюдного бара прямо напротив бармена: пока не появилось никаких посетителей, разговаривать можно было с тем же успехом и здесь. Во всяком случае, так посчитали Юнг с Роотом. Очевидно, господин Куммер тоже, поскольку он не возражал.

— Вы работали во вторник вечером? — начал Юнг.

— Только до девяти, — ответил Куммер.

— Давайте сосредоточимся на этом времени, — попросил Роот. — У вас было много народу?

Куммер показал зубы — крепкие, здоровые и, вероятно, в данный момент изображавшие ироническую усмешку.

— Сколько? — спросил Юнг.

— Может, с дюжину, — ответил Куммер. — Самое большее. Хотите чего-нибудь?

Юнг помотал головой. Роот выложил на стойку фотографии.

— Вот этот человек? — спросил он. — Он заходил тем вечером? Только не отвечайте, пока не будете уверены.

Бармен секунд десять изучал снимки, потягивая кольцо в ухе.

— Мне кажется, да, — произнес он.

— Кажется? — переспросил Роот. — Вы что, верующий?

— Да, он был здесь. Сидел и ел за одним из столиков в зале, я не обращал на него особого внимания.

— Когда именно? — спросил Юнг.

— Примерно между пятью и шестью… да, он ушел в четверть седьмого, как раз перед приходом Хелен.

— Хелен? — уточнил Юнг.

— Одной из девушек с кухни.

— Она ваша подружка? — поинтересовался Роот.

— Какое, черт возьми, это имеет отношение к делу? — Куммер явно начал раздражаться.

— Никогда не знаешь, — ответил Роот. — Жизнь — клубок странных связей.

Юнг многозначительно кашлянул.

— Он сидел один или с кем-то? — спросил он.

— Один, — не раздумывая ответил Куммер.

— Все время? — спросил Роот.

— Все время.

— Сколько всего народу сидело за столиками между пятью и шестью часами?

Куммер задумался.

— Немного, — сказал он. — Может, человек пять-шесть.

— Похоже, у вас сейчас далеко не высокий сезон, — заметил Роот.

— А вам бы хотелось играть в гольф в такую погоду? — поинтересовался Куммер.

— В гольф? — переспросил Роот. — Это такое катание яиц по газону?

Куммер не ответил, но татуировка на его предплечье зашевелилась.

— А в баре он не сидел? — Юнг попытался вернуться к теме. — Не заказывал спиртное или что-нибудь другое?

Куммер помотал головой.

— Сколько всего народу сидело в баре?

— Двое-трое… я точно не помню. Думаю, периодически кто-то присаживался на несколько минут. Как обычно.

— Хм… — произнес Юнг. — Когда этот одинокий посетитель уходил… не заметили ли вы, чтобы кто-нибудь последовал за ним? Я имею в виду, вышел вскоре после него?

— Нет, — ответил Куммер. — Как, черт возьми, я смог бы это запомнить?

— Не знаю. Но дело в том, что его убили тут, на парковке, судя по всему, всего через несколько минут после того, как он отсюда вышел, поэтому было бы хорошо, если бы вы постарались припомнить.

— Я стараюсь, как могу, — заявил Куммер.

— Отлично, — сказал Роот. — Мы не ждем от вас невозможного. Не произошло ли тем вечером вообще чего-либо, что бы вам запомнилось… чего-либо необычного? Или заслуживающего внимания?

Куммер опять задумался.

— Вряд ли, — ответил он. — Нет, все было как обычно, только… довольно спокойно.

— Он бывал здесь раньше, этот человек? — спросил Юнг, постукивая ручкой по фотографиям.

— Нет, — ответил Куммер. — По крайней мере, в мою смену.

— У вас, похоже, хорошая память на лица?

— Я обычно запоминаю людей, с которыми встречался.

— Как давно вы здесь работаете?

— Три месяца.

Роот заметил на конце стойки вазочку с арахисом. Он сполз со стула, пошел и взял горсточку. Бармен наблюдал за ним, скептически наморщив лоб. Юнг кашлянул.

— Та машина на парковке, — сказал он. — «Пежо»… она, следовательно, стоит здесь со вторника?

— Мне так сказали, — ответил Куммер. — До сегодняшнего дня я об этом не задумывался.

— Лица вы запоминаете лучше, чем машины?

— Точно.

— Какая была погода во вторник вечером?

Куммер пожал плечами:

— Полагаю, сыро. Ветрено. Хотя бар, как вы могли заметить, находится под крышей.

— Неужели? — произнес Роот, забирая остатки орехов.

— А как вы сами сюда добираетесь? — спросил Юнг. — Тоже пользуетесь парковкой? Ведь вы, наверное, живете не в Диккене?

Куммер покачал головой и снова выставил напоказ зубы.

— Чаще всего на трамвае, — ответил он. — Иногда езжу вместе с Хелен или с кем-нибудь еще. Но никто из служащих ресторана парковкой не пользуется. Позади здания есть несколько индивидуальных мест.

— О каком количестве служащих идет речь? — поинтересовался Роот.

— Около дюжины, — пояснил Куммер. — Но за раз работает не более трех-четырех человек. В такое время года у нас, как уже говорилось, низкий сезон.

— Как говорилось, да, — повторил Роот, оглядывая пустующее помещение. — Значит, кто является убийцей, вам не известно?

Куммер вздрогнул.

— Какого черта? — воскликнул он. — Ясное дело, не знаю. Мы ведь не отвечаем за то, что кому-то досталось именно на нашей парковке.

— Конечно нет, — сказал Роот. — Думаю, нам остается только поблагодарить вас за беседу. Возможно, мы еще вернемся.

— Это еще зачем? — спросил Куммер.

— Просто мы так работаем, — пояснил Юнг.

— Просто мы любим арахис, — добавил Роот.

В воскресенье вечером Эва Морено и Рейнхарт направлялись на Окфенер Плейн. Площадь располагалась всего в нескольких кварталах от полицейского управления, поэтому, несмотря на ветер и надвигающийся дождь, они шли пешком.

— Надо, чтобы мозги хорошенько продуло, — объяснил Рейнхарт. — К тому же полезно, когда внешние условия отвечают внутреннему состоянию.

— Как он это воспринял? — спросила Морено.

Рейнхарт немного помедлил с ответом.

— Не знаю. Будь я проклят, если знаю. Разговорчивее он, во всяком случае, не стал. Мюнстеру тоже пришлось нелегко. В общем, хреново.

— Он был один?

— Нет. Слава богу, у него была его новая женщина.

— Слава богу, — поддержала Морено. — Она хорошая?

— Думаю, да.

Они подошли к старой площади и отыскали нужный адрес. Один из множества домов с высокими, узкими фронтонами; довольно обветшалый, покрытый сажей фасад и давно не ремонтировавшиеся оконные проемы. К входной двери вели несколько ступенек — Морено нажала на кнопку возле написанной от руки таблички с фамилией.

Через полминуты после повторного звонка Марлен Фрей им открыла. Лицо у нее было немного опухшее, а глаза — в три раза более заплаканные, чем утром, когда Морено беседовала с ней у себя в кабинете. Тем не менее в этой хрупкой женщине ощущалась воля.

Морено отметила также, что она сменила одежду, правда, всего лишь надела другие джинсы и желтый свитер вместо красного, но, возможно, это свидетельствовало о том, что она начала свыкаться с фактом. Поняла, что жизнь должна продолжаться. Никаких успокоительных таблеток она, похоже, не принимала. Хотя это, разумеется, определить было трудно.

— Здравствуйте еще раз, — сказала Морено. — Вам удалось хоть немного поспать?

Марлен Фрей помотала головой.

Морено представила Рейнхарта, и они поднялись по тесной лестнице на третий этаж.

Две маленькие комнатки, узенькая выстуженная кухня, и всё. Темно-красные стены и минимум мебели: в основном большие подушки и яркие тюфяки, предназначенные для сидения или лежания. Несколько крупных растений и пара плакатов. Перед газовой печуркой, в комнате побольше, стояли два плетеных стула и низкая табуретка. Марлен Фрей села на табуретку, указав Морено и Рейнхарту на стулья.

— Я могу вас чем-нибудь угостить?

Морено покачала головой. Рейнхарт откашлялся.

— Мы знаем, что для вас это безумно тяжело, — начал он. — Но мы все равно вынуждены задать вам ряд вопросов. Скажите, если вы не в силах отвечать, и тогда мы перенесем разговор на завтра.

— Лучше сейчас, — ответила Марлен Фрей.

— Кроме вас в квартире кто-нибудь есть? — поинтересовалась Морено. — Подруга или еще кто-то?

— Подруга придет попозже. Со мной все в порядке, не беспокойтесь.

— Значит, вы жили здесь вместе? — спросил Рейнхарт, пододвигаясь поближе к печке. Она явно была единственным источником тепла в квартире, и отдаляться от него не стоило.

— Да, — ответила Марлен Фрей. — Здесь мы и живем. Или жили…

— Как давно вы вместе? — спросила Морено.

— Года два.

— Вы знаете, кто его отец? — поинтересовался Рейнхарт. — К делу это, разумеется, не относится, но для нас несколько усугубляет ситуацию. Хотя…

— Я знаю, — перебила его Марлен Фрей. — У них были не особенно близкие отношения.

— Это мы уже поняли, — кивнул Рейнхарт. — Но они их все-таки поддерживали? Я имею в виду отношения.

Марлен Фрей немного помедлила с ответом.

— Я с ним никогда не встречалась, — сказала она, — но думаю… думаю, там наметился сдвиг в лучшую сторону.

Рейнхарт кивнул.

— Но они общались? — поинтересовалась Морено.

— Этой осенью Эрих пару раз навещал его. Хотя теперь это уже не имеет значения.

Ее голос задрожал, и она поспешно провела ладонями по лицу, словно желая унять дрожь. Морено отметила, что рыжие волосы Марлен, похоже, крашенные и не очень ухоженные, но никаких видимых признаков злоупотребления спиртным или чем-либо другим не наблюдается.

— Давайте сосредоточимся на вторнике, — предложил Рейнхарт. Он вынул трубку и табак и получил от Марлен Фрей одобрительный кивок.

— Значит, Эрих поехал в ресторан в пригород Диккен, — сказала Морено. — Вы имеете представление зачем?

— Нет, — ответила та. — Ни малейшего. Как я уже говорила утром.

— А как у него обстояло дело с работой? — спросил Рейнхарт.

— Он понемногу подрабатывал в разных местах. В качестве столяра, маляра и тому подобного… на разных стройках. В основном, боюсь, неофициально, но так уж получалось. У него были золотые руки.

— А вы сами? — спросила Морено.

— Хожу на курсы для безработных. Изучаю экономику, компьютеры и прочую ерунду, но получаю пособие. Работаю в паре магазинов, когда им не хватает народу. В общем-то мы справляемся… справлялись. В смысле — материально. Эрих еще немного подрабатывал в типографии.

— Ясно, — произнес Рейнхарт. — В прошлом за ним кое-что числилось, если говорить…

— А за кем не числится? — вставила Марлен Фрей. — Но мы были на правильном пути, я хочу, чтобы вы это четко понимали.

На мгновение показалось, что она сейчас разрыдается, но она только глубоко вздохнула и высморкалась в платок.

— Расскажите нам о вторнике, — попросил Рейнхарт.

— Тут особенно нечего рассказывать, — сказала она. — С утра я ходила на курсы, потом днем пару часов работала в магазине на Келлнерстраат. Мы с Эрихом виделись дома только между часом и двумя, он собирался идти помогать с яхтой, а потом у него было какое-то дело вечером.

— С яхтой? — переспросил Рейнхарт. — Что еще за яхта?

— У одного приятеля, — пояснила Марлен Фрей. — Вероятно, что-то с отделкой.

Морено попросила ее записать имя и адрес, та выполнила просьбу, сверившись с записной книжкой, за которой пришлось сходить на кухню.

— А это дело вечером? — спросил Рейнхарт, когда с адресом было покончено. — О чем, собственно, шла речь?

Она пожала плечами:

— Не знаю.

— О работе?

— Вероятно.

— Или о чем-то другом?

— Что вы имеете в виду?

— Ну… что-нибудь помимо работы, то есть…

Марлен Фрей достала платок и снова высморкалась. Ее глаза сощурились.

— Я понимаю, — сказала она. — Прекрасно понимаю. Вы тут со мной любезничаете только из-за его знаменитого папочки. А не то вы бы разбирались с ним как с последним бродягой. А со мной — как со шлюхой-наркоманкой.

— Нет, вы… — начала Морено.

— Нечего прикидываться, — продолжала Марлен. — Знаю я, как это бывает. У Эриха кое-что было на совести, но в последние годы он с такими делами покончил. Никто из нас больше никакое дерьмо не употребляет, мы связаны с криминалом ничуть не больше остальных. Хотя что толку пытаться внушить это копам?

Ей никто не ответил. Вспышка Марлен Фрей ненадолго повисла в воздухе, в теплой тишине над печкой. Обстановку разрядил прогрохотавший по улице трамвай.

— Ладно, — произнес Рейнхарт. — Я понимаю, что вы хотите сказать, и, возможно, вы правы. Но сейчас все сложилось, как сложилось, и чертовски странно, если нас поносят за то, что мы, в виде исключения, обращаемся с людьми почтительно… думаю, это ясно всем и обсуждения не требует. Можем двигаться дальше?

Немного поколебавшись, Марлен кивнула.

— Диккен. Что у него там были за дела? У вас есть хоть какие-то предположения?

— Это могло быть что угодно, — ответила она. — Возможно, вы добиваетесь от меня чего-то типа наркотиков, но могу поклясться, что они тут ни при чем. Эрих покончил со всем этим еще до того, как мы съехались.

Рейнхарт окинул ее долгим взглядом.

— Хорошо, мы вам верим, — сказал он. — Эрих предполагал извлечь какую-то выгоду? Я имею в виду деньги… или собирался, например, просто встретиться там с приятелем? Оказать какую-то услугу?

Марлен Фрей задумалась.

— Скорее речь шла о работе. О какой-то работе.

— Он говорил, что направляется именно в Диккен?

— Нет.

— Или зачем едет?

— Нет.

— Даже не намекнул?

— Нет.

— А вы не спросили?

Марлен Фрей со вздохом покачала головой.

— Нет, — ответила она. — У Эриха на неделе иногда бывало семь-восемь подработок, мы обсуждали их только изредка.

— Он сказал, когда вернется? — спросила Морено.

Марлен снова задумалась.

— Пытаюсь вспомнить, но не уверена. Мне кажется, что он собирался вернуться домой, во всяком случае, часам к восьми-девяти, но уверенности в том, что он действительно это говорил, у меня нет. Черт возьми!

Она прикусила губу, и Морено увидела, что ее глаза внезапно наполнились слезами.

— Поплачьте, — посоветовала она. — Ведь можно плакать и говорить одновременно.

Марлен Фрей незамедлительно последовала совету. Морено наклонилась и с некоторой неловкостью стала поглаживать ее по рукам, а Рейнхарт заерзал на плетеном стуле. Попыхтел трубкой и раскурил ее.

— Как насчет имен? — спросила Морено, когда приступ подошел к концу. — Он не называл никаких имен в связи с тем, что собирался делать во вторник?

Марлен замотала головой.

— Вам известно, бывал ли он там раньше? Часто ли туда ездил?

— В Диккен? — Она усмехнулась. — Нет, там едва ли наша среда, или как вам кажется?

Морено слегка улыбнулась.

— Его в последнее время ничто не беспокоило? Не произошло ли чего-нибудь, что вы могли бы связать с несчастьем?

Марлен Фрей вытерла глаза рукавом свитера и снова задумалась.

— Нет, — сказала она. — Ничего в голову не приходит.

— Не появилось ли у него в последнее время каких-нибудь новых знакомых?

— Нет. Эрик знал многих людей… можно сказать, любого сорта.

— Ясное дело, — подтвердил Рейнхарт. — Например, Эльмера Кодовски… у которого он одолжил машину?

— Например, да, — согласилась Марлен Фрей.

— Вы с ним в последнее время общались?

Она покачала головой:

— Он сидит. Где — не знаю, он старый приятель Эриха… я с ним толком не знакома. Только пару раз видела.

— А вам самой в последнее время никто не угрожал? — спросила Морено.

— Мне? — переспросила она с неподдельным удивлением. — Вот уж точно нет.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Марлен склонилась поближе к печке, потирая ладони в поднимавшихся волнах тепла.

— Вы довольно долго не обращались в полицию, — заметил Рейнхарт.

— Знаю.

— Почему же?

Она пожала плечами:

— Может, это и естественно. Как вам кажется?

Рейнхарт не ответил.

— Вы поддерживали контакт с матерью Эриха? — спросила Морено.

— Нет, — твердо ответила Марлен Фрей. — Абсолютно нет. Но я бы хотела поговорить с его отцом. Мне надо ему кое-что сказать.

— Вот как? — удивился Рейнхарт. — Что именно?

— Это я скажу ему, — заявила Марлен Фрей.

Потом они немного посидели в кафе «Гамбринус», пытаясь обобщить впечатления.

— Пока никаких намеков на версии, — констатировал Рейнхарт. — Как ты считаешь? Просто проклятие какое-то.

— Да, никаких, — согласилась Морено. — Правда, возникает ощущение, будто у него там была назначена встреча с убийцей. Хотя он, вероятно, плохо представлял себе ее исход. Странно только, что он сидел в ресторане один и ждал. Если можно полагаться на сведения Юнга и Роота… получается, что тот человек нарушил договоренность и не появился.

— Возможно, что дело обстояло гораздо проще.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Морено, отпивая глоток глинтвейна.

— Обычное ограбление, — сказал Рейнхарт. — Какой-нибудь наркоман с молотком захотел наличных. У Эриха вытащили даже сигареты и ключи, а это уже о чем-то говорит.

Морено кивнула.

— Думаешь, все так и было? — уточнила она.

— Может, да, а может, и нет. Ведь это не обязательно один и тот же человек… я имею в виду, убил его и обчистил карманы. Тот тип, что нам позвонил, едва ли совершенно чист не так ли?

— Скорее всего, да. Как бы то ни было, я склоняюсь к мысли, что дело не только в примитивном ограблении. Тут нечто большее… но считаю ли я так исключительно потому, что жертвой стал именно он, или по какой-то другой причине — даже не знаю… рассуждать так, конечно, неправильно.

— В мире мыслей много неправильного, — заметил Рейнхарт. — В конечном счете, интуиция и предрассудки — вещи одного свойства. В любом случае, начинать, пожалуй, стоит с этого.

Он достал потрепанную черную тетрадку, которую дала им Марлен Фрей в обмен на обещание вернуть после того, как они все скопируют.

— Вероятно, это доказательство того, что они действительно встали на путь истинный, — сказала Морено. — Кто же добровольно отдаст полиции целую адресную книжку, имея что-то на совести?

Рейнхарт листал тетрадку с озадаченным видом.

— Здесь полно народу, — вздохнул он. — Думаю, нам придется еще раз поговорить с ней и попросить кое-кого отсеять.

— Я завтра займусь этим, — пообещала Морено. — А сейчас, по-моему, пора расходиться по домам. Едва ли мы сегодня вечером додумаемся до чего-нибудь гениального.

Рейнхарт взглянул на часы:

— Пожалуй, госпожа инспектор права. Одно мне, во всяком случае, ясно.

— Что же?

— Нам необходимо с этим разобраться. Пусть мы до наступления нового века не раскроем больше ни одного чертова дела, но хотя бы с этим мы справиться обязаны. Это наш долг перед ним.

Морено подперла голову руками и задумалась.

— Если бы речь шла о ком-нибудь другом, я бы решила, что ты разглагольствуешь, как бойскаут. Но признаться, я с тобой согласна. Все и так плохо, и будет только хуже, если мы позволим убийце разгуливать на свободе. Ты завтра с ним снова свяжешься? Он ведь, наверное, хочет знать, как продвигается дело?

— Я обещал держать его в курсе. И сдержу слово. Хочу я того или нет.

Морено мрачно кивнула. Затем они допили остатки и покинули кафе, город и мир на попечение судьбы.

По крайней мере, на несколько часов.

9

Он проснулся и посмотрел на часы.

Без четверти пять. Ему удалось проспать двадцать минут.

«Эрих мертв, — подумал он. — Это не сон. Его в самом деле больше нет».

Он почувствовал, что ему жжет глаза. Они словно норовили выскочить из глазниц. «Эдип, — осенило его. — П, арь Эдип… блуждать остаток жизни слепым, в поисках милости, — возможно, в этом что-то есть. Некий смысл. Эрих. Эрих мертв. Мой сын».

Удивительно, как та же самая мысль способна час за часом заполнять все сознание. Те же два слова — даже, собственно говоря, не мысль, просто сочетание слов, непостижимое, словно заклинание на чужом языке: Эрих мертв, Эрих мертв, Эрих мертв. Минуту за минутой, секунду за секундой; каждую частицу каждого мгновения. Эрих мертв.

Или вовсе не удивительно. Наверное, так и должно быть. Похоже, так будет и впредь. Такой станет его жизнь. Эрих мертв. Сын окончательно завладел им; своей смертью он наконец полностью завоевал внимание и любовь отца. Эрих. Именно так. Больше ничего и не надо было.

«Я не выдержу, — подумал Ван Вейтерен. — Распадусь на части и пойду на дно, ну и пусть. Надо было умирать вовремя».

Женщина рядом с ним пошевелилась и проснулась. Ульрика. Ульрика Фремдли, ставшая его женщиной, несмотря на все сомнения и душевные терзания. Его терзания, не ее.

— Тебе удалось хоть немного поспать?

Он покачал головой.

— Совсем не удалось?

— Полчаса.

Она провела теплой рукой по его груди и животу:

— Хочешь чаю? Я могу сходить и приготовить?

— Спасибо, не надо.

— Хочешь поговорить?

— Нет.

Она повернулась на бок. Подползла поближе к нему, и вскоре он по ее дыханию услышал, что она снова уснула. Он выждал несколько минут, потом осторожно поднялся, закутал ее одеялом и пошел на кухню.

Красные электронные цифры на стоявшем на окне транзисторе показывали 04.56. За окном было по-прежнему совершенно темно; только несколько косых лучей от уличного фонаря падало на угол погруженного во тьму здания бывшей пекарни на другой стороне улицы. Предметы, которые он различал на кухне, казались окутанными такой же мертвенной дымкой. Стол, стулья. Плита, мойка, полка над кладовкой, куча газет «Альгемайне» в корзине в углу. Он открыл дверцу холодильника и снова закрыл. Взял с сушилки стакан и выпил воды из-под крана. «Эрих мертв, — подумал он. — Мертв».

Ван Вейтерен вернулся в спальню и оделся. Ульрика пару раз беспокойно повернулась в постели, но не проснулась. Он проскользнул в прихожую и закрыл за собой дверь. Надел ботинки, шарф и пальто. Вышел из квартиры, тихонько спустился по лестнице и оказался на улице.

Накрапывал дождь — или, скорее, опускался, точно мягкий занавес из парящих легоньких капель. Температура — семь-восемь градусов тепла. Полное безветрие, улицы пустынные, словно перед давно ожидаемой бомбежкой. Темные, погруженные в себя — и в бесхитростный сон окружающих домов.

«Эрих мертв», — подумал он и двинулся вперед.

Вернулся он через полтора часа. Ульрика сидела на кухне в полумраке и ждала, сжимая в руках чашку чая. Он уловил ее укоризненное беспокойство и сострадание, но это тронуло его не больше, чем ошибочный звонок или формальные соболезнования.

«Надеюсь, она выстоит, — подумал он. — Надеюсь, я не утяну ее за собой».

— Ты промок, — сказала она. — Далеко ходил?

Он пожал плечами и уселся напротив нее.

— В сторону Лера, — ответил он. — Дождь довольно слабый.

— Я уснула. Извини.

— Мне надо было пройтись.

Она кивнула. Прошло полминуты; затем она протянула через стол ладони. Они остались лежать приоткрытыми в нескольких сантиметрах от него, и через некоторое время он взял их в свои и нерешительно пожал. Он понимал, что она чего-то ждет, что надо что-то сказать.

— В детстве я знал пожилую пару, — начал он. — Их фамилия была Блуме.

Она слегка кивнула, глядя на него вопросительно.

Он скользнул взглядом по ее лицу, а затем продолжил:

— Возможно, они были не так уж стары, но казались самыми старыми на свете. Они жили в нашем квартале, через несколько домов от нашего, и почти никогда не выходили на улицу. Увидеть их можно было лишь иногда в воскресенье днем, и тогда… тогда замирали любые игры и вся жизнь на улице. Ходили они всегда под руку, по теневой стороне улицы, мужчина непременно в шляпе, и их окружало облако скорби. Бабушка рассказала мне их историю, когда мне, думаю, было не больше семи лет. Когда-то у супругов Блуме были две дочери, две прелестные молодые дочери, которые однажды летом отправились вместе в Париж. Там их обеих убили под каким-то мостом, и с тех пор родители больше ни с кем не общались. Девушек доставили домой во французских гробах. Вот такая история… мы, дети, всегда смотрели на них с глубочайшим почтением. Просто с чертовским уважением…

Он умолк и выпустил руки Ульрики.

— Дети не должны умирать раньше родителей.

Она кивнула.

— Хочешь чаю?

— Спасибо. Если ты добавишь туда несколько капель рома.

Она встала. Подошла к столику возле мойки и включила электрический чайник. Немного покопалась среди бутылок в шкафу. Ван Вейтерен остался сидеть за столом. Сцепил руки в замок и опустил на них подбородок. Прикрыл глаза и вновь почувствовал боль в глазницах. Жгучая боль распространялась оттуда к вискам.

— Мне уже доводилось переживать это…

Ульрика обернулась и посмотрела на него.

— Нет, не по работе. Просто я много раз представлял себе смерть Эриха… что мне придется хоронить его, а не наоборот. Не в последнее время, а гораздо раньше. Восемь — десять лет назад. Представлял со всей очевидностью… отца, который хоронит сына, не знаю, возможно, подобным мыслям предаются все родители.

Ульрика поставила на стол две дымящиеся чашки и снова села напротив Ван Вейтерена.

— Я — нет, — сказала она. — Во всяком случае, не столь явственно. Почему ты мучил себя подобными вещами? На то должны быть причины.

Ван Вейтерен кивнул, осторожно отпив крепкого и сладкого напитка.

— Да… — Он немного поколебался. — Да, причины были. По крайней мере, одна… когда Эриху было восемнадцать, он пытался покончить с собой. Наглотался таблеток, которых хватило бы на пять-шесть взрослых людей. Его обнаружила подружка и вовремя доставила в больницу. Если бы не она, он бы умер. Прошло уже более десяти лет, а какое-то время это снилось мне каждую ночь. Не только его пустой, отчаявшийся, виноватый взгляд в больничной постели… мне снилось, что его затея удалась и я хожу менять цветы на его могиле. И тому подобное. Такое ощущение, будто… будто я тренировался. Теперь это стало реальностью, ведь в те годы я знал, что рано или поздно так и будет… или думал. Я уже почти успел забыть, а теперь так и вышло. Эрих мертв.

Он снова умолк. По лестнице прошел разносчик газет или кто-то из соседей. Ульрика собралась было что-то сказать, но передумала.

— Я сейчас пытался зайти в церковь Кеймер, — продолжал Ван Вейтерен, — но она оказалась закрыта. Ты можешь мне объяснить, зачем надо запирать церкви?

Она медленно погладила его руки. Прошла минута. Потом две. Ульрика пыталась подобрать слова, он это понимал.

— Эрих умер не по собственному желанию, — наконец сказала она. — Это большая разница.

Он не ответил. Высвободил правую руку и отпил глоток.

— Возможно, — произнес он. — Может, разница и большая. Сейчас мне трудно судить.

Снова повисла тишина. Через окно в кухню начал проникать серый рассвет. На часах было несколько минут восьмого. Улица и город проснулись. Наступил еще один ноябрьский день. Жизнь снова набирала темп.

— Я больше не в силах говорить об этом, — сказал Ван Вейтерен. — Не понимаю, какой смысл обращать это во множество слов. Извини, что я так молчалив, я благодарен тебе за то, что ты здесь. Бесконечно благодарен.

— Я знаю, — отозвалась Ульрика Фремдли. — Слова тут ни при чем. Да и речь, вообще, не о нас. Давай пойдем немного приляжем?

— Мне бы хотелось, чтобы вместо него убили меня.

— Это бессмысленно.

— Знаю. Несбывшиеся желания всегда бессмысленны.

Он допил остатки и пошел за ней в спальню.

Ближе к середине дня позвонила Рената — его бывшая жена, мать его покойного сына. Она проговорила с ним минут двадцать: то говорила, то плакала. Положив трубку, он подумал о словах Ульрики:

«Речь, вообще, не о нас».

Ван Вейтерен решил попробовать держаться за эту мысль. Ульрика потеряла мужа при сходных обстоятельствах; дело было почти три года назад, тогда они и встретились. Ван Вейтерен и Ульрика Фремдли. Кое-что говорило за то, что она знает, о чем тут речь.

Насколько это можно знать. В два часа он сел в машину и поехал в аэропорт Маардама встречать Джесс. Та уже вышла ему навстречу в зал прибытия в полном отчаянии; они обнялись и простояли так в центре зала, наверное, несколько часов. Просто стояли, в обычной толпе и неразберихе, какие всегда царят в аэропорту, и раскачивались из стороны в сторону в незнающем слов и времени общем горе.

Он и его дочь Джесс. Джесс, оставившая в Рауэне семилетних близнецов и мужа. Сестра Эриха. Оставшееся у Ван Вейтерена дитя.

— Я еще не готова к встрече с мамой, — призналась она, когда они спустились к машине на подземную парковку. — Не могли бы мы просто поехать и где-нибудь посидеть?

Он доехал до небольшого кафе «Зейпорт», расположенного на въезде в городок Эгерштадт. Позвонил Ренате и объяснил, что они немного задержатся, после чего они провели несколько часов, сидя друг напротив друга за одним из столиков с видом на дождь и дюны. И на свинцово-серое морское небо, тяжелым куполом возвышавшееся над истерзанной ветром голой прибрежной полосой. Джесс настояла на том, чтобы не выпускать его пальцев из своей руки, даже пока они ели, похоже, как и Ульрика Фремдли, понимая, что сейчас ему нужны не слова.

Понимая, что речь не о них самих, а об Эрихе, и что важно как-то удержать отца.

— Ты его видел? — спросила она через некоторое время.

Да, он ненадолго заезжал в воскресенье в судебно-медицинскую лабораторию. Ему думалось, что Джесс тоже стоит там побывать. Если у нее есть желание. Скажем, в течение завтрашнего дня, он готов поехать с ней.

Она спросила также, кто это совершил, и он объяснил, что не знает.

Почему?

Этого он тоже не знал.

В половине шестого они покинули Эгерштадт, и через сорок пять минут он высадил Джесс перед домом Ренаты на улице Маалервех, где ей предстояло пока пожить. Рената вышла на лестницу и бросилась на шею дочери, а Ван Вейтерен ограничился тем, что достал с заднего сиденья вещи и договорился о встрече втроем на следующий день. В первой половине дня, чтобы, возможно, съездить посмотреть на Эриха — Рената тоже еще не успела этого сделать. Или была не в силах.

Вернувшись домой, он обнаружил на кухонном столе записку от Ульрики. Та писала, что любит его и будет дома около девяти. Он приготовил себе тодди[4] с вином и уселся в гостиной в полной темноте. Поставил диск Пендерецкого, но почти сразу выключил музыку.

«Слова лишние, — подумал он, — и музыка тоже. Эрих мертв. Тишина».

Минут через сорок пять позвонил Рейнхарт.

— Как дела? — поинтересовался он.

— А ты как думаешь? — отозвался Ван Вейтерен.

— Вы сидите в одиночестве?

— Временно.

На несколько мгновений воцарилось молчание: Рейнхарт подыскивал слова для продолжения.

— Хотите поговорить об этом? Мы могли бы завтра ненадолго встретиться.

— Возможно, — произнес Ван Вейтерен. — В таком случае я позвоню. Вам известно, кто это сделал?

— Понятия не имеем, — ответил Рейнхарт.

— Я хочу, чтобы вы его нашли.

— Мы его найдем… я еще кое-что хотел сказать.

— Еще кое-что? — удивился Ван Вейтерен.

— Марлен Фрей. Его подружка. Вы с ней встречались?

— Разговаривал по телефону.

— Она хочет, чтобы вы с ней связались, — сказал Рейнхарт.

— Обязательно свяжусь. Конечно. Могу я попросить тебя об одной услуге?

— Пожалуйста, — ответил Рейнхарт.

Ван Вейтерен несколько секунд помедлил:

— Когда вы его поймаете… то есть когда вы найдете убийцу… я бы тоже хотел с ним встретиться.

— Зачем же? — спросил Рейнхарт.

— Затем, что так надо. Если передумаю, я тебе сообщу.

— Ладно, — согласился Рейнхарт. — Разумеется. Вы сможете посидеть с ним с глазу на глаз, обещаю.

— Чем раньше, тем лучше, — сказал Ван Вейтерен.

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Спасибо, я на тебя рассчитываю.

10

— Мне плевать на то, чем вы там еще заняты, — сказал Рейнхарт. — Мне все равно, если вам придется работать по триста часов сверхурочных в неделю. Я знать не хочу, что вы там говорите, считаете и думаете, — это наш главный приоритет! Убит сын комиссара, если у нас подстрелят министра внутренних дел и изнасилуют папу Римского — мы отложим это в долгий ящик, пока не раскроем данное убийство. Ясно? Усвоили? Возражения есть? В таком случае можете сразу подавать заявления о переводе! Черт возьми… off the record,[5] ну?

— Я согласен, — сказал Роот.

Остальные, вероятно, тоже были согласны. Во всяком случае, никто не воспротивился. Вокруг письменного стола уже стало душно. Рейнхарт сумел втиснуть к себе в кабинет четыре дополнительных стула; в здании полиции, конечно, были помещения побольше, но там он не смог бы беспрепятственно курить, а с тех пор, как у них родилась дочь, они с женой заключили соглашение, что все вредные привычки останутся за пределами дома.

В оперативную группу входили семь человек. Инспекторы Морено, Роот и Юнг. Стажер Краузе, молодой и многообещающий, — как обычно. Интендант[6] де Брис и новое приобретение — оперативник Боллмерт, присланный из Аарлаха на время, пока интендант Мюнстер не завершит работу в комиссии министерства, причиной которой стало полученное девять месяцев назад ранение в почки при исполнении служебных обязанностей. И перебор рабочих часов.

И наконец, он сам, теперь уже комиссар Рейнхарт. Правда, когда упоминали комиссара, всегда имели в виду не его — только начальник полиции Хиллер называл его так, пытаясь иронизировать или просто пошутить. Под комиссаром всегда подразумевали комиссара Ван Вейтерена, который был начальником отдела уголовного розыска Маардама в течение полутора десятилетий, а его главной движущей силой вдвое дольше, но около двух лет назад сошел с Парнаса охраны правопорядка, чтобы дожидаться пенсии в качестве совладельца и продавца букинистического магазина «Антиквариат Кранце» в переулке Купинскис.

С полным правом, разумеется; все считали, что он заслужил право на покой и книги, и все скучали по нему со смешанным чувством благоговения, уважения и восхищения.

И теперь он, стало быть, оказался втянутым еще в одно дело. Комиссар. Самым жутким образом… не жертва, но вроде того. Убитый сын. «Проклятие, — подумал комиссар Рейнхарт. — Черт бы их всех побрал!» Много раз за свою так называемую карьеру он считал, что хуже быть уже не может, дальше некуда. Но это было хуже, чем всегда. Более чудовищно, чем он вообще мог себе представить.

«Надо постараться подавить злость, — думал он. — Нужно держать ее на расстоянии, иначе это станет мешать делу».

— Мы должны все-таки абстрагироваться от самого комиссара, — сказал он. — То есть от нашей личной заинтересованности. Надо разбираться как с любым другим делом… только отводя ему главное место. Мы обязаны его раскрыть. Будь я проклят. Сперва, как всегда, факты.

Рейнхарт отыскал нужные бумаги в лежащей на столе кипе и откашлялся.

— Эриха Ван Вейтерена убили двумя ударами в голову тупым предметом, — сообщил он. — Каждый удар сам по себе был смертельным. По крайней мере второй, пришедшийся на шею, как говорит Меуссе… он считает его профессиональным. Орудие было, вероятно, довольно тяжелое… из металла и без выступающих краев — возможно, труба или нечто подобное. Мы его не нашли.

— Жаль, — вставил де Брис. — Это бы облегчило нам задачу.

Рейнхарт сердито посмотрел на него в упор, а затем продолжил:

— Время: вечер вторника. Принимая во внимание показания бармена из «Траттория Комедиа», очевидно, сразу после четверти седьмого. Можно предположить, что преступник нанес удары на парковке, а затем оттащил жертву в кусты, где убитый и пролежал до субботы, пока мы не получили наводку по телефону. Относительно того, кто прибрал к рукам содержимое его карманов, можно лишь строить предположения. Скорее всего, либо сам убийца, либо кто-то другой. Возможно, тот самый анонимный господин наводчик. Версии? Нити? Мотивы? Пожалуйста, ваши соображения!

— Были на его одежде следы наркотиков? — поинтересовался Боллмерт.

«Наверное, пытается произвести впечатление», — подумал Рейнхарт. Розовощекий оперативник пробыл в местной полиции всего несколько недель и явно стремился показать свою осведомленность. Он вполне мог позволить себе не церемониться. То, что он никогда не встречался с комиссаром, могло, пожалуй, тоже считаться плюсом — в данной ситуации.

— Нет, ни на одежде, ни в крови, ни в волосах, ни в ногтях, — ответил Рейнхарт. — Можно констатировать, что его подружка об этом действительно говорила правду. Жаль, что он не рассказал ей, что именно собирался делать в Диккене, а то мы и тут могли бы опираться на ее слова.

— То, что он не рассказал, пожалуй, указывает на некоторую сомнительность цели поездки, — заметил Роот. — Он не упомянул о ней ни девушке, ни Отто Мейеру, которому чуть раньше тем же днем помогал разбираться с яхтой.

— Он даже не сказал ему, что собирается в Диккен? — спросила Морено. — Я имею в виду, этому Мейеру.

— Нет, — ответил Юнг. — Только то, что должен уйти около половины пятого, поскольку у него имеется еще кое-какая работа.

— Работа? — переспросил Рейнхарт. — Он употребил именно это слово?

Юнг кивнул:

— Мы довольно сильно прижали Мейера. Да, он назвал это работой. Вне всякого сомнения. Как бы то ни было, он покинул ангар возле Грейтсенхрахт сразу после половины пятого. Они возились с какой-то отделкой каюты и собирались продолжить на этой неделе. Яхта там довольно шикарная… восемнадцать метров, шесть коек… панели из тика, шкафчик для бара и все такое. Мейер, конечно, отъявленный мошенник, но с бумагами у него все в порядке, не наш клиент.

— Больше он ничего толкового не выдал? — спросил Рейнхарт.

— Ни черта, — ответил Роот.

Юнг с сожалением пожал плечами. Рейнхарт вздохнул.

— Отлично, — сказал он. — В общем, как с козла молока. Что у нас есть еще?

Ответ он уже знал, но все же обвел присутствующих взглядом, постаравшись принять оптимистичный вид.

— Адресная книжка, — произнес в конце концов де Брис.

— Именно, — поддержал Ренхарт. — Схватываешь на лету, как обычно. Как там идут дела?

Де Брис развел руками, едва не задев кончик подбородка Роота.

— Поосторожнее, семафор, — возмутился Роот.

Боллмерт нервно хихикнул.

— Идут как по маслу, — невозмутимо принялся объяснять де Брис. — В книжке значатся сто сорок шесть частных лиц, около пятидесяти организаций и тому подобное. Плюс около десятка записей не разобрать… там все перечеркнуто, разная мазня и так далее. Вероятно, он пользовался книжкой лет шесть-семь, во всяком случае, так думает его подружка, хотя она и знакома с ним только три года. Пока что ей удалось вспомнить тридцать пять человек, завтра начнем их проверять.

— А есть ли среди их общих знакомых такие, кто не значится в книжке? — поинтересовался Юнг.

Де Брис помотал головой:

— По большому счету, нет. Он явно был дотошный. Например, парень, с которым они познакомились на вечеринке всего несколько недель назад, там записан.

— Хм… — произнес Рейнхарт. — Значит, ты хочешь сказать, что среди этих имен обязательно есть убийца?

— Если это кто-то из их знакомых, то шанс очень велик, — ответил де Брис.

— Хорошо, — сказал Рейнхарт. — Возьми себе в помощь Морено, Краузе и Боллмерта, и смотрите у меня, ничего там не пропустите. Общайтесь с глазу на глаз и записывайте каждую беседу на магнитофон, помните, что пустой болтовней по телефону тут не обойтись. И составьте вопросник… я хочу на него предварительно глянуть. Какое у них алиби на вторник и так далее… никаких мягких подходов. Ясно? Это, черт возьми, пока единственное, что у нас есть.

— Предельно ясно, — отозвался де Брис. — Я ведь не идиот.

— Иногда это плюс, — пробурчал Рейнхарт. Закурил трубку и выпустил на собравшихся несколько клубов густого дыма.

— А подружка? — спросил Юнг. — Нам, пожалуй, надо еще разок с ней побеседовать. О последних днях — чем они с ним занимались и тому подобное.

— Разумеется, — ответил Рейнхарт. — Это я беру на себя. Роот и Юнг, вам придется опять отправиться в ресторан, по крайней мере, Рооту это будет по вкусу. Завтра дадим в прессу сообщение о розыске всех, кто был во вторник в Диккене. Это всегда что-нибудь да дает… раз уж мы не можем копать вглубь, придется копать вширь.

— Золотые слова, — заметил Роот. — Хотя главная рыба, если не ошибаюсь, обычно плавает довольно глубоко.

— Верно, — поддержал Боллмерт, который родился чуть ли не прямо на траулере, но решил, что сейчас об этом упоминать не стоит.

На несколько секунд воцарилось молчание, комиссар продолжал выпускать дым, остальные смотрели.

— Надо бы выдвинуть хоть какую-то гипотезу, как вы считаете? — высказался де Брис. — Почему его убили?

Рейнхарт откашлялся.

— Я выдвину ее, как только получше разберусь с прошлой неделей, — пообещал он. — Молодой Ван Вейтерен собирался встретиться с кем-то в Диккене, вероятно, планировал срубить немного деньжат, и, судя по всему, не продажей рождественских газет. Это все, чем мы сейчас располагаем.

— А его надули, — вставил Роот.

— Тот, с кем он встречался или кто-то другой, — добавил Юнг.

— А этот парень, у которого он одолжил машину? — поинтересовался Боллмерт.

— Его мы, вероятно, можем отбросить, — подумав две секунды, ответил Рейнхарт. — Он сидит в тюрьме, и, насколько нам известно, они не общались в течение нескольких месяцев. На побывку домой его из тюрьмы тоже давно не выпускали.

— За что он сидит? — спросил Роот.

— Много за что. В частности, за ограбление и незаконный ввоз людей. Незаконное хранение оружия. Четыре года. Ему осталось приблизительно два с половиной.

— О’кей, — согласился де Брис. — Его мы отбрасываем. Что-нибудь еще? Я голоден, ничего не ел с прошлой недели.

— Я тоже, — поддержал Роот.

Рейнхарт положил трубку в пепельницу.

— Только еще одно, — серьезно заявил он. — Я вчера разговаривал с комиссаром и пообещал ему, что мы это раскроем. Надеюсь, все понимают чрезвычайную важность этого дела? Помните то, о чем я говорил вначале. Мы обязаны с этим справиться. Обязаны! Уяснили?

Он оглядел собравшихся.

— Я уже говорил, что мы не идиоты, — заметил де Брис.

— Все образуется, — сказал Роот.

«Хорошо иметь уверенную в себе команду», — подумал Рейнхарт, но ничего не сказал.

Ван Вейтерен остановился на юго-западном углу узкой продолговатой площади Окфенер Плейн. Содрогнулся и засунул руки поглубже в карманы пальто. Огляделся. До субботы он не знал, что Эрих жил именно здесь — или, может, догадывался? Ведь этой осенью они дважды встречались: один раз — в начале сентября, второй — чуть более трех недель назад. Несмотря ни на что… — подумал он, пытаясь нащупать в кармане машинку для скручивания сигарет, — несмотря ни на что, он все-таки немного общался с сыном. В последнее время. Принимал его у себя дома, и они разговаривали как цивилизованные люди. Что-то сдвинулось с мертвой точки; неясно, что именно, — смутно и натужно, но все-таки что-то наметилось… Эрих рассказывал и о Марлен Фрей — правда, насколько ему помнилось, не называя ее по имени, — и наверняка упоминал о том, где они живут, почему бы и нет? Он просто забыл.

Стало быть, живут здесь… или жили. Почти в самом центре Старого города, в обветшалом доме девятнадцатого века, покрытый копотью фасад которого он сейчас разглядывает. На третьем этаже, почти на самом верху; окно за маленьким балкончиком с заржавевшими перилами слабо светилось. Ван Вейтерен знал, что она дома и ждет его; живая подруга его умершего сына, которую он никогда не видел. Он осознал — с внезапной и неодолимой силой, — что не сможет себя превозмочь. Не сможет заставить себя сегодня позвонить в эту облупившуюся дверь.

Он посмотрел на часы. Дело шло к шести, начавшая спускаться на город темнота показалась ему промозглой и враждебной. В воздухе чувствовался запах серы или фосфора — Ван Вейтерен не узнавал его, воспринимал как нечто чужеродное. Вокруг было разлито предчувствие дождя, но в это время года до него всегда недалеко. Он зажег сигарету. Опустил глаза, словно от стыда или от чего-то другого, известного ему одному… заметил на противоположном углу площади кафе и, докурив, направился туда. Взял темное пиво и уселся у окна, из которого все равно ничего не было видно. Уткнулся головой в ладони и стал вспоминать прошедший день.

Этот день. Третий день, когда он проснулся с сознанием того, что его сын мертв.

Сперва час в букинистическом магазине, где он все объяснил Кранце, и они перепланировали график работы на эту неделю. Относился он к старому Кранце неплохо, но им явно никогда не стать больше чем деловыми партнерами. Конечно, нет, тут уж ничего не поделаешь.

Затем еще один визит к судмедэкспертам, теперь уже вместе с Ренатой и Джесс. Он остался ждать их за дверьми холодильной камеры. Посчитал, что увидеть мертвого сына один раз вполне достаточно. Так же думал он и сейчас, отпивая глоток пива… только один раз, есть картины, которые не стираются в памяти ни временем, ни забывчивостью. Воскрешать их не требуется — ведь они не умирают. Когда женщины вышли, Джесс выглядела собранной, сжимала в обеих руках по носовому платку, но держалась.

Рената явно по-прежнему ничего толком не воспринимала, и он задумался над тем, какими таблетками она накачивается и в каком количестве.

Еще был краткий разговор с Меуссе. Они оба справились с ним не слишком успешно. У Меуссе глаза были все время на мокром месте, чего с ним обычно не случалось.

Чуть позже он познакомил Джесс с Ульрикой. Проблеск света во мраке; встреча прошла просто замечательно. Всего полчаса в гостиной у них дома за бокалом вина и салатом, большего не требовалось. Дело, как уже говорилось, не в словах и не в них самих… между женщинами существует нечто такое, чего ему не дано понять. Между некоторыми женщинами. Когда они прощались в прихожей, он чувствовал себя почти лишним — настолько, что смог даже улыбнуться, невзирая на горе.

Потом он позвонил Марлен Фрей и договорился о встрече. Говорила она относительно разумно и пригласила его заходить в любое время после пяти часов. Она будет дома и очень ждет встречи с ним. Сказала, что у нее для него кое-что есть.

Ждет встречи? Кое-что?

И вот он сидит здесь в такой нерешительности, что ноги кажутся ватными. Почему?

Он не знал. Знал только, что сегодня ничего не получится, и, допив пиво, попросил разрешения позвонить. А потом стоял в немного припахивающем мочой закутке между мужским и женским туалетами и звонил живой подруге своего умершего сына, чтобы объяснить, что у него возникли затруднения.

Можно ли ему зайти на следующий день? Или через день?

Можно. Но ей было трудно скрыть разочарование.

Да и ему тоже, когда он, покинув Окфенер Плейн, двинулся под дождем в сторону дома. Разочарование и стыд.

«Я уже больше не разбираюсь в самом себе, — думал он. — Речь ведь не обо мне. Чего я боюсь, чем я, черт возьми, занимаюсь?»

Но он пошел прямо домой.

Рейнхарт проснулся оттого, что Уиннифред шептала его имя, положив ему на живот холодную руку.

— Ты собирался убаюкивать дочку, а не себя, — сказала она.

Он зевнул и в течение двух минут пытался потянуться. Потом осторожно выбрался из узкой кроватки Джоанны и вышел из детской в гостиную. Опустился на диван, где на другом конце, прикрывшись одеялом, уже полулежала жена.

— Рассказывай, — попросила она.

Он задумался.

— Дьявольски и трехглаво, — произнес он. — Да, иначе не скажешь. Хочешь бокал вина?

— Думаю, да, — ответила Уиннифред. — А дьявол, как известно, трехглав уже у Данте, значит, все правильно.

— Во времена Данте женщин, которые слишком много знали, сжигали на кострах. Красного или белого?

— Красного. Нет, это было позже Данте. Ну?

Рейнхарт поднялся, пошел на кухню и вернулся с двумя бокалами вина. Снова сел на диван и принялся рассказывать. За все время рассказа она его ни разу не перебила.

— А в чем трехглавость? — спросила она, когда он закончил.

Прежде чем ответить, Рейнхарт допил вино.

— Во-первых, у нас нет ни малейшего понятия о том, кто это сделал, что всегда плохо.

— Знакомо, — вставила Уиннифред.

— Во-вторых, жертвой является сын комиссара.

— Ужасно, — согласилась Уиннифред. — А в-третьих?

Рейнхарт снова задумался.

— В-третьих, он, вероятно, был в чем-то замешан. Если мы найдем преступника, то, скорее всего, выйдем на какой-нибудь криминал с участием Эриха Ван Вейтерена. Опять. Вопреки утверждениям его подруги… а такое ведь едва ли согреет сердце отца, как тебе кажется?

— Понятно, — кивнула Уиннифред, вертя в руках бокал. — Да, тройная неприятность. А насколько точно, что там криминал? Ведь это совсем не обязательно?

— Точность в таких делах вещь относительная, — перебил Рейнхарт и постучал себя пальцем по лбу. — На сигналы отсюда глаза закрывать не следует. Вдобавок… вдобавок он хочет лично разбираться с преступником, если мы его найдем. То есть комиссар. Черт подери!.. Впрочем, я его, пожалуй, понимаю.

Уиннифред ненадолго задумалась.

— История не из приятных, — сказала она. — Неужели бывает еще хуже? Звучит так, будто все это чуть ли не специально подстроено.

— Он обычно именно так и говорит, — заметил Рейнхарт.

11

Призыв полиции о помощи в «диккенском» деле появился во всех основных газетах Маардама во вторник, ровно через неделю после убийства, и к пяти часам дня позвонили десять человек, заявивших, что они посещали «Траттория Комедиа» в интересующий полицию день. Принимать информацию выделили Юнга и Роота, которые сразу отмели шестерых звонивших как «второстепенных» (термин Роота), поскольку они плохо подходили по срокам. Оставшиеся четверо, по их словам, находились в ресторане в промежуток между 17.00 и 18.30, и весь квартет любезно согласился тем же вечером явиться в полицию для допроса.

Первым оказался Руперт Пилзен — пятидесятивосьмилетний директор банка, проживавший в Диккене на аллее Веймар и забегавший в «Тратторию» во вторник немного посидеть в баре. Только маленький стаканчик виски и одно пиво. Приблизительно с четверти шестого до без четверти шесть. В ожидании, пока жена приготовит ужин; он объяснил, что иногда позволяет себе такое после тяжелого рабочего дня. Когда остается время.

Он сдвинул очки на лоб и внимательно изучил фотографию Эриха Ван Вейтерена. Объяснил, что никогда прежде того не видел ни в «Траттории», ни где-либо в другом месте, и бросил многозначительный взгляд на наручные часы. «Наверное, запланировал новое заслуженное посещение бара, которое теперь срывается», — подумал Юнг.

Не заметил ли он чего-либо другого, что могло бы оказаться им полезным?

Нет.

Не запомнил ли он чьих-нибудь лиц?

Нет.

Сидели ли в баре еще люди?

У Пилзена появились морщины — мелкие на лбу и глубокие на двойном подбородке. Нет, пожалуй, он все время сидел в одиночестве. Хотя… под конец подошла какая-то женщина. С короткой стрижкой, около сорока лет, похожая на феминистку. Уселась за стойку и заказала рюмку спиртного. Сидела довольно далеко от него, насколько ему помнится, с газетой. Это все.

— Будь там второй бар, она бы наверняка села там, — прокомментировал Роот, когда директор Пилзен вперевалку вышел из кабинета на подгибающихся ногах. — Ах ты, жирный буржуй.

Юнг хмыкнул:

— Такими становятся, когда есть большие деньги и нет никаких интеллектуальных интересов. С тобой было бы то же самое. Будь у тебя деньги…

— Зови следующего, — скомандовал Роот.

Следующих оказалось двое. В кабинет вошли супруги Шварц, которые жили не в Диккене, но навещали там знакомого для деловых переговоров. Каких именно — они не уточнили. На обратном пути в город они задержались в «Траттории», чтобы поесть, — они иногда позволяют себе подобную роскошь. В смысле — поесть в ресторане. Не именно в «Траттория Комедиа», а в ресторане вообще… особенно теперь, когда им больше не надо ходить на службу. Так уж повелось. Правда, не чаще раза в неделю.

Обоим было около шестидесяти пяти лет, и оба сразу узнали Эриха Ван Вейтерена, стоило Юнгу показать им фотографию. Он сидел и ел — обычную пасту, если фру Шварц правильно запомнила, — за столиком в нескольких метрах от них. Сами они ели рыбу. Атлантическая тюрбо,[7] если точнее. Да, молодой человек сидел в одиночестве. Он расплатился и вышел из ресторана приблизительно в то же время, как им принесли десерт. Где-то в начале седьмого.

Были ли в ресторане еще посетители?

Только молодая пара в глубине зала. Они пришли прямо перед шестью часами и, наверное, тоже заказали дешевую пасту. Оба. Они еще сидели за столиком, когда супруги Шварц закончили ужин. Около половины седьмого.

Что-нибудь еще заслуживающее внимания?

Нет, а что бы это могло быть?

Не заметили ли они кого-нибудь в баре?

Нет, от их столика бара видно не было.

Сидел ли там кто-нибудь, когда они направлялись к выходу?

Возможно, а может, и нет. Хотя да, невысокий господин в костюме, точно. По правде говоря, чуть темнокожий… возможно, араб. Или индеец или что-то в этом роде?

Роот заскрежетал зубами. Юнг поблагодарил и пообещал — по настоятельной просьбе фру Шварц, — что они приложат все усилия к тому, чтобы убийца в самое ближайшее время оказался за решеткой.

Ведь это так ужасно. В Диккене, да и вообще. Помнят ли они ту проститутку, которую несколько лет назад приколотили к стене гвоздями?

Да, помнят, но большое спасибо, настало время приглашать следующего «детектива от общественности».

Ее звали Лизен Берке. Ей было лет сорок, и она сидела в баре «Траттория Комедиа» приблизительно с без четверти шесть до половины седьмого. Почему она там сидела, Лизен Берке объяснять не стала — она ведь, черт возьми, имеет право выпить рюмочку где угодно, если у нее возникло такое желание.

— Разумеется, — согласился Юнг.

— И даже две, — подтвердил Роот.

— Вы узнаете этого человека? — спросил Юнг, показывая ей фотографию.

Она три секунды рассматривала снимок и четыре качала головой.

— Он сидел за одним из столиков в ресторане, между…

— Это его убили? — перебила она.

— Точно, — ответил Роот. — Вы его видели?

— Нет. Я читала газету.

— Ага, — произнес Роот.

— Ага? — переспросила Лизен Берке, всматриваясь в Роота поверх очков восьмиугольной формы.

— Кхе-кхе… Были ли в баре еще посетители? — спросил Юнг.

Она оторвала взгляд от Роота и задумалась.

— Пожалуй, двое… да, сперва там торчал жирный тип, похожий на директора, но он ушел. Потом появился мужчина другого сорта. С длинными волосами и бородой. Пожалуй, еще в темных очках… походил на рок-музыканта. В общем, мачо. Развратник.

— Вы с ним разговаривали? — спросил Юнг.

Лизен Берке презрительно фыркнула.

— Нет, — ответила она. — Естественно, нет.

— А он не пытался с вами заговорить? — поинтересовался Роот.

— Я читала газету.

— Вы поступили абсолютно правильно, — сказал Роот. — В кабаках не следует пускаться в разговоры с незнакомыми мужчинами.

Юнг бросил на коллегу многозначительный взгляд, и тот замолчал. «Черт, — подумал Юнг. — Почему его не отправят на курсы дипломатии?»

Лизен Берке поджала губы и тоже уставилась на Роота, будто тот был необычайно коварным собачьим дерьмом, в которое она вляпалась и теперь никак не может отцепить от подошвы. Дерьмом кобеля, вне всяких сомнений. Роот закатил глаза.

— Как долго он сидел? — поинтересовался Юнг. — Этот развратный рок-музыкант.

— Не помню. Пожалуй, не очень долго.

— Что он пил?

— Представления не имею.

— Он, во всяком случае, покинул бар раньше вас?

— Да.

Юнг задумался.

— Вы смогли бы его узнать?

— Нет. У него не было внешности. Только масса волос и очки.

— Понятно, — сказал Юнг. — Спасибо, фрекен Берке, если позволите, я к вам еще обращусь. Вы нам чрезвычайно помогли.

— Что ты имел в виду? — поинтересовался Роот, когда за Лизен Берке закрылась дверь. — «Чрезвычайно помогли»… что это еще за треп?

Юнг вздохнул.

— Просто пытался пролить немного бальзама после того, как ты ошеломил ее своим шармом, — объяснил он. — Кроме того, этот посетитель бара может представлять определенный интерес. Надо узнать, помнит ли его бармен.

— Один шанс из десяти, — прикинул Роот. — Хотя, возможно, лучшего в этом матче ждать не следует.

— У тебя есть другие предложения? — поинтересовался Юнг.

Роот задумался.

— Можем воспользоваться случаем и поужинать, раз уж все равно туда поедем. Чтобы обрести новые углы зрения и тому подобное.

— Развратник? — подумал вслух Юнг. — Она сказала: развратник?

Эва Морено опустилась на стул, обычно предназначавшийся для посетителей:

— Все еще работаешь?

Рейнхарт посмотрел на часы. Уже семь. Ему бы хотелось, чтобы было чуть поменьше.

— Нужно кое-что подытожить. Довольно поздно смог застать фрекен Фрей. А как у вас дела?

— Неважно, — со вздохом ответила Морено. — Честно говоря, это не самая гениальная стратегия…

— Я знаю, — перебил ее Рейнхарт. — Но будь у тебя что-то получше, ты бы сказала об этом прямо с порога. Поправь меня, если я ошибаюсь.

— Да. Вероятно, так. В любом случае, дело продвигается довольно туго. Мы побеседовали в общей сложности с шестнадцатью знакомыми Эриха Ван Вейтерена… согласно приоритетному списку его подруги. Со всеми, кто в городе… мы отправили Боллмерта по другим местам, и, кстати, он вернется в пятницу. Пока ни от кого ни черта путного добиться не удалось, хотя никто, похоже, ничего не скрывает. Во всяком случае, ничего, связанного с нашим делом.

— Алиби? — спросил Рейнхарт.

— Спасибо тебе на добром слове, — сказала Морено. — Когда просишь людей предоставить алиби, особую популярность не заработаешь, хотя добиваться популярности, наверное, не наша задача, как частенько говаривал комиссар. Как бы то ни было, пока все вроде о’кей. Мы, правда, еще не успели проверить их алиби, но ведь этого и не требовалось?

— Нет, пока у нас не появятся подозреваемые, — ответил Рейнхарт. — Настоящие подозреваемые… думаю, среди этих имен имеются кое-какие сомнительные типы?

— Там имеются всякие, — подтвердила Морено. — Некоторые из них наверняка не слишком довольны, что Марлен Фрей с такой легкостью передала адресную книжку врагу. Но мы плюем на все, что не касается нашего дела. Согласно приказу.

— Согласно приказу, — подтвердил Рейнхарт. Он откинулся на спинку кресла и задумался, сцепив руки на затылке.

— Если бы ты согласилась сделать вместо этого еще один заход к Марлен Фрей, я бы не возражал, — сказал он. — Болевые точки в ее жизни — полицейские и мужчины. Ты хотя бы не мужчина.

Морено кивнула и немного помолчала.

— Как ты думаешь, во что Эрих умудрился вляпаться? — спросила она потом.

Рейнхарт зажал в зубах конец трубки и потер виски.

— Не знаю, — ответил он. — Ни малейшего понятия, это и есть самое отвратительное. Обычно имеешь хотя бы какое-то представление, о чем идет речь… так сказать, направление.

— А сейчас у тебя его нет?

— Да, а у тебя?

Морено помотала головой.

— Может, Марлен Фрей что-то знает и скрывает? — спросила она.

Рейнхарт снова задумался. Попытался прокрутить в голове сегодняшний разговор.

— Нет, думаю, что нет. Впрочем, у тебя может сложиться другое впечатление — женщины так загадочны.

— Это мне прекрасно известно, — отозвалась Морено. — Ты больше не разговаривал с комиссаром?

— Со вчерашнего дня — нет, — признался Рейнхарт. — Возможно, позвоню попозже вечером. Копаться в жизни и делах его сына тоже довольно противно. Там ведь далеко не все кристально чисто. Не самое приятное грязное белье, да и ему едва ли легко предаваться горю, сознавая, чем мы тут занимаемся. Черт побери, ну и каша!

— А оно действительно такое уж грязное? — спросила Морено. — Я имею в виду белье.

— Может, и нет, — ответил Рейнхарт, вставая. — Несколько лет назад оно, в любом случае, было намного грязнее. Вполне возможно, что все обстоит так, как говорит фрекен Фрей… что они стали выбираться на твердую почву. Жаль только, что он не продвинулся чуть дальше. Впрочем, людей вообще должно быть жаль, как я слышал.[8]

Он подошел к окну. Раздвинул пальцами две рейки жалюзи и посмотрел в щелочку на город и темное небо.

— Со сколькими из тех, с кем он встречался за последнюю неделю… с кем, как мы знаем, что он встречался за последнюю неделю, мы уже пообщались?

— С семью, — не колеблясь, ответила Морено. — Столько же ожидает нас завтра, если все пойдет по плану.

— Хорошо, — сказал Рейнхарт, отпуская жалюзи. — Мы ждем хоть маленькой ниточки, за которую можно было бы уцепиться. Рано или поздно мы ее отыщем, требуется только терпение… в этом ведь нет ничего необычного?

— Совершенно ничего необычного, — согласилась Морено. — Правда, я отнюдь не против того, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки побыстрее. Чтобы у нас появилось направление.

— Тщетные надежды, — вздохнул Рейнхарт. — Нет, на сегодня все. Ведь у меня есть семья, если мне не изменяет память. По крайней мере, утром была. А как обстоят твои дела?

— Замужем за профессией.

Рейнхарт посмотрел на нее, удивленно подняв брови.

— Ты должна потребовать развода, — серьезно заявил он. — Неужели ты не понимаешь, что этот супруг тебя просто использует?

В четверг вечером они попытались обобщить результаты расследования. С того момента, как в кустах возле парковки в Диккене обнаружили тело Эриха Ван Вейтерена, прошло пять с половиной суток. И девять с тех пор, как оно там оказалось если расчеты не ошибочны. Следовательно, было уже пора. Даже при том, что узнать пока удалось не слишком много.

Начали с подруги жертвы.

Марлен Фрей несколько раз допрашивали Рейнхарт и Морено — естественно, с соблюдением максимальной деликатности и уважения, — и она, насколько они оба могли судить, делала все, что в ее силах, чтобы оказывать полиции всестороннюю помощь. Жаловаться на неготовность к сотрудничеству не приходилось. Особенно принимая во внимания обстоятельства, с чем, безусловно, считались.

Количество допросов друзей и знакомых покойного выросло до внушительной цифры семьдесят два. Полученные сведения носили довольно пестрый характер, но обладали ярким сходством: никто из опрошенных не представлял себе, кто мог желать Эриху Ван Вейтерену смерти, и никто не имел ни малейшего понятия о том, что за дело было у него в Диккене в тот роковой вторник.

Свидетельские показания из ресторана «Траттория Комедия», судя по докладу инспекторов Юнга и Роота, тоже добавили к делу немногое, хотя здесь постепенно обозначилась одна — именно одна — маленькая зацепка, первая и пока единственная во всем расследовании. Существование мужчины с длинными темными волосами и бородой, которого приметила в баре около шести часов Лизен Берке, нашло свое подтверждение еще у двоих свидетелей: бармена Алоиза Куммера и повара Ларса Нильсена — оба были на сто процентов уверены (вместе — на двести процентов, оптимистично заметил Роот) в том, что такой персонаж действительно чуть-чуть посидел с пивом в баре примерно в указанное время.

Железно, как аминь в церкви и шлюхи на улице Звилле, как обычно говорили в городе.

Его описание тоже казалось вполне удовлетворительным — по крайней мере, единодушным. Темные волосы, темная борода, темная одежда и очки. Повар Нильсен припомнил также, что у мужчины возле стула стоял пакет, но Куммер и Берке на вопрос о пакете только плечами пожали. Не подтвердили, но, в принципе, и не опровергли.

Когда Юнг с Роотом отчитались об этой единственной наметке после пяти дней напряженного расследования, Роот уже загорелся:

— Готов поклясться, что сидевший там и есть убийца. Запомните, что я знал это уже сейчас!

С ходу поддерживать этот прогноз никому не захотелось, но было решено как можно скорее разослать приметы и объявить розыск.

На всякий случай.

И для того, чтобы принять хоть какое-то решение.

12

Он проснулся в «час волка».

С ним такое периодически случалось — теперь.

Когда у него ночевала Вера Миллер или приближался день ее прихода — нет. У них повелось так, что они встречались раз в неделю — с субботы до воскресенья, а в промежутках, в период сильнейшей тоски по ней, на него это обычно и наваливалось: он просыпался в холодном поту. В «час волка».

В такие моменты бесконечного, беспощадного бодрствования между тремя и четырьмя часами, пока весь мир спал, он смотрел сквозь пленку. Видел в холодном ретроспективном свете то ужасное, что совершил, понимая, что хрупкая, сдерживающая мембрана может лопнуть в любой момент. Когда угодно. Примешивались ли туда еще и сны, он не знал. Во всяком случае, был не способен их вспомнить. Даже не пытался, что вполне естественно, ни в эту ночь, ни в другие. Он встал с кровати, добрался в темноте до письменного стола и зажег лампу. Тяжело опустился на стул и начал считать по календарю дни; обнаружил, что с тех пор, как он наехал на парня, прошло тридцать пять дней. Десять с убийства шантажиста. Скоро все будет забыто.

Забыто навсегда. Газеты уже больше не писали. Они усердствуют только в первое время. Полиция обнаружила молодого мужчину в прошлую субботу, а сейчас СМИ уже потеряли интерес. Ни слова ни в четверг, ни в пятницу.

Все так и есть. «В двадцать первом веке человек превратится в мотылька-поденку, — подумал он. — Подведи черту, вычисли сумму, если есть что считать. Забудь и двигайся дальше. Лозунг времени». Собственно говоря, он и сам таков. Поистине достойный представитель будущего; ко вчерашнему дню и непрерывности его накрепко привязывали только эти бессонные мгновения. На самом-то деле.

Тем не менее все уже не так, как прежде. Просто непостижимо, как тот вечер, легкий удар и парень в глинистой канаве смогли все изменить. Настолько сместить перспективу. Открыть двери. Обрубить швартовы. Впустить Веру Миллер, впустить его новую жизнь. Да, непостижимо — подходящее слово, сродни божественному.

Убийство в Диккене его не особенно тяготило. Оно было просто следствием. Вынужденным действием, неизбежным логическим продолжением того, что его случайно заметили в тот первый вечер. Бильярдным шаром, приведенным в движение, который лишь следовал беспощадно заданному направлению; он недавно читал о подобной теории в каком-то профессиональном журнале. Некое новое механистическое восприятие мира, если он правильно понял… или новая психология, вместе с тем, разумеется, долг по отношению к собственной жизни — буквально через день происшествие в Диккене уже перестало его волновать. Человек, которого он убил, пытался нажиться на несчастье других — его собственном и парня… можно даже утверждать, что он заслуживал смерти. Tit for tat,[9] как говорится. Примитивный шантажист, выросший за неделю в страшную угрозу, которого он встретил на его же собственном игровом поле и ликвидировал. Просто и безболезненно. Перспектива вновь открылась.

Перспектива с Верой Миллер. Он больше ни секунды не сомневался в том, что так и будет. Ни доли секунды, даже во время ночных бодрствований. Она пока еще не сказала мужу о том, что у нее есть другой и что они должны развестись, но это вопрос времени. Вопрос нескольких недель и деликатного обхождения. Андреас Миллер — человек слабый, и ей не хочется его добивать. Пока. Но скоро.

В ожидании этого они не спешили строить планы. Однако планы витали в воздухе, когда они бывали вместе. Когда они занимались любовью, пока он находился в ней, пока всасывал ее соски, твердые, упругие и нежные. Пока они с Верой сидели друг напротив друга, ели и пили вино или просто лежали в его большой постели в темноте, отдыхали и слушали музыку. Все время. Планы — еще не высказанные мечты о будущем и новой жизни. Где-нибудь в другом месте. Он и Вера Миллер. Он любит ее. Она любит его. Они оба взрослые люди, и что может быть проще? Они станут жить вместе. Через полгода. Через месяц. Скоро.

Втайне он пробовал представлять себе картины этой жизни. Яркие, теплые и насыщенные. Картины будущего, когда ему больше не придется просыпаться в «час волка».

Смотреть сквозь трепещущую натянутую пленку.

Смывать с тела дурно пахнущий холодный пот.

«Вера, — подумал он. — Ради тебя я смог бы снова убить».

В субботней газете «Ниуэ Блат» его объявили в розыск. Он прочел об этом за завтраком и после минутного приступа ужаса громко рассмеялся. Никакая это не угроза. Напротив. Вообще-то, он этого ждал. Было бы абсурдным предполагать, что никто не обратил на него внимания в те минуты, пока он сидел в баре, просто абсурдным, — и он быстро сообразил, что газетные сведения вместо того, чтобы представлять для него опасность, означали скорее гарантию. Гарантию того, что полицейское расследование зашло в тупик и что с этой стороны ему опасаться нечего.

Зачем бы полиция иначе стала распространять такую смехотворную информацию?

Мужчина неопределенного возраста. Одет в темную, вероятно черную, одежду. Длинные темные, вероятно черные, волосы. Борода и очки. Возможно, замаскированный.

Возможно! Он улыбнулся. Неужели они ждут, что он снова наденет все это и выйдет на люди? Да еще вернется на место преступления и опять посетит «Тратторию»? Он никогда не был особенно высокого мнения о полиции, и в это субботнее утро выше оно не стало.

«Профессионалы? — подумал он. — Жалкие дилетанты».

Вечером пришла Вера. Он купил вино и еду в дорогом супермаркете на Кеймер Плейн, но они с Верой не виделись шесть дней и занялись любовью прямо в прихожей. Он и не знал, что бывает столько страсти! Вот это женщина!

Постепенно они, однако, перешли к еде и вину. Вера осталась на всю ночь, они предавались любви еще несколько раз — то тут, то там, — и вместо того, чтобы проснуться в «час волка», он уснул примерно в его середине.

Отяжелевший и удовлетворенный, полный любви и вина, крепко прижавшись к Вере Миллер.

Она осталась до середины воскресенья. Они говорили о своей любви, о том, как им с ней быть, и о будущем.

Впервые.

— Никто не знает о твоем существовании, — сказала Вера. — Ни Андреас. Ни моя сестра. Ни коллеги и друзья. Ты моя тайна, но я больше не хочу, чтобы так продолжалось.

Он улыбнулся, но не ответил.

— Я хочу обладать тобой все время.

— А твой муж? — спросил он. — Что ты собираешься делать?

Прежде чем ответить, Вера долго смотрела на него.

— Я займусь этим, — объявила она. — На этой же неделе. Я все обдумала, пути назад нет. Я люблю тебя.

— Я люблю тебя, — ответил он.

В понедельник он работал дольше обычного. На пути домой в машине — как раз когда он проезжал бетонную трубу в канаве — он заметил, что подпевает автомобильному приемнику, и осознал, насколько все изменилось, — он даже не представлял себе, что такое возможно.

Невероятно. Совершенно невероятно. Тем не менее это реальность.

Он улыбался и по-прежнему напевал, вынимая из ящика почту, но замолчал, когда присел за кухонный стол и взглянул на почту. Насколько он мог судить — если память ему не изменяла, ведь старые письма он уничтожил, — оно было написано на точно такой же бумаге и вложено в точно такой же конверт, как и оба предыдущих. Всего полстранички, написанных от руки.

Две жизни,

теперь у Вас на совести две жизни. Я дал Вам достаточно времени, чтобы сознаться, но Вы спрятались, подобно трусливой дворняжке. Цена моего молчания теперь иная. В Вашем распоряжении имеется неделя (ровно семь дней), чтобы раздобыть 200000 гульденов. Неновыми купюрами. Мелкого достоинства.

Инструкции получите позже. Не повторите ту же ошибку — шанса откупиться Вам больше не представится. Я знаю, кто Вы, у меня имеются неопровержимые доказательства против Вас, и мое терпение не безгранично.

Друг.

Он прочел письмо дважды. Потом уставился в окно. Шел дождь, и внезапно ему в нос ударил запах холодного пота.

III

13

Эриха Ван Вейтерена хоронили в понедельник; церемония была скромной. Служба проходила в боковом приделе церкви Кеймер, и в соответствии с пожеланием ближайших родственников — главным образом, матери — присутствовал лишь узкий круг скорбящих.

Рената выбрала также пастора и псалмы — согласно каким-то туманным принципам, которые, по ее утверждению, были важны для Эриха, но к которым Ван Вейтерен особого доверия не питал. Впрочем, ему было все равно; если Эрих и испытывал потребность в религии, то едва ли удовлетворял ее под этим высоким сводом, под зловеще устремленными в небо шпилями — в этом он не сомневался.

Пастор казался относительно молодым и относительно живым, и пока он проводил обряд на своем ярко выраженном островном диалекте, Ван Вейтерен в основном сидел, закрыв глаза и сцепив руки на коленях. Справа от него находилась бывшая жена, присутствие которой, даже в такой ситуации, он выносил с трудом; слева сидела дочь, которую он любил больше всего на свете.

Прямо перед ним стоял гроб с прахом сына.

Смотреть на него было тяжело, возможно, поэтому Ван Вейтерен и прикрыл глаза.

Прикрыл глаза и думал о живом Эрихе. Или предоставлял мыслям полную свободу, и память, казалось, выбирала фрагменты совершенно произвольно. То картинки и воспоминания из детских лет сына — с чтением сказок на каком-то продуваемом ветром пляже, визиты к зубному врачу, посещения катка и зоопарка Вегелена. То из тяжелого периода, значительно позднее. Годы наркотиков и тюрьмы. Попытка самоубийства, долгие бессонные ночи в больнице. То из их последней встречи. Возможно, главным образом это. Когда возникли самые поздние картины, он стал мучительно осознавать собственный эгоистический мотив — свою потребность извлечь из этой встречи свет, — но, если каждый новый день несет с собой сумму предыдущих, думал он, возможно, ему это простится.

По крайней мере, сегодня. По крайней мере, здесь, перед гробом. В последний раз он просидел с Эрихом полчаса у себя за кухонным столом. Эрих пришел, чтобы вернуть ему дрель, они сели пить кофе и разговаривали о самых разных вещах. О каких именно, он припомнить не мог; однако о злоупотреблениях, о способности или неспособности отвечать за свою жизнь и о разнице между моралью общества и отдельного человека речь не шла. Вообще ни о чем тяжелом, многократно обговоренном и избитом.

«Обычный разговор, — думал он. — Никаких обвинений. Беседа между двумя самыми обыкновенными людьми, именно в этом — в простоте и непритязательности — и заключался свет».

Во тьме. Жалкий луч света в бесконечной темноте; он снова вспомнил идущего по воде Горчакова из «Ностальгии». Ему часто приходила на ум эта сцена… «Ностальгия» Тарковского… и теперь, сидя в древнем соборе с закрытыми глазами перед гробом сына, слушая, как литания пастора вздымается к готическим сводам, он будто бы… будто бы ощущал своего рода единение. Конечно, сильно сказано, да еще и единение со многим сразу. С Эрихом, со своим непостижимым отцом, умершим задолго до того, как у него появился малейший шанс его понять и примириться с ним, со страданием, с искусством и созиданием — со всеми мыслимыми видами созидания, — а постепенно и с верой в нечто потустороннее, в мечты и устремления строителя храма… с жизнью и смертью — и с постоянно ускользающим временем. С дочерью Джесс, тяжело прислонившейся к нему и временами вздрагивающей. Единение.

«Срабатывает, — подумал он. — Ритуал срабатывает. Формы побеждают сомнение; за столетия мы научились придавать пустоте и боли смысл. Смысл и стройность. Но мы ведь долго практиковались».

Чары разрушились, только когда он прошел мимо гроба с вцепившейся в его руку Джесс и, оставив все позади себя, двинулся из придела. Тут накатил леденящий приступ отчаяния, и Ван Вейтерен пошатнулся, был вынужден ухватиться за дочь и опереться на нее. Он на нее, она на него. До Ренаты, по другую сторону от Джесс, казалось бесконечно далеко, и он задумался над тем, почему вечно ощущает это расстояние. Почему?

Уже оказавшись за тяжелыми дверьми церкви под моросящим дождем, он думал лишь: «Кто же его убил? Я хочу знать, что за человек убил моего сына. И задул огонь».

— Я еще не разобрала, — сказала Марлен Фрей. — То есть не отделила его вещи от своих. Я не знаю, как принято поступать… если вы что-нибудь хотите.

Ван Вейтерен покачал головой:

— Конечно нет. Вы ведь жили вместе. Вещи Эриха, естественно, принадлежат вам.

Они сидели за столиком в кафе «У Аденаара». Марлен Фрей пила чай, он сам — вино. Она даже не курила. Он не понимал, почему его это удивляет, но удивляло. Эрих начал курить, когда ему было пятнадцать… даже, вероятно, раньше — просто его застигли в день пятнадцатилетия.

— В любом случае, вы можете как-нибудь зайти и посмотреть, — предложила она. — Возможно, захотите взять что-нибудь на память.

— Фотографии? — сообразил он. — У вас есть фотографии? Думаю, у меня нет ни единого снимка Эриха в последние годы.

Она мимолетно улыбнулась:

— Конечно. Кое-что есть. Во всяком случае, несколько штук.

Он кивнул, глядя на нее с виноватым видом:

— Простите, что я до сих пор не зашел к вам. Так много… так много всего навалилось.

— Сделать это никогда не поздно, — сказала она. — Приходите, когда будет время, и я дам вам несколько фотографий. По вечерам я дома. Во всяком случае, чаще всего, но все-таки лучше предварительно позвонить. Нам ведь не обязательно устраивать званый ужин.

— Да, — подтвердил он. — Не обязательно.

Она отпила чаю, и он пригубил вино, желая хоть как-то выразить некоторое согласие. Попутно украдкой ее рассматривал и заключил, что выглядит она хорошо. Конечно, бледная и усталая, но с правильными чертами лица, и совсем не пытается отвести взгляд, когда он смотрит ей в глаза. Его интересовало, что ей довелось испытать в жизни. Прошла ли она через то же, что и Эрих? Похоже, нет; у женщин обычно остаются более глубокие следы. Кое-что у нее, естественно, в прошлом было, но ничто в ее облике не выдавало недостатка силы.

Силы, чтобы противостоять жизненным трудностям. Да, он отметил, что сила у нее есть.

«Стыдно, — подумал он. — Стыдно, что я встречаюсь с ней только сейчас. При таких обстоятельствах. Мне, разумеется, следовало…»

Но затем на него нахлынуло воспоминание: Эрих мертв, причем с такой силой, что почти потемнело в глазах. Он поспешно допил вино и достал машинку для сигарет:

— Ничего, если я закурю?

Она снова слегка улыбнулась:

— Эрих курил.

Пока он скручивал сигарету и закуривал, оба молчали.

— Надо бы бросить, — сказал он. — Хотя так получается все-таки поменьше.

«Какого черта я болтаю о курении? — подумал он. — Какое имеет значение, что отец мертвого сына курит слишком много?»

Внезапно Марлен Фрей накрыла его руку своей (они сидят, и положить руку ему на плечо она не может!). Он почувствовал, как сердце пропустило один удар, и чуть не подавился дымом. Она, похоже, увидела его реакцию, но не стала притворяться, что ничего не заметила. Однако руку не убрала, а принялась всматриваться в него изучающими глазами, с чуть подрагивающими веками.

— Пожалуй, я смогла бы вас полюбить, — сказала она. — Жаль, что все вышло, как вышло.

«Вышло, как вышло? — подумал он. — Жаль? Довольно мягко сказано».

— Да, — отозвался он. — Я сожалею, что так мало общался с Эрихом. Следовало, конечно…

— Это не ваша вина, — перебила Марлен. — Он был немного… ну, как бы сказать? — Она пожала плечами. — Но я любила его. Нам было хорошо вместе, казалось, будто мы повзрослели оттого, что нашли друг друга… в каком-то смысле. И вот кое-что еще…

Это совершенно выпало у него из памяти.

— Да-да, конечно. О чем, собственно, речь?

Она отпустила его руку и некоторое время смотрела в чашку, медленно водя в ней ложкой.

— Не знаю, как вы к этому отнесетесь, но дело в том, что у меня будет ребенок. Я уже на третьем месяце… ну, вот, собственно, и все.

— Господи! — воскликнул он и затем действительно подавился дымом.

Ранним утром во вторник Ван Вейтерен повез Джесс в аэропорт Зексхафен. Он сообщил и ей, и Ренате о разговоре с Марлен Фрей; Джесс позвонила той прямо в понедельник вечером и договорилась о встрече, как только она вновь приедет в Маардам. Хотелось надеяться, что уже к Новому году.

Предполагалось, разумеется, что Рената тоже поедет в аэропорт, но от нее пришло сообщение, что она проснулась с температурой и болью в горле. Ван Вейтерен благословил бацилл, подозревая, что Джесс тоже против них ничего не имеет.

Этим утром она опять держала его за руку, пока они почти ползком пробирались в автомобиле сквозь полосы тумана над Ландсмоором и Вейллем, — держала теплой рукой, которая временами крепко сжималась. Он чувствовал в этом знак дочерней любви и привычного страха перед расставанием. В такой день, разумеется, более сильного, чем когда-либо. Страха перед расставанием с корнями в этой равнинной североевропейской местности. С Эрихом. Возможно, и с ним.

— Как тяжело расставаться, — сказал он.

— Да, тяжело.

— Научиться этому невозможно. Правда, в расставании, пожалуй, есть и некий смысл.

Будто ненадолго умираешь, чуть не добавил он, но удержался.

— Не люблю аэропорты, — проговорила она. — Мне всегда страшно, когда надо куда-нибудь ехать. Эрих был таким же.

Ван Вейтерен кивнул. Этого он не знал. Он задумался над тем, как многого не знает о своих детях. Сколько он уже упустил, и сколько еще можно исправить и узнать.

— Впрочем, я ведь его очень плохо знала, — добавила она через некоторое время. — Надеюсь, Марлен Фрей мне понравится… у меня такое ощущение, будто он все-таки оставил по себе след. Да, очень надеюсь, что все сложится хорошо. Было бы ужасно, если…

Она замолчала. Он заметил, что у нее потекли слезы, и надолго сжал ее руку.

— Сейчас я все-таки чувствую себя лучше, — продолжала она, справившись с рыданием. — Лучше, чем когда приехала. От этого мне никогда не отойти, но временами я чувствую себя почти спокойной. Или просто от бесконечных слез чувства притупляются, как ты думаешь?

Он что-то промычал в ответ. «Нет, — подумал он. — Ничто не проходит, и гора все время только растет. День ото дня, чем старше становишься».

Когда они приблизились к аэропорту, она отпустила его руку. Достала из кармана бумажный носовой платок и вытерла под глазами.

— Почему ты ушел из уголовной полиции?

Вопрос застал его врасплох, на мгновение Ван Вейтерен почти растерялся.

— Даже не знаю, — ответил он. — Просто-напросто устал… вот, пожалуй, самое простое объяснение. Оно на поверхности, и я как-то не углублялся.

— Понимаю, — сказала она. — Да, на самом деле многое может обходиться без детального анализа.

Она умолкла, но он понимал, что у нее что-то на уме. Даже догадывался что именно. Через полминуты она продолжила:

— Странно, но я начала думать об одной вещи… никак не ожидала, что она будет меня волновать… поначалу, когда я узнала о смерти Эриха.

— Что же это? — спросил он.

Она снова замялась.

— Убийца, — наконец выпалила она. — Тот, кто это совершил. Я хочу знать, кто он и почему так произошло. Мне все больше хочется это узнать. Тебе это кажется странным? Я имею в виду, Эриха ведь все равно уже не вернешь…

Он повернул голову и внимательно посмотрел на дочь.

— Нет, — ответил он. — Ничего странного тут нет. Я считаю, что это одна из самых нормальных реакций, какие можно себе представить. Причина, по которой я ушел из полиции, существует, но была и причина, почему я начал там работать.

Джесс посмотрела на него сбоку и медленно кивнула:

— Пожалуй, я понимаю. И сейчас ты думаешь так же?

— Сейчас я думаю так же.

Она немного помолчала перед следующим вопросом:

— И как идут дела? Я имею в виду — у полиции. Ты что-нибудь знаешь? Они поддерживают с тобой контакт?

Он пожал плечами:

— Не особенно. Я просил их об этом, но не хочу слишком давить. Когда они до чего-нибудь докопаются, то, естественно, сообщат мне. Возможно, я поговорю с Рейнхартом и попробую что-то разузнать.

Они подъехали к аэропорту. Ван Вейтерен свернул в парковочный гараж, въехал по узкому пандусу и припарковался перед серой бетонной стеной.

— Давай, — сказала она, — разузнай. Я хочу знать, кто убил моего брата.

Он кивнул и вылез из машины. Двадцатью минутами позже он смотрел, как дочь идет между двумя сотрудниками службы безопасности и исчезает в кабине для предполетного досмотра.

«Да, — подумал он. — Теперь, когда все остальное завершено, остается именно этот вопрос».

Кто?

14

Поначалу это казалось непостижимым.

Его первой мыслью — первой попыткой объяснения — было, что мужчина на парковке каким-то невероятным образом пришел в себя после ударов. Выбрался из кустов, дополз до ресторана и попал в больницу. Выжил.

С размозженной головой и переломом шейного отдела позвоночника?

Потом он стал припоминать факты. Об этом случае писали все газеты, о нем сообщалось по радио и телевидению; конечно, никаких сомнений быть не может. Долговязый молодой человек, которому он нанес смертельные удары возле поля для игры в гольф, мертв. Окончательно и бесповоротно мертв.

«Ergo?[10] — подумал он. — Ergo, я убил не того человека. Должно быть, так. Есть ли какие-нибудь другие варианты?»

Других вариантов он не видел. Очевидно, он… еще раз умудрился убить человека по ошибке.

Это казалось не менее непостижимым.

Нечего было ждать, что этим вечером он сможет уснуть, и после нескольких часов бесплодных попыток он встал с постели. Часы показывали два; он выпил на кухне чашку чая с капелькой рома, затем взял машину и поехал к морю. Припарковался в «кармане» на дороге между Берензей и Лейнайс и просидел там в одиночестве полтора часа, пытаясь рассуждать сам с собой под мощный аккомпанемент моря, доносившийся через спущенное боковое окно. Дул сильный юго-западный ветер, и хорошо были слышны накатывавшие на берег многометровые волны.

Не тот человек? Он убил не того человека. В тот вечер из ресторана «Траттория Комедиа», легкомысленно помахивая пакетом, вышел не шантажист. А кто-то другой.

Какой-то человек, зашедший в туалет и случайно увидевший в мусорной корзине пакет? Неужели все так просто?

Случайность? Кто-то, кому повезло — или не повезло, принимая во внимание финал, — опередить шантажиста? Возможно ли такое?

Эту версию он исключил почти сразу. Слишком неправдоподобно. Нереально. Дело обстояло иначе, совершенно по-другому. Решение не заставило себя долго ждать.

Имеется помощник. Имелся. Его-то он и убил. Анонимный автор писем предпочел не ходить сам и отправил для получения «грязных» денег доверенное лицо. Чтобы не подвергаться лишнему риску; без сомнения, очень разумно и, в общем контексте, совершенно не удивительно. Ему следовало об этом подумать. Учесть такую возможность.

Промах на самом деле непростительный — чем больше он думал, тем очевиднее это становилось. Страшная ошибка. Пока он сидел в Диккене и иронизировал над непрофессионализмом своего противника, речь, оказывается, шла, напротив, о человеке крайне предусмотрительном. О человеке, который подошел к делу гораздо более тщательно и аккуратно, чем он сам.

И теперь сделал второй ход. Двести тысяч гульденов. Двести тысяч!

«Проклятие! — Он громко ругался, ударяя руками по рулю. — Твою мать!»

За злостью последовал страх. Страх перед тем, что он натворил, и перед будущим. «Будущее? — подумал он. — Какое еще будущее?» Если судьба его еще не решилась в течение последних недель, то решится в течение ближайших. В ближайшую. Это совершенно ясно. Просто-напросто вопрос дней, иначе истолковать ситуацию едва ли возможно.

Решится еще раз.

Он открыл дверцу и вылез из машины. Повернулся к ветру и двинулся вдоль дороги. Море бушевало.

«Неужели я по-прежнему я? — внезапно задумался он. — Разве я все тот же человек? Да и человек ли я вообще?»

Бильярдный шар, медленно катящийся навстречу неумолимой судьбе? Два столкновения, две перемены направления… а дальше?

В голове с нарастающей частотой замелькали образы парня в канаве и молодого мужчины, удивленно поднявшего брови за секунду до первого удара. Эти образы переплетались, врезались друг в друга, почти не оставляя места ничему другому. Он попытался обратить мысли к Вере Миллер — к смеющейся, жизнерадостной, рыжеволосой Вере, — но ничего не получалось.

Пока он, согнувшись, съежившись от холода и соленого ветра, тяжело ступал в темноте — в «час волка», осознал он с усталой покорностью, — у него периодически возникал импульс взять и сдаться. Сильный импульс просто отдаться в объятия моря или в руки полиции и положить конец всему сразу.

Последовать слабому шепоту, который, естественно, все же был голосом совести и каким-то странным образом, казалось, перекрывал шум волн и гармонировал с ним. «Странно, — подумал он. — Все сочетается, будто в кино. Чертовски странно. Шум и шепот».

Но Вера Миллер все-таки перевесила. В конце концов ее смеющееся лицо со сверкающими зелеными глазами и ее теплое, влажное лоно, сжимающееся вокруг его члена, отогнали страх и безнадежность, подавили шепот. Ее несгибаемая сила любви. Сила их любви.

И будущее.

«Мне нельзя сдаваться, — подумал он. — Во всяком случае, сейчас. Я должен думать и о Вере тоже».

Домой он вернулся без пяти пять утра. На обратном пути он обрел некоторое спокойствие — возможно, просто вымотался. «Что сделано, то сделано, — думал он. — Слезами делу не поможешь. Главное — будущее. Сперва ближайшее, потом дальнейшее — жизнь с Верой».

Впрочем, если не удастся разобраться с «другом», о дальнейшем будущем, разумеется, можно забыть. Тогда получится неделя, не более, вне всяких сомнений. Необходимо найти стратегию. Защиту, ответный ход. Что делать?

Вот именно, что? Если просто взять и заплатить требуемые 200 000 гульденов, это будет значить, что он лишится всего имущества. Как накоплений, так и дома — и ему все равно не хватит. Придется еще брать заем — как минимум 50000 гульденов. А дальше?

Дальше? Даже если он останется совершенно голым, какие у него есть гарантии? Шантажист знает то, что знает, и, вероятно, этого не забудет; имеются ли какие-нибудь аргументы в пользу того, что он удовлетворится полученным?

Нет, никаких — единственный ответ на его риторический вопрос. Ни малейших.

И как он объяснит Вере, если внезапно окажется совсем без средств к существованию? Как?

Ergo?

Существует, разумеется, только одна возможность.

Убить его.

Убить на этот раз нужного человека. Впрочем, в те несколько минут, пока он петлял по последним узким улочкам пригорода Бооркхейм, его осенило, что, в конечном счете, он, возможно, убил нужного человека. Несмотря ни на что.

В каком-то смысле. Ведь их может быть двое. Могло быть изначально. Нет никаких сомнений в том, что полученные им письма писались одним человеком, но ведь речь вполне может идти о… о руке, например, жены. «Этого исключать нельзя, — подумал он. — Жены убитого шантажиста, которая теперь взялась за дело сама».

Взяла дело в свои руки и подняла ставку.

Конечно, такую возможность отбрасывать нельзя. Он решил узнать, как звали того мужчину у «Траттория Комедия», и начать разыскную деятельность именно отсюда.

Ведь, в любом случае, должна иметься связь — какая-то связь — между ним и вторым.

«Вторым?» — подумал он.

Противником.

Он готов отдать правую руку за то, чтобы узнать, кто этот шантажист.

Время работало и на него, и против него.

Конечно, ему требовалось время, чтобы успеть подготовиться и все спланировать. Хотя добывать деньги, как предполагал «друг», он и не думал. Нет, время другого рода. Время, чтобы действовать — разузнать целую уйму вещей и подготовиться самому.

Однако довольно скоро данная ему отсрочка («Семь дней ровно» — формулировка, присутствовавшая в обоих письмах, — интересно почему?) показала свои минусы. Она казалась долгой. Что именно ему надо делать? Что? Какие планы строить? Как готовиться?

Единственное, что ему удалось, — это узнать, как звали его вторую жертву. Эрих Ван Вейтерен. Он запомнил имя — поместил его в ту же ячейку, что Вима Фелдерса. В ячейку убитых. Но по-настоящему взяться за выяснение, начать копаться в частной жизни незнакомого человека — это оказалось слишком. Он был не в силах. Узнал, правда, из обычного телефонного справочника адрес и в среду вечером немного постоял на Окфенер Плейн, глядя на закопченный фасад и обдумывая, какая квартира его интересует. Стоял там, дрожа от ветра, и не мог заставить себя даже перейти через трамвайные рельсы, подняться на шесть ступенек и прочесть возле звонка список жильцов.

Хватит и того, что я его убил, подумал он. Уж куда хуже, незачем еще покушаться на его дом.

В тот же вечер он решил вообще прекратить играть в детектива. Начал понимать, что это опасно: полиция может обратить на него внимание, они ведь наверняка изо всех сил стараются раскрыть убийство молодого человека. Лучше просто подождать, решил он. Подождать дополнительных инструкций, которые со стопроцентной вероятностью придут по почте в понедельник.

Дождаться бледно-голубого конверта, а потом решать проблему, исходя из того, как ему предложат передать деньги на этот раз.

«Каким-то образом ведь это должно состояться», — думал он. В какое-то время в каком-то месте должен произойти контакт между ним и шантажистом.

Или, вернее, между ним самим, деньгами и шантажистом — в этой цепи имеется три звена, и, разумеется, вполне вероятно, что противник в этот раз позаботится о собственной безопасности еще более тщательно, чем в прошлый. Очень даже вероятно, ведь речь идет о профессионале — это очевидно. Однако он должен каким-то образом получить деньги, и его следует перехитрить.

Каким именно — покажет время. Время и следующее письмо.

После визита на Окфенер Плейн остаток вечера он провел перед телевизором в компании новой бутылки виски, и, когда ближе к полуночи улегся спать, кровать и спальня бежали по кругу.

Так и задумывалось. Ему необходимо проспать «час волка» хотя бы в эту ночь. Четверг у него выходной.

В четверг должна позвонить Вера Миллер.

Три дня без связи — так они условились. В это время ей предстояло поговорить с мужем. Рассказать об их отношениях. Освободиться.

Когда она в семь часов вечера позвонила, он по-прежнему ощущал явные последствия вчерашней попойки.

Ее голос звучал грустно. Такого раньше не бывало.

— Мне так трудно, — произнесла она.

Так она обычно не говорила. Он промолчал.

— Я вижу по нему, что для него это станет ужасным ударом.

— Ты ему еще не рассказала?

Она на несколько секунд замолчала.

— Я начала, — сказала она. — Намекнула… он понимает, что последует дальше, и уклоняется от разговора. Сегодня вечером взял и уехал, я чувствую, что он уехал только из-за этого… сбежал.

— Приезжай сюда.

— Не могу, — ответила она. — Андреас через пару часов вернется. Теперь я должна обращаться с ним осторожно. Увидимся в субботу, как договаривались.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я тебя тоже.

— Ты ведь не собираешься передумать? — спросил он.

— Ты должен дать мне время, — ответила она. — Нет, я не передумаю, но подгонять события нельзя.

«Время? — подумал он. — Три дня. Потом наступит понедельник. Если бы она только знала».

— Понимаю, — сказал он вслух. — Главное, чтобы наша договоренность осталась в силе. И чтобы я смог встретиться с тобой в субботу.

— В субботу я еду на курсы.

— Что?

Она засмеялась:

— Мои курсы. Ты же знаешь. Уже четвертый уик-энд подряд… я люблю эти курсы.

Он вспомнил ее слова об осторожности, но развивать мысль не стал.

— Я тоже, — пробормотал он. — Ты мне нужна.

— Я у тебя есть.

Закончив разговор, он заплакал. Долго сидел в кресле, выжидая, пока слезы отступят, и пытался сообразить, как давно плакал в последний раз.

Но так и не вспомнил.

Зато принял две таблетки «собрила».

15

— Нельзя сказать, что мы продвинулись, — заметил Рейнхарт, пересчитывая членов оперативной группы. Из семи человек осталось пять: Краузе был передан в распоряжении Хиллера, Боллмерт по-прежнему гонялся по провинции за сомнительными объектами для расспросов.

— С другой стороны, мы и не отступаем, — подчеркнул Роот. — То, что мы знали неделю назад, мы знаем и сегодня.

Рейнхарт проигнорировал остряка.

— Если инспектор Морено будет так любезна и обрисует положение дел, все остальные смогут откинуться на спинки стульев и, по крайней мере, понаслаждаться приятным голосом, — сказал он.

— Спасибо, — отозвалась Морено. — Способность мужчин постоянно изобретать новые комплименты не перестает удивлять нас, шлюх. Но давайте к делу.

Рейнхарт улыбнулся, но промолчал. Она перелистала блокнот на несколько страниц вперед и достала отчет. Отметила, что Юнг по какой-то неясной причине сегодня при галстуке, а у де Бриса переносица заклеена пластырем. По какой-то другой неясной причине. Сделала глубокий вдох и начала:

— С достаточной долей вероятности мы можем утверждать следующее: Эриха Ван Вейтерена убили двумя сильными ударами тупым предметом по голове и шее в начале седьмого вечера десятого ноября. Вопрос об орудии убийства я не затрагиваю — им может быть какая-то труба, — но, поскольку мы его не нашли, это пока едва ли имеет значение. Свидетелей самого преступления у нас нет; парковка пустовала, был полумрак, и у убийцы имелось время затащить жертву в ближайшие кусты. Мы опросили всех, кто находился в ресторане «Траттория Комедия» во время убийства и до него. Всех, кроме двоих, то есть… жертвы и преступника, если предположить, что он тоже побывал в ресторане. Получилось десять посетителей и четыре человека из персонала… со всеми мы поговорили. Никто ничего толкового сообщить не смог, кроме троих, рассказавших о субъекте, который вроде недолго сидел в баре. Примерно между шестью и четвертью седьмого. У нас имеется его достаточно подробное описание, и многое указывает на то, что он был замаскирован париком, бородой и очками… довольно многое указывает на то, что он и есть убийца.

— Что, как мне помнится, кое-кто сказал уже неделю назад, — вставил Роот.

— Да, — признала Морено. — Его объявили в розыск, но поскольку он не дал о себе знать, пожалуй, можно засчитать Рооту очко. Далее можно отметить, что никто из свидетелей не обратил внимания на наличие какой-либо связи между этим мистером Икс и Эрихом Ван Вейтереном, который сидел в зале ресторана и покинул его вскоре после мистера Икс. В принципе, они могли встречаться взглядами, поскольку Эрих сидел за столиком, откуда бар был хорошо виден.

— Хм… — произнес Рейнхарт. — Он сидит час и выжидает. Когда появляется этот парень, он ничего не предпринимает, но выходит за ним на парковку, где тот его убивает. Вот и вся история. Можете вы мне сказать, в чем тут, черт подери, дело?

— В наркотиках, — ответил через несколько секунд де Брис.

— Другие предложения имеются? — спросил Рейнхарт.

— Я не уверен в том, что де Брис прав, — сказал Юнг. — Но если мы все же предположим, что речь идет о доставке чего-то, то меня интересуют две вещи. Во-первых: знали ли они друг друга? Оба ли они знали, с кем именно им предстояла встреча в ресторане? Или только кто-то один знал другого в лицо?

— Это один вопрос или два? — поинтересовался Роот.

— Один, — ответил Юнг. — Второй: кто из них должен был доставить, а кто принять?

Несколько секунд все молчали.

— В таком случае возникает еще один вопрос, — заметил де Брис. — Ели речь идет о доставке, то где она происходила?

— Доставка, вероятно, не состоялась, — сказал Роот. — Вместо этого он его убил.

— Где она должна была произойти? — поправился де Брис, раздраженно щупая пластырь.

— При всех условиях, на парковке, — ответила Морено. — Совершенно очевидно, что Эрих вычислил мистера Икс. Он узнал его, когда тот пришел и уселся в баре, а потом последовал за ним, согласно договоренности.

— Возможно, — произнес Рейнхарт, закуривая трубку. — Очень возможно. В таком случае это больше напоминает встречу агентов, чем передачу наркотиков. Но я, в принципе, согласен с де Брисом и тоже исхожу из того, что за доставку, вероятно, отвечал мистер Икс…

— И что ему оказалось нечего передавать, — вставила Морено, — поэтому он убил контактное лицо.

На несколько секунд снова воцарилась тишина. Рейнхарт, прикрыв глаза, выпускал дым.

— Что нам это, собственно, дает? — поинтересовался Роот. — И о чем, блин, тут может идти речь, если не о наркоте? Кто-нибудь еще, кроме меня, готов проголосовать за марку? Какая-нибудь бракованная фигня, которая стоит восемнадцать миллионов…

— Марка? — переспросил де Брис. — Тыс ума сошел.

Рейнхарт пожал плечами.

— Что угодно, — сказал он. — Это может быть нечто ворованное, опасное, но ценное для знатока… или, например, деньги — это, пожалуй, самое простое решение. Одному из них предстояло другому за что-то заплатить, причем непременно в обстановке определенной секретности. Хотя я тоже считаю, что в данный момент мы тут особенно далеко не продвинемся. Возможно, настало время поменять угол зрения. Пока нам не удастся выяснить, зачем он туда отправился, мы будем, как идиоты, топтаться на месте, здесь я с Роотом согласен.

— Я тоже, — вставил Роот.

— Тогда я подвожу итоги мозгового штурма, — сказала Морено. — Эрих знал, что мистер Икс является контактным лицом, когда тот пришел и уселся в баре. Он последовал за ним, чтобы что-то получить, но получил только два удара: по голове и по шее. Смертельных. Все верно?

— Думаю, да, — ответил Рейнхарт. — Есть возражения? Нет? Но помните, черт возьми, что это одни догадки. Тогда переходим к западному фронту. Там у нас сведений выше крыши. Марлен Фрей и адресная книжка. Кто хочет начать? Де Брис вызывается добровольцем.

Разбирательство с западным фронтом заняло час и десять минут. Было опрошено сто два человека, знавших Эриха Ван Вейтерена с той или другой стороны. Согласно записям в черной адресной книжке.

Все надлежащим образом было записано на пленку; де Брис с Краузе провели вторую половину дня среды и часть ночи за прослушиванием материала. Был также составлен список лиц, общавшихся с Эрихом Ван Вейтереном в недели, предшествовавшие его смерти, и на этот день список включал двадцать шесть имен. Правда, оставалось провести еще несколько допросов, а значит, пока они доберутся до конца пути, он вполне мог еще увеличиться.

Результат всей этой деятельности был, в общем-то, неплохим — в количественном отношении, но, поскольку их целью являлось не социологическое исследование, как заметил де Брис, он все-таки представлялся чертовски скудным.

Строго говоря, им все еще — через шестнадцать дней после убийства и через двенадцать после обнаружения тела — не удалось выудить ни малейшего намека на зацепку или подозрение. При всем желании — прямо наваждение какое-то! С помощью опросов и, главным образом, Марлен Фрей, по крайней мере, стало проясняться то, чем занимался ее сожитель в последние дни своей жизни; составление этой довольно трудоемкой мозаики пока не принесло никаких плодов, даже зеленого яблочка, как предпочитал выражаться инспектор Роот.

Похоже, никто не имел ни малейшего представления о том, зачем Эрих Ван Вейтерен отправился в Диккен в тот роковой вторник.

Ни его девушка. Ни полиция. Ни кто-либо другой.

— Насколько можно доверять Марлен Фрей? — поинтересовался Юнг. — Принимая во внимание наркотики и прочее.

— Я ей верю, — немного подумав, сказал Рейнхарт. — Я, конечно, могу ошибаться, но у меня такое впечатление, что она полностью на нашей стороне.

— В том, что мы с ходу ничего не нашли, нет ничего странного, — заметила Морено. — Если среди всех этих опрошенных мы все-таки наткнулись на преступника, было бы довольно трудно ожидать, что он не выдержит и сознается только потому, что мы включаем магнитофон. Я не права?

— А тогда какой в этом смысл? — спросил Роот. — Разве у нас нет закона, по которому человек обязан говорить полиции правду?

— Хм… — произнес Рейнхарт. — Значит, ты не видишь смысла в том, чтобы сидеть темной ночью перед магнитофоном и вслушиваться в саморазоблачительные мелкие оговорки убийцы? Ладно, дальше! Что вы думаете? Должен же кто-то из нас… я временно исключаю теорию Роота с марками… должен кто-то из нас иметь хоть какую-нибудь идею? Нам ведь, черт возьми, платят зарплату. Или в ваших куриных мозгах так же темно, как в моих?

Он оглядел сидящих за столом.

— Хоть глаз выколи, — сказал под конец де Брис. — Но магнитофонные записи можно предоставить любому. Чтобы их прослушать, требуется всего восемнадцать часов. Там где-нибудь наверняка имеется десятая часть зацепки, но мы с Краузе сдались.

— Я пока воздержусь, — отозвался Роот.

— Можно, пожалуй, попробовать поговорить с кем-нибудь из близких, — предложил де Брис. — С лучшими друзьями Эриха; есть три-четыре человека, которые его довольно хорошо знали. Попросить их высказать предположения.

— Возможно, — мрачно кивнул Рейнхарт. — Почему бы и нет? У кого-нибудь есть другие соображения?

Таковых не оказалось. Роот вздохнул, а Юнг попытался подавить зевок.

— Почему ты при галстуке? — спросил Роот. — У тебя что, нет пуговиц на рубашке?

— Опера, — ответил Юнг. — Маурейн выиграла на работе два билета. Не успеваю заскочить домой переодеться, придется ехать вечером прямо отсюда.

— Тогда смотри, не перепачкайся, — предостерег Роот.

Юнг промолчал. Рейнхарт снова раскурил трубку.

— Да, — произнес он. — Вперед дело не движется. Но ведь терпения нам не занимать, придется, очевидно, ждать и надеяться на лучшее.

— Время покажет, — сказал Роот.

— Ты в последние дни разговаривал с комиссаром? — спросила Морено.

— Дня два не разговаривал, — ответил Рейнхарт.

Ван Вейтерен отправился в Диккен на трамвае. Возможно, просто-напросто боялся поставить машину на то самое место, где убили его сына.

Парковка казалась пустой и заброшенной, как, наверное, и всегда в это время года. Всего четыре машины и отцепленный подпертый прицеп трейлера. Ван Вейтерен точно не знал, где именно обнаружили тело; тут было несколько сотен метров зарослей кустарника на выбор. Но он и не хотел знать. Какой в этом смысл?

Он быстро пересек парковку и зашел в «Тратторию Комедиа». Прямо напротив входной двери располагался бар, сейчас там сидели двое пожилых мужчин в мятых пиджаках и пили пиво. Бармен — молодой человек в желтой рубашке и с собранными в хвостик волосами — ему рассеянно кивнул.

Ван Вейтерен кивнул в ответ и прошел дальше, в зал ресторана. Заняты оказались только три столика из восемнадцати; он выбрал тот, откуда хорошо просматривался бар, и сел.

«Может, Эрих сидел именно здесь», — подумал он.

Он заказал у официантки со светлыми косичками «блюдо дня» — баранью отбивную с запеченной картошкой. Бокал красного вина.

На то, чтобы получить заказ и все съесть, потребовалось полчаса. «На вкус совсем не дурно», — констатировал Ван Вейтерен. Прежде ему не доводилось переступать порог этого заведения, и посещать его в дальнейшем он, по понятным причинам, тоже не собирался, но кухня тут, судя по всему, весьма приличная. Он предположил, что игроки в гольф чем попало обычно не довольствуются.

От десерта он отказался. Решил лучше взять в баре чашку кофе и маленькую рюмку коньяку.

«Возможно, именно здесь и сидел преступник, — подумал он. — Возможно, я сижу на стуле убийцы моего сына».

Когда желтый бармен подошел, чтобы налить ему кофе, Ван Вейтерен воспользовался случаем и спросил, не работал ли он в тот вечер.

Да, признался молодой человек, работал. А почему он интересуется?

Прежде чем ответить, Ван Вейтерен взвесил все «за» и «против».

— Я полицейский, — объяснил он.

— Еще один? — не слишком приветливо уточнил бармен.

— Хм… — произнес Ван Вейтерен. — Я понимаю, что они слетелись сюда, как мухи. Но я из другого отдела.

— Из какого еще отдела? — поинтересовался бармен.

— Из особого отдела, — ответил Ван Вейтерен. — Не могли бы мы немного побеседовать — чисто по-дружески?

Бармен секунду поколебался.

— Сейчас я не слишком занят, — признался он.

— Эта колбаса — просто дар богов человечеству, — сказал Роот.

— Я вижу, что ты так считаешь, — заметил Юнг, глядя на то, как коллега жует с прикрытыми глазами и выражением неземного блаженства на лице. — Замечательно, что духовное тебе тоже не чуждо.

— Это все благодаря чесноку, — уточнил Роот, открыв глаза. — Старое доброе лекарственное растение. У меня есть теория.

— Вот как? Снова о марках?

— Лучше, — сказал Роот, загружая за щеку картофельный салат.

Юнг ждал.

— Ты не мог бы решить, собираешься ты есть или разговаривать? Это облегчило бы мне обед, — заметил он.

Роот кивнул и дожевал.

— Ладно, — согласился он. — Так вот, когда мы там сидели и обсуждали, мне пришла в голову одна вещь.

— Неужели?

— Шантаж, — сказал Роот.

— Шантаж?

— Именно. Тогда все сходится. Вот, послушай. Эрих Ван Вейтерен, следовательно, является шантажистом. У него имеется компромат на некоего человека, он назначает цену за свое молчание и отправляется в Диккен, чтобы получить деньги. Жертва шантажа не хочет раскошеливаться и убивает его. Ясно как день, поправь меня, если я ошибаюсь.

Юнг задумался.

— Вполне возможно, — согласился он. — Такая теория имеет право на существование. Почему ты ничего не сказал на совещании?

У Роота вдруг сделался несколько смущенный вид.

— Мне это пришло в голову под самый конец, — объяснил он. — Вы уже вроде все плохо воспринимали. Мне не хотелось затягивать собрание.

— Тебе хотелось есть? — спросил Юнг.

— Это ты так сказал, — ответил Роот.

16

— Если взглянуть на это, как на рак, — сказал Рейнхарт, — все становится понятно.

— Белый мужчина говорит загадками, — отозвалась Уиннифред, которая на одну четвертинку была из аборигенов.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Развей, пожалуйста.

Они лежали в ванне. Уиннифред Линч родилась в Австралии, выросла и защитила диссертацию в Англии, съехалась с Рейнхартом и родила от него ребенка во многом благодаря именно этой ванне. По крайней мере, она обычно так утверждала, когда он спрашивал ее, действительно ли она его любит.

Ванна была большая и глубокая, встроенная, украшенная снаружи несимметричным мозаичным орнаментом из маленьких зеленых и синих кафельных плиток и снабженная роскошными медными кранами. Там вполне могли поместиться, полулежа, двое взрослых людей — каждый в своем углу. Как сейчас. Ноги и тела при этом переплетались. Обустройство ванной комнаты обошлось Рейнхарту двенадцать лет назад в два месячных оклада.

Но оно того стоило.

— Рак, — повторил он. — Раковая опухоль образует метастазы, а иначе ее редко обнаруживают. Я хочу сказать, что с некоторыми преступлениями дело обстоит так же. С убийством сына комиссара, например… ты следишь за моей мыслью?

— Слежу, — подтвердила Уиннифред.

— Хорошо. Мы разузнали о случившемся все, что только можно было. Тем не менее мы в тупике, и это, по всей видимости, говорит о том, что нам едва ли удастся раскрыть дело… если оно не даст ростки.

— Даст ростки?

— Метастазы, — уточнил Рейнхарт. — Должно произойти что-то еще. Это я и пытаюсь объяснить. Если ты совершаешь одиночное преступление — убиваешь кого-нибудь, грабишь банк, да что угодно! — и на этом останавливаешься, то у тебя довольно хороший шанс уйти от возмездия. Особенно если ты в целом относительно порядочный гражданин. Правда, обычно на стадии материнской опухоли все не заканчивается… преступление порождает метастазы, мы их обнаруживаем, отслеживаем, откуда они исходят, и раскрываем все дерьмо сразу. Улавливаешь?

Уиннифред Линч вздохнула.

— Блестящая метафорика, — подтвердила она и начала шевелить пальцами ног у него под мышками. — Преступность как раковая опухоль в теле общества… оригинально, спору нет. Уже несколько часов не слышала ничего столь меткого.

Рейнхарт фыркнул:

— Меня тут, главное, интересуют метастазы.

— Ладно, — согласилась Уиннифред. — Дело должно дать ростки, иначе вам убийцу Эриха не поймать, правильно?

— Приблизительно так, — ответил Рейнхарт. — Мы сейчас топчемся на месте… или толчем воду в ступе, если тебе хочется более меткого…

Он не закончил фразу, потому что Уиннифред укусила его за икру.

— Ай! — воскликнул Рейнхарт.

— А есть какие-нибудь намеки на ростки?

Рейнхарт задумался:

— Откуда мне знать? Рак ведь загадочная болезнь, так?

— Конечно, — согласилась Уиннифред. — Но если ты помассируешь мне ступни и изложишь факты, я посмотрю, чем смогу тебе помочь.

— Fair deal,[11] — сказал Рейнхарт. — Только вынь их у меня из подмышек.

У Ульрики Фремдли появилась новая черта, которую он раньше не замечал. Своего рода осторожность. Он размышлял над этим в течение нескольких дней и, когда Ульрика во вторник вечером, после закрытия, зашла за ним в букинистический магазин, прямо ей об этом сказал.

— Осторожность? — переспросила она. — Что ты имеешь в виду?

— Ты смотришь на меня как на пациента, — ответил Ван Вейтерен. — Прекрати. Моего сына убили, и если я сойду с ума, на меня еще достаточно насмотрятся этим гадким терапевтическим взглядом в лечебнице.

— С чего ты взял? — воскликнула она.

Они молча прошли под руку мимо кафе «Йорике», после чего она остановилась:

— Хорошо, видимо, ты прав. Покончим с фальшивой заботой, но тогда ты хоть изредка открывай рот.

— Хм…

Ульрика всматривалась в него, насупив брови.

— Я согласна, что скорбь может обходиться без слов, но я отказываюсь верить в то, что таким образом мы лучше всего чтим умерших. Нам следует чествовать их, а не оплакивать… как в Мексике или где-то еще. День усопших и тому подобное. Немая скорбь хороша лишь для того, кто хочет ее пестовать.

Ван Вейтерен ненадолго задумался.

— Возможно, — произнес он. — Да, если хочешь все-таки жить дальше, надо, наверное, иногда разевать рот.

Внезапно она расхохоталась. Обхватила его руками и прижала к себе с такой силой, что его заинтересовало, точно ли он смог бы справиться с ней в честном поединке по армрестлингу. Если бы до этого дошло.

— Сдаюсь, — сказал он. — Как ты думаешь…

— Что? — спросила она, выпуская его из объятий.

— Как ты думаешь, мы сможем найти компромисс… где-то посередине между пациентом и спарринг-партнером? Мне кажется, наши отношения бы от этого выиграли.

Она улыбнулась. Снова взяла его под руку и двинулась дальше.

— Ты пытаешься описать идеального мужа, — заявила она. — Таких не существует. Вероятно, мне придется терпеть тебя таким, какой ты есть. То пациент, то спарринг-партнер… но ничего страшного. Ни на что другое я и не рассчитывала. А теперь пойдем к Марлен, посмотрим, есть ли у нее фотографии.

Первый визит наконец состоялся, но получился кратким. У Марлен Фрей были какие-то неполадки с печкой, в квартире было не больше десяти — двенадцати градусов, и девушка как раз собиралась идти ночевать к подруге.

Однако она приготовила с дюжину фотографий Эриха — на двух он, кстати, был вместе с ней. Есть еще несколько штук, пояснила она, правда, не много. Ей, разумеется, хотелось оставить несколько снимков себе, может, они могли бы встретиться в другой раз и договориться? Когда не будет так чертовски холодно. Когда есть негативы, можно ведь напечатать копии, а негативы у нее сохранились. По крайней мере, большинство.

— А как идут дела с…? — поинтересовался он, краем глаза глянув на ее живот.

— Хорошо, — заверила она. — Вероятно, удастся сохранить.

Было заметно, что Марлен очень нервничает, и ему показалось, что она не похожа на себя — ту, какой он ее видел в кафе. С Ульрикой она обменялась лишь рукопожатием и беглой улыбкой, и от краткого посещения остался слегка неприятный осадок.

— Не преувеличивай, — сказала Ульрика, когда они полчаса спустя нашли столик в ресторане «Крауз». — Человек часто все неверно истолковывает, когда сам не до конца уравновешен.

— Уравновешен? — возмутился Ван Вейтерен. — Да я неуравновешен с тех пор, как пошел в школу.

В ожидании Рейнхарта он скрутил четыре сигареты и две выкурил. Кафе «Вокс» не принадлежало к числу его излюбленных заведений — его выбрал Рейнхарт, и Ван Вейтерен опасался, что если они засидятся, то зазвучит джаз. Нечто подобное он вычитал на афише при входе, а в глубине грязновато-коричневого, прокуренного зала имелась маленькая сцена.

Не то чтобы он особенно возражал против джаза как такового. Но Рейнхарт обычно утверждал, что, когда слушаешь — и особенно если умеешь исполнять сам — современный импровизированный джаз, твой интеллектуальный уровень повышается рекордными темпами. Как экспоненциальная функция времени, концентрация и потребление алкоголя… или что-то в этом роде; он не всегда дослушивал Рейнхарта до конца. «Только, пожалуйста, не сегодня, — думал он. — Слишком рано». После смерти Эриха он не мог переварить даже Уильяма Берда[12] или Монтеверди,[13] поэтому напоминавшие колючую проволоку саксофоны казались сейчас не слишком уместными.

Он отпил темного пива и, в ожидании Рейнхарта, погрузился в свои мысли. Задумался над тем, что происходило в эти дни с его сознанием. Над колебаниями. Стало противно. Броски из одного состояния в другое. С одной стороны, его привычная — не слишком оптимистичная, но вполне терпимая — вера в существование во тьме неких закономерностей. Определенного рисунка. Пользуясь выражением старины Боркманна,[14] вера в позитивное смирение. И с другой стороны, новое: беспросветное отчаяние, с которым ему, конечно, много доводилось сталкиваться и раньше — особенно в профессиональной жизни, — но которому никогда прежде не удавалось полностью завладевать им.

Настолько, что он утратил способность мыслить.

Способность жить?

«С этим надо кончать, — подумал он. — Необходимо за что-то зацепиться. Ведь это Эрих умер, а я продолжаю жить. Любой жизни приходит конец, какой-то слишком рано, какой-то слишком поздно. Ничто не может этого изменить… и к тому же я не хочу потерять Ульрику».

Рейнхарт появился в половине десятого, с опозданием на полчаса.

— Прошу прощения, — сказал он. — У Джоанны отит. Видно, что ей страшно больно. В ваше время они тоже этим страдали?

Ван Вейтерен кивнул. Рейнхарт посмотрел на его полупустой бокал и заказал еще два.

— Как продвигается дело? — спросил Ван Вейтерен, когда им принесли пиво и каждый отпил по глотку.

Рейнхарт закурил трубку и почесал в коротких, подернутых сединой волосах:

— Не ахти.

— Не ахти? — возмутился Ван Вейтерен. — Что это, черт возьми, означает? Ты можешь яснее выражаться?

— Ну, мы пока не особенно далеко продвинулись. Чего вы, собственно говоря, хотите? Знать каждую чертову деталь?

Ван Вейтерен постучал сигаретой о стол и закурил.

— Да, — ответил он. — Пожалуйста, каждую чертову деталь.

Это потребовало определенного времени, и когда Рейнхарт закончил, со сцены уже давно звучала музыка. Выступали только пианист и темнокожая, негромкая певица, так что слушать собеседника оказалось нетрудно. Ван Вейтерен отметил несправедливость своих страхов: женщина обладала мягким низким голосом, который напоминал ему о кипящем бархате (как можно себе представить, что бархат кипит, да еще со звуком?), и во время рассказа Рейнхарта это создавало отдаленный и приятный фон. Окутывало смерть Эриха и все связанные с ней обстоятельства каким-то бережным, почти чувственным саваном. Ван Вейтерен внезапно осознал, что Эриху бы это понравилось.

«Скорбь и страдание, — подумал он. — От них не уйдешь. Единственное, что нам остается, — принять их и направить в нужное русло. Закутать… в искусство, или обряд, или в любые формы, которые окажутся под рукой… только не позволять им лежать по углам, подобно клочьям пыли».

— В целом ситуация такова, — подытожил Рейнхарт. — Преступника мы вычислили, это тот парень из бара. Должен быть он, все на это указывает, но у нас нет никаких разумных предположений относительно того, что там делал Эрих. Или собирался сделать. Конечно, можно строить разные гипотезы, но я обманул бы вас, если бы сказал, что у нас есть что-то еще.

— Понимаю, — сказал Ван Вейтерен.

Рейнхарт немного повозился с трубкой и табаком и нерешительно спросил:

— Вам по-прежнему хочется, чтобы мы его нашли?

Прежде чем ответить, Ван Вейтерен минуту понаблюдал за певицей. Та как раз благодарила за жидкие аплодисменты и объясняла, что сейчас последует небольшая пауза.

— Да, — подтвердил он. — С каждым днем хочется все больше. Поначалу я даже не понимал, но, похоже, это чуть ли не в генах… человек обязан найти убийцу своего сына.

— По крайней мере, заложено в культуре, — отозвался Рейнхарт. — И в мифологии.

— Наплевать, миф это или не миф. Я хочу, чтобы вы его поймали. Вы поймаете?

— Я ведь вам это уже обещал.

Ван Вейтерен ненадолго задумался.

— Тебе неприятно, что я вмешиваюсь? — спросил он. — В таком случае скажи, черт возьми.

Рейнхарт поднял бокал:

— Мне показалось бы чертовски странным, если бы вы не вмешивались. Ваше здоровье.

— Твое здоровье, — поддержал Ван Вейтерен и осушил бокал. — А теперь отправляйся домой, заботиться о дочке. Я, пожалуй, еще посижу и послушаю эту певицу.

— Мудрое решение, — сказал Рейнхарт и встал.

17

В пятницу после работы он отправился навестить отца. В последний раз он ездил к нему более двух месяцев назад, да и визит казался хорошим способом убить время. Дом для престарелых «Остерлехеммет» находился в местечке Брейденбейк, недалеко от Левинген; чтобы избежать транспортных пробок, он поехал через Борсенс и прибыл как раз после окончания ужина.

Отец по обыкновению сидел в постели, рассматривая собственные руки. Обычно требовалось довольно долгое время, чтобы заставить его поднять взгляд, но в этот раз он оторвался от созерцания рук почти сразу. Сын едва успел пододвинуть к кровати стул и сесть, как отец медленно поднял голову и посмотрел на него налитыми кровью, слезящимися глазами. Возможно, в них даже на секунду мелькнуло узнавание… впрочем, это могло просто показаться.

С чего бы отец вдруг узнал его именно сегодня, после шести-то лет?

Через полминуты подбородок вновь, не спеша, опустился на грудь, и отец перешел к изучению своих рук, лежавших на синем одеяле и постоянно медленно вращавшихся одна вокруг другой.

Сын просидел десять минут. На большее его не хватило. Ни одной знакомой сестры или санитарки ему на глаза не попалось, и справляться о состоянии здоровья отца он не стал.

Ну, как он? Хорошо себя чувствует?

Вопросы казались бессмысленными, причем уже на протяжении нескольких лет, и приятно было их избежать. Он уже не раз задумывался над тем, какой, собственно, смысл продлевать отцу жизнь, но никто из персонала даже не намекал на возможность эвтаназии, а поднимать этот вопрос первым ему не хотелось. Живущая в Америке сестра тоже была бы против — в этом он не сомневался, даже не спрашивая ее мнения.

Поэтому отец продолжал сидеть на своем месте, ни с кем не разговаривая, не читая книг или газет, не смотря телевизор и не слушая радио. С постели он теперь уже больше не вставал, даже чтобы дойти до туалета; единственным признаком того, что он в относительном сознании, оставался открывающийся при приближении ложки с едой рот.

«Отец, — думал он. — Когда-то я стану таким же, как ты. Спасибо за визит».

И он решил, что, пока есть время, надо пользоваться и жить.

Ночь на субботу получилась тяжелой. Учитывая предстоящую встречу с Верой, от виски он отказался. Нельзя, чтобы это вошло в привычку. Злоупотреблять лекарствами тоже не хотелось. Он принял одну таблетку слабого снотворного, но лишь почувствовал тяжесть в теле и легкую тошноту.

Решение дождаться письма и только потом определять, что делать дальше, было, конечно, правильным, единственно возможным, но оно отнюдь не освобождало его от мыслей.

От назойливых черных мыслей и картин того, что должно с ним случиться. От размышлений над тем, какой сценарий для передачи денег «друг» разработает на этот раз и что ему самому придется совершить. Еще раз.

Если у него, вообще, останется такая возможность.

Убить.

Убить в последний раз и окончательно подвести черту под прежней жизнью. Без необходимости суммировать или оглядываться назад. Просто начать с чистого листа.

Ему хотелось, чтобы этот момент уже наступил.

Хотелось скорее оставить все позади. Жить, пока есть время.

Когда он в последний раз смотрел на часы, они показывали без десяти шесть.

Проснувшись через несколько часов, он обнаружил, что идет дождь. Льет не переставая, да еще бьет по окнам из-за сильного ветра. Он немного полежал, прислушиваясь к дождю. Затем встал и принял душ.

Утро и середину дня он провел за приготовлениями к ужину. Прибрался и выставил бутылки из-под спиртного на балкон. Даже разобрал выстиранное белье. В начале третьего позвонил Смааге и напомнил об очередной встрече «братьев» в ближайшую пятницу; они немного побеседовали, и, повесив трубку, он удивился тому, как легко справился с разговором. Насколько бестрепетно. А ведь все началось именно после прошлого собрания… после проклятой прошлой встречи с «братьями» его прежняя надежная жизнь оборвалась, и он вступил на новую, безумную стезю. Он пообещал Смааге прийти, если не возникнет ничего непредвиденного, и, произнеся слово «непредвиденное», почувствовал секундное помутнение сознания. Смааге пожелал ему приятных выходных и положил трубку.

Потом у него все-таки образовался час, когда он просто сидел и ждал Веру. Между четырьмя и пятью — как раз стали сгущаться сумерки, а ветер вроде немного стих. Дождь, однако, продолжал лить; он долго стоял у окна спальни, наблюдая за низким тревожным небом над редкой полоской леса, простиравшейся позади цепочки домов.

Стоял в темноте, борясь с совершенно новой мыслью.

«Мне хочется ей все рассказать, — думал он. — Она поймет. Мы будем разбираться с этим вдвоем и сможем придавать друг другу силы. А это ведь не так мало?»

Ровно в пять часов она позвонила в дверь. Идя открывать, он вдруг почувствовал дрожь в коленях.

Этот вечер получился самым серьезным за все время их знакомства. В ее поведении, по крайней мере поначалу, ощущалась некоторая сдержанность, и, хоть она прямо этого не говорила, было заметно, что ситуация с Андреасом ее тяготит.

Тяготит необходимость рассказать мужу, что она собирается бросить его ради другого. Он понимал ее трудности. Понимал, что она еще не довела дело до конца, хоть и обещала. Он не давил на нее. Не позволял себе проявить нетерпение или разочарование. Тем не менее на их общении лежал отпечаток не свойственного им ранее настроения, и заниматься любовью они начали, только выпив почти три бутылки вина.

Правда, тут все пошло так же замечательно, как и всегда. Возможно, еще лучше; на мгновение ему пришло в голову, что это благодаря горькому привкусу ощущения надвигающейся катастрофы, но эта мысль исчезла с той же быстротой, как и возникла. Ему удалось четыре или пять раз довести ее до оргазма, после чего она лежала, положив голову ему на грудь, и плакала. Его собственная голова была пуста, будто после ядерной войны.

Через некоторое время они распили еще бутылку вина; ему показалось, будто у него наконец снова запульсировала кровь. Чуть позже он еще раз овладел ею — немного грубее, так, как ей обычно нравилось, — на кухонном столе, после чего они в завершение выпили по стакану виски.

На протяжении всей оставшейся жизни ему предстояло сожалеть об этом стакане, поскольку именно этот последний стакан лишил его способности здраво мыслить и подтолкнул к гибели. Иного объяснения он никогда не искал.

Другого объяснения просто и быть не могло.

Стоя в ванной и умываясь, он заметил, что изрядно пьян — больше, чем был, например, в тот вечер, — а также, что ему чего-то недостает. Недостает, но явно требуется; сомнения, терзавшие его всю неделю, словно бы улетучились, и, рассматривая в зеркале свое лицо, он видел исключительно силу.

Силу и дееспособность.

Он состроил гримасу своему отражению и вернулся в спальню. Сел на край кровати и немного поиграл с ее соском, зажав его между большим и указательным пальцами. Вера улыбалась ему.

«Сейчас я ей все расскажу», — подумал он.

Он понял, что совершил ужасную ошибку в тот же миг, как увидел ее взгляд.

Вера Миллер поняла, что ее взгляд был ужасной ошибкой в тот же миг, как увидела, что он встал, чтобы сходить за чем-то в прихожую.

IV

18

Йохен Влаармейер водил автобус между Маардамом и деревней Каустин более одиннадцати лет.

Шесть рейсов в каждом направлении. Ежедневно. Не считая выходных дней, согласно скользящему графику, и, разумеется, кое-каких недельных отпусков.

Первый и последний рейсы были в некотором отношении бессмысленными. Впрочем, только в некотором. Не имелось никаких разумных причин для того, чтобы отправляться в Каустин в половине седьмого утра, равно как и для того, чтобы выезжать оттуда двенадцатью часами позднее. Однако на ночь автобус следовало оставлять в гараже на аллее Леймаар, а Влаармейер ничего не имел против того, чтобы иногда прокатиться порожняком. Отнюдь. С годами он стал все больше рассматривать пассажиров как некую помеху в работе и приятными моментами жизни считал прежде всего вечерние рейсы обратно в город. Полное отсутствие транспорта на дороге. Пустой автобус, и еще один рабочий день позади. Чего же еще желать?

По воскресеньям количество рейсов сокращалось до четырех. По два в каждую сторону. Он выезжал в девять часов утра — всегда гарантированно без пассажиров — и поворачивал обратно в десять с грузом из четырех деревенских старух, направлявшихся на службу в церковь Кеймер. Собственная церковь их почему-то не устраивала. Или, может, она не работала; Влаармейер не питал особой любви к таинствам с тех пор, как более тридцати лет назад у него отбил девушку молокосос-студент, изучавший теологию.

В два часа он отвозил деревенских старушек обратно домой. К этому времени те успевали еще выпить кофе с пирожным в кафе на площади Розенплейн.

Всегда одна и та же четверка. Две маленькие толстушки и две сгорбленные исхудалые старушенции. Он много раз задавался вопросом, почему бы автобусной компании не возить их на такси. Выходило бы дешевле.

В это холодное воскресенье их оказалось только трое, поскольку фрекен Виллмот, одна из толстушек, болела гриппом. Об этом незамедлительно доложила продрогшая от ветра фру Глок, как только залезла в автобус возле школы.

Тридцать восемь и два и увеличенные миндалины, сообщили ему. Сильный насморк и ломит все тело. Просто чтобы он был в курсе.

И та же фру Глок закричала так, что он чуть не съехал в кювет. Произошло это перед самым длинным поворотом на подъезде к деревне Коррим; крик был такой, как если бы Влаармейеру случайно залетела в ухо чайка.

Он выровнял автобус и взглянул в зеркало заднего вида. Увидел, что старая женщина, приподнявшись со своего места, колотит рукой в боковое окно.

— Остановите автобус! — кричала она. — Господи, ради бога, остановитесь!

Йохен Влаармейер затормозил и остановился у обочины. «Черт возьми, — подумал он. — Теперь еще кого-то из них хватил удар».

Однако, оглядев салон, он увидел, что все трое вполне бодры. Во всяком случае, не хуже обычного. Те две, что сидели в конце автобуса, разинув рты уставились на фру Глок, которая продолжала колотить по стеклу и выкрикивать что-то нечленораздельное. Он вздохнул, вылез из-за шоферской загородки и подошел к фру Глок.

— Давайте успокоимся, — попросил он. — Попробуем разобраться культурно. Что, скажите на милость, на вас нашло?

Она умолкла. Два раза сглотнула так, что вставные челюсти щелкнули, и уставилась на него.

— Тело, — пролепетала она. — Женщина… мертвая.

— Что? — воскликнул Йохен Влаармейер.

Фру Глок указала назад, в сторону поблескивавшего черным поля:

— Там. На обочине… тело.

Затем она опустилась на сиденье, уткнувшись головой в руки. Две другие дамы поспешили к ней по проходу и с некоторым сомнением принялись ее утешать.

— Тело? — переспросил Влаармейер.

Она стала снова стучать по стеклу, на что-то указывая. Влаармейер две секунды поразмышлял, затем нажал кнопку, открыл дверь, вышел из автобуса и двинулся вдоль обочины в обратном направлении.

Он обнаружил ее приблизительно через двадцать пять метров. По диагонали через мелкую канаву, отделявшую дорогу от свежевспаханного поля, лежало тело женщины. Оно было завернуто в какой-то кусок ткани, напоминавший простыню… очень грязную и слегка развевающуюся простыню, оставлявшую одну ногу и фрагменты верхней части тела обнаженными, в частности большие белые груди и торчащие под неестественными углами руки. Женщина лежала на спине, лицо было обращено прямо к небу, но большую его часть заслоняли, похоже, почему-то прилипшие к нему мокрые рыжеватые волосы.

«Проклятие, — подумал Влаармейер. — Вашу мать». Потом, очистив желудок от всего основательного завтрака — от каши, сосисок и яиц, — он побрел обратно к автобусу, чтобы позвонить по телефону.

Когда комиссар Рейнхарт и инспектор Морено добрались до деревни Коррим, пошел снег. Крупные белые снежинки кружили над полем и, падая, растворялись в мокрой, поблескивающей черной земле.

Патрульная машина с двумя полицейскими, Йунсуу и Келлерманом, уже была на месте. Йунсуу стоял на дороге рядом с мертвой женщиной, повернувшись к ней спиной, скрестив руки на груди и широко расставив ноги, с неприступным видом. Келлерман находился возле автобуса и беседовал с шофером и пассажирами, с блокнотом и ручкой в руках. Три старые женщины стояли, тесно прижавшись к боку желтого автобуса, словно пытаясь согреться друг о друга, — все трое в темных пальто и страшненьких старомодных шляпах; Рейнхарту они напомнили полинялых ворон, выбравшихся на дорогу в поисках пищевых отходов. Шофер Влаармейер нервно топтался рядом и курил.

«Почему они не сели в автобус? — подумал Рейнхарт. — Неужели не заметили, что пошел снег?»

Он велел Морено помогать Келлерману, а сам отправился к Йунсуу и посмотрел на то, на что был обязан посмотреть.

Сперва две секунды. Затем на пять прикрыл глаза, после чего снова посмотрел.

Так он поступал всегда. Он не знал, было ли от этого на самом деле какое-то облегчение, просто у него с годами выработался своего рода ритуал.

Итак, мертвая женщина. Скорее всего, обнаженная, но местами обмотанная чем-то похожим на простыню — в точности, как сообщил по телефону Влаармейер. Она лежала на спине, почти ровно, голова покоилась на комке мокрой земли, ноги достигали узкой полоски травы, тянущейся вдоль самой обочины. Красные ногти на ногах придавали этому печальному зрелищу почти сюрреалистический вид, во всяком случае, усиливали впечатление нереальности. Тело довольно хорошо сложено, насколько он мог оценить. Вероятно, ей где-то между тридцатью и сорока, но это, естественно, только догадка. Лицо скрывали полудлинные темно-рыжие волосы. Снежинки падали и на женщину тоже — словно небо пытается прикрыть то, чего не желает видеть, мелькнуло у него в голове. Некий заботливый саван… такая мысль, как правило, всегда возникала в подобных ситуациях. Слова, фразы и образы; примерно те же тщетные попытки прикрыть действительность, каким предавалось сейчас небо.

— Омерзительно, — сказал Йунсуу. — Красивая баба. Не сейчас, конечно…

— Как давно вы здесь? — спросил Рейнхарт.

Йунсуу посмотрел на часы.

— Четырнадцать минут, — ответил он. — Сигнал поступил в десять тридцать девять. Мы прибыли сюда в пятьдесят восемь.

Рейнхарт кивнул. Спустился с дороги. Наклонился над телом и несколько секунд изучал его.

— Кровь, — не оборачиваясь, сказал Йунсуу. — На простынях кровь. И на голове тоже. Кто-то ее стукнул по голове.

Рейнхарт выпрямился и сжал руки в карманах. Парень наверняка прав. На простынях — их там, похоже, было две — имелись пятна не только от земли и грязи; на одном плече виднелись струйки и капли, и волосы с левой стороны макушки действительно намертво слиплись от чего-то, что лучше бы уж оказалось кровью.

Или же это мозговая субстанция.

Прибыли еще две машины. Рейнхарт поздоровался с интендантом Шульце, весившим сто двадцать килограммов и исполнявшим обязанности начальника команды, на территории которой было совершено преступление.

— Снег пошел, — мрачно констатировал Шульце. — Черт подери, придется соорудить какой-нибудь балдахин.

Рейнхарт немного постоял, глядя на то, как помощники Шульце втыкают в мягкую землю металлические колья и натягивают в метре над жертвой тонкую ткань. Затем он пожелал им удачи и пошел к автобусу. Велел Келлерману присоединиться к Йунсуу и установить серьезное заграждение.

И оказывать Шульце и его команде любую посильную помощь.

Морено уже вроде выжала из пассажиров и шофера то малое, что представлялось возможным. Они проезжали мимо на автобусе, и одна из них случайно заметила тело — вот, собственно и все. Проверив имена и адреса, Рейнхарт заявил, что они могут уезжать. Тут возникло недолгое препирательство, поскольку ни одна из трех женщин больше не имела желания ехать в церковь — да и служба уже началась, — и Влаармейер сдался: согласился развернуть автобус и отвезти их обратно в Каустин.

График уже все равно давно пошел к черту, учитывать интересы каких-либо других пассажиров не требовалось. По воскресеньям их не бывало.

Полчаса спустя Рейнхарт с Морено тоже покинули место находки. К этому времени у них уже имелся первый, устный отчет Шульце: «Покойная — рыжеволосая женщина среднего роста, лет тридцати пяти. Ее убили несколькими ударами по голове и шее, вероятно, где-то в течение ночи или в первые утренние часы. Едва ли позже четырех, учитывая степень окоченения тела. Она полностью обнажена, если не считать двух простыней, в которые ее завернули, и представляется весьма правдоподобным, что ее выбросили на обочину из машины. Ничего существенного для предстоящего расследования пока обнаружить не удалось, но местные сотрудники по-прежнему ползают вокруг и ищут и намереваются продолжать поиски еще несколько часов, как в непосредственной близости от места обнаружения тела, так и на периферии».

Когда Рейнхарт с Морено садились в автомобиль, зеленый мешок для перевозки трупов с телом мертвой женщины загрузили в другую машину, чтобы отвезти в Маардам, в Управление судебной медицины. Никаких посторонних к месту происшествия не допускали — немногим автомобилистам, проезжавшим мимо в эти воскресные часы, авторитетно запрещал останавливаться Йунсуу или Келлерман. Или оба сразу.

Снег все падал.

— Первый Адвент, — сказал Рейнхарт. — Сегодня первый день Адвента.[15] Замечательное начало. Надо бы зажечь в кабинете одну свечу.

Морено кивнула. Она повернула голову и посмотрела на равнину, где над темной землей кружили редкие крупные снежинки. Серые тона. Насколько можно окинуть взглядом — сплошная серость. Почти никакого просвета. В это утро она собиралась выспаться. Часа два полежать в постели с газетой и завтраком. Днем пойти поплавать.

Собиралась, стало быть. Но ничего не вышло. Вместо этого ей предстояло провести день за работой. Вероятно, весь — во всяком случае, если удастся быстро установить личность убитой женщины. Допросы и беседы с родственниками. Вопросы и ответы. Слезы и отчаяние; все это довольно нетрудно себе представить. Пока Рейнхарт, бормоча и поругиваясь, вел машину по узкой и скользкой дороге, она постепенно начала надеяться на то, что они не узнают, кто это… что безымянная мертвая женщина побудет безымянной еще несколько часов. Скажем, денек-другой. Возможно, эта мысль милосердна также и по отношению к родственникам, кто бы они там ни были, но едва ли созвучна ее собственным задачам инспектора уголовного розыска. Плохо согласуется со старым правилом, что первые часы расследования всегда самые важные, — лучше, значительно лучше согласуется, признала она, со слабой надеждой все-таки улучить момент и сходить вечером на пару часов в бассейн.

«Нельзя подменять свои мотивы», — подумала Эва Морено и вздохнула. Это было одно из излюбленных выражений комиссара, одно из застрявших у нее в голове. «Почему мне всегда хочется принять душ после того, как я посмотрю на мертвое тело? — вдруг задумалась она. — Особенно если тело женское. Вероятно, это как-то связано с эмпатией…»

— Интересно, почему он оставил ее там? — прервал ее размышления Рейнхарт. — Прямо на открытом месте. Было бы разумнее спрятать ее в лесу.

Морено задумалась.

— Вероятно, он торопился.

— Возможно. В любом случае, в машине должна была остаться кровь. Он ведь наверняка воспользовался машиной. Если мы его найдем, доказательства нам обеспечены. Что ты думаешь?

— В настоящий момент ничего, — ответила Морено, пожав плечами.

— Всегда ведь можно надеяться, — продолжал Рейнхарт. — Надеяться на то, что муж или кто бы там это ни совершил уже позвонил и сознался. Пожалуй, все к тому идет… да, у меня есть предчувствие, что он сейчас сидит и ждет у Краузе.

— Ты так думаешь?

— Конечно. Он сидит и дожидается нас. С похмелья и немного сбрендивший… субботний вечер, чуть перебрали спиртного… небольшая ссора, легкая измена, и у него каким-то образом оказался утюг в руках. Да, бедные мерзавцы. Жаль людей.

— Да, — сказала Морено. — Ты прав, вероятно, надо бы зажечь свечу.

Но никакой преступник их не ждал ни у Краузе, ни у кого-либо еще в полиции. Никаких заявлений о розыске женщины с красными ногтями на ногах и рыжими волосами в ближайшие часы тоже не поступило. Около половины второго Рейнхарту с Морено принесли набор фотографий с места преступления, а чуть позже доставили более полный отчет врача и криминалистов.

Рост мертвой женщины — 172 сантиметра, вес — 62 килограмма. На голове и лобке темно-рыжие волосы, никогда не рожала, но имела половой акт незадолго до момента смерти. До смерти, истолковали оба — и Рейнхарт, и Морено, не обменявшись ни словом; в ее влагалище обнаружено большое количество спермы — еще одно надежное доказательство, если удастся найти преступника. Достаточно заморозить и провести тест ДНК. Хотя совсем не обязательно, что один и тот же человек занимался с ней любовью и через несколько часов убил ее. Но многое, естественно, говорит за это. Так единодушно считали Рейнхарт и Морено.

Здоровые зубы и никаких особых примет. Ее убили тремя сильными ударами по голове и одним по шее. Довольно обильное кровотечение вызвали прежде всего удары, нанесенные спереди и рассекшие височную артерию. Место совершения преступления неизвестно, но в любом случае не совпадает с местом обнаружения трупа. Время еще окончательно не уточнили, но, по всей видимости, убийство произошло в ночь на воскресенье, между двумя и четырьмя утра. На месте обнаружения трупа никакой одежды, вещей или каких-либо других предметов найти не удалось. Содержание алкоголя в оставшейся в теле крови 1,56 промилле.

— Она была пьяна, — констатировал Рейнхарт. — Можно надеяться, что это смягчило страдания. Тьфу, черт!

Морено отложила бумаги судмедэкспертов.

— К вечеру появится больше информации, — сказал Рейнхарт. — Меуссе работает вовсю. Давай все-таки несколько часов передохнем?

Когда Морено направлялась к бассейну, снег перешел в дождь. На город начали спускаться сумерки, хотя не было еще и трех часов, и она вновь задумалась над словами Рейнхарта о том, что надо зажечь свечу.

Правда, когда ей вспомнился вид тела безымянной женщины в Корриме, она почувствовала, что темнота ей ближе.

Просто день такой, подумала она. День, который не в силах толком раскрыться — или когда ты сам не в силах раскрыться. Из тех, что легче всего пережить, воспринимая действительность через узкие щелочки.

Такой день. Просто такое время года?

«Жизнь устриц, — подумала она, распахивая тяжелую дверь бассейна. — Интересно, как ее звали? Интересно, могла бы я оказаться на ее месте?»

19

— Он у меня, — сказал Краузе. — Мы только что вернулись.

— Кто? — спросил Рейнхарт. — Откуда?

— Андреас Волльгер, — ответил Краузе. — Ее муж. Опознание состоялось.

Рейнхарт уставился на телефон. Потом на часы. Было две минуты девятого утра, начинался понедельник.

— Ты нашел того, кто это совершил, и не сообщил мне?

Краузе кашлянул в трубку.

— Не того, кто совершил. Ее мужа. Он сейчас сидит у меня со стажером Добберманн. Чувствует себя неважно, мы только что побывали в Управлении судебной медицины и посмотрели на нее. Никаких сомнений. Ее зовут Вера Миллер.

— Вера Миллер? — переспросил Рейнхарт. — Почему ты звонишь только сейчас? Откуда тебе известно, что не он держал утюг?

— Утюг?

— Или что там, черт возьми, было… откуда тебе известно, что это не он?

Рейнхарт услышал, как Краузе передвигает по полу пианино. Или же так прозвучал его вздох.

— Ведь только восемь часов, — стал оправдываться Краузе. — Волльгер появился без четверти семь, и мы сразу отправились на нее смотреть. Вы собираетесь приехать поговорить с ним или будете продолжать допрашивать меня по телефону? Кстати, я почти уверен, что утюг тут ни при чем.

«Наш стажер начинает дерзить», — подумал Рейнхарт, положив трубку.

Краузе совершенно точно подметил, что Андреас Волльгер чувствовал себя весьма неважно. Когда Рейнхарт вошел в комнату, тот сидел на стуле абсолютно прямо, крепко сжимая на коленях руки. Он смотрел прямо перед собой пустым взглядом, а стажер Элиза Доберрманн в нерешительности стояла возле него. Она была одета в самую последнюю — не особенно страшную — модель служебного костюма для женщин-полицейских. Рейнхарт успел порадоваться тому, что он не женщина. И не обязан носить эту форму.

— Хм… — начал он. — Господин Волльгер, меня зовут комиссар Рейнхарт.

Он протянул руку. Немного помешкав, Андреас Волльгер встал и пожал ее. Затем снова сел и уставился в пустоту. Рейнхарт продолжал стоять и рассматривать его, но Волльгера это, похоже, не волновало. Довольно высокий, крепкого телосложения мужчина около сорока лет, прикинул Рейнхарт. Джинсы, темно-синяя водолазка, мятый серый пиджак. Крупная, начавшая седеть голова. Блеклые глаза за очками в металлической оправе. В линиях рта и подбородка чувствуется слабость.

Это совершил не он — было первым выводом Рейнхарта.

Вторым стало: нельзя делать поспешные выводы.

— Вы в состоянии ответить на несколько простых вопросов?

— Вопросов? — переспросил Андреас Волльгер.

— Хотите чего-нибудь попить? Кофе? Чай?

Волльгер замотал головой.

— Секундочку, — сказал Рейнхарт и отвел стажера Добберманн немного в сторону.

Она шепотом сообщила, что Волльгер выпил немного сока и полчашки кофе у судмедэкспертов после того, как ему показали мертвое тело жены. Правда, добиться от него почти ничего не удалось. Ни до опознания, ни после. Ни ей, ни Краузе. Рейнхарт кивнул и попросил ее сходить на первый этаж за доктором Шенком.

Затем он вновь обратился к Волльгеру:

— К сожалению, я вынужден уточнить у вас кое-какие сведения. Потом придет врач и поможет вам немного отдохнуть. Итак, ваше имя Андреас Волльгер?

Волльгер кивнул.

— Пожалуйста, отвечайте словами.

— Я Андреас Волльгер.

— Ваша жена угодила в страшную беду. Вы только что опознали ее как… — он заглянул в блокнот, — как Веру Миллер. Все верно?

— Да.

— Какой у вас адрес?

— Милкервех, восемнадцать.

— У вас есть дети?

— Нет.

— Как долго вы были женаты?

— Три года.

— Где вы работаете?

— Безработный.

— Как давно?

— Шесть месяцев.

— А раньше?

— В компании «Зиндерс индустриер». Они закрылись. Рейнхарт кивнул, нащупывая трубку и табак. Компания «Зиндерс» производила детали для мобильных телефонов, если он правильно помнит. Ее вытеснили с рынка японцы. Или, возможно, корейцы.

— А ваша жена?

— Ее работа?

— Да.

— Она медсестра.

— Что вы делали в субботу вечером?

— Я ужинал с приятелем.

— Где?

— В ресторане «Мефисто».

— На Лофтерс Плейн?

— Да.

— Жена была с вами?

— Жена была на курсах.

— На каких курсах?

— Для медсестер. Она медсестра.

— В какой больнице?

— Хемейнте.

— Курсы происходили в Хемейнте?

— Нет. В Аарлахе.

— В Аарлахе? — переспросил Рейнхарт, записывая. — Это ведь довольно далеко.

Волльгер не ответил.

— Значит, курсы для медсестер в Аарлахе. Когда она туда уехала?

— В первой половине дня в субботу.

— Когда она собиралась вернуться?

— В воскресенье к вечеру. Как обычно.

— Как обычно? Что вы хотите этим сказать?

Волльгер сделал глубокий вдох:

— Она ездила на курсы несколько недель подряд. Это какое-то повышение квалификации.

— Всегда ездила в Аарлах?

— Всегда в Аарлах, — подтвердил Андреас Волльгер. — Она не вернулась домой.

— Понимаю, — сказал Рейнхарт. — И когда она не вернулась, вы обратились в полицию?

— Она мертва, — произнес Волльгер. — Господи, Вера мертва!

Его голос взвился на пол-октавы, и Рейнхарт понял, что приближается нервный срыв.

— Как она туда добиралась? — спросил он. — В Аарлах.

— На поезде, — простонал Андреас Волльгер. — Естественно, на поезде. Господи, она мертва, зачем же вы спрашиваете, как она добиралась в Аарлах?

Рейнхарт выждал несколько секунд.

— Вашу жену убили, — сказал он. — Кто-то убил ее в ночь с субботы на воскресенье. Есть ли у вас какое-либо объяснение тому, что ее обнаружили под Маардамом, когда ей следовало находиться за двести километров отсюда?

Никакого объяснения у Андреаса Волльгера не было. Он весь съежился, уткнулся лицом в ладони и запричитал, раскачиваясь взад и вперед. Тут раздался деликатный стук в дверь, и показалась седая голова доктора Шенка.

— Как дела?

Рейнхарт вздохнул и отошел на такое расстояние, что новоиспеченный вдовец не мог его слышать.

— Как видишь. Похоже, требуется твое вмешательство. Не знаю, кто у него есть из близких, но кого-то вызвать необходимо. Нам нужно поговорить с ним еще, и чем раньше, тем лучше. Но в настоящий момент это невозможно.

— Ясно, — кивнул Шенк. — Я вижу. Посмотрим, что можно сделать.

— Спасибо, — сказал Рейнхарт и вышел из комнаты.

Когда он вошел в Управление судебной медицины, время уже близилось к обеду, и он предложил переместиться в бар «Фикс». Меуссе ничего не имел против; он снял перепачканный белый халат и нацепил брошенный на стол пиджак.

Бар «Фикс» располагался на противоположной стороне улицы. Там оказалось довольно много народу, но с помощью дипломатических уловок Рейнхарту удалось организовать им более или менее уединенный столик. Рейнхарт спросил Меуссе, хочет ли тот что-нибудь съесть, но судмедэксперт лишь покачал лысой головой. Поговаривали, что он уже много лет вообще не употребляет твердой пищи; Рейнхарт заказал два бокала темного пива и уселся напротив Меуссе в ожидании.

— Ну? Значит, кое-что есть? — спросил он.

Меуссе отпил большой глоток и тщательно обтер салфеткой рот.

— Одно обстоятельство.

— Обстоятельство? — переспросил Рейнхарт.

— Именно. Ты, я вижу, в теме.

Рейнхарт не ответил.

— Речь идет о в высшей степени ненадежном наблюдении. Я хочу, чтобы ты имел это в виду.

— Понятно.

— Это касается ударов.

— Ударов?

— Ударов по голове и шее, — уточнил Меуссе. — Имеется некоторое сходство с сыном комиссара.

Рейнхарт не сразу понял, что он имел в виду Эриха Ван Вейтерена.

— Что за черт? — произнес он.

— Можно и так сказать, — заметил Меуссе и отпил еще пива. — Не забывай, что речь идет лишь о поверхностном наблюдении.

— Разумеется, я не такой забывчивый. Значит, ты утверждаешь, что это мог быть тот же человек?

— Хм…

— Получается, что один и тот же человек забил до смерти и Эриха Ван Вейтерена, и эту женщину. Ты это хочешь сказать?

— Я не исключаю такой возможности, — немного подумав, ответил Меуссе. — Вот что я говорю. Если комиссар послушает, я объясню… фр-р. Итак, мы имеем дело с несколько необычным ударом. Ничто также не указывает на то, что в обоих случаях не могло использоваться одно и то же орудие. Например, металлическая труба. Довольно тяжелая. Про удары по голове я могу сказать только, что преступник правша, сходство я усматриваю в ударе по шее. В обоих случаях перебит шейный отдел позвоночника. Удар нанесен практически в ту же точку. Убивающий в секунду… разумеется, нельзя исключить случайности, я просто хотел, чтобы вы об этом знали.

— Спасибо, — сказал Рейнхарт.

Он некоторое время молча рисовал в лежащем перед ним блокноте множество позвонков, пытаясь наглядно представить себе ход мысли Меуссе. Изображение получилось не слишком удачным.

— Но по голове в этот раз нанесено больше ударов?

Меуссе кивнул.

— Три. Без особой необходимости. Вполне хватило бы удара по шее, правда при условии, что жертва повернется нужной стороной… так сказать.

— Ты считаешь это профессиональным? — спросил Рейнхарт.

Меуссе немного помедлил с ответом:

— Ударявший явно понимал, куда целится и какого хочет достичь результата. Вы это подразумеваете под профессионализмом?

Рейнхарт пожал плечами.

— Вполне возможно, что мы имеем дело с двумя разными преступниками, — сказал Меуссе. — Вполне возможно, что с одним и тем же. Я просто хотел об этом сказать. Спасибо за пиво.

Он допил остатки и снова обтер рот.

— Погоди немного, — попросил Рейнхарт. — Я бы все-таки хотел услышать и оценку. Никто не умеет оценивать ситуацию лучше тебя. Мы имеем дело с одним и тем же человеком? Ведь совершенно бессмысленно, черт возьми, вызывать меня, а потом говорить только: или да, или нет.

Меуссе, наморщив лоб, рассматривал пустой бокал. Рейнхарт подозвал официанта и заказал им еще пива. Когда оно появилось на столе, маленький судмедэксперт провел ладонью по лысой макушке и некоторое время просто смотрел в окно. «Наверное, он мечтал об актерской карьере, — подумал Рейнхарт. — В молодости… две-три сотни лет назад или около того».

— Я не хочу высказываться с полной уверенностью, — заявил в конце концов Меуссе. — Но я не стал бы сидеть тут и объяснять тебе все это, не будь у меня определенного предчувствия… если, разумеется, ничто ему пока не противоречит.

— Значит, очень вероятно? — спросил Рейнхарт. — Ты считаешь так?

— Хотелось просто внести свою лепту, — сказал Меуссе.

Некоторое время они молча пили пиво. Рейнхарт закурил трубку.

— Между Верой Миллер и Эрихом Ван Вейтереном не существует никаких связей. Нам, во всяком случае, о них не известно… правда, мы ведь и не искали.

— Достаточно одной, — заметил Меуссе. — Но это не моя работа.

— Совершенно верно, — согласился Рейнхарт. — Ну, спасибо за беседу, посмотрим, что нам удастся из этого извлечь.

— Посмотрим, — отозвался Меуссе, вставая. — Спасибо за пиво.

20

— В Аарлахе никаких курсов нет, — констатировала Морено, усаживаясь напротив Рейнхарта. — Во всяком случае, никаких курсов для медсестер каждые выходные. Как он себя чувствует?

— Неважно, — ответил Рейнхарт. — Я готов был дать голову на отсечение, что эта история с Аарлахом блеф. Домой ехать Волльгер не хочет. Лежит внизу, у Шенка, к нему заходил приятель, но Шенк как раз накачал его успокоительными. Бедняга. Вечером приедут родители… семидесятипятилетние старики прикатят на машине из Фригге. Его родители, ее родителей мы пока не нашли. Посмотрим, как пойдет дело, но нам в любом случае необходимо поставить его на ноги, чтобы с ним поговорить. С успокоительным или без.

— Она ему изменяла? — проговорила Морено. — Примем это как данность?

— Думаю, да, — отозвался Рейнхарт. — Зачем бы ей иначе врать каждую субботу про поездку?

— Могут быть и другие объяснения.

— Вот как? Назови хоть одно.

Секунду подумав, Морено отложила ответ на потом.

— Каким он тебе показался? — спросила она вместо ответа. — Наивным?

Рейнхарт с задумчивым видом провел рукой по подбородку.

— Да, — согласился он. — Наивный, возможно, подходящее определение. Ван Берле, его приятель, мало что смог сообщить нам о жене. Очевидно, она возникла в его жизни относительно недавно. Раньше она жила в Грюнштадте. Ван Берле дружит, по его словам, с Волльгером с детства. С ним тот обычно и ходил по кабакам, пока жена развлекалась с другими. Если, конечно, она занималась именно этим.

— Хм… — произнесла Морено. — У медали, возможно, есть и другая сторона. Правда, какое это имеет отношение к Эриху Ван Вейтерену, я понять не в силах.

— Я тоже, — признался Рейнхарт. — Но ты ведь знаешь, догадки Меуссе обычно дорогого стоят.

Морено кивнула.

— Как будем действовать дальше?

Рейнхарт встал.

— Следующим образом, — сказал он. — Юнг с Роотом начнут опрашивать коллег и друзей. И родственников, если мы таковых отыщем. Мы с тобой попробуем снова взяться за Волльгера. Давай двинемся вниз прямо сейчас, дожидаться папу с мамой особого смысла нет, как ты считаешь?

— Я в настоящий момент ничего не считаю, — призналась Морено, направляясь за Рейнхартом к лифту. — Кто расскажет ему о курсах, ты или я?

— Ты, — сказал Рейнхарт. — Я полагаюсь на твою женскую хитрость и эмпатию. Возможно, теперь это уже не так важно, раз ее убили. Возможно, он воспримет это как мужчина.

— Наверняка, — согласилась Морено. — Мне не терпится с ним встретиться.

Юнг назначил встречу с Лиляной Миловиц в кафетерии больницы Хемейнте. Лиляна не имела ни малейшего представления о том, почему он захотел с ней поговорить, и ему выпала малоприятная обязанность сообщить, что ее коллегу и подругу, к несчастью, убили и поэтому она не вышла на работу в этот мрачный понедельник.

Лиляна Миловиц была, несомненно, красавицей, и при других обстоятельствах он ничего бы не имел против того, чтобы попытаться успокоить ее в своих объятиях. Если вдуматься, он ничего не имел против и сейчас — поскольку значительную часть встречи посвятил именно этому. Лиляна просто-напросто обняла его и зарыдала. Придвинула стул поближе к нему и повисла у него на шее. Он неловко поглаживал ее по спине и пышным темным волосам, пахнущим каприфолью, розовой водой и бог знает чем еще.

— Простите, — периодически всхлипывала она. — Простите меня, я ничего не могу с собой поделать.

«Я тоже», — подумал Юнг, чувствуя, что у него тоже подступил к горлу большой комок. Постепенно рыдания стихли, и она взяла себя в руки, но по-прежнему немного прижималась к нему.

— Мне очень жаль, — сказал Юнг. — Я думал, что вам уже сообщили.

Она замотала головой и высморкалась. Он заметил, что посетители кафетерия, сидящие за ближайшими столиками, украдкой на них поглядывают. Его заинтересовало, что же они себе воображают, и он спросил, не хочет ли она перейти куда-нибудь в другое место.

— Нет, давайте останемся здесь.

У нее был слышен слабый акцент, и он предположил, что она переехала сюда с Балкан подростком, когда страна еще называлась Югославией.

— Вы хорошо знали Веру?

— Она была моей любимой коллегой.

— А вне работы вы встречались?

Она сделала глубокий вдох. Печаль красила ее еще больше. Под высокими скулами были именно такие слабые намеки на тень, от которых Юнг почему-то всегда ощущал слабость в коленях. Он прикусил язык и попытался вернуться к роли полицейского.

— Довольно мало, — ответила она. — Мы проработали в одном отделении всего несколько месяцев. С августа. Как она погибла?

В ожидании ответа она крепко сжала его руки. Юнг поколебался.

— Кто-то нанес ей смертельные удары, — сказал он, помедлив. — Кто именно, мы не знаем.

— Убил?

— Да, убил.

— Я не понимаю.

— Мы тоже. Но дело обстоит именно так.

Она посмотрела ему прямо в глаза с расстояния пятнадцати сантиметров.

— Зачем? — произнесла она. — Зачем кому-то понадобилось убивать Веру? Она была таким замечательным человеком. Как это произошло?

Юнг отвел взгляд и решил избавить ее от деталей.

— Это не совсем ясно, — сказал он. — Но мы хотели бы поговорить со всеми, кто ее знал. Вы не заметили, чтобы ее в последнее время что-нибудь беспокоило?

Лиляна Миловиц задумалась.

— Не знаю, но, возможно, в последние дни… в пятницу она была немного… даже не знаю, как сказать… немного грустной.

— А вы разговаривали с ней в пятницу?

— Не очень много. Тогда я об этом не подумала, но сейчас, когда вы спросили, я припоминаю, что она была не такой веселой, как обычно.

— Вы это не обсуждали?

— Нет. Навалилось много работы, мы не успели. Если бы я только знала…

Слезы снова потекли, и она высморкалась. Юнг наблюдал за ней и думал, что, не будь у него Маурейн, он пригласил бы Лиляну Миловиц вместе поужинать. Или в кино. Или еще куда-нибудь.

— Где она сейчас? — спросила она.

— Сейчас? — переспросил Юнг. — А… вы имеете в виду… она в Управлении судебной медицины. Там обследуют…

— А ее муж?

— Да, муж, — вспомнил Юнг. — Его вы тоже знали?

Она опустила взгляд:

— Нет. Совсем не знала. Никогда с ним не встречалась.

— А вы сами замужем? — спросил он, вспомнив о фрейдистских оговорках, о которых недавно читал в одном из дамских журналов Маурейн.

— Нет. — Она слегка улыбнулась. — Но у меня есть Друг.

«Он наверняка тебя не достоин», — подумал Юнг.

— Она рассказывала о муже? Об их отношениях и тому подобном?

Лиляна немного посомневалась.

— Нет, — ответила она. — Не часто. Я думаю, они не жили особенно хорошо.

Она впервые перепутала порядок слов, и он задумался над тем, можно ли усмотреть в этом признак чего-либо.

— Вот как? — произнес он, выжидая.

— Но она мне ничего не рассказывала. Говорила лишь, что у них не все складывалось, как хотелось бы. Вы меня понимаете?

Юнг кивнул, предположив, что понимает.

— Но вы не обсуждали… личные дела?

— Иногда.

— Вы не думаете, что ее интересовал другой мужчина? Что у нее, скажем, имелись с кем-то отношения?

Лиляна Миловиц надолго задумалась.

— Возможно, — ответила она. — Да, вероятно, имелись. В последнее время что-то было.

— Но она ничего не рассказывала?

— Нет.

— Вы не представляете, кто бы это мог быть?

Лиляна Миловиц покачала головой и снова заплакала.

— Похороны. Когда ее собираются хоронить? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Юнг. — Вероятно, еще не решено. Но я обещаю сообщить вам, как только узнаю.

— Спасибо, — пробормотала она и улыбнулась сквозь слезы. — Вы очень хороший полицейский.

Юнг дважды сглотнул, но не нашелся что сказать.

21

В воскресенье он спал до восьми часов вечера.

Когда он проснулся, первым ощущением было, что у него в голове что-то лопнуло, разорвалось в самом восприятии мира. Ему снились бильярдные шары, беспрестанно движущиеся по огромному столу без лунок. Непостижимые узоры, столкновения и смены направления — игра, в которой все казалось столь же ненадежным и в то же время предопределенным, как сама жизнь. Скорость и направление, сообщаемые каждому шару в движении по болотному сукну, были тайным кодом, включавшим все предстоящие события и встречи, — разумеется, в сочетании с путями и кодами всех других шаров. Правда, каждый отдельный шар еще каким-то неясным образом вовлекал в свою ленту Мёбиуса судьбы остальных… по крайней мере, тот шар, который представлял его самого… «Бесконечность запрограммированного времени… — думал он, лежа в постели и пытаясь отыскать точку для наблюдения, хоть что-нибудь, за что можно было бы уцепиться, — замкнутая бесконечность». Некоторое время назад он прочел в одном из журналов, которые выписывал, несколько статей об изучении хаоса — и знал, что закономерное и непредсказуемое вполне может совмещаться в одной и той же теории. Совместимые противоположности. В одной жизни.

Та же марионетка, болтающаяся на миллионах нитей. Та же наклонная плоскость. Проклятая жизнь. Бессчетные картины.

Сам разрыв — ведь именно разрыв задал это новое исходное направление — произошел, когда он ударил Веру Миллер трубой по голове. В тот же миг он совершенно отчетливо увидел, что это было неизбежным с самого начала, а также то, что он никак не мог знать этого раньше.

Только когда он стоял, уже нанеся удар, содеянное стало само собой разумеющимся. Просто следствием, предсказуемым — задним числом, и совершенно естественным развитием событий… столь же естественным, как ночь после дня, как скука после радости, и столь же невероятным, каким был бы рассвет в сумерках; причины, повлекшие за собой это следствие, все время находились вне его контроля, но никуда не исчезали.

Необходимость.

Стало быть, еще одна инфернальная необходимость, и, когда он наносил эти отчаянные удары по ее голове и шее, его отчаяние было не чем иным, как тщетной попыткой сведения счетов с самой необходимостью. Не чем иным… Они оба стали жертвами в проклятом танце смерти, именуемом жизнью, — и он, и Вера, но ему к тому же пришлось выступать палачом. К тому же — своего рода добавка, спасибо большое… срежиссированная, заказанная и выполненная в соответствии с этими непоправимыми кодами и путями. Великий план. Финал известен, жребий пал на него, и он все исполнил.

Перед самым пробуждением ему снилась рука матери у него на лбу — в тот раз, когда его рвало желчью… потом картинки путей разноцветных шаров… и ведро с водой на дне… и бесконечная нежность матери… и столкновения… снова и снова, до того момента, как все окончательно не утонуло в реке алой крови, вытекавшей из височной артерии Веры Миллер, куда пришелся первый, невероятно сильный удар, все по воле судьбы, вновь и вновь, эта жуткая мелодрама, мощный вихрь безумия… и только когда все это ему уже наскучило, он проснулся и понял: что-то лопнуло. Что-то другое.

Пленка. Лопнула окончательно.

Проснувшись, он увидел, что и в яви тоже полно крови. В постели. На лежащем на полу ковре, на разбросанной одежде. На его собственных руках и закатившейся под кровать трубе, которую он поначалу никак не мог отыскать.

В стоящей в гараже машине. На заднем сиденье. Полно крови Веры Миллер.

Он принял две таблетки. Запил их стаканом воды и налитым «на палец» виски. Лег на диван и стал ждать, когда почувствуется первое благотворное влияние алкоголя.

Доработка. По возможности спокойно и методично. Смыть то, что смывается. Тереть и скрести, пробовать разные средства. Он больше не чувствовал никакого волнения, раскаяния или страха… лишь холодное и уверенное спокойствие, сознавая, что игра продолжает идти по неподвластным ему законам и правилам. Над ними не властен никто, им нельзя противиться.

Есть направление движения. Код.

Сделав все возможное, он взял машину и поехал в город. Просидел два часа в ресторане «Лон Пейс» на улице Звилле, ел тайские блюда и размышлял над тем, каков будет следующий ход в этой неизбежной игре, какие возможности для действий отведены ему перед продолжением.

Ни к чему не пришел. Поехал домой тем же путем. С удивлением заметил, что чувствует себя спокойным. Принял еще одну таблетку на ночь и рухнул в постель.

В понедельник солнце так и не взошло. Рано утром он позвонил на работу и сообщил, что болен. Прочел в «Ниуэ Блат» об убитой женщине, которую обнаружили вблизи деревни Коррим, и никак не мог осознать, что это она. И что это его рук дело. От поездки в субботу ночью по широким полям остались лишь смутные воспоминания; он не знал, по каким дорогам ехал и где наконец остановился и вытащил ее из машины. Названия «Коррим» ему прежде слышать не доводилось.

Свидетелей не было. Ему удалось выбросить тело под прикрытием темноты. Полиция никаких сведений не сообщала. Вероятно, у нее нет никаких настоящих улик, считал журналист.

«Ну что ж, — подумал он. — Причин для беспокойства нет. Игра продолжается, шары катятся дальше».

Около одиннадцати пришел почтальон. Он дождался, пока тот скроется за детским садом, и пошел проверить ящик.

Письмо пришло. Такой же бледно-голубой конверт, как всегда. Тот же аккуратный почерк. Прежде чем вскрыть конверт, он немного повертел его в руках над кухонным столом.

Письмо на этот раз оказалось чуть длиннее, но не намного. Всего полстраницы. Он принялся читать медленно и методично, будто плохо разбирал слова — или боялся пропустить что-нибудь скрытое или сказанное лишь намеком.

Пришло время покончить с нашим нерешенным дельцем.

Если Вы на этот раз не будете точно следовать инструкциям, я не задумываясь проинформирую полицию. Думаю, Вы понимаете, что слишком долго испытываете мое терпение.

Выполните следующее.

1. Положите 200000 гульденов в белый пластиковый пакет и хорошенько его завяжите.

2. Ровно в 4 часа в ночь на вторник Вы оставите пакет в урне возле статуи Хьюго Мертенса в Рандерс-парке.

3. Отправляйтесь прямо домой и ждите телефонного звонка. Когда Вам позвонят, назовите свое имя и следуйте полученным инструкциям.

Шанса избежать возмездия Вам больше не представится. Это последний. Я оставляю отчет обо всех Ваших деяниях в надежном месте. Если со мной что-нибудь случится, отчет попадет в руки полиции.

Давайте покончим с этим без дальнейших ошибочных шагов.

Друг.

Хорошо продумано.

Он вынужден был это признать, в каком-то смысле испытывая удовлетворение от того, что у него достойный противник.

Вместе с тем ему казалось, что он все-таки перехитрит его и выиграет. Но для этого, без сомнения, кое-что потребуется.

В настоящий момент — пока он по-прежнему сидит за кухонным столом с письмом в руках — представить себе, как должно выглядеть такое решение, невозможно. «Шахматная партия, — подумал он, — шахматная партия, где позиция совершенно очевидна, но столь же сложна для анализа». Почему у него в голове всплыла такая метафора, он не знал. Он всегда был посредственным шахматистом — играл, конечно, но ему вечно не хватало необходимого терпения.

Как бы то ни было, его ловкий противник организовал сейчас такую атаку, последствия которой он оценить не мог. Пока. В ожидании прозрения ему оставалось лишь делать по одному ходу и ждать, когда появится брешь. Незащищенное место.

Своего рода сдерживающая защита. Есть ли другие решения? Ему думалось, что нет — на данный момент. Но отсрочка коротка. Он посмотрел на часы и понял, что осталось меньше семнадцати часов до того, как ему предстоит сунуть 200000 гульденов в урну в Рандерс-парке.

Шантажист, похоже, имеет пристрастие к урнам. И пластиковым пакетам. Не свидетельствует ли это об отсутствии фантазии? О примитивности и предсказуемости в ведении игры — не следует ли ему этим воспользоваться?

«Семнадцать часов. Меньше суток. Кто?» — подумал он.

Кто?

Обдумывая свои действия, он на некоторое время отодвинул вопрос о личности противника на задний план. Если вспомнить, он до сих пор об этом почти не задумывался. Кто? Кто, черт возьми, мог видеть его тем вечером? Нельзя ли выудить что-нибудь из манеры действовать? Из писем? Не приблизится ли он к противнику, просто присмотревшись к известным тому фактам?

И вдруг его осенило.

Кто-то из знакомых.

Он держал эту мысль в сознании так, будто она была сделана из стекла. Боялся разбить ее, боялся ей излишне доверять.

Кто-то знакомый. Кто-то, кто знает его.

Прежде всего последнее. Противник знал, кто он, уже когда увидел его тем вечером с мертвым парнем. Пока он стоял под дождем, держа парня на руках. Разве не так?

«Да, — убеждал он себя. — Вероятно, именно так все и произошло».

Дело отнюдь не в том, что шантажист заметил и запомнил номер машины. Он номер просто знал. Проехал мимо, не остановившись, а когда на следующий день прочел о случившемся в газете, сделал свои выводы и взялся за дело. Он или она. Вероятно, он, решил он, сам не понимая почему.

Так, именно так все и было. Поразмыслив, он тут же осознал несостоятельность прежнего объяснения. Кто, черт возьми, успеет заметить и запомнить номер, проезжая мимо машины? В темноте и при дожде? Невозможно. Исключено.

Значит, кто-то, кто узнал его. Знал, кто он.

Он заметил, что улыбается.

Сидит с бледно-голубым конвертом, способным еще до истечения суток уничтожить его жизнь. Убил в течение месяца трех человек. И все-таки улыбается.

Ну и кто же?

Потребовалось совсем немного времени, чтобы перебрать свой скромный круг общения и отвергнуть его.

Или их: каждого из тех, кого он, возможно, по доброй воле пригласил бы к себе на свадьбу или на пятидесятилетие. Или на похороны. Нет, никто из них, в это он поверить не мог. Имелось, правда, несколько имен, которые он не исключил с той же легкостью, как остальных, но ни на одном из них он интуитивно не остановился. Никого не заподозрил.

Дело могло обстоять иначе. Он, конечно, не был в Маардаме особенно известной личностью, какой-нибудь знаменитостью, но все-таки были люди, знавшие, кто он такой, узнававшие его в лицо. Этого, разумеется, достаточно. Он ежедневно контактировал с людьми, которых потом не мог припомнить, встречая в городе, но которые, естественно, представляли себе, кто он. Иногда даже здоровались… часто немного смущаясь, когда он их не узнавал.

Такой человек. Вероятно, кто-то из них и есть противник. Он заметил, что снова улыбнулся.

Потом громко выругался, поняв, что такой отбор и выводы едва ли способны помочь, раз он так ограничен во времени.

Никакого толку. Допусти он, что шантажист проживает где-то в Маардаме, круг кандидатов сузился бы, возможно, от 300000 до 300.

Если отбросить стариков и детей, то от 200000 до 200.

Сокращение, конечно, существенное, но бесполезное. Все равно остается слишком много.

Двести предполагаемых шантажистов? Семнадцать часов времени. Шестнадцать с половиной, чтобы быть точным. Он вздохнул и встал с кресла. Пошел, проверил запас лекарств и убедился, что его хватит, чтобы продержаться наплаву по крайней мере дней десять — двенадцать.

Через десять — двенадцать дней ситуация будет иной. В любом случае.

Партия завершится. Ничья исключена.

Затем он позвонил в банк. Ходатайство о займе, которое он оставил в четверг, еще не удовлетворили. Потребуется еще пара дней, но оснований беспокоиться нет, заверили его. Это формальность. Он является солидным клиентом, а солидными клиентами дорожат. Хоть нынче и не восьмидесятые годы.

Он поблагодарил и положил трубку. Немного постоял у окна и посмотрел на мрачную пригородную улицу и дождь. Двести тысяч гульденов мелкими купюрами у него до вечера не появятся. Ни при каких условиях.

Значит, требуется нечто иное.

Требуется стратегия.

Он прочел письмо еще раз и попытался ее найти.

22

За понедельник им удалось больше узнать о Вере Миллер.

Она родилась в 1963 году в Гелленкирке, но выросла в Грюнштадте. У нее были два брата и сестра, по-прежнему проживавшие в этой южной провинции. Отец умер в 1982 году, мать снова вышла замуж и работала учительницей домоводства в Карпатце; ей через школу сообщили о смерти дочери, и ожидалось, что она приедет с нынешним мужем в Маардам во вторник.

Вера Миллер выучилась на медсестру в Грюнштадте и работала там до 1991 года, когда в связи с разводом с неким Хенриком Верамтеном переехала в Маардам. Своих детей в браке с Верамтеном у них не было, но в 1989 году они удочерили девочку из Кореи, которая годом позже трагически погибла в автокатастрофе. По словам матери и брата с сестрой, развод с Верамтеном стал непосредственным следствием смерти девочки. Прямо не говорилось, но между строк читалось, что в несчастье вполне мог быть виноват муж. Прямо или косвенно. Никакого настоящего расследования, однако, не проводилось.

В Маардаме Вера Миллер начала работать в больнице Хемейнте весной 1992 года и двумя с половиной годами позже вышла замуж за Андреаса Волльгера. О втором браке ни мать, ни сестра и братья ничего не знали. На свадьбе они не присутствовали — если она вообще праздновалась — и в последние годы общались с Верой крайне редко.

Состояние Андреаса Волльгера оставалось прежним. К семи часам вечера понедельника его так и не удалось более подробно расспросить об отношениях с женой, поскольку он все еще был в шоке от случившегося. Однако Морено с Рейнхартом оба пришли к выводу, что их супружеская жизнь была не из лучших.

По всей видимости, даже хуже того.

Требовалось, разумеется, подтвердить это предположение, опросив людей, так или иначе знавших супругов.

А также самого господина Волльгера.

По поводу общей характеристики Веры Миллер вскоре удалось установить, что Веру очень ценили и любили как друзья, так и коллеги. Особенно убивалась некая Ирена Варгас, знавшая Веру еще в Грюнштадте, а теперь тоже живущая в Маардаме. Веру она, по ее собственному выражению, считала, «черт возьми, одной из самых сердечных и порядочных женщин». Фру Варгас и Вера Миллер явно были очень близки на протяжении многих лет, и Рейнхарт предположил, что если и существует человек, имеющий представление о некоторых темных страницах Beриной жизни — например, о внебрачных связях, — то это, вероятно, она.

Во время первой беседы ничего подобного не вскрылось, но у них, естественно, была причина обратиться к ней вновь.

Веская причина. Судя по всему, Вера Миллер начала обманывать мужа где-то в конце октября — начале ноября. Она сообщила ему, что ей предстоит в течение нескольких уик-эндов — по меньшей мере восьми — посещать курсы повышения квалификации медсестер в Аар-лахе.

Вопрос, где она на самом деле проводила эти субботы и воскресенья — и с кем, — по-прежнему оставался открытым.

— Вот дурак, — сказал Рейнхарт. — Отпускать ее каждые выходные, не проверив, чем она занимается. Разве можно быть таким наивным?

— Ты хочешь сказать, что стал бы контролировать Уиннифред, соберись она на курсы? — поинтересовалась Морено.

— Естественно, нет, — ответил Рейнхарт. — Это совсем другое дело.

— Не вижу логики, — заметила Морено.

— Интуиция, — провозгласил Рейнхарт. — Здоровая мужская интуиция. Ты, во всяком случае, согласна, что это дело рук не Волльгера?

— Пожалуй, — согласилась Морено. — Полностью отметать такую возможность не следует, хотя она кажется довольно маловероятной. Но что касается связи с делом Эриха Ван Вейтерена… тут я просто не знаю, что и думать.

Пока де Брис и Роот беседовали со знакомыми пары Миллер — Волльгер, Эва Морено сосредоточилась на Марлен Фрей и нескольких приятелях Эриха Ван Вейтерена, но ничего полезного не выяснила.

Никто не узнал Веру Миллер на фотографии, которую они одолжили у Ирены Варгас, и никто не мог припомнить, чтобы слышал ее имя раньше.

— Я тоже не знаю, что и думать, — отозвался Рейнхарт, выпуская облако дыма. — Должен признаться. Завтра я встречаюсь с комиссаром и собираюсь все-таки затронуть вопрос о связи… возможной связи. Тогда у нас, по крайней мере, будет конкретная тема для разговора. Очень уж тяжко просто сидеть и философствовать о смерти.

Морено ненадолго задумалась.

— Ты ведь любишь теории, — заметила она. — Нельзя ли… я хочу сказать, нельзя ли найти мотив для убийства Эриха Ван Вейтерена и Веры Миллер, исходя из того, что они друг друга не знали? Ты можешь соорудить из этого связную историю?

— Историю? — переспросил Рейнхарт, почесав лоб мундштуком трубки. — При условии, что они не знакомы? Ну, получится чертовски притянутая за уши история… если мы, конечно, не предположим, что имеем дело с откровенным безумцем, поскольку тогда выйдет каша совсем другого рода. Да, естественно, я могу придумать связное развитие событий, могу выдать хоть десять историй, если пожелаешь. Но что нам это даст?

Морено усмехнулась.

— Давай, — сказала она. — Посвяти ночь придумыванию десяти нитей, связывающих смерти Эриха Ван Вейтерена и Веры Миллер. Завтра ты мне расскажешь, и я обещаю выбрать из них правильную.

— Господи, для ночных занятий у меня есть прелестная жена. И дочка с отитом, когда ей становится совсем невмоготу. Неужели ты действительно по-прежнему замужем за работой?

— В точку.

— В точку? Что за дурацкое выражение? — Он наклонился над столом и внимательно посмотрел на нее, сдвинув брови: — У тебя ведь что-то было с Мюнстером, так?

Инспектор Морено на три секунды уперлась в него взглядом.

— Пошел к черту, — сказала она затем и покинула кабинет.

— Знаешь, кто я такой? — спросил Роот. — Самый паршивый охотник в Европе.

— У меня нет причин не верить, — ответил Юнг. — Правда, я не знал, что ты вообще охотишься.

— За женщинами, — вздохнул Роот. — Я говорю о женщинах. Гоняюсь за ними двадцать лет… даже двадцать пять… и все без толку. Что, черт возьми, я делаю не так?

Юнг огляделся. В баре было полно мужчин. Они только что закатились в «Старый Маас», чтобы скрасить день (выражение Роота), и подходящих охотничьих угодий тут не просматривалось.

— Тебе, конечно, по фигу, — продолжал Роот. — Маурейн классная. Если она тебя вышвырнет, я готов прийти на смену.

— Я ей расскажу, тогда она уж точно меня не выгонит.

— Поцелуй меня, — сказал Роот и отпил основательный глоток. — Хотя, наверное, все дело в боеприпасах.

— В боеприпасах? — удивился Юнг.

Роот самокритично кивнул:

— Начинаю думать, что все эти годы использовал слишком крупную дробь. Подумываю взяться за поэзию, как тебе кажется?

— Отлично. Тебе пойдет. А сейчас мы можем поговорить о чем-нибудь другом, кроме женщин?

Роот изобразил на лице изумление:

— Что бы это, черт возьми, могло быть?

Юнг пожал плечами:

— Не знаю. Может, работа?

— Предпочитаю женщин, — со вздохом заявил его приятель. — Но раз уж ты так просишь…

— Можно и просто помолчать, — предложил Юнг. — Пожалуй, это лучший вариант.

Роот действительно довольно долго просидел молча — копался в мисочке с арахисом и задумчиво жевал.

— У меня есть гипотеза, — сообщил он наконец.

— Гипотеза? Не теория?

— Я их толком не различаю, — признался Роот. — Все одно, вот послушай…

— Я весь внимание.

— Отлично. Только не надо меня все время перебивать. Итак, эта Вера Миллер… если она крутила роман с другим мужчиной, недурно бы его найти.

— Гениально. И откуда только господин констебль все это берет?

— Я не закончил. Задача упростилась бы, знай мы, где его искать.

Юнг зевнул.

— Тут-то гипотеза и расцветает пышным цветом, — заявил Роот. — Мы конечно же имеем дело с врачом.

— С врачом? Почему, черт возьми?

— Ясно как день. Она работала в больнице. Все сестры рано или поздно втюриваются в доктора с побрякушкой на груди. Синдром стетоскопа… он поражает всех женщин в больничке. Иными словами, надо просто искать доктора Икс. В больнице Хемейнте. Наверное, все-таки стоило изучать медицину…

Юнгу удалось завладеть оставшимся арахисом.

— Сколько их всего? Врачей в этой больнице.

— Откуда мне знать? — ответил Роот. — Вероятно, сотни две. Но должен быть кто-то, с кем она немного контактировала… по роду занятий, как говорится. В том же отделении, например. Что скажешь?

Юнг ненадолго задумался.

— Если верить Меуссе, — сказал он, — то как в таком случае это вяжется с теорией марки и теорией шантажиста?

Роот рыгнул, прикрывши рот локтем.

— Мой юный друг, — произнес он, по-отечески улыбаясь. — Нельзя смешивать теории и гипотезы как попало, я думал, тебе это известно. Ты учился в школе полиции или только в школе собаководства?

— Пойди купи два пива, только не смешивай их.

— Постараюсь, — сказал Роот, вставая.

«Он не так глуп, как кажется», — подумал Юнг, оставшись один.

Логично, черт возьми.

«Почему я так себя веду?» — подумала Морено, придя домой.

Она раздраженно сбросила туфли и кинула куртку на плетеный стул.

Почему я посылаю Рейнхарта к черту и хлопаю дверью? Неужели я становлюсь мужененавистницей? Злобной теткой?

В конце концов, он ведь прав. Совершенно прав. Кое-что с Мюнстером действительно было, хоть она и не могла определить это более точно, чем Рейнхарт.

Только кое-что. Все закончилось, когда в январе Мюнстера пырнули во Фригге ножом и он чуть не погиб. С тех пор он пару месяцев пролежал в больнице, пару месяцев провел в санатории, а теперь сидел с каким-то сомнительным отчетом в министерстве в ожидании окончательного прихода в форму — по некоторым сведениям, еще через пару месяцев.

«Проклятие, — подумала она. — А когда он вернется? Наверное, уже в феврале, — и что произойдет тогда?»

Естественно, ни черта. Интендант Мюнстер вернулся к жене и детям, которых он, кстати, никогда и не оставлял даже на секунду. Что она себе вообразила? Чего она ждет? А ждет ли на самом деле? С тех пор как все это случилось, она виделась с ним не более трех раз, да и то без малейшего трепета. Даже без намека на дрожь… хотя нет, пожалуй, в первый раз, когда они вместе с Сини сидели у его постели… тогда что-то промелькнуло.

Но не больше того. Легкая дрожь. Один раз.

Да и кто она, черт возьми, чтобы вторгаться между Мюнстером и его замечательной Сини? И детьми?

«Я идиотка, — подумала она. — Становлюсь такой же придурковатой, как все одинокие бабы. Неужели действительно так быстро превращаешься в старую деву? Неужели это так просто?» Когда она оставила говнюка Клауса, она, конечно, была чертовски зла на него и на выброшенные попусту пять лет, но не ровняла всех мужчин под одну гребенку. По крайней мере, Мюнстера. Особенно его.

А теперь она, по большому счету, послала подальше Рейнхарта. Только потому, что он случайно наступил ей на больную мозоль. Рейнхарт, правда, не был ее типом — если такие невероятные звери вообще существуют, — но она всегда считала его хорошим человеком и хорошим полицейским.

И мужчиной.

«С этим надо что-то делать», — думала она, вставая под душ, чтобы смыть неприятное ощущение.

Не обязательно сию минуту, но в дальнейшем — непременно. Тридцать один год и озлобленная мужененавистница?

Или отчаявшаяся охотница? Пожалуй, еще хуже. Нет, спасибо, существуют — должны существовать — лучшие виды на будущее.

Правда, не сейчас. Сегодня вечером у нее нет ни времени, ни сил, ни идей. Лучше заняться другим. Может, тем, к чему она призывала Рейнхарта?

Десятью возможными нитями, связывающими Эриха Ван Вейтерена с Верой Миллер.

«Десять? — подумала она. — Какая самонадеянность».

Посмотрим, удастся ли мне найти три.

Или две.

Хотя бы единственную?

У Уиннифред как раз начались месячные, а Джоанна наконец начала признавать благотворное действие пенициллина, поэтому на долю Рейнхарта не выпало ни одного из предполагавшихся занятий. Вместо этого, пока Уиннифред готовилась к завтрашнему семинару в кабинете, он уселся на диван перед старым фильмом Трюффо.[16] Она разбудила его, когда фильм закончился; они минут пятнадцать пообсуждали плюсы и минусы островов Лерое и Закинф[17] — в предвкушении возможной поездки на Пасху, и, когда затем легли в постель, ему никак не удавалось заснуть.

В голове вертелись две мысли.

Первая касалась Ван Вейтерена. Ему предстояло на следующий день встретиться с комиссаром, и он сознавал, что придется объяснять тому, что они по-прежнему топчутся на месте. По-прежнему — после трех недель работы — не имеют ни единой зацепки в поисках убийцы его сына. Он, естественно, сообщит о том, как убили Веру Миллер, но хвастаться-то здесь особенно нечем.

Придется признаваться, что они не знают, в чем тут дело. Понимают не больше, чем карась в Библии.

Вторая мысль была об Эве Морено.

«Каким же я бываю отвратительным хамом, — думал он. — Не всегда, но временами. Пообещал ей десять сценариев связи, о которой не имею ни малейшего представления, а потом еще и оскорбил».

Оскорбил и сунул нос в совершенно не касающиеся его дела.

Тоже хреново.

В два часа он встал и позвонил ей.

— Ты спишь? — спросил он. — Это Рейнхарт.

— Слышу, — отозвалась Эва Морено. — Нет, я бодрствую.

— Извини меня, — сказал Рейнхарт. — Я, собственно, звоню, чтобы попросить прощения… я отвратительный хам.

Она мгновение помолчала.

— Спасибо. За извинение. Хотя ты не такой уж хам. Я просто была не в себе. Это моя вина.

— Хм… — произнес Рейнхарт. — Мудро. И поучительно. Двое взрослых людей сидят посреди ночи и обмениваются извинениями. Вероятно, что-то с пятнами на Солнце, прости, что позвонил… тьфу, дьявол, я опять извинился.

Морено засмеялась.

— Почему ты не спишь? — спросил Рейнхарт.

— Ищу десять возможных связей.

— Надо же. Сколько нашла?

— Ни одной.

— Отлично, — сказал Рейнхарт. — Посмотрим, что получится у меня. Спокойной ночи, увидимся завтра под холодной звездой волхвов.

— Спокойной ночи, комиссар. Кстати, почему ты сам не спишь?

Но Рейнхарт уже положил трубку.

23

Ван Вейтерен неотрывно смотрел на неторопливое движение фосфоресцирующей секундной стрелки вокруг циферблата. Он провел за этим занятием уже довольно много времени, но каждый новый оборот был все-таки новым. Внезапно ему вспомнилось, что давным-давно, в предпубертатном возрасте — если такой у него вообще был, — он бессонными ночами занимался измерением пульса. Решил проверить пульс и сейчас.

Пятьдесят два в первую минуту.

Сорок девять во вторую.

Пятьдесят четыре в третью.

«Господи, — подумал он. — Сердце тоже выходит из строя».

Он полежал еще несколько минут, не считая пульс. Ему бы хотелось, чтобы рядом была Ульрика, но она ночевала у детей в Лувинген. Или, во всяком случае, у одного из них. У восемнадцатилетнего Юрга, единственного, кто еще не покинул родительский дом. Ван Вейтерен понимал, что сыну она тоже должна уделять какое-то время. Несмотря на то, что речь, похоже, шла о необычайно здравомыслящем молодом человеке. По крайней мере, насколько он мог судить; они встречались всего три раза, но все указывало именно на это.

Все, кроме того что парень хотел стать полицейским.

Ван Вейтерен вздохнул и повернулся так, чтобы не видеть часов. Положил на голову подушку.

«Четверть третьего, — подумал он. — Я единственный бодрствующий человек во всем мире».

Через час он встал. Бессмысленно пытаться заснуть, в последние ночи ему удавалось поспать в среднем по два-три часа, не помогали даже проверенные лекарства.

Ни пиво, ни вино, ни Гендель.

С другими композиторами дело обстояло не лучше, так что едва ли стоило винить Генделя.

«Не получается, — думал он, стоя в ванной комнате и брызгая в лицо холодной водой. — Мне не заснуть, и я слишком хорошо знаю, с чем это связано. Почему бы не признать очевидное? Почему бы не встать на вершину горы и не крикнуть так, чтобы меня услышали все люди?»

Месть! Какой отец может спокойно лежать в постели, когда в лесу идет охота на убийцу его сына?

Только и всего. Так заложено в глубинах биологии. Он знал это, когда несколько часов назад писал об этом в мемуарах, сознавал и сейчас. Единственное эффективное средство — действовать. Homo agentus.[18] Во всех ситуациях. Иллюзорно или по-настоящему. Делать что-нибудь, черт побери!

Он оделся. Выглянув в кухонное окно, проверил, что творится на улице, и вышел. Показалось промозгло, но никаких осадков и почти безветренно. Он двинулся вперед.

Для начала в южную сторону, по направлению к площади Мехшье Плейн. Подойдя к католическому кладбищу, он немного посомневался. Решил его обойти, но на юго-восточном углу обнаружил, что устал от асфальта, и свернул в Рандерс-парк, разбитый как своего рода естественное продолжение кладбища. Впрочем, возможно, как раз кладбище стало естественным продолжением парка. Наверное, тут существовала какая-то история, но он ее не знал.

Темнота среди деревьев и кустарников воспринималась как объятие, вокруг стояла гробовая тишина. «Парк прислушивается», — подумал он, медленно продвигаясь вперед… вглубь сердца тьмы — образ показался ему очень точным. По ночам природа открывает свои чувства, утверждал обычно Малер. Днем она спит, позволяя себя рассматривать, а в темноте оживает — надо лишь выйти и убедиться.

Совершенно верно, вне всяких сомнений. Ван Вейтерен потряс головой, чтобы прервать праздный поток мыслей. Свернул наобум вправо, когда тропинка раздвоилась, и примерно через полминуты подошел к статуе Хьюго Мертенса. Ее слабо освещал единственный прожектор с окружавшей тяжелый постамент клумбы, и Ван Вейтерен задумался — зачем? Туристы в парке по ночам? Едва ли. Он посмотрел на часы.

Без десяти четыре.

Действовать? Единственное эффективное средство? Мать-природа, дай мне тогда хоть маленькую возможность для действий! Отпусти меня из плена!

Он пожал плечами, иронизируя над собой, и закурил сигарету.

«Я ведь просто гуляю по ночам, чтобы не сойти с ума, — подумал он. — Только и всего». Тут он услышал, как где-то в темноте обломилась ветка. Я не один, сообразил он. По ночам бродят звери и психи.

В три часа он был уже не в силах дольше ждать. Пошел в гараж, бросил пластиковый пакет на пассажирское сиденье и залез в машину. Завел ее и двинулся в сторону центра. На всем неосвещенном пути до городского леса ему не встретилось ни единой машины, и, проезжая мимо бетонной трубы, он уже воспринимал ее лишь как любой привычный дорожный знак. Тут уж ничего не поделаешь. Случившееся там казалось столь удаленным во времени, что он больше не мог о нем задумываться. Не мог припомнить, даже если бы захотел.

Он свернул налево по мосту Александербрун, проехал по улице Звилле до самого пивзавода и оказался с южной стороны Рандерс-парка. Припарковался у входа, возле площадок для мини-гольфа, естественно, закрытых в такое время суток. Или в такое время года. Немного посидел в машине. Время приближалось к половине четвертого. Парк казался темным и затаившимся, погруженным в глубокую зимнюю спячку.

«Ночью природа скрывает свои чувства, — подумал он. — Интересно, почему противник выбрал именно это место? Он неподалеку живет или решающую роль сыграла сама недоступность? Тогда это свидетельствует о чрезмерной осторожности; в такое время должны быть сотни неохраняемых мусорных контейнеров, до которых гораздо легче добраться. В прошлый раз он выбрал для передачи денег ресторан со множеством потенциальных свидетелей, значит, этой ночью у него иной замысел. Этой ночью должен прийти не посыльный. Этой ночью забирать пакет будет сам шантажист, причем сознавая, что его жертва другого калибра, нежели он полагал поначалу. Совсем другого».

Он смог почти улыбнуться собственной мысли, и то, что ему удавалось сидеть и ждать в машине посреди ночи в полной темноте, ничуть не волнуясь, конечно, свидетельствовало о стабильности и контроле. Если шантажист не примет его условий, результатом может стать появление полиции возле его дверей уже ранним утром. Всего через несколько часов. Этого исключить нельзя.

Он ощупал пакет. Задумался над тем, сразу ли противник поймет, что там нет никаких двухсот тысяч, или обнаружит это, только придя домой. Он и не надеялся, что две старые газеты, которые он разорвал и сунул в пакет, будут похожи на деньги. Лишь придадут известную твердость.

Итак, две рваные газеты и конверт.

Помимо них, в качестве платы за работу этой ночью противнику предстояло получить пять тысяч гульденов и просьбу о трехдневной отсрочке.

Сумма была хорошо продумана. Ровно половина (пять от десяти — это половина!) того, что он требовал в прошлый раз, и большего ему век не видать. Пусть думает, что двести тысяч будут ждать его в ночь на пятницу, неужели он не проглотит наживку? Дополнительное трехдневное ожидание плюс бонус в виде пяти тысяч, какой же у него, черт возьми, выбор? Пойти в полицию и ни фига не получить? Маловероятно.

Он посмотрел на часы. Без четверти четыре. Он взял пакет, закрыл машину и пошел в парк.

Он заранее узнал, где находится статуя Хьюго Мертенса, что оказалось очень разумным. Темнота в сильно заросшем парке казалась черной дырой, и, только заметив слабый свет от освещавшего статую прожектора, он убедился, что не заблудился. Прежде чем выйти на маленькую площадку, куда с четырех или пяти сторон сходились тропинки, он ненадолго остановился.

Стоял и прислушивался к тишине. Думал о том, что противник, вероятно, находится где-то поблизости — возможно, напряженно стоит в ночной темноте с мобильным телефоном в руках и ждет. Или возле ближайшей телефонной будки.

«Бильярдные шары, — вновь подумал он. — Шары, которые катятся навстречу друг другу, но избегают столкновения буквально на несколько миллиметров. Их пути перекрещиваются, но несколько секунд позволяют избежать столкновения. Секунды. Жалкие частички времени».

Он подошел к урне и сунул туда пакет.

На пути обратно в Бооркхейм он обдумывал, что произойдет, если у него заглохнет мотор. Мысль была не особенно приятной — стоять на обочине, пытаясь остановить какого-нибудь автомобилиста-жаворонка, чтобы попросить помощи. Будет трудно объяснить, что он тут делает, если, например, встретится полицейский и решит немного покопаться. На работе он сказался больным, а сам направляется домой в половине пятого утра. На заднем сиденье полно следов крови, которые едва ли укроются от опытного глаза.

Не говоря уже о последствиях, если он не окажется на месте, чтобы ответить на телефонный звонок. Да, мысль действительно не из приятных.

Мотор не заглох. Разумеется, нет. Машина, на которой он ездил четыре года, сегодня функционировала безупречно, как и в остальные дни. Он просто поиграл с этой идеей. В эти дни у него возникало много идей… странных мыслей, которых прежде у него не водилось, и временами его интересовало, почему они вдруг поселяются именно у него в голове. Именно сейчас.

Он поставил машину в гараж, принял полторы таблетки, залез в постель и стал ждать звонка, потихоньку раздумывая над тем, собирается шантажист что-нибудь сказать или просто положит трубку. Последнее, разумеется, казалось более вероятным. Какой ему смысл подвергать себя даже маленькому риску оказаться раскрытым? Голос ведь всегда нечто обнаженное. Более вероятно, что он перезвонит позднее — когда проверит содержимое пакета и прочтет записку. Значительно более вероятно. Когда поймет, что еще не получил сполна за все свои усилия. За всю свою грязную игру.

Если часы на радиоприемнике шли верно, то звонок раздался ровно в пять секунд шестого. Он пропустил три сигнала, а затем ответил — хотя бы для того, чтобы показать, что не сидел возле телефона в нервном напряжении. Возможно, это стоило подчеркнуть.

Он поднял трубку и назвал свое имя.

Секунды две он слышал присутствие на линии другого человека, затем связь оборвалась.

«Ну, ладно, — подумал он. — Узнаем, что у тебя на уме, в следующий раз».

Он повернулся на бок, поправил подушку и попытался заснуть.

Ему действительно удалось уснуть. Когда он проснулся от следующего телефонного звонка, часы показывали четверть двенадцатого.

В короткое мгновение, пока тянулся за трубкой, он успел сообразить: что-то пошло не так, как он предполагал. Что случилось? Почему противник выжидал несколько часов? Почему?..

В трубке раздался голос Смааге:

— Как твои дела, брат?

— Болею, — выдавил он.

— Да, я слышал. Пасторы ругаются, а доктора болеют. Что за времена настали?

Он захохотал так, что в трубке затрещало.

— Всего лишь легкий грипп. Но, похоже, придется просидеть дома всю неделю.

— Вот черт! Мы же собирались устроить в пятницу вечером небольшие посиделки, как я тебе говорил. Тебе это будет не по силам?

Он покашлял и сумел изобразить пару тяжелых вдохов. Вероятно, прозвучало довольно убедительно.

— Подозреваю, что да, — сказал он. — Но в понедельник я выйду на работу.

Произнеся это и положив трубку после того, как Смааге пожелал ему выздоровления, он подумал о том, что этого точно не случится.

Как бы шары ни катились в ближайшие дни, одну вещь он знал наверняка. Одну-единственную. В понедельник в больницу он не поедет.

Ноги его там больше не будет.

Эта мысль казалась невероятно вдохновляющей.

24

— Тогда начинаем мозговой штурм, — сказал Рейнхарт, выкладывая перед собой на столе аккуратным рядком трубку, кисет и зажигалку. — Сегодня вечером я встречаюсь с комиссаром, и, как вы понимаете, его очень интересует положение дел, поэтому я намерен дать ему пленку с записью этого обсуждения, чтобы хоть что-то предъявить. Думайте, что говорите.

Он включил магнитофон. В комнате сразу почувствовалось почти зримое присутствие Ван Вейтерена, и воцарилась почтительная тишина.

— Хм… итак, — начал Рейнхарт. — Вторник, восьмое декабря, время пятнадцать часов. Разбор дел Эриха Ван Вейтерена и Веры Миллер. Мы рассматриваем их вместе, хотя связь между ними еще далеко не установлена. Пожалуйста, кто хотел бы высказаться?

— Имеется ли у нас что-нибудь, кроме догадки Меуссе, в пользу того, что они связаны? — поинтересовался де Брис.

— Ничего, — ответил Рейнхарт. — Кроме того что догадки нашего дорогого судмедэксперта обычно сопоставимы с железными фактами. Впрочем, в один прекрасный день он тоже может ошибиться. Как я полагаю.

— Мне в это не верится, — сказала Морено.

Рейнхарт расстегнул молнию на кисете и, прежде чем продолжить, понюхал его содержимое.

— Мы все-таки для начала обратимся к Вере Миллер, — предложил он, — никаких новых технических подробностей относительно ее убийства у нас не появилось. К сожалению. Только немного уточнилось время. Она умерла, вероятно, где-то между четвертью третьего и половиной четвертого ночи на воскресенье. В котором часу ее оставили в Корриме, сказать трудно. Если бы она пролежала там долго, можно предположить, что ее заметили бы раньше, однако нельзя забывать, что она лежала не на самом виду, да и по этим дорогам почти никто не ездит. По крайней мере, по выходным и в такое время года. Кстати, нам удалось побольше поговорить с Андреасом Волльгером… то есть мне и инспектору Морено. Видит бог, он тоже мало что мог сообщить, но хотя бы начал признавать, что их брак, возможно, не был совсем безупречным. Мне кажется, он начал осознавать это только сейчас… он явно не слишком разбирается в любовных перипетиях, опять-таки бог свидетель.

— Ко времени женитьбы ему было тридцать шесть лет, — добавила Морено. — До этого он, вероятно, имел не слишком много связей. Если вообще имел.

— Странный тип, — вставил Роот.

— Да, Волльгер производит впечатление мямли, — сказал Рейнхарт, — и я не думаю, что он из тех, кто убивает из ревности. В кризисной ситуации он, вероятно, скорее отрезал бы себе яйца и преподнес их в качестве примиряющего дара. У него есть алиби вплоть до часа ночи, когда он покинул ресторан, где сидел с хорошим приятелем… а у кого, черт возьми, найдется алиби после полуночи?

— У меня, — откликнулся Роот. — Моими свидетелями являются мои рыбки.

— Во всяком случае, пока мы его из числа подозреваемых исключаем, — заявил Рейнхарт.

— Сколько их у нас остается? — поинтересовался де Брис. — Если мы Роота тоже исключим?

У Рейнхарта, казалось, вертелся на языке ответ, но он бросил взгляд на магнитофон и сдержался.

— Может, Роот расскажет нам, что удалось узнать от матери Веры Миллер? — предложил он.

Роот вздохнул.

— Меньше тени от куриного хвоста, — доложил он. — К тому же она учительница домоводства и помешана на калориях, мне даже не удалось спокойно съесть венскую булочку. Не мой тип.

— Мы все тебе сочувствуем, — сказал де Брис. — Должен заметить, по-моему, мы упускаем из виду одну вещь.

— Что же? — поинтересовалась Морено.

— Вот, послушайте, — продолжил де Брис, наклоняясь над столом. — Нам известно, что Вера Миллер водила своего малахольного мужа за нос. Мы знаем, что тут замешан другой мужчина. Почему бы нам не сообщить об этом в СМИ? Не объявить о розыске мерзавца в газетах и по телевидению? Кто-то ведь должен был видеть их вместе… если они действительно общались четыре-пять уик-эндов подряд.

— Далеко не факт, — заметил Рейнхарт. — Не думаю, чтобы они бегали по кабакам. Или публично обжимались. Кроме того… кроме того, существуют ведь этические аспекты.

— Вот как? Какие же? — спросил де Брис.

— Мне известно, что это не самая сильная твоя сторона, — ответил Рейнхарт, — но мы пока не имеем подтверждения. Я имею в виду факт измены. Ее истории про курсы ведь могут оказаться прикрытием чего-то другого, хотя мне тоже трудно представить себе, чего именно. В любом случае, ее убили, и я считаю, нам следует проявить осторожность и не включать сведения о супружеской измене в некролог. То есть не предавать их огласке, принимая во внимание мужа и остальных родственников. Мне не хотелось бы нести ответственность, если окажется, что мы совершили ошибку, выставив ее на позор в прессе.

— Ладно, — согласился де Брис, пожимая плечами. — Сдаюсь. Ты назвал это этикой?

— Именно, — сказал Рейнхарт и нажал на клавишу паузы на магнитофоне. — Думаю, пора выпить по чашечке кофе.

— Боюсь, что относительно Эриха Ван Вейтерена у нас тоже не слишком много нового, — констатировал Рейнхарт, когда фрекен Кац удалилась. — Имеются, конечно, кое-какие опросы, проведенные в основном стажером Боллмертом, который изрядно поездил. Там что-нибудь всплыло?

— Насколько я могу судить, нет, — ответил Боллмерт, нервно крутя в руках карандаш. — Я побеседовал с социальными кураторами и старыми знакомыми Эриха, но все они довольно мало общались с ним в последние годы. Он ведь, как нам известно, исправился. Я поспрашивал о Вере Миллер тех, кого успел, но тоже безрезультатно.

— М-да… похоже, ты прав, — подтвердил Рейнхарт. — Никаких выигрышных билетов. Можно было надеяться, что кто-нибудь — хотя бы один человек — окажется знаком с обеими жертвами… чисто статистически. Мы ведь, черт возьми, опросили сотни людей. Однако не случилось.

— Правда, если убийца действительно знаком с обоими, — заметил Роот, — он, возможно, достаточно хитер, чтобы об этом не докладывать.

— Вполне вероятно, — равнодушно согласился Рейнхарт. — Кстати, я попытался найти возможную связь между Эрихом Ван Вейтереном и фру Миллер, придумать, что их могло связывать чисто теоретически, но, должен признаться, это оказалось не слишком легко. Получаются в основном гипотезы, взятые из воздуха… прямо какие-то небылицы, черт побери.

Он поймал взгляд Морено; та слегка улыбнулась, покачав головой, и он понял, что она разделяет его мнение. Он уже занес руку, чтобы выключить магнитофон, но остановился. Юнг с задумчивым видом помахал карандашом.

— Кстати, о гипотезах, — сказал он. — Я тут немного проверил гипотезу Роота.

— Роота? — усомнился Рейнхарт. — Гипотезу?

— Которую из них? — спросил Роот.

— Банду любителей марок, — предположил де Брис.

— Нет, синдром стетоскопа, — уточнил Юнг.

Тут Рейнхарт выключил магнитофон.

— Чем вы, черт возьми, занимаетесь? — спросил он. — Шуты гороховые. Подождите, я перемотаю пленку назад.

— Сорри, — извинился де Брис.

— Я серьезно, — сказал Юнг. — Дело в том…

Он подождал, пока Рейнхарт снова нажмет на «запись».

— Итак, Роот утверждал, что этот мужчина… если у Веры Миллер действительно имелся другой мужчина… с большой долей вероятности может оказаться врачом. Ну, вы же знаете, медсестры и врачи и так далее…

Он сделал паузу, чтобы посмотреть на реакцию.

— Продолжай, — попросил Рейнхарт.

— Так вот, имело смысл, по крайней мере, проверить, не было ли у нее связи с каким-нибудь доктором из Хемейнте. Я где-то читал, что почти все измены происходят с кем-нибудь на рабочем месте… поэтому я утром немного расспросил Лиляну.

— Лиляну? Что еще, черт возьми, за Лиляна? — спросил Рейнхарт.

Он готов был поклясться, что Юнг покраснел.

— Одна из коллег Веры Миллер.

— Я видел ее, — встрял Роот. — Настоящая бомба… к тому же с Балкан, хотя и в другом смысле… другая бомба.

Рейнхарт сердито уставился на него, потом на магнитофон, но останавливать запись не стал.

— Продолжай, — повторил он. — Что она сообщила?

— Боюсь, не слишком много, — признался Юнг. — Но она не исключает того, что у Веры Миллер что-то наклевывалось с одним врачом. Ей помнится, что другая коллега на что-то такое намекала, но она отнюдь не уверена.

— Другая коллега? — уточнила Морено. — И что же та говорит?

— Это младшая медсестра. Правда, встретиться с ней мне не удалось. Она выходная сегодня и завтра.

— Дьявол, — выругался Рейнхарт. — Ну, ее, конечно, надо найти. Лучше уж разобраться в этом до конца… должен признать, что это похоже на правду, если вдуматься. Медсестра и врач — знакомая история.

— Вероятно, в больнице Хемейнте парочка врачей имеется, — заметил де Брис.

Рейнхарт с грозным видом посасывал трубку.

— Поступим так, — заявил он, немного поразмыслив. — Я позвоню главному врачу или директору больницы… или как он там себя называет. Пусть выдаст нам весь список, хочется надеяться, что у них там есть и фотографии. Будет чертовским невезением, если нам хоть тут что-нибудь не обломится. А нет ли у инспектора Роота еще какой-нибудь маленькой теории о связи с Эрихом Ван Вейтереном?

Роот покачал головой.

— Мне кажется, она была, — сказал он. — Только не помню где.

Де Брис громко вздохнул. Рейнхарт выключил магнитофон, и совещание закончилось.

Он снова выбрал «Вокс» — вспомнив, что бар понравился Ван Вейтерену, — но в этот вечер надеяться на певицу с бархатным голосом не приходилось. Ни на какую другую музыку тоже, поскольку был вторник. Понедельник и вторник считались неприбыльными днями, и кроме Рейнхарта с Ван Вейтереном за сверкающими металлическими столиками сидела лишь горстка вялых посетителей. Когда комиссар прибыл, комиссар оказался уже на месте. Впервые — впервые за все время, сколько он мог припомнить, — Рейнхарту показалось, что тот выглядит стариком.

Возможно, не старым, а просто сдавшим, какими кажутся многие пожилые люди. Будто стратегические мышцы крестцовой области и шеи окончательно устали и сжались в последний раз. Или надорвались. Он предполагал, что Ван Вейтерену, вероятно, уже исполнилось шестьдесят, но уверен не был. Вокруг комиссара существовал ореол неясностей, к ним относился и его истинный возраст.

— Добрый вечер, — поздоровался Рейнхарт, усаживаясь. — У вас усталый вид.

— Спасибо, — отозвался Ван Вейтерен. — Да, я теперь не сплю по ночам.

— Вот черт! — сказал Рейнхарт. — Да, когда Господь лишает нас сна, он оказывает нам не лучшую услугу.

Ван Вейтерен приподнял крышку сигаретной машинки.

— Он прекратил оказывать нам услуги сотни лет назад. Да и черт знает, оказывал ли вообще.

— Возможно и так, — согласился Рейнхарт. — О молчании Бога после Баха мне читать доводилось. Два темных, пожалуйста.

Последняя реплика адресовалась возникшему из тени официанту. Ван Вейтерен закурил сигарету. Рейнхарт начал набивать трубку.

«Тяжело, — подумал он. — Сегодня мне придется тяжело».

Он достал из кармана пиджака кассету с пленкой.

— Я тоже не могу предложить какое-нибудь евангелие, — признался он. — Но если вы захотите получить представление о нашей ситуации, можете это прослушать. Здесь сегодняшнее обсуждение. Разумеется, не какое-нибудь там peak experience,[19] но вам ведь известно, как все обычно происходит. Того, чей голос вы не узнаете, зовут Боллмерт.

— Все-таки что-то, — сказал Ван Вейтерен. — Я замечаю, что держаться в стороне нелегко.

— Вполне понятно, — согласился Рейнхарт. Он достал фотографию Веры Миллер. — Эта женщина вам знакома?

Ван Вейтерен несколько секунд разглядывал фотографию.

— Да, — ответил он. — Она.

— Что? — воскликнул Рейнхарт. — Что вы, черт возьми, имеете в виду?

— Если я, конечно, не ошибаюсь, — сказал Ван Вейтерен, возвращая снимок. — Медсестра из больницы Хемейнте. Она занималась мной, когда мне пару лет назад оперировали кишечник. Приятная женщина, зачем она тебе понадобилась?

— Это Вера Миллер, которую нашли убитой в Корриме в воскресенье утром.

— Та, что как-то связана с Эрихом?

Рейнхарт кивнул:

— Это всего лишь гипотеза. Пока очень зыбкая, хотя, возможно, вы могли бы ее подтвердить?

Официант принес пиво. Они выпили по глотку. Ван Вейтерен снова посмотрел на фотографию и с мрачным видом помотал головой.

— Нет, — сказал он. — Я помню ее по чистой случайности. Я правильно понимаю, что связь подметил Меуссе?

— Да. Он полагает, что на нее указывает удар по шее. Говорит, что удар несколько специфический. В обоих случаях… ну, вы ведь знаете Меуссе.

Ван Вейтерен погрузился в молчание. Рейнхарт раскурил трубку и предоставил ему возможность спокойно размышлять. Внезапно он почувствовал сильную злость. Злость на того, кто убил сына комиссара, на того, кто убил Веру Миллер.

Один ли это человек или двое разных? Один черт. Стало быть, злость на этого убийцу или этих убийц, да и на всех преступников вообще… У него зашевелились самые холодные и мрачные из всех воспоминаний.

Убийство Сейки. Его девушки. Сейки, на которой он собирался жениться. Сейки — которую он любил, как никого другого. Сейки с высокими скулами, полуазиатскими глазами и самым прелестным на свете смехом. Прошло почти тридцать лет; она пролежала в проклятой могиле в Линдене уже три десятилетия… девятнадцатилетняя Сейка, которая должна была стать его женой.

Если бы не один из этих преступников, в тот раз — накачанный наркотиками псих, заколовший ее ножом однажды вечером в Воллеримс-парке, даже без намека на повод.

Или ради каких-то двенадцати гульденов, бывших у нее в кошельке.

А теперь сын комиссара. «Тьфу, черт, — думал Рейнхарт. — Он совершенно прав — Господь давно прекратил помогать нам».

— Я тут посетил Диккен, — прервал его размышления Ван Вейтерен.

— Что? Вы?

— Да, я, — ответил Ван Вейтерен. — Позволил себе вольность, надеюсь, ты меня простишь.

— Естественно, — сказал Рейнхарт.

— Поговорил кое с кем в том ресторане. Скорее в качестве терапии. Я отнюдь не ожидаю, что найду что-нибудь, чего не заметили вы, но чертовски трудно просто бездействовать. Ты меня понимаешь?

Рейнхарт немного помедлил с ответом.

— Вы помните, почему я стал полицейским? — спросил он. — Моя невеста в Воллеримс-парке?

Ван Вейтерен кивнул:

— Конечно, помню. М-да… тогда ты понимаешь. Как бы то ни было, меня интересует одна деталь.

— Что же? — спросил Рейнхарт.

— Пластиковый пакет, — ответил Ван Вейтерен. — Тот, что поменял хозяина. Или должен был поменять хозяина.

— Что еще за чертов пакет?

Ван Вейтерен немного помолчал.

— Значит, вам о нем не известно?

«Дьявол, — подумал Рейнхарт. — Он опять посадил нас в лужу».

— Кто-то вроде упоминал о каком-то пакете, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал невозмутимо. — Верно.

— Похоже, что этот Мистер Икс, который, судя по всему, и является убийцей… — неторопливо продолжил комиссар тоном, который до неловкости отчетливо отдавал педагогикой, — он вроде бы держал возле ног пластиковый пакет, пока сидел в баре. И похоже, что Эрих унес пакет с собой, когда уходил.

Он поднял бровь и ждал реакции Рейнхарта.

— Черт возьми, — выругался Рейнхарт. — Честно говоря… да, честно говоря, боюсь, что мы это упустили. То есть вторую половину. Несколько человек утверждали, что у Мистера Икс имелся пакет, но мы не слышали о том, чтобы Эрих забрал его с собой. Как вам удалось это узнать?

— Повезло встретить нужных людей, — скромно ответил Ван Вейтерен, глядя на свежескрученную сигарету. — Одной из официанток показалось, что она видела у Эриха в руках пакет, когда он уходил, а стоило ей об этом упомянуть, как бармен тоже вспомнил.

«Вероятно, еще повезло задать нужные вопросы», — подумал Рейнхарт, чувствуя, как его сознание застилает туман старого, укоренившегося восхищения и уничтожает как злость, так и неловкость. Восхищения перед психологической прозорливостью, которой всегда славился комиссар., позволявшей ему, будто скальпелем, пронзать тонну теплого масла быстрее, чем сотня полицейских в бронежилетах успевала прикинуть ее вес.

Интуиция — вот как это называется.

— Какие вы делаете выводы? — спросил он.

— Эрих ездил туда, чтобы что-то забрать.

— Видимо, да.

— Он отправился в «Траттория Комедиа» и забрал пакет в условленном месте… например, в туалете.

Рейнхарт кивнул.

— Он не знал, кто такой Мистер Икс, да и не должен был.

— Почему вы так думаете?

— Имей они возможность действовать в открытую, они могли бы с таким же успехом встретиться в любом другом месте. Например, на парковке. Зачем устраивать весь этот маскарад, если в нем нет необходимости?

Рейнхарт задумался.

— Мистер Икс был загримирован, — сказал он.

— Он собирался убить моего сына, — подчеркнул Ван Вейтерен. — И убил. Естественно, он замаскировался.

— Зачем же передавать пакет, раз он все равно намеревался его убить? — спросил Рейнхарт.

— Попробуй ответить сам, — предложил Ван Вейтерен.

Рейнхарт два раза затянулся погасшей трубкой.

— Вот черт! — произнес он. — Понимаю. Он не знал его в лицо. Они находились в одинаковом положении.

Он вычислил его, только увидев с пакетом в руках… сидел и поджидал на парковке, ну конечно.

— Вполне вероятно, — согласился Ван Вейтерен. — Мне тоже так представляется. А дальше? Как ты думаешь, о чем идет речь? Кто командует, а кто подчиняется?

«Хороший вопрос, — подумал Рейнхарт. — Кто командует, а кто подчиняется?»

— Командует Эрих, а Мистер Икс подчиняется, — предположил он. — То есть вначале. Потом Мистер Икс меняет роли… поэтому… да, конечно, поэтому он его и убивает.

Ван Вейтерен откинулся на спинку и закурил сигарету. «Его сын, — подумал Рейнхарт. — Тьфу, черт, мы ведь говорим об убийце его сына».

— А о чем, ты думаешь, идет речь?

Мысль о наркотиках секунд пять мешала Рейнхарту сосредоточиться, потом он нашел ответ.

— Шантаж, — сказал он. — Черт возьми, ясно как день.

— Он утверждает, что Эрих никогда такими делами не занимался, — объяснял он Уиннифред часом позже. — Я ему верю. Кроме того, кажется невероятным, чтобы он был таким идиотом, что просто поехал, уселся в ресторане и ждал денег, если знал, о чем идет речь. Эрих был посыльным. Его туда направил кто-то другой… настоящий шантажист… если вдуматься, это совершенно очевидно. Все встает на свои места.

— А как же Вера Миллер? — спросила Уиннифред. — Она в этом как-то замешана?

— Вполне вероятно, — ответил Рейнхарт. — Убийца думал, что шантажистом является Эрих, и убил его совершенно напрасно. Не исключено, что в случае Веры Миллер он попал в точку.

— Эрих и Вера Миллер знали друг друга?

Рейнхарт вздохнул:

— К сожалению, нет. Тут пока тупик. Мы не нашли ни единой ниточки, которая бы их связывала. Но, возможно, она есть. Если предположить, что он… убийца… врач из Хемейнте, то Вера Миллер вполне могла каким-то образом держать его на крючке. Ошибочная операция или что угодно другое, черт возьми. Ошибки врачей дорогого стоят… он мог, например, прикончить пациента по чистой невнимательности. Она увидела шанс подзаработать деньжат и воспользовалась им… другое дело, что потом из этого вышло. Ну, хоть какая-то теория.

Уиннифред посмотрела на него скептически:

— А зачем ей понадобилось ложиться с ним в постель? Ведь вы считаете, что дело обстояло именно так?

— Пф-ф… — фыркнул Рейнхарт. — Прелесть моя, ты что, вчера родилась? Ведь именно там мужчины и раскалываются. Обо всех достоинствах и недостатках мужчины женщина узнает в постели.

Уиннифред восторженно рассмеялась и прижалась к нему под одеялом.

— Мой принц, — сказала она. — Ты абсолютно прав, но, боюсь, тебе придется подождать с демонстрацией твоих достоинств еще пару дней.

— Ничего не поделаешь, — смирился Рейнхарт и погасил свет. — А недостатков у меня почти нет.

Минут через пятнадцать он поднялся.

— Что ты делаешь? — поинтересовалась Уиннифред.

— Джоанна, — сказал Рейнхарт. — Мне показалось, я что-то услышал.

— Ничего подобного, — возразила Уиннифред. — Но сходи и принеси ее, уляжемся втроем. Ведь ты за этим встал?

— Примерно, — признался Рейнхарт и направился в детскую.

«Жена читает мои мысли еще до того, как они успевают у меня созреть, — подумал он, осторожно поднимая спящую дочку. — Как это у нее, черт возьми, получается?»

25

В среду, 9 декабря, выдался день с десятью-одиннадцатью градусами выше нуля и высоким безоблачным небом.

Удивленное солнце, казалось, почти стеснялось необходимости демонстрировать всю свою бледную наготу. Ван Вейтерен позвонил Ульрике Фремдли на работу, узнал, что та заканчивает в районе обеда, и предложил съездить на машине к морю. Они его довольно давно не видели. Ульрика сразу согласилась. Ван Вейтерен услышал по голосу, что она удивлена и обрадована, и вспомнил, что любит ее.

Затем напомнил об этом ей тоже.

«Живые должны заботиться друг о друге, — подумал он. — Хуже всего умереть, так и не пожив».

Сидя в машине перед грязно-коричневым офисным центром Ремингтон, он размышлял над тем, как сложилась бы судьба Эриха, останься тот в живых. Успел ли бы он пройти через важнейшие этапы жизни, какими бы они ни были. Он где-то читал, что человек должен сделать за жизнь три вещи. Воспитать сына, написать книгу и посадить дерево.

Интересно, откуда это взялось? Эрих, в любом случае, не успел ни первого, ни третьего. Посадил ли он когда-нибудь дерево, естественно, одному богу известно, но это казалось маловероятным. Прежде чем Ван Вейтерен успел задуматься о себе, его размышления прервала Ульрика, плюхнувшаяся на пассажирское сиденье.

— Чудесно, — сказала она. — Какой замечательный день.

Она поцеловала его в щеку, и, к своему изумлению, он ощутил эрекцию. «Жизнь продолжается, — растерянно подумал он. — Невзирая ни на что».

— Куда хочешь поехать? — спросил он.

— В Эмсбаден или Берензей, — не колеблясь, предложила она. Чувствовалось, что она обдумывала это с момента его звонка.

— Эмсбаден, — решил он. — Берензей вызывает у меня не самые добрые мысли.

— Почему же?

— Там кое-что произошло несколько лет назад. Не люблю об этом вспоминать.

Она ждала продолжения, но он оставил его при себе. Завел машину и выехал с парковки.

— Мой таинственный любовник, — сказала она.

Они побродили часок по дюнам и позже обычного пообедали в ресторане «Де Диркен» возле маяка в Эмсбадене. Шейки морских раков в укропном соусе, кофе и морковная запеканка. Говорили о Джесс, о троих детях Ульрики и их перспективах на будущее.

И наконец, об Эрихе.

— Я помню кое-что из сказанного тобой, — проговорила Ульрика. — Когда вы нашли женщину, убившую Карела.

Карел Иннингс был прежним мужем Ульрики, но не отцом ее детей. Они появились у нее в первом браке, с агентом по продаже недвижимости, который был хорошим и надежным отцом семейства, пока надо всем не взял верх врожденный алкоголизм.

— Мы ее так и не нашли, — уточнил Ван Вейтерен.

— Вы установили ее мотив, — сказала Ульрика. — В любом случае, ты утверждал, что, с ее точки зрения, убийство моего мужа представлялось… в каком-то смысле… правомерным. Помнишь?

— Конечно, — ответил Ван Вейтерен. — Хотя это справедливо только отчасти. С очень индивидуальной, ограниченной точки зрения. При такой формулировке получается слишком грубое обобщение.

— Разве так бывает не всегда?

— Что ты имеешь в виду?

— Разве убийца или вообще преступник не всегда считает свое преступление оправданным? Разве он не всегда рассуждает именно таким образом — по крайней мере, сам с собой?

— Старый вопрос. Но, в принципе, ты все поняла правильно. Убийца всегда вынашивает свои мотивы и, естественно, оправдывает их, другое дело — оправдывает ли их кто-то другой? За всем, что мы делаем, разумеется, кроются причины, но в наши дни догма о первородном грехе обычно членов коллегии присяжных не убеждает… они гораздо более толстокожи.

— Но ты в нее веришь?

Он немного подождал — посмотрел на море.

— Естественно, — ответил он. — Я не защищаю злодеяния, но, если ты не можешь понять природу преступления, тебе едва ли стоит работать в уголовной полиции. Существует черная логика, которую часто легче обнаружить, чем ту, что стоит за нашими обычными деяниями. Хаос, как известно, соседствует с Богом, но в аду чаще всего царит порядок…

Она усмехнулась и откусила от морковной запеканки:

— Продолжай.

— Раз уж ты так просишь, — сказал Ван Вейтерен. — Ну, эта злобная логика может посетить любого из нас, если мы загнаны в угол. Совсем не трудно понять, что исламский брат убивает свою сестру за то, что та бегала по дискотекам и хотела стать европейкой… совсем не трудно, если знать предысторию. В то же время само деяние столь отвратительно, что тебя тошнит, когда ты о нем думаешь, и тебе хочется схватить злодея и обрушить на него высотный дом… но это уже нечто иное. Совсем другое дело.

Он умолк. Она посмотрела на него долгим, серьезным взглядом, потом взяла его через стол за руку.

— Преступление рождается в зазоре между моралью общества и индивидуума, — добавил Ван Вейтерен, в тот же миг задумавшись над тем, ко всем ли случаям это применимо.

— А если ты найдешь убийцу Эриха, ты его тоже сможешь понять?

Он помедлил с ответом. Снова окинул взглядом берег. Солнце скрылось, и погода стала такой, какой, вероятно, была до того, как кто-то из богов додумался ее изобрести. Восемь градусов тепла, слабый ветер, белое небо.

— Не знаю, — сказал он. — Поэтому-то я и хочу поговорить с ним с глазу на глаз.

Она выпустила его руку и наморщила лоб:

— Не понимаю, как ты можешь желать подвергнуть себя такому. Посмотреть в глаза убийцы сына. Иногда я тебя просто не понимаю.

— Я никогда не утверждал, что сам себя понимаю, — ответил Ван Вейтерен.

«И я никогда не утверждал, что не хотел бы пустить пулю между этих глаз», — подумал он, но ничего не сказал.

На пути домой у Ульрики возникло предложение.

— Мне хочется пригласить его невесту на ужин.

— Кого? — спросил Ван Вейтерен.

— Марлен Фрей. Давай пригласим ее завтра вечером к нам на ужин. Я позвоню и поговорю с ней.

Ему подобная мысль в голову никогда не приходила. Интересно — почему? Потом он устыдился и ответил согласием.

— При условии, что ты останешься ночевать, — добавил он.

Ульрика засмеялась и мягко толкнула его кулаком в плечо.

— Я ведь уже обещала, — сказала она. — Четверг, пятница и суббота. Юрг в лагере со школой.

— Отлично. Я без тебя чертовски плохо сплю.

— Я прихожу к тебе не за тем, чтобы спать, — заметила Ульрика.

— Отлично, — повторил Ван Вейтерен за неимением лучшего.

Начальник полиции Хиллер положил руки на стол, снабженный подкладкой для письма из свиной кожи, сцепил их в замок и попытался поймать взгляд Рейнхарта. Тот зевнул и посмотрел на зеленое растение, напоминавшее пальму, название которого он вроде бы когда-то знал.

— Хм… — произнес Хиллер. — Мне утром довелось столкнуться с комиссаром… я имею в виду комиссара.

Рейнхарт перевел взгляд на фикус Бенджамина.

— Эта история с сыном на него здорово подействовала. Просто хочу, чтоб ты знал. Ничего удивительного. После всех лет и всего… я считаю это делом чести. Мы обязаны раскрыть дело. Не упустить его из рук. Насколько далеко вы продвинулись?

— Чуть-чуть, — ответил Рейнхарт. — Мы делаем все, что в наших силах.

— Вот как, — сказал Хиллер. — Ну, в этом я, конечно, не сомневаюсь. Все… я действительно имею в виду всех… должны чувствовать такую же ответственность, как я. Понимать, что это дело чести. Хоть вы и позволяете некоторым убийцам бегать на свободе, но с этим такого допускать нельзя. Ни при каких условиях. Может, тебе требуются еще ресурсы? Я готов пойти на многое… очень на многое. Только скажи.

Рейнхарт не ответил.

— Я, как ты знаешь, никогда не вмешиваюсь в оперативную работу, но если тебе захочется обсудить со мной план действий — всегда пожалуйста. И ресурсы, как я сказал… никаких ограничений. Дело чести. Ты понял?

Рейнхарт поднялся из мягкого кресла для посетителей.

— Все предельно ясно, — произнес он. — Но при помощи танков уравнения не решаются.

— Что? — спросил начальник полиции. — Что ты, черт возьми, хочешь этим сказать?

— Объясню в другой раз, — ответил Рейнхарт, открывая дверь. — Извините, я немного спешу.

Юнг и Морено ждали у него в кабинете.

— Вам привет с пятого этажа, — сообщил Рейнхарт. — У садовника снова новый костюм.

— Он выступал по телевидению? — поинтересовался Юнг.

— Насколько мне известно, нет, — отозвалась Морено. — Может, собирается?

Рейнхарт уселся за письменный стол и закурил трубку.

— Ну? — спросил он. — Как дела?

— Я ее не поймал, — ответил Юнг. — Она куда-то отправилась с приятелем. Выходит на работу только завтра во второй половине дня. Сожалею.

— Что за черт, — произнес Рейнхарт.

— О ком вы говорите? — поинтересовалась Морено.

— О Эдите Фишер, разумеется, — ответил Рейнхарт. — О той медсестре, которая намекнула другой медсестре, что Вера Миллер на что-то намекала… тьфу черт, какая каша! Как дела с проверкой врачей?

— Замечательно. — Морено передала ему лежавшую у нее на коленях папку. — Здесь имена и фотографии всех ста двадцати шести врачей, работающих в Хемейнте. Плюс еще нескольких, уволившихся в этом году, они отмечены точками. Даты рождения, сроки работы, научные заслуги, специализации и все, что твоей душе угодно. Даже гражданское состояние и члены семьи. В больнице Хемейнте царит порядок.

— Недурно, — согласился Рейнхарт, просматривая папку. — Действительно недурно. Они распределены по клиникам и отделениям?

— Разумеется, — подтвердила Морено. — Я уже поставила крестики перед теми, кто работает в сорок шестом, в отделении Веры Миллер. Там шесть постоянных врачей и семь-восемь появляются временами. Они ведь довольно много ходят по отделениям, особенно специалисты… анестезия и тому подобное.

Рейнхарт кивнул, продолжая листать и изучать веселые лица мужчин и женщин в белых халатах. В должностную инструкцию явно входила обязанность фотографироваться именно таким образом. Почти на всех снимках один и тот же фон, и все — во всяком случае, почти все — держат голову под одинаковым углом и широко улыбаются. Явно один и тот же фотограф — интересно, что за безумно популярная история у него припасена, чтобы заставлять всех так разевать рты?

— Недурно, — произнес он в третий раз. — Значит, тут у нас убийца, с фотографией и личными данными чуть ли не с колыбели. Жаль только, что мы не знаем, который из них. Один из ста двадцати шести…

— Если продолжать придерживаться гипотезы Роота, — заметила Морено, — можешь сорок штук отбросить.

— Вот как? Почему же? — спросил Рейнхарт.

— Потому что они женщины. Правда, как действовать дальше, я не знаю. Мне кажется чересчур смелым начинать допрашивать всех подряд. Хоть на снимках они и выглядят безмятежными, в действительности могут оказаться немного покруче. Особенно когда поймут, в чем мы их подозреваем… плюс корпоративная солидарность и все, вместе взятое.

Рейнхарт кивнул.

— Начнем с ближайших, — решил он. — Пока только с них. Как ты сказала? Шестеро постоянных сотрудников клиники и еще несколько? С ними мы, пожалуй, успеем разобраться еще до того, как появится свидетельница Юнга. Кто этим займется?

— Только не Роот, — сказал Юнг.

— О’кей, не Роот, — согласился Рейнхарт. — Однако я вижу перед собой двух надежных коллег. Пожалуйста, удачной охоты!

Он захлопнул папку и передал им. Поскольку Юнг вышел первым, Рейнхарт успел задать инспектору Морено вопрос:

— Хорошо спишь в последнее время?

— Все лучше и лучше, — сообщила Морено с улыбкой. — А ты сам?

— Как того заслуживаю, — загадочно ответил Рейнхарт.

26

В четверг, помимо нескольких счетов, в почте было два письма.

Одно оказалось из банка и сообщало, что его ходатайство о займе удовлетворили. Сумма в 200 000 гульденов уже положена ему на счет.

Второе было от противника.

Конверт на этот раз другого типа. Попроще, подешевле. Сама почтовая бумага представляла собой вдвое сложенную страничку, судя по всему вырванную из блокнота на пружине. Прежде чем прочесть, он задумался, не является ли снижение качества признаком чего-либо, неким значимым обстоятельством.

Ни к какому разумному ответу он не пришел, а инструкции оказались столь же простыми и четкими, как раньше.

Последний шанс. Мое терпение скоро кончится. То же исполнение, как в прошлый раз.

Место: мусорный контейнер за гриль-баром на углу Армастенстраат и Бремерстейх.

Время: ночь на пятницу, 03.00.

Будьте у телефона у себя дома в 04.00. Не пытайтесь переключить свой номер на мобильный телефон, у меня приняты меры, чтобы обезопасить себя от этого. Если я не получу свои деньги в пятницу утром, Вы пропали.

Друг.

Идея с мобильным телефоном действительно приходила ему в голову. Он позвонил и справился насчет этого, но уяснил, что звонящий всегда сможет узнать, переключался разговор с одного номера на другой или нет. Иначе как заманчиво было бы стоять, спрятавшись метрах в двадцати на Бремерстейх — в этом узком и темном переулке, — стоять и ждать противника, с трубой под пальто. Невероятно заманчиво.

Другая мысль, посетившая его, когда он прочел инструкцию, касалась чертовской самоуверенности шантажиста. Как тот мог, например, исключить возможность, что его жертва воспользуется помощником, в точности как он сам проделал это в Диккене?

Откуда у него такая уверенность? Ведь вполне можно обратиться к какому-нибудь приятелю, не объясняя ему, о чем идет речь. Достаточно просто попросить кого-то другого ответить по телефону. Или противник настолько хорошо знает его голос, что сразу раскрыл бы подобный ход? Неужели он его так хорошо знает?

Или он на этот раз каким-то образом улучшил тактику? Похоже на то. Возможно, в телефонном разговоре последует еще одна инструкция, чтобы гарантировать шантажисту беспрепятственное получение денег позади гриль-бара.

Тогда как? Что еще за чертова инструкция? Может, он вооружен?

Последний вопрос возник спонтанно, но вскоре уже представлялся самым важным из всех. Неужели у противника действительно есть оружие и он — в крайнем случае — готов воспользоваться им, чтобы забрать деньги?

Пистолет в кармане куртки, в темном укромном месте на Бремерстейх?

Он сунул письмо в конверт и посмотрел на часы.

11.35. Осталось менее шестнадцати часов.

Времени мало. Ужасно мало времени, и это, очевидно, последний раунд. Отсрочки больше невозможны.

«Пора исчезнуть?» — задумался он.

27

За первую половину четверга Морено с Юнгом побеседовали ровно с дюжиной врачей, включая трех женщин, — в основном, чтобы не вызывать подозрений.

Подозрений относительно того, что полиция подозревает именно мужчин. Или, по крайней мере, одного из них.

Предлогом для расспросов служило получение сведений об убитой медсестре Вере Миллер. Общее впечатление. Отношения с пациентами и коллегами; все, что могло как-то способствовать созданию целостного образа. Особенно в части ее профессиональной деятельности.

Насколько Морено и Юнг могли судить, все врачи откровенно рассказывали то, что знали о сестре Миллер. Одни знали ее лучше, другие, естественно, меньше, поскольку им приходилось с ней общаться гораздо реже. Мнения и впечатления оказались совершенно единодушными. Вера Миллер была великолепной медсестрой. Компетентная, доброжелательная, любящая свою работу — и умеющая найти подход к каждому пациенту, что является настолько важным, что можно лишь пожелать, чтобы подобным качеством обладали все работающие в здравоохранении.

«De mortuis…»,[20] — подумала Морено. Мысль возникла чисто автоматически, но казалась едва ли подходящей в данном случае. Сестру Миллер просто-напросто любили и ценили. Никакого предположения относительно того, кто мог иметь причину, чтобы таким — или каким-то иным — образом ее убить, ни у кого не возникало. Даже намека на предположение.

Не возникло его и у Морено с Юнгом, когда, закончив расспросы, они уселись обедать в ресторане корпуса А. Даже намека на намек.

Они покончили с необычайно сытным блюдом из пасты в самом начале второго и решили, что имеет смысл подождать Эдиту Фишер в отделении 46. Ей предстояло выйти на работу в два часа — после двух с половиной суток отдыха, который она провела со своим приятелем в неизвестном месте. О приятеле они знали только, что его зовут Арнольд. Когда Юнг утром, после неимоверных усилий, наконец сумел связаться с фрекен Фишер, та не захотела объяснять, где они были и чем занимались.

Не то чтобы его это особенно интересовало, но тем не менее.

— Вероятно, они ограбили банк, — заявил он Морено, — но нам наплевать, с нас уже и так хватит. В любом случае, к Вере Миллер это не имеет отношения.

Морено ненадолго задумалась, потом согласилась.

С них, действительно, и так достаточно.

Эдита Фишер оказалась молоденькой блондинкой и выглядела приблизительно так, как обычно выглядит медсестра в американском телесериале. Не считая разве что небольшого косоглазия, но, по крайней мере, Юнг нашел его очаровательным.

Она была явно смущена тем, какого наделала шума. Покраснела и несколько раз попросила прощения еще до того, как они успели усесться в светло-зеленом помещении, предоставленном в их распоряжение для бесед с врачами благодаря заботам суровой заведующей отделением. Обычно оно использовалось исключительно для бесед с родственниками, когда умирал кто-нибудь из пациентов, сообщила она: зеленый цвет, считается, обладает успокаивающим эффектом.

— Господи! — воскликнула Эдита Фишер. — Тут и говорить-то не о чем. Совершенно не о чем. Вам, как я понимаю, рассказала Лиляна?

Юнг признался, что данная тема всплыла во время одной из его бесед с Лиляной Милович.

— Почему ей не хватило ума держать язык за зубами? Ведь это лишь пустяк, мы просто сидели и болтали, — возмутилась Эдита Фишер.

— Если бы все держали язык за зубами, мы бы не поймали многих преступников, — заметил Юнг.

— Что это за пустяк? — спросила Морено. — Раз уж мы все равно здесь.

Эдита Фишер еще немного посомневалась, но чувствовалось, что она расскажет. Юнг обменялся взглядом с Морено, и оба воздержались от дальнейших вопросов. Достаточно было подождать. Подождать и посмотреть на успокаивающий зеленый цвет.

— Дело было больше месяца назад… почти полтора.

— В начале ноября? — уточнила Морено.

— Примерно. Думаю, я никогда так не плакала, как когда услышала о том, что Веру убили. Это так ужасно, она была настолько веселым и живым человеком… просто нельзя представить, что подобное может случиться с кем-то, кого ты так хорошо знаешь. Кто это сделал? Наверняка какой-нибудь сумасшедший?

— Мы пока не знаем, — ответил Юнг. — Но в этом-то мы и должны разобраться.

— А вне работы вы тоже общались? — спросила Морено.

Эдита Фишер тряхнула кудрями;

— Нет, но она была замечательной коллегой, спросите остальных.

— Мы уже спрашивали, — сказал Юнг.

— В начале ноября? — напомнила Морено.

— Да, конечно, — вздохнула Эдита Фишер. — Но вы должны понимать, что тут и говорить-то не о чем. Лиляна любит все преувеличивать… она не плохая, просто иначе не умеет.

— Расскажите, — попросил Юнг. — Мы обычно бываем в силах отличать важное от несущественного. Но для этого нам надо знать как можно больше.

— Разумеется, — сказала Эдита Фишер. — Извините. Ну, просто Вере тогда пришлось поехать в Румфорд.

— В новую больницу Румфорд? — уточнила Морено.

— Да, туда требовалось перевезти одну пациентку. Такое иногда случается. Женщину с эмфиземой легких, в Румфорде лучше аппаратура. Мы иногда кого-нибудь к ним перевозим, а иногда они к нам…

— Звучит разумно, — согласился Юнг.

— Да, разумно. Вера сопровождала эту женщину и осталась в Румфорде на полдня. Чтобы убедиться, что пациентка хорошо себя чувствует… ощущает, что о ней заботятся, и так далее. Вера за этим всегда тщательно следила, поэтому ее и считали такой хорошей сестрой. Когда она ближе к вечеру вернулась обратно, мы как раз пили кофе, и я стала над ней подтрунивать. Спрашивала, почему она так надолго задержалась, уж не из-за какого ли красивого врача в Румфорде… потому что там есть такие.

Эдита Фишер снова засмущалась и заерзала на стуле.

— Во всяком случае, значительно моложе наших, — добавила она. — Ну, и тогда Вера ответила: «Ты попала не в бровь, а в глаз».

— Не в бровь, а в глаз? — переспросила Морено.

— Да, она засмеялась и сказала: «Ты попала не в бровь, а в глаз, Эдита». Только и всего, и я не знаю, ответила она шуткой на шутку или там было нечто большее. Господи, неужели вы так долго ждали только ради этого?

— Хм… — произнес Юнг. — Мы привыкли ждать, так что не волнуйтесь.

Морено размышляла, записывая что-то в блокнот.

— А вы как думаете? — спросила она. — Как вы расценили слова Веры Миллер? Не бойтесь ввести нас в заблуждение, лучше скажите, каким было ваше спонтанное впечатление.

Эдита Фишер прикусила губу, посмотрела на лежавшие на коленях руки и заерзала:

— Мне показалось, что это было нечто большее, — в конце концов сказала она. — Да, я вспоминаю, что действительно так подумала.

— Вам известно, что она была замужем? — спросил Юнг.

— Конечно.

— Но вам не кажется невероятным, чтобы… что она встретила в Румфорде врача, перед которым не устояла?

«Не устояла? — подумал он. — Я выражаюсь, как второразрядный артист. Наплевать». Эдита Фишер пожала плечами.

— Не знаю, — сказала она. — Откуда мне знать, ведь это были просто слова… и то, как она их произнесла…

— А больше это никогда не всплывало? — спросила Морено. — Например, еще каким-нибудь таким намеком?

— Нет, — ответила Эдита Фишер. — Ничего подобного. Поэтому-то я и говорю, что это пустяк.

Юнг ненадолго задумался.

— Ладно, — сказал он. — Спасибо за желание нам помочь. Можете приниматься за работу.

Эдита Фишер поблагодарила и вышла. Юнг встал, сделал два круга по комнате и снова сел.

— Ну? Вот и все. Что ты думаешь? — спросила Морено.

— Думаю? Я, по крайней мере, знаю, что станет нашим следующим заданием. Сотня новых врачей. Работы хватит до Рождества… впрочем, надо радоваться, что нам не придется сидеть сложа руки.

— Это слова настоящего полицейского, — сказала Морено.

28

Когда он выходил из отделения банка на Кеймер Плейн с 200 000 гульденов в карманах, часы показывали без двадцати три. Заявив, что хочет получить все наличными, он встретил слегка удивленные взгляды. Речь идет о покупке яхты, объяснил он, эксцентричный продавец захотел получить деньги именно таким образом. Иначе продавать отказывается.

Интересно, купились ли они на это. Может, да, может, нет. Все едино, без разницы. Главное, что он получил деньги. Когда придет время начинать выплачивать заем, его уже здесь не будет. В какой именно точке мира он окажется, пока неясно. До передачи денег оставалось всего двенадцать часов, а у него еще не было стратегии.

«Я чересчур спокоен, — подумал он, садясь в машину. — Перебрал таблеток, это меня отупляет».

Домой он поехал обычной дорогой. Вчерашняя мягкая погода не изменилась, и он двигался с непривычно низкой скоростью, поскольку сообразил, что, возможно, в последний раз совершает этот путь. Который проделывал тысячи раз… да, должно быть, тысячи. Он переехал в кондоминиум вместе с Марианной пятнадцать лет назад и теперь намеревался его покинуть. «Поистине, самое время», — думал он.

Поистине.

Возможно, именно из-за низкой скорости и ощущения, что совершает последнюю поездку, он и заметил мотороллер.

Обыкновенный красный мотороллер стоял припаркованным перед одним из подъездов многоквартирного дома, совсем рядом с его собственным кондоминиумом. На самом деле, всего метрах в двадцати пяти от его собственного дома.

Красный мотороллер.

Мысль поразила его, словно молния. Мотороллер.

Мотороллер.

Он, как всегда, припарковался на въезде в гараж. Вылез из машины и медленно пошел обратно по улице. Мысли фейерверком разрывали голову, и ему пришлось собрать все силы, чтобы не остановиться и начать пялиться на сверкающий в лучах слабого солнца мотороллер.

Он прошел мимо. Дошел до киоска и купил газету. Еще раз миновал магическое двухколесное транспортное средство и вернулся к своему дому. Бросил взгляд через плечо и обнаружил, что может видеть мотороллер с той позиции, где находится. От въезда в гараж. Он быстро прикинул и затем проверил, так же ли хорошо видно из машины.

Оказалось, нет — поначалу, но когда он сдал машину назад и развернул, то смог без проблем вести наблюдение, сидя на водительском месте. Он вспомнил, что у него есть бинокль, и сходил за ним.

Снова сел в машину, но, прежде чем начать караулить всерьез, вылез обратно и еще раз прогулялся к киоску. Купил две бутылки пива, к которым не собирался притрагиваться; на обратном пути приостановился перед многоквартирным домом и запомнил регистрационный номер.

Потом уселся в машину с биноклем в руках. В течение сорока пяти минут сидел, караулил и пытался выбросить из головы сомнения. Проверить выводы, пришедшие в голову за какие-то несколько секунд и казавшиеся железными, точно аксиома.

Все сходилось. В тот вечер мимо проезжал мотороллер, направлявшийся в сторону Бооркхейма. Он уже вычислил, что шантажистом должен быть кто-то, знавший его раньше, знавший, кто он такой… значит, ответ прост: это кто-то из соседей. Не из тех, с кем он ежедневно здоровается — он вообще здоровается только с живущими по обе стороны от него, с господином Лантбергом и семейством Клюме.

Значит, кто-то из многоквартирного дома.

В доме всего три этажа. Вероятно, не более десяти — двенадцати квартир. Три подъезда. И красный мотороллер возле ближайшего к его собственному дому.

Ясно как день. Бооркхейм — район небольшой, и все друг друга знают. По крайней мере, в лицо. Он сомневался в том, что здесь есть еще мотороллеры. То, что он прежде не видел этот — или не обращал на него внимания, — связано, наверное, с тем, что владелец обычно парковался позади дома. Он понял, что противник не знает о том, что транспортное средство может его выдать; иначе просто невероятно, чтобы тот проявил такую небрежность именно сегодня, поставив мотороллер прямо у него перед глазами.

Сегодня. Когда осталось несколько часов.

Он посмотрел на часы. Около четырех. Осталось одиннадцать часов.

Почувствовал, что руки покрываются гусиной кожей.

Почувствовал, что вот теперь у него появляется стратегия.

Итак, сорок пять минут. Столько времени он сидел в машине, ждал и планировал. Затем появился владелец. Владелец красного мотороллера. В бинокль его лицо, казалось, было буквально в метре от его собственного. Угрюмое, довольно обычное лицо. Примерно его возраста. Он узнал его.

Один из сотрудников больничной мастерской по изготовлению протезов. Ему подумалось, что он с ним даже разок разговаривал, но они никогда не здоровались.

Его имени он не помнил. Ну и не надо. Стратегия выстраивалась с рекордной быстротой. Гусиная кожа не проходила.

Поначалу ужин с Марлен Фрей получился довольно напряженным. Ван Вейтерен уловил ее волнение, уже когда открывал ей дверь, а его неловкие попытки заставить ее чувствовать себя желанной гостьей едва ли улучшили ситуацию.

Ульрика, возможно, преуспела в этом отношении чуть больше, но лед по-настоящему треснул, только когда Марлен Фрей внезапно расплакалась за супом.

— Черт возьми! — всхлипывала она. — Я думала, что сумею с этим справиться, но ничего не получается. Простите меня.

Пока она ходила в ванную, Ван Вейтерен выпил два бокала вина, и Ульрика смотрела на него с озабоченным видом.

— Мне так его не хватает, — призналась Марлен Фрей, вернувшись обратно. — Я понимаю, что вам тоже, но от этого не легче. Я так без него тоскую, что, похоже, начинаю сходить с ума.

Она уставилась на Ван Вейтерена наскоро замытыми глазами. Не найдя ничего лучшего, он тоже неотрывно смотрел на нее, потом обошел вокруг стола и обнял ее. Сделать это оказалось не совсем просто, поскольку она сидела, но, обнимая ее, он почувствовал, как у него внутри что-то отпустило.

Сжатая рука ослабила свою хватку и растворилась. «Как странно», — подумал он.

— Господи, — произнесла Ульрика. — Подумать только, что между людскими сердцами порой бывает такое расстояние.

Марлен снова расплакалась, но на этот раз ей хватило возможности высморкаться в салфетку.

— Я чувствовала себя такой одинокой, — объяснила она. — А вас я почти боялась.

— Он не так страшен, — заверила Ульрика. — Я замечаю это все больше и больше.

— Хм… — хмыкнул Ван Вейтерен, успевший уже вернуться на свое место. — Ваше здоровье!

— Мне ведь предстоит родить его ребенка, — сказала Марлен. — Это кажется совершенно невероятным, и я не представляю, что будет потом. Мы ведь не рассчитывали на то, что заниматься ребенком одному из нас придется в одиночестве. — Она глубоко вздохнула и попыталась улыбнуться. — Простите меня. Мне просто очень тяжело. Спасибо вам за то, что вы меня обняли.

— Господи, — пробормотал Ван Вейтерен. — Черт подери. Ваше здоровье. Я обещаю позаботиться о вас. То есть о вас и о ребенке. Хм…

— А как же иначе, — возмутилась Ульрика Фремдли. — Доедайте суп, вас ждет еще мясо.

— А ваши родители? — осторожно поинтересовался он часом позже. — Они вам как-то помогают?

Марлен покачала головой:

— Они алкоголики. Мать, конечно, пытается, но это едва ли можно назвать помощью. Надеюсь, вы мне верите, когда я говорю, что выбралась из этого дерьма… потому что это правда. Мы выбрались вместе, Эрих и я. Хотя иногда кажется, что стоит лишь немного приподняться, как сразу получаешь новый удар.

— Жизнь — весьма переоцененная штука, — заметил Ван Вейтерен. — Хотя чем позже это поймешь — тем лучше.

Марлен посмотрела на него, слегка приподняв брови.

— Да, — согласилась она. — Наверное, так и есть. Эрих говорил, что вы не особый оптимист, но мне вы все равно нравитесь. Надеюсь, так будет и дальше.

— Разумеется, — сказала Ульрика. — У него немного мрачный юмор, тут вы совершенно правы. Еще кофе?

Марлен помотала головой:

— Нет, спасибо. Мне пора. Я бы хотела тоже пригласить вас, но вы же знаете, как я живу… хоть печку мне и наладили.

— Приходите сюда на Рождество, — пригласил Ван Вейтерен. — И на Новый год. По возможности оба раза… и так далее.

Ульрика засмеялась, а Марлен улыбнулась. Он стал быстро прикидывать, когда ему в последний раз удавалось привести в хорошее расположение духа двух женщин одновременно. Пожалуй, прежде такого вообще не случалось. Когда они уже стояли в прихожей, Марлен вдруг кое о чем вспомнила.

— Ну да, конечно, — сказала она. — Записка…

— Какая записка? — спросила Ульрика, помогая ей надеть куртку.

— Я нашла записку, — пояснила Марлен, — когда на днях прибиралась. Эрих вечно оставлял повсюду записки… с указанием времени, именами, телефонными номерами и тому подобным.

— Вот как? — произнес Ван Вейтерен, и заметил, что в одну секунду превратился в полицейского.

— Полицейские просмотрели все бумаги, на которых Эрих в последние недели что-нибудь записывал, но эту они не нашли. Она лежала под подставкой на кухне. Я поняла, что запись довольно поздняя, поскольку там еще есть информация о работе, которой он занимался в один из последних дней…

— А что там есть еще? — спросил Ван Вейтерен.

— Только фамилия, — ответила Марлен Фрей. — Келлер.

— Келлер?

— Да, Келлер. Фамилия, конечно, довольно обычная, но я не знаю никого с такой фамилией… и в адресной книжке ее тоже нет. Это, собственно, все. Вы думаете, мне следует позвонить в полицию и сообщить о находке?

Ван Вейтерен задумался.

— Позвоните, — посоветовал он. — Келлер… Келлер… Нет, я такого тоже не знаю. Но все же позвоните им… звякните Рейнхарту, им требуется любая возможная помощь. У вас есть его номер?

Марлен кивнула. Потом она обняла их обоих, и после ее ухода ему показалось, будто образовалась какая-то пустота.

Очень странно. Полнейшая пустота.

— Ты будешь дедушкой, — сказала Ульрика, усаживаясь на диван, к нему на колени.

— Ай, я знаю. Три дня, ты сказала?

— Три ночи. Днем я работаю. По крайней мере, завтра.

Арон Келлер видел, как мимо по улице проехала красная машина «ауди». Потом он увидел, что она припарковалась на въезде в гараж дома номер 17. Наблюдать за этим ему позволяло наличие в гостиной эркера, выходившего на главный фасад дома. Там Арон Келлер и стоял. Он любил там постоять. На третьем этаже, наполовину скрытый двумя шикарными гибискусами, он имел прекрасный обзор на происходящее снаружи.

Обычно там мало что происходило. Тем не менее он частенько тут стоял — с годами это вошло у него в привычку: зайти в эркер и немного постоять.

Чуть позже он возблагодарил свою счастливую звезду за то, что задержался на минуту после того, как доктор-убийца проехал мимо на сверкающей красной машине.

Он вернулся — доктор прогулялся обратно. Дошел до киоска и купил газету, чего обычно не делал. Во всяком случае, как правило.

Арон Келлер стоял и ждал. Столь же неподвижный, как гибискус. Видел, как машина выехала задом на улицу, а затем подъехала к гаражу. Доктор вылез из машины, зашел в дом и что-то принес, что именно — Келлер разглядеть не смог. Снова сел за руль и остался сидеть прямо перед собственным домом. Келлер почувствовал, что на ладонях выступает пот. Буквально через минуту доктор вышел из машины и снова направился к киоску. Перед парадной — его, Келлера, парадной — он замедлил шаг и посмотрел на мотороллер. Потом продолжил путь к киоску. Купил что-то и с коричневым бумажным пакетом в руках вернулся обратно. Когда он проходил мимо, Келлер отступил на два шага в комнату. Затем снова занял позицию в эркере и увидел, что доктор опять садится в машину.

Садится и сидит. Минуту за минутой. Просто сидит и ничего не делает.

«Дьявол, — подумал Келлер. — Он знает. Этот гад знает».

Когда он, довольно много времени спустя, проходил мимо семнадцатого номера, доктор по-прежнему сидел в машине. Это его окончательно убедило. Келлер обошел вокруг кондоминиума и вернулся к себе в квартиру с черного хода. Придя домой, достал из холодильника бутылку пива и осушил ее в три глотка. Вышел в эркер. Машина перед номером семнадцать была пуста. Солнце зашло.

«Впрочем, он не знает, — подумал он. — Доктор-убийца не знает, что я знаю. Я иду на шаг впереди. Сохраняю контроль».

V

29

«Если взглянуть на нашу работу в чисто количественном отношении, — подумал комиссар Рейнхарт около одиннадцати утра в субботу во время небольшого перекура, — нам стыдиться нечего».

Для такой мысли имелись все основания. После свидетельских показаний Эдиты Фишер количество врачей, которых требовалось допросить, настолько возросло, что пришлось тут же подключить и Роота, и де Бриса, и стажера Боллмерта. Конечно, Рейнхарт (по правде говоря) рассматривал всю процедуру как своего рода соломинку, но за неимением других соломинок (и учитывая щедрое обещание начальника полиции Хиллера относительно неограниченных ресурсов) приходилось довольствоваться этим. Никто, однако, больше не называл операцию «гипотезой Роота» — прежде всего сам Роот, с тех пор как осознал, что потребуется работать и в субботу, и в воскресенье.

Новая больница Румфорд была меньше, чем Хемейнте, но и там работали сто два врача, из них шестьдесят девять мужчин. Старая легенда, что полицию интересуют лишь впечатления коллег об убитой медсестре Вере Миллер, для вновь добавившейся группы не годилась. По той простой причине, что ни от кого каких-либо впечатлений ждать не приходилось.

За исключением разве что самого убийцы, как справедливо заметил де Брис, но тому едва ли захочется облегчить душу только потому, что ему зададут несколько вопросов. В этом члены оперативной группы были единодушны.

Рейнхарт решил, что надо играть в открытую. Полиция располагает сведениями о том, что Вера Миллер могла состоять в связи с врачом, работающим в одной из двух больниц. Известно ли им что-нибудь? Не слышали ли они чего-либо? Нет ли у них каких-нибудь соображений или догадок?

Последнее было, возможно, на грани приличия, но чего церемониться? — считал Рейнхарт. Если позволить сотне людей гадать, то кто-нибудь ведь наверняка угадает.

Не говоря уже о том, что может случиться, если несколько человек выскажут одну и ту же догадку.

Инспектор Юнг никогда не относил подобные массовые допросы к числу своих любимых заданий (неформальные беседы, типа той, что он провел с сестрой Милович, попадали, разумеется, в совсем другую категорию) и, встретившись за чашкой кофе с Роотом во время заслуженного перерыва, воспользовался случаем и поблагодарил того за стимулирующую работу в выходные.

— Жаль, что ты нацелился именно на врачей, — сказал он.

— Что ты несешь? — спросил Роот, заглатывая булочку.

— Ну, если бы тебе, например, пришла в голову гипотеза с продавцами, нам бы пришлось проводить в десять раз больше приятных допросов. Или гипотеза со студентами.

— Я же сказал, что не знаю, что такое гипотеза. Могу я спокойно выпить кофе?

Так же, как при опросах друзей и знакомых Эриха Ван Вейтерена, все беседы и теперь записывались на пленку, и когда Рейнхарт в воскресенье вечером рассматривал лежавшую у него на письменном столе гору магнитофонных кассет, он понял, что материал — особенно если сложить оба расследования вместе — начинает приобретать масштаб, достойный убийства премьер-министра.

«Точка Боркманна? — подумал он. — О ней когда-то говорил комиссар. Может, количество на самом деле давно перешло в качество? А я этого просто не заметил. Не известно ли мне уже то, что нужно знать? Не находится ли (и прячется) ответ… ответы… где-то внутри огромного материала расследования? Возможно. А возможно, нет. Как же это определить? Как всегда, при помощи интуиции? Черт побери».

Чуть позже, в воскресенье вечером, все собрались для обсуждения. Памятуя обещание Хиллера ничего не пожалеть, Рейнхарт закупил для совещания четыре бутылки вина и два бутербродных торта. Поскольку речь шла о всего лишь шести сотрудниках, он считал, что выполнил указание начальника полиции — задействовать все ресурсы — на редкость обстоятельно.

Даже Роот оказался не в силах доесть оставшуюся половину бутербродного торта.

Обладая количеством, всегда можно произвести подсчеты, чем они и занялись.

За два с половиной дня шесть полицейских допросили сто восемьдесят девять врачей. Сто двадцать мужчин и шестьдесят девять женщин.

Никто из опрошенных (как мужчин, так и женщин) не признался, что убил медсестру Веру Миллер или хотя бы состоял с ней в интимных отношениях.

Никто не указал на кого-либо другого как на вероятного кандидата (в силу так называемой корпоративной солидарности или нет — неизвестно). Даже в порядке догадки, так что Рейнхарту не потребовалось оценивать этический аспект этой уловки, за что он, в общем-то, был благодарен.

Во время бесед ни у кого из оперов не возникло явных подозрений — во всяком случае, относительно того, что их интересовало. Если бы комиссару Рейнхарту захотелось проверить суждения своих подчиненных, ему достаточно было бы прослушать пленки. При условии, что он удовольствуется однократным прослушиванием каждого допроса, он, вероятно, справится приблизительно за пятьдесят два часа.

Не считая перерывов для смены пленок, посещений туалета и сна. На фоне съеденного бутербродного торта он считал, что без перерывов на еду сможет обойтись.

— Не слишком много, — заметил Роот. — Я имею в виду результаты.

— Никогда еще столь немногим не приходилось благодарить столь многих за такую малость, — суммировал Рейнхарт. — Черт подери! Сколько у нас осталось?

— Двадцать два, — сообщил Юнг, изучая список. — Пятеро в отъезде, шестеро в отпусках, девять в краткосрочных отпусках и отсутствуют… семеро больны, а одна через полчаса родит.

— Не следует ли ее тоже записать в больные? — поинтересовался Роот.

— В любом случае, это не отпуск, — заметила Морено.

Имелось еще одно упражнение в счете с чуть меньшим количеством неизвестных — так называемый след Эдиты Фишер. Морено и Юнг, вместе отвечавшие за новую больницу Румфорд, узнали, в какой именно день Вера Миллер приезжала туда с пациенткой, страдавшей эмфиземой легких. А также какие именно врачи-мужчины находились в тот день на работе и в каких отделениях… К сожалению, Вера Миллер успела еще пообедать в столовой для персонала, где, в принципе, могла встретиться с кем угодно, но в результате всех усилий количество докторов все равно получалось относительно небольшим.

При точном подсчете — тридцать два человека. Юнг собирался исключить всех, пересекших, например, пятидесятипятилетний рубеж, но Морено отвергла столь предвзятое мнение. Седыми висками пренебрегать не стоило. Особенно если они принадлежат врачу. Как бы то ни было, они встретились с двадцатью пятью мужчинами из «группы с высокой потенцией» (термин Юнга), однако никто из них не вызвал ни малейших подозрений и не сообщил ничего существенного.

Оставалось семеро. Один в отпуске. Четверо в отъезде. Двое болеют.

— Это один из них, — сказал Юнг. — Один из семи. Звучит как в кино, хотите пари?

— Тебе придется поискать кого-нибудь другого, — ответила Морено. — Я с тобой согласна.

Когда остальные разошлись, Рейнхарт распил последнюю бутылку с Морено. Роот тоже оставался в кабинете — просто заснул в углу.

— Чересчур хреново, — пожаловался Рейнхарт. — Не знаю, сколько раз я уже произносил эти слова за время этого расследования… этих расследований! Мы топчемся на месте. У меня такое чувство, будто я работаю на какое-то статистическое бюро. Если бы мы еще сообразили спросить их о политических симпатиях и алкогольных предпочтениях, то наверняка смогли бы продать наш материал в воскресное приложение «Газетт»… или в какую-нибудь фирму, занимающуюся опросом общественного мнения.

— Хм… — произнесла Морено. — Комиссар обычно говорил, что надо уметь ждать. Набраться терпения. Вероятно, нам стоит попробовать рассуждать так же.

— Он обычно говорил и кое-что другое.

— Вот как? Что же?

— Что надо раскрывать дело как можно быстрее. Лучше всего в первый день, тогда не приходится лежать и думать о нем ночью. Черт возьми, ведь с момента, когда мы нашли его сына, прошло более пяти недель. Не хочется в этом признаваться, но во время последней встречи с Ван Вейтереном мне было стыдно. Стыдно! Он объяснял мне, что в основе лежит история с шантажом… он, несомненно, прав, а мы все равно не двигаемся с места. Это чересчур хре… нет, надо в дальнейшем ограничиться тем, что проговаривать это мысленно.

— Ты думаешь, она и была шантажисткой? — спросила Морено. — Вера Миллер.

Рейнхарт покачал головой:

— Нет. Мне почему-то так не кажется. Хотя история с врачом и похожа на правду. Зачем женщине, о которой никто не сказал дурного слова, опускаться до такого?

— Шантаж говорит о червоточине в характере, — заметила Морено.

— Именно, — подтвердил Рейнхарт. — В тюрьмах преступники, зарубившие жертву топором или издевавшиеся над женами, имеют более высокий статус. Шантаж, пожалуй, является одним из самых… аморальных преступлений. Не самым худшим, но самым низким. Недостойным, если это слово еще существует.

— Да, — согласилась Морено. — Пожалуй, так и есть. Значит, Веру Миллер мы можем исключить. Можем также исключить Эриха Ван Вейтерена. Есть ли у тебя соображения относительно того, что у нас остается?

— Да, я тоже об этом думал. У нас остается шантажист. И его жертва. Жертва и убийца — одно и то же лицо. Вопрос в том, получил шантажист деньги или еще нет.

Морено немного посидела молча, вертя в руках стакан.

— Я не понимаю, как в это угодила Вера Миллер, — сказала она. — Но если мы твердо решаем, что она связана с Эрихом, то у нас имеется… да, у нас имеется человек, дважды убивший, чтобы избежать расплаты. Если шантажист не полный дурак, он, вероятно, немного повысил цену… думаю, он подвергает свою жизнь некоторой опасности.

— Пожалуй, — согласился Рейнхарт.

Он допил вино и в десятый раз за час раскурил трубку.

— Это-то и есть самое мерзкое, — продолжил он, — нам неизвестна причина. Мотив шантажа. У нас есть цепочка событий, но нам не хватает первого звена…

— И последнего, — заметила Морено. — Не забывай, что мы, вероятно, еще не видели последнего раунда между шантажистом и его жертвой.

Рейнхарт смотрел на нее, подперев голову руками.

— Я устал, — признался он. — И немного пьян. Только поэтому я скажу, что слегка впечатлен твоими рассуждениями. Чуть-чуть.

— In vino veritas,[21] — сказала Морено. — Хотя все может оказаться неверным. Совсем не обязательно речь идет о шантаже, и тут не обязательно замешан какой-нибудь врач… и, возможно, Вера Миллер и Эрих Ван Вейтерен вообще никак не связаны.

— Не говори так, — простонал Рейнхарт. — Мне казалось, что мы как раз начали до чего-то докапываться.

Морено улыбнулась.

— Уже двенадцать часов, — сообщила она.

Рейнхарт выпрямился на стуле.

— Вызови такси, — распорядился он. — Я разбужу Роота.

Когда он пришел домой, Уиннифред и Джоанна спокойно спали вместе в двуспальной кровати. Он немного постоял в дверях и посмотрел на них, размышляя, чем же он заслужил то, что они у него есть.

И чем ему предстоит расплачиваться.

Он подумал про сына комиссара. Про Сейку. Про Веру Миллер. О том, каково придется Джоанне лет в пятнадцать — двадцать, когда к ней начнут проявлять интерес мужчины… самые разные мужчины.

Он заметил, что стоило ему попробовать представить себе это, как у него начали приподниматься волосы на предплечьях. Осторожно закрыл дверь. Достал из холодильника бутылку темного пива и опустился на диван, чтобы подумать.

Подумать о том, в чем же он, в конечном счете, может быть совершенно уверен в делах Ван Вейтерена и Миллер.

В чем может быть уверен с большой долей вероятности.

А что существует лишь на уровне предположений.

Не успев продвинуться особенно далеко, он заснул. Джоанна обнаружила его на диване в шесть часов утра.

Потянула его за нос, утверждая, что от него плохо пахнет. Его собственная дочь.

30

В понедельник Уиннифред проводила только утренний семинар и должна была вернуться домой около двенадцати. Немного поразмыслив, Рейнхарт позвонил няне и предоставил ей выходной. А потом полностью посвятил время Джоанне. Чистил с ней зубы, причесывал ее, рисовал с ней, рассматривал книжки, а также прикорнул между девятью и десятью. Ел с ней йогурт с бананами, танцевал и снова рассматривал книжки между десятью и одиннадцатью. В половине двенадцатого пристегнул ее ремнем к детскому сиденью в машине, и двадцатью минутами позже они вместе забрали свою маму и жену перед университетом.

— Мы отправляемся на прогулку, — заявил он. — Это пойдет на пользу.

— Чудесно, — согласилась Уиннифред.

После напряженной работы в последние дни принять такое решение было нетрудно. Погода в этот декабрьский понедельник состояла наполовину из ветра, наполовину из угрозы дождя. Тем не менее они избрали побережье. Море. Прогулялись туда и обратно по берегу в Каархейсе — Рейнхарт с поющей и кричащей Джоанной на плечах — и съели рыбный суп в ресторане «Хейвертс», единственном открытом во всем поселке. Туристический сезон казался дальше Юпитера.

— До Рождества десять дней, — констатировала Уиннифред. — Ты освободишься на неделю, как пытался меня убедить?

— Смотря по ситуации, — ответил Рейнхарт. — Если раскроем то, чем занимаемся, пожалуй, могу обещать тебе две.

— Профессор Генц-Хиллер предлагает одолжить нам свой дом в Лимбейсе. Соглашаться мне… дней на десять — двенадцать, на Рождество и Новый год? Было бы замечательно пожить немного дикарями… или как считает комиссар?

— Дикарями? Надеюсь, ты имеешь в виду очаг с поленьями, глинтвейн и полметра книг?

— Именно, — подтвердила Уиннифред. — Никакого телефона и километр до ближайших местных жителей. Во всяком случае, если я правильно поняла. Так что, я соглашаюсь?

— Давай, — сказал Рейнхарт. — Я сяду сегодня вечером и раскрою эти дела. Уже пора.

Когда он вошел к себе в кабинет в здании полиции, часы показывали половину шестого. Гора кассет с пленками на его письменном столе немного увеличилась, поскольку Юнг, Роот и Боллмерт в течение дня пообщались еще с десятком врачей. Было также несколько письменных сообщений о том, что ничего особенно волнующего во время этих допросов выявлено не было. Краузе оставил отчет о беседе в Судебно-медицинской лаборатории: там проанализировали содержимое желудка Веры Миллер и установили, что за несколько часов до смерти она ела омаров, лосося и икру.

А также выпила значительное количество белого вина.

«Во всяком случае, он ее основательно угостил перед тем, как убить, — подумал Рейнхарт, закуривая трубку. — Все-таки что-то. Можно надеяться, что от вина у нее было хоть немного притуплено восприятие, правда, об этом было известно и раньше».

Он опустился в кресло и попытался вернуться к вчерашнему разговору с Морено. Расчистил письменный стол, взял бумагу и ручку и начал с железной логической систематичностью записывать основные результаты.

Он наметил себе сделать хотя бы это, и зазвонивший полчаса спустя телефон застал его по-прежнему поглощенным этим занятием.

Это была Морено.

— Думаю, я его нашла, — сказала она. — Если ты еще посидишь в кабинете, я к тебе через некоторое время забегу.

— Некоторое время? — возмутился Рейнхарт. — Даю инспектору три минуты и ни секундой больше.

Он скомкал свои железные записи и бросил их в корзину для бумаг.

Ван Вейтерену показалось, что намного теплее в квартире не стало по сравнению с прошлым разом, но Марлен утверждала, что разница огромна. Она угостила его чаем, и они по-братски разделили яблочные штрудели, которые он купил в пекарне на площади. Разговор шел несколько туго, и вскоре Ван Вейтерен понял, что ему не удастся непринужденно коснуться того, о чем он, собственно, хотел с ней поговорить.

— Как у вас обстоят дела? — в конце концов спросил он. — Я имею в виду материально и тому подобное…

Получилось неловко, и она сразу замкнулась. Вышла на кухню, ничего не ответив, но через полминуты вернулась:

— Почему вы спрашиваете?

Он развел руками и попытался придать лицу мягкое, обезоруживающее выражение. Ему оно было не особенно свойственно, и он чувствовал себя так, будто его поймали с поличным с шестью украденными пачками сигарет в карманах. Или с презервативами.

— Разумеется, потому, что хочу вам помочь, — признался он. — Давайте говорить начистоту, по-другому у меня чертовски плохо получается.

Это явно оказалось более обезоруживающим, чем игры с мимикой, поскольку Марлен, чуть поколебавшись, улыбнулась ему.

— Я вполне справляюсь, — сказала она. — По крайней мере, пока… и не намерена становиться кому-либо обузой. Но я рада, что вы существуете. Не в смысле денег, а в смысле Эриха и этого.

Она провела рукой по животу, и Ван Вейтерену впервые показалось, что он сумел заметить там округлость. Выпуклость, которая была чем-то большим, нежели просто мягкой складкой женского живота. У него на мгновение потемнело в глазах.

— Хорошо, — сказал он. — Я тоже рад тому, что вы существуете. Как вы считаете, теперь мы понимаем, что друг для друга значим?

— Думаю, да, — ответила Марлен Фрей.

Уже собираясь уходить, он вспомнил кое о чем другом:

— Тот листочек… записка с именем? Вы позвонили в полицию?

Она хлопнула себя по лбу.

— Я забыла, — призналась она. — Просто вылетело из головы… но я сохранила ее, если вы хотите взглянуть.

Она снова вышла на кухню. Вернулась с маленьким линованным кусочком бумаги, явно вырванным из блокнота.

— Я займусь этим, — сказал Ван Вейтерен, засовывая записку во внутренний карман. — Не беспокойтесь, я завтра утром позвоню Рейнхарту.

Придя домой, он посмотрел в телефонный каталог. В Маардаме значилось полстолбца с фамилией Келлер. Точнее, двадцать шесть человек. Он подумал, не позвонить ли Рейнхарту прямо сейчас, но времени было уже четверть десятого, и он решил отложить до завтра.

«У них наверняка и так полно дел, — подумал он. — Я не должен все время им досаждать».

Морено появилась только через сорок пять минут. За это время Рейнхарт успел выпить три чашки кофе, столько же раз набить и выкурить трубку, и его даже начало слегка подташнивать.

— Извини, пожалуйста, — сказала она. — Пришлось сперва принять душ и съесть бутерброд.

— Выглядишь, как юная Венера, — проговорил Рейнхарт. — Ну, что у тебя там, черт возьми?

Морено сняла куртку, открыла окно и уселась напротив комиссара.

— Врач, — сообщила она. — Это может быть он… хотя с тех пор, как я тебе позвонила, меня, признаться, терзает мысль, что это с таким же успехом может оказаться ложным следом.

— Не болтай ерунды. Кто это и с чего ты взяла, что это он?

— Его зовут Клаусен. Питер Клаусен. Говорить я с ним не говорила… он, похоже, исчез.

— Исчез? — переспросил Рейнхарт.

— Возможно, это сильно сказано, — уточнила Морено. — Но с ним никак не связаться, и в больнице его сегодня не оказалось, хотя он должен был выйти на работу.

— Румфорд?

— Да, Новый Румфорд. Он всю прошлую неделю находился на больничном, но должен был приступить к работе сегодня утром, однако не приступил.

— Откуда тебе это известно? С кем ты разговаривала?

— С доктором Лейссне, заведующим терапевтическим отделением. Он начальник Клаусена. Я, естественно, умолчала о наших подозрениях, о том, что нас на самом деле интересует, и тому подобном, но мне показалось… да, мне показалось, что тут что-то не так. Лейссне был, несомненно, озабочен, его секретарша все утро звонила этому Клаусену, но безрезультатно. Никто в отделении не знает, где он находится. Конечно, возможно, все дело в болезни, а это просто моя догадка.

— Семья? — спросил Рейнхарт. — Он женат?

Морено покачала головой:

— Живет один. В пригороде Бооркхейм. Несколько лет назад развелся. Но проработал в Румфорде десять лет без каких-либо нареканий.

— Пока, — уточнил Рейнхарт.

— Пока… — задумчиво повторила Морено. — Однако не следует горячиться. Я успела поговорить лишь с Лейссне и одной из медсестер отделения… это всплыло только в половине пятого.

— Как же это всплыло?

— Пришла секретарша заведующего и сообщила, что тот хочет со мной побеседовать. Я как раз закончила вот с этими.

Она покопалась в сумке и выложила на стол три кассеты.

— Ладно, — сказал Рейнхарт. — У тебя есть о нем еще какие-нибудь данные?

Морено протянула бумагу, и Рейнхарт некоторое время ее изучал.

Личные данные. Места работы и заслуги. Черно-белая фотография мужчины лет тридцати пяти… коротко стриженные темные волосы. Тонкие губы, продолговатое узкое лицо. На щеке маленькая родинка.

— Внешность довольно обычная, — констатировал он. — Это старая фотография?

— Ей, вероятно, лет пять-шесть, — ответила Морено. — Сейчас ему чуть за сорок.

— Дети есть? Например, в том, прежнем браке?

— Лейссне о них никогда не слышал.

— Женщины? Невеста?

— Неизвестно.

— И никаких прегрешений?

— Во всяком случае, не зафиксированы.

— А бывшая жена?

Морено пошла и закрыла окно.

— Не знаю. Они даже не знали, как ее зовут. Но у меня есть имя коллеги, который, по словам Лейссне, может снабдить нас кое-какими сведениями… они с Клаусеном явно общаются вне работы.

— И что он говорит?

— Ничего. Я побеседовала только с его автоответчиком.

— Вот черт!

Морено посмотрела на часы.

— Половина восьмого, — сказала она. — Может, нам имеет смысл съездить в Бооркхейм и хотя бы взглянуть? У нас ведь есть адрес.

Рейнхарт вытряс из трубки табак и встал.

— Чего ты ждешь? — спросил он.

По пути в Бооркхейм они попали под дождь со снегом, отчего атмосфера пригорода показалась им еще более унылой, чем всегда. Улицу Малгерстраат они отыскали не сразу, и, затормозив перед домом 17, Рейнхарт почувствовал, что ему жаль людей куда больше обычного. «Тут, вероятно, трудно найти какой-то смысл жизни, — думал он. — В этих серых коробках, в нашем тоскливом климате. Богом забытая улица. Серо, сыро и убого».

Тем не менее здесь жил средний класс. Вдоль домов стоял караван однотипных японских автомобилей, и в каждом третьем окне просматривался свет от телевизора.

Впрочем, в семнадцатом номере было темно, как на первом, так и на втором этаже. Дом стоял в ряду таких же двухэтажных кубиков из серого или, возможно, коричневого кирпича, с садиком в девять квадратных метров и асфальтированным въездом в гараж. Затопленная клумба с сорняками и бетонный почтовый ящик с черной металлической крышкой.

Рейнхарт заглушил мотор, и они немного посидели, разглядывая дом. Потом Рейнхарт вышел из машины и приподнял крышку почтового ящика. Ящик был снабжен замком, но через щель виднелись несколько газет и кое-какая почта. Строго говоря, ящик оказался основательно забит, Рейнхарт усомнился, что туда можно втиснуть еще одну газету. Он вернулся к машине.

— Может, сходишь и позвонишь? — спросил он Морено.

— Особого желания не испытываю, — ответила она. — Похоже, большого смысла в этом нет.

Тем не менее она выбралась из машины и подошла к двери. Нажала на кнопку звонка и подождала полминуты. Снова нажала. Ничего не произошло. Она вернулась к Рейнхарту, который стоял возле машины и курил, повернув из-за дождя трубку вверх ногами.

— Что будем делать? — спросила Морено.

— Завтра утром проведем обыск, — решил Рейнхарт. — У него есть двенадцать часов на то, чтобы объявиться.

Они залезли в машину и стали выбираться из пригорода.

31

— Кто? — переспросил старший констебль Клемпье, уронив газету на пол. — Надо же… я хочу сказать, доброе утро, комиссар!

Он встал и торжественно поклонился.

— Нет, его нет, но я две секунды назад видел в коридоре Краузе. Позвать его?

Он высунул голову в коридор и сумел привлечь внимание стажера Краузе.

— Комиссар, — прошипел он, когда Краузе приблизился. — В телефоне… комиссар!

Краузе зашел и взял трубку:

— Это Краузе. Доброе утро, комиссар… да, в чем состоит дело?

В течение минуты он слушал и записывал. Потом пожелал удачного дня и положил трубку.

— Что он хотел? — поинтересовался Клемпье, почесав указательным пальцем в ухе.

— Ничего такого, что бы касалось тебя, — ответил Краузе и вышел.

«Чертов зазнайка, — подумал Клемпье. — Вот и помогай людям после этого».

Получение разрешения на обыск дома заняло часа два, но в десять все были на месте, перед домом 17 на Малгерстраат. Рейнхарт, Морено, Юнг, а также автомобиль с криминалистами и оборудованием на четверть миллиона гульденов. Рейнхарт посчитал, что если уж проводить обыск, то лучше делать это обстоятельно. Начиная с половины седьмого он набирал номер Клаусена дважды в час; Роота, де Бриса и Боллмерта отправили в больницу Румфорд для сбора дополнительных сведений. Дождь прекратился десять минут назад. Все было готово для глобального прорыва.

— При дневном свете все это смотрится получше, — сказал Рейнхарт. — Начнем.

Один из криминалистов за тридцать секунд вскрыл замок, и Рейнхарт вошел первым. Осмотрелся. На первом этаже — прихожая, кухня и большая гостиная. Все выглядело совершенно обычным: не слишком прибрано, в мойке на кухне несколько немытых чашек, стаканов и приборов. Гостиная с мягкой мебелью, книжными полками из тика, музыкальным центром и солидным шкафом, как ему подумалось, из мореного дуба. Телевизор без видео, с заметным слоем пыли. На столике из дымчатого стекла стояло блюдо с тремя яблоками и несколькими унылого вида виноградинами. На полу, рядом с одним из кресел, лежала раскрытая газета «Ниуэ Блат» от четверга прошлой недели.

«Четверг? — подумал он. — Четыре дня назад. Можно успеть доехать до Луны, причем несколько раз».

Он поднялся по лестнице на второй этаж. Юнг и Морено следовали за ним по пятам, а криминалисты начали вносить оборудование, но дальше прихожей пока не двигались.

На втором этаже обнаружилось три комнаты, одна из которых служила рабочим кабинетом, с письменным столом, компьютером и двумя шаткими стеллажами, другая — свалкой для барахла. Третья комната оказалась спальней. Рейнхарт вошел и огляделся. Большая двуспальная кровать с сосновыми спинками. Застелена чисто по-мужски: покрывало в разноцветную крупную клетку наброшено на холмистое поле из подушек и одеял. На стене репродукция Ван Гога, едва ли свидетельствующая о личном интересе к искусству. Рейнхарту показалось, что этот мотив он видел даже на банках с кофе. В коричневой пластиковой корзине для грязного белья и вокруг нее валялись разные предметы одежды. На обоих покрытых белым лаком стульях висели рубашки и свитера. На ночном столике две книги, телефон, радиоприемник с часами; на подоконнике между наполовину задернутыми занавесками засохший кактус; на бежевом ковровом покрытии ряд темных пятен.

Он помахал Юнгу и указал на пол.

— Вот. Скажи им, чтобы начинали отсюда, — распорядился он.

Пока криминалисты заносили аппаратуру, Рейнхарт с Морено вышли через кухню в гараж. Там стояла красная машина «ауди», купленная, навскидку, года два назад и, в принципе, такая же заурядная, как и дом. Рейнхарт потрогал дверь. Она оказалась незапертой. Он наклонился и осмотрел машину изнутри — сперва переднее сиденье, потом заднее. Выпрямился и кивнул Морено:

— Когда они закончат наверху, думаю, им стоит взглянуть на это.

Заднюю дверцу он оставил открытой, и Морено заглянула внутрь.

— Может оказаться все что угодно, — сказала она. — Совсем не обязательно кровь… как здесь, так и в спальне.

— Ерунда, — возразил Рейнхарт. — Ясно, что это кровь, я чувствую по запаху. Черт побери, он у нас в руках!

— Вот как, а ты, случайно, не упустил одну деталь?

— Какую?

— Его, похоже, нет дома. Причем, насколько я могу судить, с четверга.

— Спасибо, что напомнила. Давай-ка сходим к соседям.

Рейнхарт и Морено задержались в Бооркхейме до половины первого, когда интендант Пейденс, руководитель группы криминалистов, наконец — со стопроцентной уверенностью — согласился с тем, что речь идет о пятнах крови как в спальне, так и в машине, красном «ауди» — действительно зарегистрированной на имя Питера Клаусена. Для определения того, принадлежит ли эта кровь человеку, к тому же определенному, требовался еще приблизительно час.

В обоих ли случаях они имеют дело с кровью Веры Миллер?

— Поехали, — сказал Рейнхарт Морено. — Нам тут делать больше нечего. Юнг продолжит опрос соседей, и надеюсь, объявится кто-нибудь, кто не слеп и глух одновременно. Я хочу узнать, как идут дела в больнице, может ли кто-нибудь просветить нас относительно того, куда подевался этот мерзавец. Если кровь совпадет, то он, черт возьми, уже причастен к преступлению!

— А ты не считаешь, что к преступлениям? — спросила Морено, садясь в машину.

— Это мелочи, — фыркнул Рейнхарт. — Где он? Где он пребывает с четверга? Лучше озадачь свое бодрое серое вещество этими вопросами.

— Хорошо, — согласилась Морено и погрузилась в размышления на всю дорогу до полицейского управления.

— Ягодичное предлежание плода, — пояснил доктор Брандт. — Первородящая. Пришлось повозиться, мне жаль, что я заставил вас ждать.

— Да, ягодичные предлежания они такие, — сказал Роот. — Я знаю, сам так родился.

— Неужели? — произнес доктор Брандт. — Впрочем, тогда вы, вероятно, были поменьше. О чем вы хотели со мной поговорить?

— Может, спустимся в кафетерий? — предложил Роот. — Тогда я угощу вас кофе.

Выглядел доктор Брандт лет на сорок, но был маленьким и худощавым и двигался с юношеским задором, от чего, думалось Рооту, походил на щенка. В прошлый раз с ним беседовал Юнг; Роот не стал тратить время на прослушивание записи, но знал, что о докторе Клаусене Брандт ничего не рассказывал. Разумеется, если Юнг это не проспал.

Теперь же полицию интересовал Клаусен, и только Клаусен, поэтому, как только они уселись за шатающийся плетеный столик, Роот перешел прямо к делу.

— Нас интересует ваш приятель, доктор Клаусен, — сказал он.

— Клаусен? — переспросил Брандт, поправляя очки. — Почему же?

— Насколько хорошо вы его знаете?

— Ну… — Брандт развел руками. — Мы немного общаемся. Я знаю его с юности, мы вместе учились в гимназии.

— Чудесно, — обрадовался Роот. — Расскажите о нем немного.

Доктор Брандт посмотрел на него, скептически наморщив лоб:

— Полиция меня уже один раз расспрашивала.

— Но ведь не о Клаусене?

— Хм… Нет, и мне довольно трудно представить себе, почему он вас интересует. Почему бы вам не поговорить с ним самим?

— Это вас не касается, — сказал Роот. — Поверьте, будет проще, если вопросы стану задавать я, а вы будете на них отвечать. Начинайте!

Брандт некоторое время демонстративно молчал, помешивая кофе. «Ах ты, маленький акушер-всезнайка», — подумал Роот и в ожидании откусил кусок бутерброда с ветчиной.

— Я знаю его не особенно хорошо, — в конце концов проговорил Брандт. — Мы с ним и еще несколько человек иногда встречаемся, просто… компания, сложившаяся еще с гимназии. Мы называем себя ангелами Верхаутена.

— Верхаутена?

— Ангелами Верхаутена. У нас в гимназии был учитель математики, Чарлз Верхаутен, настоящий чудак, но мы его любили. Чертовски талантливый педагог.

— Вот как? — произнес Роот, потихоньку начиная задумываться над тем, в своем ли уме сидящий напротив него доктор. «Не хотел бы я, чтобы он принимал у меня роды», — подумал он.

— Хотя чаще мы называем себя просто братьями. Нас шесть человек, и мы иногда вместе ходим в ресторан и общаемся. Правда, мы соблюдаем кое-какие формальности.

— Формальности?

— Ничего серьезного, просто в шутку.

— Надо же, — сказал Роот. — А женщины среди вас есть?

— Нет, одни мужчины, — ответил Брандт. — Так чувствуешь себя посвободнее.

Он многозначительно посмотрел на Роота поверх очков. Тот выдержал взгляд, не дрогнув ни единым мускулом лица.

— Понятно. Но сейчас давайте наплюем на остальных братьев-ангелов и сконцентрируемся на Клаусене. Например, когда вы его в последний раз видели?

Брандт принял несколько обиженный вид, почесал голову и, казалось, задумался.

— Уже довольно давно, — наконец ответил он. — Мы собирались в прошлую пятницу… в ресторане «Каналья» на Вейверс Плейн, но Клаусен был болен и не смог прийти. Думаю, я не видел его больше месяца. С прошлой встречи.

— А здесь, в больнице, вы никогда не встречаетесь?

— Крайне редко. Мы работаем далеко друг от друга. Клаусен обитает в корпусе С, а я… ну, я нахожусь в родильном отделении, как вам известно.

Роот на секунду задумался.

— А как у него обстоят дела с женщинами? — спросил он. — Вы сами, кстати, женаты?

Доктор Брандт энергично замотал головой.

— Я живу один, — заявил он. — Клаусен был несколько лет женат, но ничего хорошего из этого не вышло. Развелся. Где-то лет пять назад, если я точно помню.

— А не знаете, не было ли у него в последнее время каких-нибудь интрижек? Не завел ли он себе новую женщину?

Похоже, Брандт внезапно понял, о чем идет речь. Он снял очки. Обстоятельно сложил их и сунул в нагрудный карман. Наклонился через стол и уставился на Роота близорукими глазами.

«Лучше бы ты оставался в очках, малыш, — подумал Роот, допивая кофе. — Тогда дело пошло бы легче».

— Инспектор… как вас там?

— Пуаро, — ответил Роот. — Нет, я просто шучу. Меня зовут Роот.

— Уважаемый инспектор Роот, — невозмутимо сказал Брандт. — Мне не доставляет удовольствия сидеть тут и выслушивать инсинуации в адрес моего коллеги и приятеля. Действительно не доставляет. Могу заверить вас, что доктор Клаусен не имеет к этому никакого отношения.

— К чему? — спросил Роот.

— К… ну, к той медсестре, которую убили. Не думайте, что вам удастся меня обмануть, я прекрасно понимаю, что вам надо. Вы глубоко заблуждаетесь. Она ведь даже не работала в нашей больнице, а Клаусен действительно не из тех, кто бегает за женщинами.

Роот вздохнул и сменил линию.

— Вы не знаете, есть ли у него какие-нибудь близкие родственники? — спросил он.

Брандт вновь откинулся на спинку стула и, казалось, прикидывал, стоит ему отвечать или нет. Крылья его тонкого носа подрагивали, словно он пытался унюхать решение.

— У него есть сестра, — сказал он. — Думаю, года на два старше. Живет где-то за границей.

— А детей нет?

— Нет.

— А женщина, на которой он был женат? Как ее зовут?

Брандт пожал плечами:

— Не помню. Возможно, Марианна… или что-то в этом духе.

— А фамилия?

— Представления не имею. Клаусен, разумеется, если она взяла его фамилию… хотя теперь ведь так поступают далеко не всегда. Да и она в любом случае, наверное, взяла обратно девичью. Я с ней никогда не встречался.

Роот размышлял, борясь с маленьким кусочком ветчины, застрявшим между двумя зубами нижней челюсти.

— Почему его сегодня нет на работе?

— Кого? — спросил Брандт.

— Клаусена, конечно.

— А его нет? Ну, откуда мне, черт возьми, знать? Наверное, у него выходной. Или еще не поправился. У него ведь был грипп, это заблуждение — считать, что достаточно быть врачом, чтобы иметь иммунитет против любых..

— Он исчез, — перебил его Роот. — Не найдется ли у вас объяснения получше?

— Исчез? — удивился Брандт. — Ерунда. Ни за что не поверю. Не может же он просто взять и исчезнуть?

Роот уставился на него и доел бутерброд, несмотря на то что кусочек ветчины по-прежнему торчал между зубами.

— Остальные ангелы… из вашего маленького клуба… кто-нибудь из них может знать Клаусена получше?

Доктор Бранд вытащил очки и снова их надел.

— Возможно, Смааге.

— Смааге? Не будете ли вы так любезны дать мне его адрес и телефон?

Брандт достал маленький блокнотик, и через несколько минут Роот получил данные всех членов. Он взял из сахарницы кусок сахара, размышляя над тем, как поблагодарить доктора за помощь.

— Ясно, все, — сказал он. — Полагаю, вам уже пора идти рожать… не смею вас больше задерживать.

«Ангелы Верхаутена? — подумал он. — Тьфу, черт».

— Спасибо, — сказал Рейнхарт. — Спасибо за помощь, директор Хаас.

Он положил трубку и с мрачной усмешкой посмотрел на Морено.

— Рассказывай, — попросила та. — Мне кажется, я замечаю на лице ищейки некоторое удовлетворение.

— И не без оснований. Угадай, кто заходил в четверг в банк и забрал двести тысяч?

— Клаусен?

— Не в бровь, а в глаз, цитируя одну из его жертв. Зашел в отделение на Кеймер Плейн сразу после обеда и снял все. Наличными! Ты слышишь? Даже двести двадцать тысяч… все кусочки треклятой мозаики встают на место.

Морено задумалась.

— В четверг? — переспросила она. — Сегодня вторник.

— Сам знаю. Одному черту известно, что произошло и куда он подевался. Но мы объявили его в розыск, и рано или поздно мы его схватим.

Морено прикусила губу с сомнением на лице.

— Я в этом не так уверена, — сказала она. — Для чего ему понадобились деньги?

Рейнхарт несколько секунд поколебался, не отрывая глаз от трубки.

— В банке он наплел историю о какой-то яхте. Довольно прозрачно… конечно, собирался заплатить шантажисту.

— Ты считаешь, он заплатил? — спросила Морено. — Тогда почему он исчез?

Рейнхарт недовольно уставился на горы кассет, по-прежнему лежавшие у него на письменном столе.

— Просвети меня!

Морено немного помолчала, покусывая карандаш.

— Если он решил заплатить, — проговорила она, — и действительно заплатил… то какой ему смысл сбегать и прятаться? Вероятно, произошло что-то еще. Не знаю, что именно, но это кажется нелогичным. Во всяком случае, не может быть, чтобы он просто заплатил и все. Господи, двести тысяч ведь огромная сумма.

— Двести двадцать, — пробормотал Рейнхарт. — Ты, конечно, права, но как только мы его поймаем, у нас появится и объяснение.

В дверь постучали, и появился Роот с шоколадным пирожным в руке.

— Спокойствие, — сказал он. — Хотите послушать про акушера и ангелов?

— Почему бы и нет? — вздохнул Рейнхарт.

Рооту потребовалось пятнадцать минут, чтобы пересказать разговор с доктором Брандтом. Слушая его, Рейнхарт делал заметки и затем велел Рооту разыскать остальных «братьев», чтобы добыть побольше общей информации о Питере Клаусене, а также о его поступках в последние месяцы.

— Постарайся подключить Юнга и де Бриса, — добавил Рейнхарт, — чтобы вы смогли управиться до вечера. В первую очередь, естественно, этот Смааге.

Роот кивнул и вышел. В дверях он столкнулся с Краузе.

— У вас есть время? — поинтересовался Краузе. — Я тут сегодня проверял одну информацию.

— Правда? Что за информация? — спросил Рейнхарт.

Краузе сел рядом с Морено и с некоторой обстоятельностью открыл большой блокнот.

— Утром позвонил Ван Вейтерен и дал наводку, — сказал он.

— Наводку? — с недоверием переспросил Рейнхарт. — Комиссар позвонил тебе и дал наводку?

— В общем-то, да, — ответил Краузе, невольно выпрямив спину. — Он всячески подчеркивал, что это, возможно, не так уж и важно, но я все-таки провел кое-какое исследование.

— Ты можешь перейти к делу или тебе сперва надо дать мороженое? — поинтересовался Рейнхарт.

Краузе откашлялся.

— Дело касалось одного имени, — сказал он. — Невеста Эриха Ван Вейтерена… то есть Марлен Фрей… нашла имя на записке, о которой забыла нам рассказать. Явно пару дней назад.

— Что это за имя? — нейтральным тоном спросила Морено, прежде чем Рейнхарт успел снова перебить стажера.

— Келлер, — ответил Краузе. — Пишется, как слышится. Только фамилия на маленькой записочке. Эрих, судя по всему, записал его в спешке за несколько дней до смерти, и в адресной книжке его нет. Как бы то ни было, в телефонном каталоге Маардама значится всего двадцать шесть человек с фамилией Келлер, их я и проверил… хотя бы потому, что этого хотел комиссар. Хм…

— И?.. — спросил Рейнхарт.

— Я думаю, один из них может представлять интерес.

Рейнхарт склонился над письменным столом и заскрежетал зубами.

— Кто? — произнес он. — И чем он интересен?

— Его зовут Арон Келлер. Он работает в ортопедическом отделении, в Румфорде… в мастерской по изготовлению протезов, если я правильно понял. И тоже живет в Бооркхейме.

Рейнхарт открыл рот, чтобы что-то сказать, но Морено его опередила:

— Ты с ним разговаривал?

Она могла поклясться, что Краузе сделал театральную паузу, прежде чем ответить:

— Нет. Они не знают, где он. Он не появлялся на работе с пятницы.

— Черт подери! — воскликнул Рейнхарт, спихнув восемнадцать кассет на пол.

— Его адрес: улица Малгерстраат, тринадцать, — сказал Краузе.

Он вырвал из блокнота страницу, протянул ее инспектору Морено и вышел из кабинета.

32

Обыск в квартире Арона Келлера на улице Малгерстраат, 13, начался почти в то же время, что сутками ранее в номере 17.

Как и ожидалось, дело пошло довольно быстро. Команда криминалистов закончила свою работу уже около половины первого, после чего ничто, по сути, не оправдывало дальнейшего присутствия в квартире Рейнхарта с Морено. Однако они задержались там еще на пару часов, чтобы по возможности (настаивал Рейнхарт — и без какой-либо иной аппаратуры, кроме наших чертовых мозгов, инспектор!) обнаружить признаки, которые могли бы указать на то, что случилось с одиноким жильцом. И куда он подевался.

Задача была не из простых. Судя по всему, Келлер не заходил к себе домой с прошлой пятницы; он даже мог уехать или исчезнуть еще в четверг ночью — ежедневных газет он не выписывал, но в металлическом почтовом ящике на внутренней стороне двери лежала кое-какая корреспонденция, а комнатные растения в спальне и на кухне почти погибли от засухи. Два больших гибискуса в эркере гостиной выглядели получше: они были подсоединены к оросительной системе, которую требовалось пополнять только раз в неделю.

Так, во всяком случае, утверждала Морено, у которой в двухкомнатной квартире была аналогичная конструкция.

Вообще же в квартире царил почти скрупулезный порядок. Никакой грязной посуды на кухне. Никаких разбросанных предметов одежды, ни в спальне, ни в других местах. Никаких газет, никаких пепельниц с окурками, все мелочи на своих местах. Немногочисленные книги стояли на книжной полке, кассеты и CD-диски (на три четверти лошадиный джаз, с отвращением констатировал Рейнхарт, остальное — поп-шлягеры в дешевых изданиях) располагались аккуратными, ровными рядами. Две пары начищенных ботинок на полочке в прихожей, куртка и пальто на плечиках… и письменный стол в таком же порядке, как на витрине фирмы, торгующей канцелярскими товарами. То же относилось к шкафам, ящикам и комодам; единственное, чего не хватало Рейнхарту, это маленьких наклеек, указывающих на место и назначение каждой вещи… хотя если сохранять один и тот же порядок в течение двадцати лет, наклейки, возможно, уже не требуются, посчитал он по зрелом размышлении.

О человеке по имени Арон Келлер можно было заключить, что, помимо патологической любви к порядку, он явно питал некоторый интерес к спорту. Особенно к футболу и легкой атлетике. На книжной полке сразу обращал на себя внимание ряд книг по футболу (ежегодные обозрения с красными и зелеными корешками начиная аж с 1973 года), а в ящике из-под пива, в одном из шкафов, лежало несколько годовых подшивок ежемесячного журнала «Спортфронт» — последний номер находился на кухонном столе и, по всей видимости, обычно составлял Келлеру компанию за завтраком. Во всяком случае, к такому выводу, раздраженно фыркнув, пришел Рейнхарт.

Рядом с телефоном, на письменном столе в спальне, нашлась адресная книжка, в которой было записано в общей сложности двадцать два человека. Трое из них носили фамилию Келлер, все они проживали не в Маардаме (двое в Линзхейзене, один в Хаалдаме), но Рейнхарт решил заняться выяснением точных родственных отношений чуть позже.

— У мужика, видать, плохо с головой, — сказал он. — Нам не составит проблемы его найти.

Морено от комментариев воздержалась.

Несмотря на явное отсутствие зацепок, они задержались в квартире до начала четвертого. Рылись во всех ящиках, шкафах и углах, сами не зная, что ищут. Рейнхарт обнаружил ключ с брелком «Кладовка» и провел час на чердаке, среди старой одежды, обуви и сапог, теннисных ракеток, разной мебели, а также нескольких картонных коробок с комиксами шестидесятых годов. Морено толком не понимала, зачем они так досконально обыскивают квартиру, но не подавала виду. Не имела представления, к чему это может привести, но сознавала, что, вероятно, приняла бы такое же решение, если бы решать выпало ей.

— Никогда не знаешь, что ищешь, пока не найдешь, — с самого начала разъяснил Рейнхарт, выпустив ей в лицо дым. — Это применимо ко многим ситуациям, фрекен полицейский инспектор, не только к нынешней!

— Комиссар мудр, как змея, — ответила ему Морено.

Без четверти три появилось вознаграждение. Она перевернула полупустую корзину для бумаг (стоявшую под письменным столом — разумеется, исключительно бумаги, ничего гниющего, типа яблочных огрызков, мешочков с чаем или банановой кожуры) на пол гостиной и принялась без особого интереса перебирать содержимое. Тут-то она и нашла это. Это.

Скомканный линованный лист формата А4, вырванный из блокнота. Вероятно, из того, что лежал на полке, справа над письменным столом. Морено развернула бумагу, расправила ее и прочла:

Пять недель назад Вы убили па

И все. Только пять слов. Пять с половиной. Написаны аккуратным почерком, не мужским и не женским, синими чернилами. Она уставилась на краткое, недописанное сообщение и две минуты размышляла.

«Па? — думала она. — Что означает па?»

Может ли это быть что-нибудь другое, кроме слова парень?

Она позвала Рейнхарта, который уже успел спуститься с чердака, стоял, засунув голову в один из шкафов спальни, и ругался.

— Ну? Что там у тебя? — спросил Рейнхарт.

— Вот это, — ответила Морено, протягивая ему лист бумаги.

Он прочел текст и озадаченно посмотрел на нее:

— Па? Что такое, черт возьми, па? Парень?

— Вероятно. Ты говорил о том, что нам не хватает первого звена. Думаю, тут оно и есть.

Рейнхарт снова посмотрел на мятый лист и почесал в голове.

— Ты права, — сказал он. — Права, будь я проклят. Поехали, пожалуй, пришло время немного посовещаться.

Совещание получилось коротким и без вина с бутербродными тортами. Никаких излишеств больше не требовалось, поскольку туман наконец начал рассеиваться, заявил Рейнхарт.

Туман в деле Эрих Ван Вейтерен — Вера Миллер. Настало время разобраться и действовать. Больше не требовалось никаких длительных обсуждений. Никаких теорий и гипотез. Внезапно стало ясно, в чем тут дело и на что необходимо направить усилия. Настало время… затянуть силки вокруг замешанных в деле.

Вокруг Питера Клаусена и Арона Келлера. Убийцы и его шантажиста.

Проблематично лишь то, что силок, вероятно, окажется пустым, когда его затянут, констатировал Роот, очищая от обертки конфету «Моцарт».

— Да, какая-то дьявольская история, — признал Рейнхарт. — До конца еще далеко, тут мы не должны заблуждаться, но, вообще-то, мы все разгадали недурно. Келлер каким-то образом держал Клаусена на крючке и хотел получить за свое молчание деньги. Он послал молодого Ван Вейтерена их забрать… с известным результатом. Как тут замешана Вера Миллер, одному черту известно, но мы обнаружили в квартире Клаусена ее волосы и много другого… и следы крови в спальне и машине. Все предельно ясно. Он убил ее точно так же, как убил Эриха Ван Вейтерена.

— А какая связь между Келлером и Эрихом? — поинтересовался де Брис. — Ведь она должна существовать.

— Этого мы пока не знаем, — ответил Рейнхарт. — Это пока открытый вопрос и, как я уже сказал, далеко не единственный. Клаусен и Келлер оба исчезли. Похоже, их никто не видел с прошлого четверга… и именно в четверг Клаусен забрал из банка двести двадцать тысяч. В тот день явно что-то произошло, возможно, поздно вечером, нам необходимо узнать что именно… и, естественно, найти их.

— Dead or alive,[22] — сказал Роот.

— Dead or alive, — согласился Рейнхарт, секунду подумав. — Если присмотреться, у них много общего. Одинокие мужчины средних лет, не слишком общительные. Келлер явно настоящий степной волк. Пусть Боллмерт и де Брис проверят, существует ли у него хоть какой-то круг общения. Его коллеги, во всяком случае, почти ничего не могли о нем сказать… не так ли?

— Верно, — подтвердил Роот. — В их конторе по изготовлению деревянных конечностей работает всего восемь человек, но все говорят, что Келлер чертовски упертый.

— Неужели правда? — спросил Юнг.

— Они выражаются не столь светски, как я, — объяснил Роот. — Но примерно так.

Рейнхарт послал по кругу копию сообщения, найденного Морено у Келлера в корзине для бумаг.

— Что вы из этого понимаете? — спросил он. — Листок мы подобрали у Келлера.

На некоторое время воцарилось молчание.

— Что по-вашему означает па? — спросил Рейнхарт.

— Парень, — сказал де Брис. — Других вариантов, пожалуй, нет.

— Конечно, есть, — запротестовал Роот. — Множество… патологоанатом, парламентарий, паркетчик…

— Ловко, господин детектив, — заметил Рейнхарт. — Но я, пожалуй, не припоминаю, чтобы за последнее время убили какого-нибудь патологоанатома или парламентария… а также палеонтолога или парикмахера… да, надо признать, что кое-какие варианты имеются, но я предлагаю предварительно остановиться на слове парень как на самом вероятном. Тогда мы, соответственно, можем считать, что Клаусен убил какого-то парня, что и стало корнем всего. Нам не известно, когда именно Келлер строчил эту записку, но если мы нацелимся на случившееся в конце октября — начале ноября… плюс-минус неделя… может, нам это что-нибудь и даст.

— А это не может указывать на Эриха Ван Вейтерена? — поинтересовался де Брис.

Рейнхарт секунду подумал.

— Едва ли, — ответил он. — Ему было почти тридцать. И время не совпадает… «несколько недель назад Вы убили па…»… нет, исключено.

— О’кей, — согласился де Брис.

— …партиец, пакистанец, парикмахер, пастор… — бубнил Роот, но никто не обращал на него внимания.

— Убитый парень? — произнес Юнг. — Мы бы знали, если бы кого-то убили в этот период. От нас едва ли могло бы укрыться… по крайней мере, если это произошло в нашем районе.

— Речь совсем не обязательно идет о Маардаме, — сказала Морено. — Кроме того, преступления могли и не заподозрить. Возможно, произошло нечто иное. Например, что-нибудь в больнице, что Клаусен пытался скрыть. И ему почти удалось.

— Только не снова больница, — взмолился Роот. — Я от нее заболеваю.

Несколько секунд все молчали.

— Он ведь не хирург, этот Клаусен? — спросил де Брис. — Не делает операций?

Рейнхарт сверился с бумагами.

— Внутренняя медицина, — сообщил он. — Впрочем, лишать людей жизни можно и в этой отрасли. Если, например, проявить небрежность… нам необходимо узнать, какие смертные случаи имели место в его отделении в этот период. Рооту и Юнгу придется снова отправиться в Румфорд. Вероятно, достаточно будет поговорить с главным врачом. Может, просмотреть несколько журналов.

— Парень, который неожиданно умер? — уточнил Юнг.

— Молодой пациент мужского пола, скончавшийся ночью, — поправил его Роот. — Несмотря на все усилия. Не забывай об их чудной корпоративной солидарности… кроме того, мне кажется, будет лучше, если разговаривать с Лейссне будешь ты. Мы с ним, похоже, немного не сошлись характерами.

— Неужели? Странно, — усмехнулся Юнг.

— А что, по-твоему, следует делать нам? — поинтересовалась Морено, когда коллеги ушли.

Рейнхарт уперся руками в стол и выпрямил спину.

— У меня свидание с неким Оскаром Смааге, — объяснил он. — Секретарем-организатором «ангелов Верхаутена». Ты останешься здесь и проверишь, нет ли у нас каких-либо невыясненных смертных случаев. А также исчезновений, ведь еще не известно, связано ли это с больницей, хотя многое говорит в пользу этого.

— О’кей, — согласилась Морено. — Надеюсь, Смааге сможет что-нибудь сообщить, хотя ума не приложу, что это может быть. Мне кажется, на самом деле все крутится вокруг одного-единственного дня.

— Четверга? — уточнил Рейнхарт.

— Да. Что, черт возьми, произошло в четверг вечером? Ведь тогда он явно собирался передать деньги. Или как ты считаешь?

— Конечно. Будет странно, если не появится кто-нибудь, кто имел от них — хотя бы от одного из них — известия после этого дня. Надо просто выждать время. Набраться терпения. Разве не это кто-то мне недавно рекомендовал?

— Думаю, ты ошибаешься, — сказала Морено.

Ей потребовалось не более часа. Во всяком случае, она инстинктивно почувствовала, что попала в точку, когда на экране компьютера всплыло это имя. Сердце забилось чаще, и на предплечьях приподнялись волоски. Внешние проявления женской интуиции. Во всяком случае, ее интуиции.

Вим Фелдере, прочитала она. Родился 17.10.1982. Умер 5.11.1998. Или, возможно, 6.11. Обнаружен проезжавшим мимо велосипедистом на дороге 211 между Маардамом и пригородом Бооркхойм около шести утра. Расследование, проведенное благодаря заботам автоинспекции (ответственный — комиссар Линтонен), показало, что он, скорее всего, был сбит каким-то транспортным средством и скончался в результате удара о бетонную трубу на обочине. Розыск объявлялся во всех СМИ, но причинивший смерть по неосторожности не откликнулся. Никаких свидетелей несчастья. Никаких подозреваемых. Никаких зацепок. Преступник скрылся с места преступления и не объявился.

Она помнила это происшествие. Помнила, что читала о нем и видела по телевизору репортажи в новостях. Шестнадцатилетний парень направлялся домой в Бооркхейм, побывав в гостях у подружки в центре города, и, судя по всему, опоздал на последний автобус.

Вероятно, шел по обочине дороги — была плохая погода, с дождем и туманом, — и его сбил автомобилист, который затем скрылся с места происшествия.

Это мог быть кто угодно.

Мог быть Клаусен.

Келлер мог ехать следом и все видеть. Или сидел рядом с Клаусеном на переднем сиденье, если они были знакомы, хотя до сих пор не было установлено, что они друг друга знали.

Дорожно-транспортное происшествие?

Вполне возможно. Начав размышлять о правдоподобности такого развития событий, она заметила, как трудно ее оценить. Возможно, это лишь домыслы. Впрочем, нить все равно необходимо проследить, пока та не оборвется.

Интуитивно она понимала, что все произошло именно так. Она нашла первое звено. No doubt.[23]

Она увидела, что уже половина шестого, и задумалась над тем, что же ей делать. Решила поехать домой и позвонить Рейнхарту позже вечером. Если удастся установить, что Клаусен ехал в тот день из центра в то самое время… по словам подружки Вима Фелдерса, несчастье произошло, очевидно, около двух часов ночи… да, тогда не останется никаких сомнений.

Как можно установить, совершал ли Клаусен такую автомобильную поездку, разумеется, одному богу известно, но раз уже удалось установить его причастность к двум другим убийствам, то это, пожалуй, не столь важно.

С другой стороны — если он в тот вечер был где-то в центре Маардама, вероятно, он там с кем-то встречался? С кем-то, кто может это подтвердить.

«Только бы не с Верой Миллер, — подумала она. — Лучше бы с этими ангелами, как их там называют. Ангелами Верхаутена?»

Правда, значительно важнее найти Клаусена. Разумеется.

И Келлера.

На этом Эва Морено выключила компьютер и поехала домой. Ей думалось, что, как ни крути, она сегодня хорошо поработала.

33

Не успела она закончить разговор с Рейнхартом, как раздался звонок в дверь.

«Половина девятого, — подумала Морено. — Что за черт?»

За дверью оказался Микаэль Bay, сосед снизу.

— Не хотите немного подкрепиться? — с несчастным видом спросил он.

Микаэлю Bay было лет тридцать, и он переехал на Фалке — траат всего пару месяцев назад. Морено его не знала. Он, правда, представился ей, когда они в первый раз столкнулись на лестнице, но потом они лишь здоровались при встрече. В общей сложности три или четыре раза. Он обладал приятной внешностью — это она отметила с самого начала. Высокий, светловолосый, голубоглазый. С улыбкой, которая, казалось, никогда не покидала его губ.

Сейчас, однако, он был серьезен.

— Я потушил мясо с овощами, — пояснил он. — Типа говядины по-бургундски, оно как раз готово, так что если вы не против?..

— Это несколько неожиданно, — удивилась Морено.

— Догадываюсь, — признался Бау. — Хм… я, в общем-то, и не собирался вас приглашать, но моя невеста порвала со мной прежде, чем мы начали есть. Только не подумайте…

Подходящего продолжения он подобрать не смог. Морено тоже.

— Спасибо, с удовольствием, — сказала она вместо этого. — Если мне правильно помнится, я сегодня еще не ела. Мне нужно только пятнадцать минут, чтобы принять душ. Тушеное мясо ведь может немного постоять на огне?

Тут он улыбнулся.

— Отлично, — согласился он. — Тогда приходите через пятнадцать минут.

Он двинулся вниз по лестнице, и Морено закрыла дверь.

«Неужели это так и происходит?» — задумалась она, но тут же отогнала эту мысль.

Помимо чисто внешних достоинств, Микаэль Бау оказался еще и потрясающим поваром. Морено ела мясо с истинным удовольствием, а последовавший за ним лимонный сорбет обладал именно той легкой кислинкой, какая обычно описывается в рецептах, но редко получается в реальности.

«Мужчина, умеющий готовить? — думала она. — С таким мне еще не доводилось сталкиваться. У него непременно должен быть какой-то скелет в шкафу». Ей очень хотелось спросить, почему с ним порвала невеста, но подходящего случая так и не представилось, а сам он этого вопроса не касался.

Зато они разговаривали о погоде, доме и соседях. А также о профессиях друг друга. Бау работал в отделе социального обеспечения, так что у них нашлись кое-какие точки соприкосновения.

— Черт знает, почему я выбрал социальные проблемы, — сообщил он. — Нельзя сказать, что работа мне не нравится, но не думаю, что стал бы делать ставку на нее сегодня. А почему ты пошла в полицию?

Эва Морено сама задавалась этим вопросом столько раз, что уже больше не знала, существует ли на него ответ. Или существовал ли. Получилось как-то само собой, только и всего, и она подозревала, что так происходит со многими. Жизнь сложилась, как сложилась.

— Думаю, многое зависит от случайностей, — ответила она. — Или, по крайней мере, не от тщательно взвешенных решений. Мы держим под контролем куда меньшее, чем воображаем… другое дело, что мы притворяемся, будто все зависит от нас самих.

Бау задумчиво кивнул.

— Хотя, возможно, мы все равно попадаем туда, куда следует, — сказал он. — Я недавно читал о теории бильярдных шаров, ты ее знаешь? Ты катишься по ровному зеленому ковру среди множества других шаров. Скорости и направления заданы, но тем не менее нельзя заранее рассчитать, что произойдет, когда мы столкнемся и изменим направление. Все предопределено, но мы не можем предсказать этого, просто влияет слишком много факторов… ну, что-то в этом духе.

Она вспомнила о том, что обычно говорил комиссар, и не смогла сдержать улыбки.

— Определенные схемы, — произнесла она. — Говорят, что существуют определенные схемы, которые мы обнаруживаем только задним числом. А тогда они уже предельно ясны. Напоминает полицейское расследование. Все становится яснее, когда приходится возвращаться назад.

Бау снова кивнул.

— Хотя возвращаться назад нельзя, — заметил он. — Я имею в виду в жизни. В этом-то и состоит проблема. Еще немного вина?

— Полбокала, — попросила Морено.

Когда она первый раз взглянула на часы, оказалось, что уже без четверти двенадцать.

— Господи, — сказала она. — Разве тебе не надо завтра утром на работу?

— Конечно надо, — ответил Бау. — Работники социальных служб не отдыхают.

— Спасибо за приятный вечер, — поблагодарила Морено, вставая. — Обещаю устроить ответный ужин, только сперва мне надо выучить несколько рецептов.

Бау проводил ее в прихожую и очень деликатно приобнял на прощание. Пятнадцатью минутами позже она лежала в своей постели и размышляла о прелести добрососедских отношений.

Потом она подумала об Эрихе Ван Вейтерене. Он ведь был примерно ровесником Бау и ее самой. Возможно, чуть моложе — раньше ей это в голову не приходило.

А остальные?

Вере Миллер было за тридцать, а Вим Фелдере прожил всего шестнадцать лет.

Стоило выйти за узкий горизонт соседства, как с легкостью возникали другие ключевые знаки.

Рейнхарт проснулся оттого, что Джоанна тянула его за нижнюю губу. Она восседала у него на животе с блаженной улыбкой на лице.

— Папа спит, — говорила она. — Папа проснулся.

Он поднял дочку на вытянутых руках. Та закричала от удовольствия и брызнула ему в лицо слюной.

«Господи, боже мой, — подумал он. — Как чудесно! Шесть часов утра, и жизнь бьет ключом!»

Его удивило, что в комнате так светло, но потом он вспомнил, что дочка как раз научилась нажимать на кнопки и с удовольствием тренировалась. Он засунул ее в постель рядом с Уиннифред и встал. Убедился в том, что в квартире зажжены все до единой лампы, и начал их выключать. Вскоре Джоанна принялась бродить по комнатам вслед за ним, лепеча что-то о мишках. Или, возможно, об игрушках — во рту она держала соску, поэтому разобрать, что она говорит, было трудно. Он взял ее с собой на кухню и начал готовить завтрак.

Уже взявшись за дело, он вспомнил, что ему снилось. Или скорее, что всплывало у него в голове ночью где-то между сном и бодрствованием.

Они забыли объявить в розыск Келлера.

«Вот черт», — подумал он. Поднял Джоанну и усадил на детский стульчик. Поставил перед ней тарелку с размятым бананом и йогурт и пошел в кабинет, звонить в полицейское управление.

На объяснение деталей ушло некоторое время, но постепенно дежуривший в это утро Кемпье, казалось, все понял. Он дал честное благородное слово, что объявление о розыске будет отправлено незамедлительно.

«Не знаю, наделен ли ты честью или благородством», — подумал Рейнхарт, но все-таки поблагодарил и положил трубку.

«Разгильдяйство, — подумал он затем. — Как, черт возьми, можно забыть о такой вещи?»

Двумя часами позже он уже собрался ехать на работу. Уиннифред только что встала; ему показалось, что она выглядит, как отдохнувшая богиня, и он немного поиграл с мыслью, не задержаться ли лучше дома, чтобы заняться любовью. В принципе, вполне возможно. Джоанна скоро на часок заснет, а няня появится только к обеду.

Тут он вспомнил о положении дел. Распахнул на жене халат и обнял ее. Она легонько укусила его за шею. Он укусил в ответ. Придется этим ограничиться. Он надел пальто.

— Тебе удастся освободиться, как ты думал? — спросила она, когда он уже стоял в дверях.

— Nie та problemu, — ответил Рейнхарт. — Это по-польски и означает, что мы управимся за три дня. Максимум за три дня.

Тут комиссар Рейнхарт слегка заблуждался, но такое с ним случалось и прежде. Главное, что не заблуждалась Уиннифред.

После того как Морено подробно рассказала об обстоятельствах смерти Вима Фелдерса, Рейнхарт позвонил Оскару Смааге, с которым беседовал накануне днем. Смааге работал редактором отдела новостей в газете «Телеграаф», и застать его на месте труда не составило.

— Я вчера забыл спросить одну вещь, — объяснил Рейнхарт. — По поводу Клаусена. Меня интересует, не собирались ли вы случайно, на такую встречу…

Он помахал рукой Морено, и та протянула ему листок с нужной датой.

— …пятого ноября? Я имею в виду, ангелы. Это был четверг. Не могли бы вы мне помочь?

— Минуточку, — быстро ответил редактор Смааге, и Рейнхарт услышал, как тот что-то перелистывает.

«Один шанс из десяти, — подумал он. — Максимум». Тем не менее он сознавал, что не колеблясь готов был на него поставить.

— Все правильно, — сказал Смааге. — Четверг, пятое ноября. Мы сидели в ресторане «У леса». Присутствовали все «братья», приятный вечер… ну и что?

— Я понимаю, что прошу слишком многого, но нам хотелось бы знать, когда Клаусен поехал домой. Хотя бы примерно.

Смааге засмеялся в трубку.

— Что за чертовщина? — воскликнул он. — Нет, понятия не имею. Вероятно, в половине двенадцатого или в двенадцать, мы обычно дольше не засиживаемся. Полагаю, нет смысла спрашивать, почему вы…

— Совершенно верно, — перебил его Рейнхарт. — Спасибо за сведения.

Он положил трубку и закурил.

— Иногда нам везет, — сообщил он. — Все сходится. Черт меня возьми, если это не так! Клаусен вполне мог наехать на того парня, время подходит… значит, тут и есть корень зла. Тьфу, черт, это ведь просто ужасно, если вдуматься.

— Что ужасно? — поинтересовалась Морено.

— Неужели ты не понимаешь? За всем этим дерьмом ведь может стоять просто несчастный случай. За смертью Эриха Ван Вейтерена, Веры Миллер… и что там, черт возьми, произошло с прошлого четверга. Обычный несчастный случай, и потом все покатилось…

Морено вспомнила то, о чем говорила с соседом накануне вечером. Случайности и схемы, шары, которые сталкиваются или не сталкиваются. Внезапные изменения направлений… эффект бабочки?[24]

— Да, — сказала она. — Странно. Впрочем, нам все равно надо проверить это более обстоятельно. Ведь пока это лишь возможность… хотя я тоже считаю, что все верно. Кстати, у нас народ по-прежнему торчит в Румфорде? Пожалуй, пора экономить ресурсы. По крайней мере, в отношении Клаусена.

Рейнхарт кивнул. Раскурил трубку и принялся искать что-то в бумагах.

— Речь идет об этих двух мерзавцах, — пробурчал он. — Клаусене и Келлере. Три трупа, пока… и оба подозреваемых исчезли. Омерзительная история.

Он продолжил поиски и нашел то, что искал.

— О Келлере никто толком ничего сказать не мог, — констатировал он. — Явно настоящий отшельник. Если вдуматься, довольно хорошо подходит на роль шантажиста… просто-напросто подходящий тип.

У Морено имелись кое-какие возражения против такого грубого упрощения, но она не успела их изложить, поскольку в дверь просунулась голова стажера Краузе.

— Извините, — сказал он. — Но мы только что получили важный факс.

— Надо же, — отозвался Рейнхарт. — Что там еще?

— Из аэропорта, — пояснил Краузе. — Похоже, Арон Келлер улетел в субботу днем на самолете.

— На самолете? — переспросил Рейнхарт. — Куда?

— В Нью-Йорк, — ответил Краузе. — Рейс отправился из Зексхафена в 14.05. «Британские авиалинии».

— Нью-Йорк? — повторил Рейнхарт. — Дьявол!

34

За остаток дня не произошло ничего существенного, разве что пошел снег.

По крайней мере, именно так воспринимал это Рейнхарт. Шел снег, и что-то ускользнуло у него из рук. Он час за часом сидел у себя в кабинете и каждый раз, когда смотрел в окно, видел лишь кружащиеся и опускающиеся на город снежинки. Несколько раз он подходил к окну и наблюдал за ними. Стоял, курил, засунув руки в карманы, и думал о комиссаре. О том, что пообещал тому в начале расследования, и как близок был к выполнению обещания.

Или нет? Может, он и не был близок?

И к чему он пришел теперь? Что же произошло между Клаусеном и Келлером? Он полагал, что знает ответ, но отказывался докапываться до него и посмотреть правде в глаза. Пока. Возможно, в основном принимая во внимание комиссара и данное ему обещание… да, если вдуматься, конечно, именно поэтому.

Сразу после обеда вернулась Морено, теперь уже в сопровождении Боллмерта и де Бриса. Они уселись и начали отчитываться о проверке круга знакомых Келлера. Как и можно было опасаться, такового не оказалось. Никто из людей из конфискованной адресной книжки — опросить удалось человек пятнадцать — не сообщил, что был особенно близок с ее владельцем. Некоторые даже не знали, кто такой Арон Келлер, и не представляли, каким образом угодили в книжку. В общей сложности только двое признались, что поддерживали с ним хоть какие-то отношения: обе его сестры из Линсхейзена. Они совершенно откровенно объяснили — каждая по отдельности, — что их брат безнадежный зануда и отшельник, но что они, тем не менее, по очереди приглашали его в гости. Иногда.

Приблизительно раз в год. На Рождество.

Он иногда приезжал, иногда нет.

По поводу образа жизни Келлера они почти ничего сообщить не могли. Он сделался странным с тех пор, как в десятилетнем возрасте упал с трактора и ударился головой. А возможно, и раньше. Был когда-то женат на столь же упрямой женщине, как и он сам, их брак распался через полгода. Ее звали Лиз Вронгель и, вероятно, сейчас зовут так же.

Остальное — молчание. И футбол.

— Хм… — произнес Рейнхарт. — Ну, во всяком случае, в этом году им незачем посылать ему приглашение на Рождество. Он, судя по всему, не приедет.

— Откуда тебе это известно? — поинтересовался де Брис, не знавший о том, что сообщили из Зексхафена.

— Этот мерзавец отпразднует Рождество в Нью-Йорке, — вздохнул Рейнхарт. — Вернемся к этому позже. Как обстоит дело с последним Келлером из книжки? Мне помнится, их там трое.

— Его отец, — сказал де Брис, скорчив гримасу. — Семидесятипятилетний алкаш из Хаалдама. Живет в своего рода интернате, по крайней мере временами. Ни с кем из своих детей не общался лет двадцать.

— Чудная семейка, — заметила Морено.

— Чистая идиллия, — кивнул де Брис. — Старик явно кошмарное наказание. Сынок, вероятно, весь в него?

— Похоже на то, — сказал Рейнхарт. — Есть у нас что-нибудь еще?

— Да, есть, — вставил Боллмерт. — Мы полагаем, что установили, откуда его знал Эрих Ван Вейтерен. Арон Келлер несколько лет работал социальным куратором.

Рейнхарт издал звук, напоминавший рычание.

— Ротов был поклясться, что они допускают до кураторства подобных типов, это же, черт подери, скандал! — вскричал он. — Кто, по их мнению, может вернуться к нормальной жизни с помощью такого отъявленного кретина, как Келлер… который способен поддерживать осмысленные отношения только с собственным пылесосом?

— Он уже три года не имел подопечных, если это может служить утешением, — сказал де Брис. — У нас пока нет уверенности в том, что он курировал Эриха Ван Вейтерена, но это достаточно просто проверить.

— Почему же вы не проверили? — спросил Рейнхарт.

— Потому что ты велел нам к часу быть здесь, — ответил де Брис.

— Хм… сорри, — сказал Рейнхарт.

Он встал и немного посмотрел на снегопад за окном.

— Интересно… — произнес он — да, конечно, так и есть.

— Что именно? — поинтересовалась Морено.

— Он наверняка каким-то образом держал Эриха на крючке. В этой сфере такое практически неизбежно… ну, и потом, вероятно, воспользовался этим, чтобы заставить Эриха поехать забирать деньги. Тьфу, черт. Черт побери!

— Мы ведь говорили о том, что шантажисты редко бывают приятными личностями, — напомнила Морено. — Келлер, похоже, не является исключением.

Рейнхарт снова сел на стул.

— Я позвоню и проверю насчет кураторства, — сказал он. — Если все сходится, а, скорее всего, так оно и есть, то можно считать, что нам почти все ясно. Вы можете остаток дня отдыхать.

— Отлично, — обрадовался де Брис. — Я как раз собирался это предложить. Не отдыхал с Пасхи.

Он вышел из кабинета вместе с Боллмертом. Рейнхарт сидел и молча смотрел на по-прежнему лежавшие у него на столе кассеты, которые уже никто не станет прослушивать. Ни он сам, ни кто-либо другой.

— Столько работы, — пробормотал он, глядя на Морено. — Такая чертова прорва работы и столько выброшенного времени. Ответь мне на один-единственный вопрос, и я замолвлю словечко перед Хиллером, чтобы тебе дали зимний отпуск.

— Валяй!

— Что сделал Келлер с Клаусеном в прошлый четверг? Что, черт возьми, произошло?

— Мне нужно время на обдумывание, — сказала Морено.

— Даю тебе всю вторую половину дня. Отправляйся к себе в кабинет, садись и смотри на снег. Это способствует мыслительной деятельности.

Ван Вейтерен достал только что скрученную сигарету и закурил.

— Значит, тебе известно, кто это сделал? — спросил он.

Рейнхарт кивнул:

— Да, думаю, мы его нашли. История, конечно, невеселая, но ведь обычно так и бывает. Все началось, по сути, с несчастного случая. Этот Питер Клаусен ехал на машине, сбил молодого парня, и тот в результате умер. Вполне вероятно, что Клаусен остановился и удостоверился в том, что именно произошло. Тем вечером он направлялся домой в Бооркхейм, как, предположительно, и некий Арон Келлер… очевидно, на мотороллере. Погода была чудовищная — проливной дождь с сильным ветром, — но Келлер узнал Клаусена. Они соседи. Келлер решает заработать на том, что увидел… мы имеем дело с отъявленным негодяем, думаю, могу смело вас в этом заверить.

— Шантажисты редко бывают симпатичными, — заметил Ван Вейтерен.

— Верно, — согласился Рейнхарт. — Как бы то ни было, он посылает вашего сына в тот вторник в Диккен, чтобы забрать деньги. Не знаю, знаком ли вам Келлер, но он пару лет занимался Эрихом в качестве социального куратора… далеко не факт, что Эриху обещали заплатить. Возможно, Келлер каким-то образом держал его на крючке. Клаусен не знает, кто именно его шантажирует, у него на совести уже имеется одна жизнь, и он не хочет попасть от кого-то в зависимость. Он убивает Эриха в полной уверенности, что убивает шантажиста.

Он умолк. Прошло пять секунд, показавшиеся Рейнхарту пятью годами. Потом Ван Вейтерен кивком велел ему продолжать.

— Далее следует убийство Веры Миллер. О нем вы тоже хотите услышать?

— Разумеется.

— Почему Клаусен ее тоже убил, я не знаю, но это должно быть как-то связано с Келлером и Эрихом. Клаусен и Вера Миллер состояли в любовной связи, начавшейся относительно недавно. Ну, мы постепенно стали понимать что к чему. Благодаря вам, у нас появились мотив — шантаж — и Арон Келлер; самое отвратительное, что мы вступили в действие слишком поздно. В прошлый четверг или в пятницу что-то явно произошло… вероятно, Клаусену подошло время платить по-крупному. Он получил в банке заем, снял двести двадцать тысяч наличными, после чего бесследно исчез.

— Исчез? — переспросил Ван Вейтерен.

— Мы прекрасно понимаем, что это может означать, — сухо констатировал Рейнхарт. — Предположить, что произошло, нетрудно. Арон Келлер в субботу улетел в Нью-Йорк. В гостинице, где он снял номер, его нет, мы обменялись с ними несколькими факсами. Где находится Клаусен, нам неизвестно. Никаких следов, но он, судя по всему, не сбежал. Паспорт и даже бумажник остались лежать у него дома. У меня есть, собственно, только одна теория… что Келлер его прикончил. Убил его и где-нибудь закопал. Сожалею, но боюсь, что… боюсь, что вам не удастся встретиться с убийцей сына с глазу на глаз.

Ван Вейтерен отпил глоток пива и посмотрел в окно. Прошло полминуты.

— Нам остается надеяться на то, что мы постепенно отыщем его тело, — сказал Рейнхарт, сам толком не понимая, зачем он это говорит. Будто в его словах содержалось какое-то утешение. Получить возможность увидеть тело человека, убившего твоего сына? Абсурд. Чудовищно.

Ван Вейтерен не ответил. Рейнхарт рассматривал собственные руки, мучительно пытаясь подобрать слова.

— У меня есть его фотография, — под конец проговорил он. — Если хотите, можете на нее взглянуть. Кстати, и на Келлера тоже.

Он достал из портфеля две фотокопии и протянул комиссару. Тот немного посмотрел на них, наморщив лоб, а затем вернул.

— Зачем же Келлеру понадобилось его убивать? — спросил он.

Рейнхарт пожал плечами:

— Не знаю. Он ведь, наверное, получил деньги, иначе едва ли смог бы удрать в Нью-Йорк… так мне, по крайней мере, думается. Тут, конечно, можно строить разные догадки. Скажем, Клаусен каким-то образом узнал, кто он такой. Келлер довольно странный тип… и он знал, что Клаусен не боится убивать. Просто-напросто решил не рисковать. Если Клаусен действительно узнал, кто его шантажирует, то Келлер наверняка понимал, что его жизнь в опасности.

Ван Вейтерен закрыл глаза и слабо кивнул. Еще полминуты прошло в молчании. Рейнхарт оставил судорожные поиски светлых моментов и попробовал представить себе, каково сейчас комиссару. Конечно, он, в той или иной степени, думал об этом все время, и оттого, что сейчас сконцентрировался на этих мыслях, легче ему не стало. Уже только одно убийство сына… а затем еще убийцу устраняет другой преступник, в каком-то смысле столь же повинный в смерти Эриха. Или нельзя рассматривать это таким образом? Играет ли это какую-нибудь роль? Имеют ли подобные вещи вообще какое-нибудь значение, когда речь идет о твоем сыне?

К ответам он так и не пришел. Даже не приблизился.

В любом случае, как ни смотри, Эрих Ван Вейтерен оказался лишь пешкой в игре, не имевшей к нему никакого отношения. «Какая бессмысленная смерть, — думал Рейнхарт. — Совершенно ненужная жертва… единственный, кто, вероятно, выиграл от его смерти, это Келлер, который, очевидно, повысил цену за свои грязные сведения, когда у Клаусена на совести оказалась еще одна жизнь».

«Чересчур хреново, — подумал он в пятидесятый раз за этот мрачный день. — Режиссер из преисподней вновь нанес удар».

— Что вы намерены делать? — спросил Ван Вейтерен.

— Мы объявили там Келлера в розыск, — ответил Рейнхарт. — Естественно. Возможно, кому-то придется туда поехать, рано или поздно… хотя страна большая. А у него ведь достаточно денег, чтобы некоторое время протянуть.

Ван Вейтерен выпрямил спину и снова посмотрел в окно.

— Здорово метет, — сказал он. — В любом случае, спасибо, вы сделали все что могли. Давай будем поддерживать контакт, мне все-таки хочется знать, как пойдут дела.

— Разумеется, — ответил Рейнхарт.

Оставляя комиссара за столом, он впервые за двадцать лет чувствовал, что ему хочется плакать.

35

Вечер среды и половину вторника он провел на старой вилле в стиле модерн в квартале Дейкстра. Кранце купил целую частную библиотеку, продававшуюся после смерти хозяина; ему предстояло рассмотреть, оценить и упаковать в ящики приблизительно четыре с половиной тысячи томов. Как всегда, следовало учитывать три категории: книги сомнительной ценности, которые трудно продать (для сбыта на вес); книги, которые могут стать украшением букинистического магазина и в будущем, возможно, найдут своего покупателя (не более двух-трех сотен, если принять во внимание вместимость магазина); а также книги, которые ему хотелось бы видеть на собственной книжной полке (максимум пять — со временем он научился обращать моральные вопросы в отчетливые целые числа).

Было довольно приятно расхаживать по этому буржуазному жилищу (если он не ошибся при изучении генеалогии, семья в нескольких поколениях состояла из юристов и членов суда второй инстанции) и перелистывать старые книги. Их никто не торопил, а наследственная подагра Кранце позволяла ему теперь заниматься только работой, которую можно было выполнять сидя. Или лежа. Однако тот все же сперва убедился в том, что в их приобретении отсутствуют научные журналы семнадцатого и восемнадцатого веков — эта узкая область стала на склоне лет его истинным (и, как с сожалением констатировал Ван Вейтерен, единственным) жизненным интересом.

Закончив запланированную на среду работу, Ван Вейтерен поужинал в горьком одиночестве, посмотрел по четвертому каналу старый фильм Витторио де Сика и несколько часов почитал. Впервые после смерти Эриха он почувствовал, что способен концентрироваться на подобных вещах; он не знал, связано ли это с последним разговором с Рейнхартом. Возможно, да, а возможно, и нет. Но в таком случае — почему? Перед тем как заснуть, он немного полежал, подытоживая мрачное развитие событий, приведшее к убийству его сына и молодой медсестры.

Он пытался представить себе убийцу. Думал о том, что тот на самом деле не был движущей силой. Его, похоже, втянули в ситуацию или, скорее, в многоступенчатую, дьявольскую дилемму, которую он пытался разрешить всеми доступными средствами. Убивал, убивал и убивал с какой-то отчаянной, извращенной логикой.

И все-таки под конец сам стал жертвой.

Да, Рейнхарт прав, история не из красивых.

Ночью ему снились две вещи.

Сперва посещение Эриха, когда тот сидел в тюрьме. Этот сон богатством событий не отличался: он просто сидел на стуле в комнате Эриха, а тот лежал на кровати. Вошел охранник с подносом. Они пили кофе и ели какой-то мягкий бисквит, не произнося ни слова; это гораздо больше походило на воспоминание, чем на сон. Сохранившаяся в памяти картинка, которая едва ли сообщала нечто большее, чем изображала. Отец посещает сына в тюрьме. Некий архетип.

Еще ему снился Е. Дело Е., единственное не раскрытое им за все годы работы. В этом сне тоже, в общем-то, ничего не происходило. Е. в черном костюме сидел в зале суда за перегородкой и всматривался в него из глубины темных глаз. На его губах играла сардоническая улыбка. Прокурор расхаживал взад и вперед, задавая вопросы, но Е. не отвечал, а только смотрел на сидевшего среди слушателей Ван Вейтерена с типичной для него смесью насмешки и презрения.

К этому короткому отрывку сна он ощущал гораздо большую неприязнь, но, проснувшись, никак не мог определить, в какой последовательности они ему снились. Какой фрагмент шел первым. За завтраком он размышлял над тем, не могли ли они быть как-то смонтированы друг с другом на манер фильма — Эрих в тюрьме и Е. в зале суда — и какая в таком случае мысль могла крыться за этим параллельным сном.

Ни к какому ответу он не пришел. Возможно, потому что не стремился прийти. Возможно, потому, что ответа не существовало.

Когда в середине дня в четверг с упаковкой и маркировкой ящиков было покончено, он перенес в машину собственный пакет с книгами, заехал на два часа в бассейн и около шести вернулся к себе домой в Клахенбюрх. На подаренном ему Ульрикой автоответчике оказалось два сообщения. Первое было от нее самой; она говорила, что собирается приехать к нему в пятницу с бутылкой вина и мясным паштетом с грибами, и интересовалась, не может ли он раздобыть корнишонов и прочий гарнир, по собственному усмотрению.

Второе сообщение было от Малера, который заявлял, что хотел бы сыграть партию в шахматы в клубе часов в девять.

В этот момент комиссар был склонен воздать должное изобретателю автоответчика, кем бы тот ни был.

На улице шел дождь, но воздух казался приятным, и Ван Вейтерен отправился, как и задумал, через кладбище. Первую неделю после похорон Эриха он ходил сюда ежедневно — желательно, по вечерам, когда темнота окутывала могилы своим теплом. А сейчас не был уже три дня. По мере приближения к нужному месту он замедлил шаг, словно от своего рода почтения; это получалось само собой, без всякой задней мысли — просто автоматическое, инстинктивное телесное понимание. В это время суток открытое поле было безлюдным, надгробия и памятники выступали из темноты еще более темными силуэтами. Слышались лишь его собственные шаги по гравию, воркование голубей и набиравшие скорость где-то далеко, в другом мире, машины. Он подошел к могиле. Остановился и прислушался, как обычно, засунув руки в карманы пальто. Если в такое время суток существуют какие-либо поддающиеся толкованию знаки или весточки, то уловить их можно только через слух — это он знал.

«Мертвые старше живых, — думал он. — Невзирая на то в каком возрасте они переступили грань, полученный опыт делает их старше всего живого».

Даже ребенка. Даже сына.

В темноте он не мог разобрать слов на маленькой табличке, установленной в ожидании заказанного Ренатой камня. Внезапно его охватило желание прочесть написанное, ему захотелось увидеть имя и даты, и он решил в следующий раз все-таки прийти сюда при дневном свете.

Пока он стоял, дождь прекратился, и через десять минут он двинулся дальше.

Попрощался с сыном до следующего раза со словами «Спи спокойно, Эрих» на губах.

«Если представится возможность, я приду к тебе, рано или поздно…»

В помещениях клуба в переулке Стюккаргренд было полно народу. Однако Малер пришел заблаговременно и занял одну из обычных ниш с гравюрами Дюрера и чугунным канделябром. Когда прибыл Ван Вейтерен, он сидел, дергая себя за бороду, и что-то писал в записной книжке.

— Новые стихи, — объяснил он, закрывая книжку. — Или скорее старые мысли новыми словами. Мой язык перестал быть трансцендентальным, правда, я уже больше не понимаю, что значит трансцендентальный… как ты себя чувствуешь?

— Соответственно заслугам, — ответил Ван Вейтерен, протискиваясь в нишу. — Иногда мне кажется, что я переживу и это тоже.

Малер кивнул и достал из нагрудного кармана жилета сигару.

— Таков наш удел, — сказал он. — Тем, кого боги ненавидят, они предоставляют мучиться дольше всего. Как насчет партии?

Ван Вейтерен кивнул, и Малер начал расставлять фигуры.

На первую партию потребовалось пятьдесят четыре хода, шестьдесят пять минут и три бокала пива. Ван Вейтерен согласился на ничью, хоть и имел лишнюю пешку, но она была ладейной.

— Твой сын… — потянув себя за бороду, начал Малер. — Они нашли мерзавца, который его убил?

Прежде чем ответить, Ван Вейтерен допил пиво.

— Вероятно, хотя Немезида, похоже, уже сделала свое дело.

— Что ты имеешь в виду?

— Как мне сообщили, его уже где-то закопали. Все дело в шантаже. Эрих был просто пешкой… во всяком случае, на этот раз он чист. Странно, но меня это немного утешает. Правда, я с удовольствием взглянул бы этому врачу в глаза.

— Врачу? — переспросил Малер.

— Да. Их работа — сохранять жизни, а он пошел иным путем. Губил их. Я расскажу тебе всю историю, но только в другой раз, если не возражаешь. Мне надо сперва немножко от этого отойти.

Малер ненадолго погрузился в размышления, потом извинился и пошел в туалет. За время его отсутствия Ван Вейтерен скрутил пять сигарет, что, правда, соответствовало его дневной норме, но за последний месяц она несколько увеличилась.

Какая, черт возьми, разница? Пять сигарет или десять?

Малер вернулся с двумя новыми бокалами пива.

— У меня есть предложение, — сказал он. — Давай сыграем в фишеровские шахматы?

— Фишеровские? — переспросил Ван Вейтерен. — Что это такое?

— Ну, знаешь, последний вклад великого гения в шахматную игру. Задний ряд расставляется наобум… фигура против фигуры, разумеется. Чтобы избежать этих проклятых анализов до двадцатого хода. Единственное условие — король между ладьями. И слоны обязательно разнопольные.

— Знакомо, — отозвался Ван Вейтерен. — Я об этом читал. Даже изучал одну партию, впечатление полного идиотизма. Никак не думал, что доведется попробовать самому, только… неужели ты действительно анализируешь до двадцатого хода?

— Всегда, — ответил Малер. — Ну?

— Если ты настаиваешь…

— Настаиваю, — подтвердил Малер. — Твое здоровье!

Он закрыл глаза и принялся копаться в коробке.

— Линия?

— С, — сказал Ван Вейтерен.

Малер установил белую ладью на С1.

— Господи, — произнес Ван Вейтерен, наблюдая за приятелем.

Они продолжили до завершения ряда. Только один из слонов попал на свою исконную позицию; короли угодили на линию Е, ферзи — на G.

— Здорово, когда конь стоит в углу, — сказал Малер. — Поехали!

Он отбросил обычную дебютную концентрацию и сыграл Е2-ЕЗ.

Ван Вейтерен подпер голову руками и стал рассматривать позицию. Просидев две минуты без движения, он ударил кулаком по столу и встал:

— Дьявол! Еотов поклясться… извини, я на минутку.

Он выбрался из ниши.

— Что с тобой происходит? — спросил Малер, но ответа не получил. Комиссар уже пробрался к телефону у входа.

Разговор с Рейнхартом занял почти двадцать минут, и когда Ван Вейтерен вернулся обратно, Малер снова сидел с записной книжкой в руках.

— Сонеты, — объяснил он, глядя на погасшую сигару. — Слова и форма! Когда нам четырнадцать, а может, даже меньше, мы видим мир совершенно отчетливо. Потом нам требуется еще пятьдесят лет, чтобы создать язык для фиксации тех впечатлений. Тем временем мы, разумеется, успеваем увянуть… что, черт возьми, с тобой случилось?

— Извини, пожалуйста, — повторил Ван Вейтерен. — Иногда осеняет даже на склоне лет. Вероятно, это спровоцировала наша дурацкая позиция.

Он указал на шахматную доску. Малер прищурился и посмотрел на него поверх старых очков с половинками стекол.

— Ты говоришь загадками, — сказал он.

Время просвещения, однако, еще не пришло. Ван Вейтерен отпил глоток пива, выдвинул коня из угла и закурил сигарету.

— Ходить поэту, — констатировал он.

VI

Комиссар Рейнхарт прибыл в аэропорт Джона Кеннеди в 14.30 в пятницу, 18 декабря. Его встречал старший лейтенант Блумгорд, с которым он за последние сутки неоднократно беседовал по телефону и обменивался факсами.

Блумгорд оказался коренастым, коротко стриженным, энергичным мужчиной лет тридцати пяти, который одним рукопожатием, похоже, пытался передать свойственные американской культуре щедрость, открытость и теплоту. И весьма в этом преуспел. Рейнхарт уже раньше с благодарностью отказался от приглашения жить во время визита в Нью-Йорк у него дома в районе Куинз, но получил возможность несколько раз повторить свой отказ в машине, на пути к Манхэттену и проезжая по его забитым транспортом улицам.

Он поселился в гостинице «Трамп Тауэр» на площади Колумбус-Серкл. Блумгорд хлопнул его по спине и дал ему три часа на то, чтобы принять душ и смыть с себя дорожную пыль. Затем ему следовало стоять перед входом в гостиницу, готовым к поездке в Куинз для настоящего семейного ужина. А как же иначе?

Оставшись один, Рейнхарт выглянул в окно. Двадцать четвертый этаж с видом на северную и восточную части Манхэттена. Прежде всего, на Центральный парк, расстилавшийся внизу наискосок, словно покрытый инеем миниатюрный пейзаж. Начинали спускаться сумерки, но силуэт города по-прежнему оставался серым и неотчетливым. В ожидании ночи небоскребы, казалось, отдыхали в анонимности, которую едва ли можно было приписать неосведомленности Рейнхарта относительно их наименований и предназначения. Во всяком случае, не полностью, убеждал он себя. «Метрополитен» и Музей Гуггенхейма на 5-й авеню, по другую сторону парка, он опознать сумел, дальше дело пошло хуже. Как бы то ни было, выглядело все это не слишком гостеприимно. Скорее враждебно. Блумгорд сказал, что сейчас чуть ниже нуля, а ночью станет холоднее. Снег в этом году еще не выпадал, но надежда оставалась.

Прошлый и, кстати, единственный раз Рейнхарт был в Нью-Йорке пятнадцать лет назад. Тогда он проводил здесь отпуск, в августе. Стояла жара, как в духовке; он помнил, что пил по четыре литра воды в день и у него болели ноги. Помнил также, что больше всего ему понравились набережная и руины возле Кони-Айленда. И еще, конечно, «Барнс энд Нобл», особенно здание на 8-й улице. Лучший в мире книжный магазин, открытый практически круглосуточно и предоставлявший возможность сколько угодно бесплатно читать книги в кафетерии.

Тогда он проводил время в свое удовольствие. Рейнхарт вздохнул и отошел от окна. Теперь же речь шла о работе. Он начал с душа, потом часок поспал и снова принял душ.

Лейтенант Блумгорд был женат на женщине по имени Вероник, которая изо всех сил старалась походить на Жаклин Кеннеди. И не без успеха.

У них была дочка, двумя неделями старше дочки Рейнхарта, и они жили в приземистом доме, построенном в стиле ранчо и расположенном в северо-западной части Куинз. Дом выглядел именно так, как Рейнхарт представлял себе жилище американского среднего класса. За ужином хозяин рассказал (с отдельными дополнениями хозяйки) кое-что из истории семьи. Его отец, который, между прочим, воевал в Африке и Корее и в результате получил с полдюжины медалей, а также протез вместо ноги, только что перенес троекратное коронарное шунтирование и, похоже, идет на поправку. Вероник, только что справившая тридцатый день рождения, была родом из штата Монтана, где они обычно проводят отпуска и наслаждаются чистым горным воздухом. Младшую сестру Блумгорда чуть более двух лет назад изнасиловали, но она наконец нашла терапевта, который, похоже, способен поставить ее на ноги, а еще они перешли на кофе без кофеина, но подумывают вернуться к обычному. И так далее. Рейнхарт внес свою лепту, рассказав о десятой доле собственных страданий, и к моменту подачи мороженого он уже знал о лейтенанте Блумгорде и его семье больше, чем о ком-либо из своих коллег в полиции Маардама.

Когда Вероник, добросовестно выполнив свой долг, удалилась вместе с Куинси (Рейнхарт всегда считал это имя мужским), господа сотрудники уголовной полиции уселись перед камином и принялись обсуждать серьезные вещи за рюмкой коньяку.

В половине одиннадцатого Рейнхарт начал ощущать разницу во времени. Блумгорд засмеялся и снова дружески хлопнул его по спине. Усадил его в такси и отправил обратно на Манхэттен.

За исключением того, что курить приходилось на террасе, Рейнхарт счел, что вечер прошел вполне сносно.

Он, вероятно, уснул бы прямо в такси, если бы шофером не оказался огромный поющий пуэрториканец (Рейнхарт всегда думал, что пуэрториканцы маленькие), который, невзирая на середину ночи, упорно использовал солнечные очки. Рейнхарту припомнилась реплика из фильма — «Are you blind or just stupid?»,[25] — но, хоть она и вертелась у него на языке всю дорогу, произнести ее он так и не решился.

Поднявшись в номер, он позвонил Уиннифред и узнал, что в Европе сейчас без четверти шесть утра. Потом разделся, залез в постель и уснул.

До сочельника оставалось пять дней.

В субботу утром все тот же лейтенант Блумгорд лично отвез его в Бруклин. Они свернули с 5-й авеню после Сансет-парка и припарковались на 44-й улице, чуть-чуть не доезжая до интересовавшего их дома, который находился на углу 6-й авеню. Убогий дом из грязно-коричневого кирпича с тремя низкими этажами и темными окнами, ничуть не отличающийся от остальных построек района. Небольшая лестница перед входом, на тротуаре — несколько несвежих мешков с мусором.

Латиноамериканцы и ортодоксальные евреи, пояснил Блумгорд. И поляки. Самые обычные типажи здешних мест, впрочем, евреи живут чуть подальше, вокруг 10-й и 11-й улиц.

Они немного посидели в машине, и Рейнхарт попытался вновь подчеркнуть, насколько деликатным должен быть их первый визит. Чертовски деликатным. Блумгорд уловил намек.

— Я останусь в машине, — сказал он. — Лучше иди один, а то мне очень трудно держать язык за зубами.

Рейнхарт кивнул и вылез из машины. Бросил взгляд на парк: открытое наклонное поросшее травой поле с низкими серо-белыми спортивными сооружениями в центре, похожими на бассейн. По словам Блумгорда, туристам здесь делать нечего. Приличным людям тоже. По крайней мере, ночью. С наступлением темноты Сансет-парк, согласно народной молве, менял имя с «Закатного парка»[26] на «Забойный» — Гансхот-парк.

Сейчас парк выглядел очень мирно. По асфальтированной дорожке с усилием поднимался вверх любитель бега трусцой, на скамейке сидели два явно безработных господина в вязаных шапочках и передавали друг другу бутылку в бумажном пакете. Две полные женщины катили детскую коляску и разговаривали, активно жестикулируя. Одно из голых деревьев вдоль улицы было увешано обувью — мотив, который помнился Рейнхарту по полученной когда-то открытке. Неясно, от кого.

Воздух был холодным. С реки Гудзон задувал ледяной ветер, чувствовалось, что снег не за горами. Отсюда открывался великолепный вид. К северу на фоне стального неба виднелись силуэты Манхэттена, чуть западнее — весь порт со статуей Свободы и район Статен-Айленд. «Сюда-то они и прибыли, — подумал Рейнхарт. — Отсюда и начался Новый Свет».

Он прошел мимо трех домов и четырех машин — больших, слегка проржавевших колымаг — и оказался перед номером 602. Цифры означали расположение: второй дом между 6-й и 7-й авеню, это он разузнал заранее. Он поднялся на восемь ступенек и позвонил. Залаяла собака.

«Деликатно, — подумал он снова. — Чертовски деликатно».

Дверь открыл мальчик младшего подросткового возраста, в очках и с торчащими наружу зубами. В руке он держал бутерброд с шоколадным кремом.

— Мне нужна миссис Понтшак, — сказал Рейнхарт.

Мальчик покричал внутрь дома, и через некоторое время по лестнице, пыхтя, спустилась полная женщина и поздоровалась.

— Это я, — сказала она. — Я Элизабет Понтшак. В чем состоит ваше дело?

Рейнхарт объяснил, кто он, и его пригласили на кухню. Гостиная была оккупирована мальчиком и телевизором. Они уселись за узкий пятнистый пластиковый стол, и Рейнхарт принялся излагать свое дело таким образом, как задумал. По-английски, сам не зная почему.

Ему потребовалось несколько минут, и все это время женщина поглаживала желтовато-серого кота, который скакал у нее на коленях. Собака, очевидно, обитала у соседей, и Рейнхарт периодически слышал, как она на что-то воет или гавкает.

— Я вас не понимаю, — сказала женщина, когда он закончил. — С чего ему вдруг меня разыскивать? Мы не общались пятнадцать лет. Сожалею, но ничем не могу вам помочь.

Ее английский был хуже его собственного, отметил Рейнхарт. С мистером Понтшаком, если таковой по-прежнему имелся поблизости, она, вероятно, разговаривала по-польски. Сейчас его, во всяком случае, дома не наблюдалось.

«Ага, — подумал Рейнхарт. — Ну, вот и все».

Он, со своей стороны, говорил неправду. А она?

Определить этого он не мог. Он внимательно следил за ее реакцией, но не заметил никаких признаков того, что она что-то скрывает или подозревает.

Если бы она не была такой флегматичной, с раздражением рассуждал он. Толстым и вялым людям не составляет труда что-либо скрыть. Он уже подметил это раньше. Достаточно просто сидеть, уставившись в пустоту, что они обычно и проделывают.

Оказавшись на улице, он понял, что такое обобщение несправедливо. Несправедливо и недопустимо. Но, черт возьми, он ведь привез с собой через Атлантику одну-единственную козырную карту. Жалкую козырную карту, он разыграл ее и ничего не приобрел.

Рейнхарт побрел обратно к ожидавшему в машине Блумгорду.

— Ну, как дела? — спросил тот.

— Никак, — ответил Рейнхарт. — К сожалению.

Он опустился на пассажирское место.

— Не могли бы мы куда-нибудь поехать выпить кофе? С кофеином.

— Конечно, — откликнулся Блумгорд, заводя машину. — План Б?

— План Б, — вздохнул Рейнхарт. — Четыре дня, как договаривались, потом просто плюем. Я возьму на себя столько времени, сколько смогу. Ты точно можешь выделить мне людей?

— Разумеется, — с энтузиазмом подтвердил Блумгорд. — Тебе незачем сидеть здесь самому и вести наблюдение. У нас в этой деревне имеются кое-какие ресурсы, сейчас в моде иные тенденции, чем пятнадцать лет назад. Никакой толерантности — признаюсь, поначалу я был настроен немного скептически, однако это работает.

— Я слышал об этом, — сказал Рейнхарт. — Но все же не хочу ощущать себя здесь туристом. Кроме того, вести наблюдение надо круглосуточно, иначе нет никакого смысла.

Блумгорд кивнул:

— Ты получишь в свое распоряжение машину. Давай заедем, составим график, и ты выберешь удобное тебе время. Остальное я беру на себя. Оке, compadre?[27]

— No problem,[28] — ответил Рейнхарт.

В результате он отложил свое первое дежурство до воскресенья. Блумгорд позаботился о том, чтобы начиная с четырех часов субботы на углу 44-й улицы и 6-й авеню в Бруклине стояла машина с двумя полицейскими в штатском. Рейнхарт же посвятил вторую половину дня и вечер прогулке по Нижнему Манхэттену. Сохо. Маленькая Италия. Гринвич-Виллидж и Чайна-таун. Под конец он оказался в «Барнс энд Нобл». Это представлялось чем-то вроде обязательного пункта программы. Сидел и читал. Пил кофе, ел шоколадные пирожные и слушал читавших стихи поэтов. Купил пять книг. В половине десятого он вышел оттуда и сумел сесть на нужный поезд метро до Колумбус-Серкл. Когда он выбрался из-под земли, уже пошел снег.

«Интересно, что я тут делаю? — подумал он. — В этом городе обитает более семи миллионов человек. Как можно думать, что я попаду в точку? Пожалуй, куда больше шансов, что я заблужусь и исчезну, чем что-нибудь обнаружу».

Поднимаясь на лифте, он вспомнил, что в удаче предприятия его убедил комиссар, но это показалось довольно слабым утешением. По крайней мере, сейчас, в одинокий субботний вечер.

Когда он позвонил и вторую ночь подряд разбудил Уиннифред, та сообщила, что в Маардаме тоже идет снег.

37

Морено встретилась с Марианной Кодеска в обеденный перерыв в кафе «Роут Моор». По словам инспектора Роота, «Роут Моор» было типичным заведением для женщин в возрасте от тридцати четырех с половиной до сорока шести лет, питавшихся морковкой и пророщенными зернами, читавших «Афину» и успевших отправить на свалку одного или нескольких мужчин. Морено никогда прежде сюда не заходила и была почти уверена в том, что Роот тоже.

Фру Кодеска (год назад вышедшая вторым браком замуж за архитектора) располагала только сорока пятью минутами. Ей предстояло важное заседание. О бывшем муже она сообщить ничего не может.

Это она объяснила еще по телефону.

Они ели салат «Пиранези», пили минеральную воду с добавлением лайма и любовались видом на Рыночную площадь, впервые за долгое время (Морено не могла припомнить, за какое именно) покрытую снегом.

— Питер Клаусен… — начала она, посчитав, что с прелюдиями покончено. — Не могли бы вы о нем немного рассказать? Нам требуется его, так сказать, более четкий психологический портрет.

— Он что-нибудь натворил? — спросила Марианна Кодеска, подняв брови до корней волос. — Почему его разыскивают? Вы должны мне наконец все объяснить.

Она поправила рыжеватую шаль так, что стала лучше видна фирменная этикетка.

— Это еще не до конца ясно, — ответила Морено.

— Нет? Но вы ведь знаете, почему он объявлен в розыск?

— Он исчез.

— С ним что-нибудь случилось?

Морено положила нож и вилку на тарелку и обтерла рот салфеткой.

— У нас имеются некоторые подозрения на его счет.

— Подозрения?

— Да.

— Какие?

— Извините, но я не могу вдаваться в детали.

— Он никогда не проявлял подобных наклонностей.

— Каких наклонностей?

— Криминальных. Вы ведь это хотите сказать?

— Вы с ним продолжаете общаться? — спросила Морено.

Марианна Кодеска откинулась на спинку стула и посмотрела на Морено с улыбкой, словно процарапанной циркулем на дверце холодильника. «У нее, наверное, болят зубы, — подумала Морено. — Она мне не нравится. Надо следить за тем, чтобы не сказать какую-нибудь глупость».

— Нет. Мы не общаемся.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Видела?

— Ну, встречали. Обменивались словами… если хотите.

Фру Кодеска втянула через ноздри кубический метр воздуха и задумалась.

— В августе, — сказала она, выпуская воздух. — С августа я его не видела.

Морено записала. Не в силу необходимости, просто чтобы скрыть раздражение.

— Как бы вы могли его описать?

— Я бы не хотела его описывать. Что вам, собственно, надо?

— Просто чуть более полную картину, — повторила Морено. — Немного общих черт характера и тому подобное.

— Каких, например?

— Мог ли он, например, проявлять агрессию?

— Агрессию?

Это явно было слово не из ее словаря.

— Да. Он вас когда-нибудь бил?

— Бил?

— Если вам больше хочется прийти для беседы в полицейское управление, это вполне можно устроить, — пояснила Морено. — Может быть, здесь не совсем подходящая обстановка?

— Извините, — сказала Марианна Кодеска. — Я просто потеряла дар речи. К чему вы клоните? Я могу представить, что Питер чему-то подвергся, но чтобы он сам применил силу… нет, это исключено. Совершенно исключено, можете так и записать в своей книжечке. Что-нибудь еще?

— Вам известно, имелись ли у него связи с женщинами с тех пор, как вы расстались?

— Нет, — ответила Марианна Кодеска, глядя в окно. — Это больше не моя головная боль.

— Понятно. Значит, вы не имеете представления о том, куда он мог подеваться? Он десять дней назад исчез… он с вами никак не связывался?

Морщина неприязни, появившаяся между правым крылом носа и уголком рта, сразу состарила фру Кодеска лет на пять.

— Я ведь уже объяснила, что мы больше никак не общаемся. Неужели вам трудно это понять?

«Да, — подумала Морено. — Мне трудно понять, как тебе удалось еще раз выйти замуж».

Впрочем, возможно, она не видела Марианну Кодеска с ее лучшей стороны.

Полчаса спустя она встретилась с Юнгом у себя в рабочем кабинете.

— Лиз Вронгель, — сказал Юнг. — Putz weg.[29]

— Она тоже? — спросила Морено.

Юнг кивнул:

— Правда, двадцать лет назад. Она была замужем за Келлером год… десять месяцев, если придавать значение деталям… потом они развелись, и она переехала в Стамберг. Явно сбившаяся с пути бедняга. Участвовала в разных протестных движениях; была выдворена из Гринпис после того, как укусила полицейского за лицо. Входила в разные секты, а в начале восьмидесятых годов уехала, судя по всему, в Калифорнию. Дальше следы теряются. Не знаю, есть ли смысл ее разыскивать.

Морено вздохнула.

— Очевидно, нет, — сказала она. — Пожалуй, нам следует начинать думать о праздновании Рождества и надеяться на то, что Рейнхарт что-нибудь привезет из Нью-Йорка.

— Ты считаешь это вероятным? — спросил Юнг.

— Честно говоря, не особенно, — ответила Морено.

— А как тебе показалась бывшая фру Клаусен?

Морено наскоро обдумала, как ей лучше сформулировать свое впечатление.

— Во всяком случае, другой тип, нежели бывшая фру Келлер, — сказала она. — Такой закамуфлированный фашизм буржуазного класса. Пожалуй, даже не очень закамуфлированный, если вдуматься. Но она ничего не могла сообщить, и у меня нет особого желания беседовать с ней еще раз.

— Rich bitch?[30]

— Приблизительно так.

Юнг посмотрел на часы.

— Ну, ладно, — сказал он. — Не можем ли мы позволить себе разойтись по домам? Маурейн начала поговаривать о том, что мне следует сменить работу. И я уже почти готов с ней согласиться.

— Кем же ты тогда станешь? — спросила Морено.

— Точно не знаю, — ответил Юнг, задумчиво потягивая нижнюю губу. — Билетер в кинотеатре звучит заманчиво.

— Билетер в кинотеатре?

— Да. Это тот, кто с фонариком в руках показывает людям дорогу и в перерывах продает сладости.

— Таких больше не существует, — заметила Морено.

— Жаль, — сказал Юнг.

В воскресенье утром комиссар Рейнхарт самостоятельно доехал до 44-й улицы Бруклина. Он опоздал ровно на полчаса; ночная смена уже убыла, но коричневый дом с номером 602 над входом, тем не менее, оставался под наблюдением. Блумгорд решил выделить дополнительную машину, помимо машины Рейнхарта, — учитывая то, как его европейский коллега знает город, пожалуй, имело смысл подстраховаться.

Рейнхарт припарковался между номерами 554 и 556, где обнаружилось местечко, забрался в стоявшую на другой стороне улицы машину — олдсмобиль метров тридцати длиной — и поздоровался.

Сержант Паваротти, маленький и худенький, сидел с несчастным видом. Рейнхарт поинтересовался, вызвано ли это его фамилией или какими-то иными обстоятельствами. Например, необходимостью сидеть целое воскресенье в Бруклине в старой машине.

— Много раз подумывал поменять, — объяснил Паваротти. — Иногда попадаю в ситуации, когда предпочел бы зваться Муссолини. Я пою хуже осла. Как там дела в Европе?

Рейнхарт объяснил, что все идет, как идет, и спросил, есть ли у Паваротти какие-нибудь интересы.

Оказалось, бейсбол и фильмы в жанре экшен. Рейнхарт просидел пять минут, а потом вернулся к своей машине. Он спрашивал Блумгорда, не покажется ли это подозрительным, если просто сидеть за рулем, час за часом, но тот лишь усмехнулся с видом бывалого человека и покачал головой.

— В здешних хибарах из окон не смотрят, — пояснил он. — Кроме того, одинокие мужчины вечно сидят в своих машинах, пройдись по улицам и сам увидишь.

Чуть позже Рейнхарт прогулялся вокруг довольно протяженного квартала и смог убедиться, что, действительно, так оно и есть. По обеим сторонам улицы стояли машины огромных размеров, и в каждой пятой или шестой сидел мужчина, жевал резинку или курил. Или копался в мешочке с чипсами. У большинства были надеты затемненные очки, хотя солнце казалось более отдаленным, чем Средние века. «Интересно, в чем тут дело?» — подумал Рейнхарт.

На улице к тому же было холодно, наверняка на несколько градусов ниже нуля, и тот же негостеприимный ветер, что дул с реки накануне.

Не понимаю здешнего общества, решил Рейнхарт. Чем, черт возьми, народ занимается? На какой такой лжи строится их жизнь, что мы до нее еще не додумались?

Он велел Паваротти поехать на часок попить кофе; Паваротти, похоже, засомневался, имеет ли он право подчиняться таким распоряжениям этого подозрительного комиссара, но под конец уехал.

Рейнхарт перебрался через низкую каменную ограду, окружавшую Сансет-парк, и сел на скамейку. Отсюда открывался такой же хороший вид на номер 602, как из машины, и Рейнхарт посчитал, что фру Понтшак едва ли сможет его узнать. Ему представлялось, что в вязаной шапочке, длинном шарфе и старой военной парке он выглядит как самый обычный бродяга, один из тех неприкаянных бедолаг, которым не хватило средств даже на покупку машины, чтобы сидеть в ней и дожидаться смерти.

Без десяти одиннадцать из дома вышла фру Понтшак. Паваротти еще не вернулся, хотя с его отъезда прошло уже больше часа. Рейнхарт быстро прикинул все «за» и «против» и решил последовать за ней.

Она пошла по 5-й авеню и свернула налево, слегка покачиваясь и немного прихрамывая. На мгновение он подумал, что она направляется в метро возле 45-й улицы… однако ему не пришлось решать, как в таком случае поступить, поскольку она зашла не в метро, а в мини-маркет на углу. Рейнхарт прошел мимо и встал на другой стороне улицы. Начал набивать трубку негнущимися, как сосульки, пальцами.

Через пять минут она вышла, неся в каждой руке по пластиковому пакету. Двинулась обратно по 5-й авеню тем же путем, что и пришла. Снова свернула на 44-ю улицу и минутой позже оказалась дома, в 602-м номере.

Рейнхарт сел в машину. «Ага, — подумал он. — Вероятно, кульминация дня. Mrs Ponczak goes shopping.[31] Звучит, как английская кухонная драма».

Как бы то ни было, прогноз оказался верным. Ни фру Понтшак, ни ее туповатый сынок и не подумали больше выходить на улицу этим морозным, ветреным декабрьским воскресеньем, да и зачем? Ведь у них есть, например, телевизор. Никакой господин Понтшак не показывался, и Рейнхарт предположил, что если таковой вообще существует, то, очевидно, лежит в расположенной с подветренной стороны — выходящей окнами во двор — комнате и читает газету или пытается проспаться после вчерашнего. Он и сам бы так поступил, будь он на месте господина Понтшака.

Теперь же ему оставалось — попеременно — бродить по Сансет-парку, полулежать у себя в машине и сидеть рядом с мрачным Паваротти. Рейнхарт, в частности, затронул вопрос о том, как им действовать в дальнейшем, если объект наблюдения вновь покинет дом. Паваротти считал, что объектом наблюдения является дом, а не его владелица — таков был приказ Блумгорда. Четкий приказ. Во избежание ненужных стычек, Рейнхарт позвонил Блумгорду домой, в Куинз, и попросил того выдать новые инструкции. В случае если объект Понтшак (миссис) снова начнет удаляться от объекта Понтшак (дома), слежку за первым из них должен взять на себя Паваротти. Рейнхарту предписывалось при любых обстоятельствах оставаться на указанном углу, поскольку его не считали на сто процентов подходящим для преследования кого-либо в городе с семью миллионами жителей, где он знал по имени шесть человек, два парка и пять зданий.

Около двух часов Паваротти съездил и купил им обоим по коробке «нездоровой пищи», в четыре часа Рейнхарт дочитал первую из купленных книг — «Собаки Солнца» Роберта Олена Батлера, — а ровно в 18.00 их сменили ночные дежурные.

Больше ничего не произошло, ни в доме номер 602, ни вокруг него.

«Если по пути обратно в гостиницу на меня никто не наедет и меня не ограбят, — думал Рейнхарт, — то можно будет считать, что воскресенье прошло спокойно».

Ни того, ни другого с ним не случилось. Когда он уже успел довести, при помощи ванны, температуру тела до относительно нормального уровня, позвонил Блум-горд и пригласил его приехать немного перекусить, но он поблагодарил и отказался. Совершил вместо этого долгую прогулку по темному Центральному парку (опять-таки не подвергшись нападению и не угодив под машину), поужинал в итальянском ресторане на 49-й улице и часам к одиннадцати вернулся в гостиницу, к следующей книге.

«Никогда еще не шел по более зыбкому следу, — думал он. — Осталось три дня. Выброшенные коту под хвост. Если бы не комиссар с его проклятой интуицией, то…»

Он поставил будильник на 02.15 и к моменту звонка успел поспать полтора часа. Ему потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, как его зовут, где он находится и почему. И для чего был нужен будильник.

Затем он позвонил через Атлантику и услышал по-утреннему бодрый голос дочки.

38

Понедельник оказался немного более богат событиями, чем воскресенье.

Но лишь чуть-чуть. Не успел Рейнхарт приехать на место возле Сансет-парка, как из дома вышли мать и сын Понтшаки. Паваротти в этот день сменил значительно более оптимистичный сержант Бакстер, напоминавший удачную смесь бульдога с молодым Робертом Редфордом. После недолгого обсуждения он вышел из машины и двинулся следом за миссис Понтшак в сторону 5-й авеню. Сын отправился в прямо противоположном направлении — на восток, к 7-й авеню, — но Рейнхарт посчитал его менее интересным (в этой стране, вероятно, тоже ходят в школу, подумал он) и остался в машине Бакстера.

В течение часа и десяти минут ничего не происходило. Затем ему позвонил Бакстер, из универмага с улицы Пацифик (по-прежнему из Бруклина), и сообщил, что сидит и пьет кофе (с кофеином) в кафетерии, расположенном напротив магазина «Боди шоп», где, судя по всему, работает миссис Понтшак. По крайней мере, сегодня.

Поскольку номер 602 казался опустевшим (существование мистера Понтшака с каждым часом представлялось все менее правдоподобным), Рейнхарт решил, что Бакстер может с таким же успехом оставаться пить кофе и наблюдать за подвижным объектом, а он тем временем возьмет на себя менее подвижный объект возле Сансет-парка.

«Господи, — подумал он. — Неужели двадцать пять лет назад я тоже занимался чем-то подобным?»

К половине первого он успел прочесть семьдесят страниц из книги Джеймса Эллроя «Мои темные места» и стал вновь задаваться вопросом, что же это за страна, куда он попал. В час он на несколько минут покинул машину, чтобы сходить запастись провиантом в мини-маркете на углу 6-й и 45-й улиц. Купил бананов, бутылку минеральной воды, шоколадное пирожное и несколько бейглов; похоже, мини-маркеты имелись тут на каждом углу — только выбирай. Возвращаясь к машине, он заметил, что на улице немного потеплело, а через четверть часа пошел дождь. Он продолжил продираться сквозь мрачный мир Эллроя и пару раз поговорил по телефону с Бакстером и Блумгордом. В половине четвертого Понтшак-джуниор вернулся домой в компании рыжеволосого одноклассника, а еще через полчаса Рейнхарта сменили.

«Понедельник, — думал он, направляясь к Манхэттену. — Осталось двое суток. Какого черта я тут торчу?»

Несмотря на то что в воздухе уже висели грязноватые сумерки, он отправился на пароме в район Статен-Айленд. Умудрился сесть на нужный автобус до ботанического сада Снаг Харбор, где потом час бродил среди тлеющей листвы — здесь же он пятнадцать лет назад бродил вместе с молодой женщиной, поэтому-то и приехал сюда снова, но теперь все ощущалось по-другому. Тогда стояла тридцатиградусная жара, и листья вяли прямо на деревьях.

Ее звали Рахиль — хотелось бы надеяться, что все еще так зовут, — и ему помнилось, что он страстно любил ее четыре дня. Разумом, душой и телом. На пятый день разум (кстати, возможно, и душа тоже) наложил вето, а после шестого дня они расстались.

Вечер он провел вместе с Блумгордом в азиатском ресторане на Канал-стрит. Блумгорд очень хотел отвезти его в штаб полицейского управления — One Police Plaza, — чтобы продемонстрировать последние технические достижения для борьбы с преступностью (электронные подслушивающие устройства, лазерные средства поиска и так далее), но Рейнхарт с максимальной вежливостью отказался.

В гостиницу он вернулся около двенадцати часов. Уиннифред прислала факс с контурами рук Джоанны и сообщила, что они получили в свое распоряжение дом профессора Генц-Хиллера в Лимбейсе на четырнадцать дней, начиная с 27-го.

Он сунул факс под подушку и заснул, даже не позвонив домой.

Приехав утром во вторник к Сансет-парку, он поначалу не понял, что ему говорит Паваротти.

— Трахальщик внутри.

— Что? — переспросил Рейнхарт.

— Там. Этот мерзавец. Внутри, в доме.

Он показал рукой через плечо.

— Кто?

— Тот мужик, которого ты разыскиваешь, разумеется. Какого черта, ты думаешь, мы здесь торчим?

— Что ты, черт возьми, говоришь? Что… я имею в виду, что ты сделал? Откуда тебе известно, что он внутри?

— Да я видел, как он туда заходил. Пятнадцать минут назад. Пришел с пятой… видать, доехал на скоростном метро до сорок пятой. Проплелся мимо меня, поднялся по ступенькам и позвонил… ну, она вышла и впустила его. Парень убыл в школу всего пятью минутами раньше. Сейчас они, как я уже сказал, в доме.

— Jesusfuckingchrist,[32] — выдал Рейнхарт, чтобы показать, что понимает ситуацию. — Какие меры ты предпринял?

— Разумеется, согласно приказу, — фыркнул Паваротти. — Позвонил Блумгорду. Он уже на пути сюда вместе с подкреплением. Вероятно, появится с минуты на минуту.

Рейнхарт чувствовал себя так, будто внезапно очнулся после трехдневной спячки.

— Здорово, — сказал он. — Чертовски здорово.

— Операция будет простой, — констатировал Блум-горд, — но рисковать нам нельзя. Два человека обойдут дом сзади. Двое возьмут на себя улицу и окна с основного фасада. Двое пойдут звонить… я сам и комиссар Рейнхарт. Нет никаких оснований полагать, что он вооружен, но все же будем действовать как обычно.

«Как обычно?» — подумал Рейнхарт.

Через две минуты все заняли свои позиции. Паваротти остался в машине с телефоном в одной руке и оружием — в другой. По сигналу Блумгорда Рейнхарт поднялся на восемь ступенек и позвонил. Блумгорд следовал за ним на расстоянии двенадцати сантиметров. Дверь открыла миссис Понтшак.

— Да? — произнесла она с удивлением.

В три секунды четверо полицейских оказались в доме. Сержанты Стифл и Джонсон бросились на второй этаж, Блумгорд и Рейнхарт ворвались в гостиную и кухню на первом этаже.

Он сидел на кухне.

Когда Рейнхарт увидел его, он как раз повернулся на стуле в пол-оборота и обнаружил двоих дюжих полицейских, стоявших снаружи, на кухонной террасе, направив на него свои «вальтеры» калибром 7,6 миллиметра. Блумгорд стоял плечом к плечу с Рейнхартом и тоже держал его на прицеле.

Рейнхарт засунул свое оружие в кобуру и откашлялся.

— Доктор Клаусен, — сказал он. — Мне выпало сомнительное удовольствие задержать вас за убийства Эриха Ван Вейтерена и Веры Миллер. Вы имеете право хранить молчание, но все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

Он немного поник, но не слишком. Отставил кружку с кофе, которую держал в руках. Посмотрел на Рейнхарта в упор, не шевельнув ни единым мускулом. Его лицо казалось опустошенным: отросшая за пару дней щетина, под глазами круги. «Видимо, недостаток сна, — подумал Рейнхарт. — Неудивительно».

Впрочем, была в лице и другая черта, явно совершенно свежая, подметил он. Появившаяся буквально мгновение назад. Чувствовалось, что его отпустило напряжение.

Вероятно, так оно и было. Возможно, это он и испытал наконец.

— Келлер, — произнес он слабым голосом, почти шепотом. — Вы забыли Келлера. Его я тоже убил.

— Мы это подозревали, — сказал Рейнхарт.

— Мне жаль.

Рейнхарт не ответил.

— Я сожалею обо всем, но рад, что убил Келлера.

Рейнхарт кивнул:

— Об остальном поговорим в участке. Уведите его.

Миссис Понтшак не произнесла ни слова с того момента, как они ворвались, и не сказала ни слова, когда они уводили ее брата. Рейнхарт проходил мимо нее в прихожей последним; он на мгновение остановился, подбирая, что бы ему сказать.

— Извините за вторжение. — Это было единственное, что пришло ему в голову. — Мы вас известим.

Она кивнула и захлопнула за ним дверь.

Рейнхарт в течение трех часов допрашивал Питера Клаусена в голубом помещении 22-го полицейского участка, записывая все на магнитофон. Однако, принимая во внимание языковой вопрос, надо добавить, что без расшифровки записи и подписей было не обойтись. Закончив работу, он оставил Клаусена в камере под надежной охраной, пошел в кабинет Блумгорда и позвонил в Маардам. Вскоре он уже беседовал с Морено.

— Прилечу с ним завтра вечером, — объявил Рейнхарт. — Он во всем сознался, по-моему, он рад тому, что все закончилось.

— А что произошло с Келлером? — спросила Морено.

Рейнхарт сделал глубокий вдох и начал объяснять:

— Он его убил. Вычислил, кто он… постоял в засаде и нанес ему смертельный удар, только и всего. Расправился с ним приблизительно тем же способом, что с Эрихом и Верой Миллер. К тому же прямо перед собственным домом в Бооркхейме, посреди жилого квартала, но дело было поздно ночью, и никто ничего не видел… как раз когда Келлер собирался ехать забирать деньги. Да, если он о чем-то и не сожалеет, так это о том, что прикончил Келлера. Утверждает, что Келлер, вероятно, тоже знал, что он напал на его след, поскольку был в ту ночь вооружен большим ножом. Но Клаусен, следовательно, оказался проворнее. Ну, затем он засунул его в машину, отвез куда-то в сторону Линсхейзена и закопал в лесу. Я получил описание, но думаю, что он может полежать там еще несколько дней.

— Наверняка, — согласилась Морено. — Мерзлота за ним явно проследит. У нас тут началась зима. А как ему удалось поменяться ролями?

— В общем-то, довольно просто. Прежде чем закопать Келлера, он завладел его ключами и бумажником. Поехал обратно в Бооркхейм, зашел в квартиру Келлера и, так сказать, позаимствовал его личность. Они были довольно похожи, что и подметил комиссар, а кто, черт возьми, в жизни выглядит так, как на паспортной фотографии? В пятницу он позвонил и обзавелся билетом до Нью-Йорка, примерно в обед взял мотороллер и поехал в Зексхафен. Переночевал в гостинице при аэропорте и полетел сюда. Никаких проблем на паспортном контроле… видимо, автоматическая туристическая виза на два месяца и белый цвет кожи решают все проблемы. Поселился в той гостинице в Нижнем Ист-Сайде, ну, это тебе уже известно, но на следующий день переехал. Снял маленькую квартирку в Кони-Айленд, среди русских. Просто увидел объявление в какой-то витрине. Не понимаю, почему он не обзавелся чем-нибудь получше, ведь денег у него было достаточно. В любом случае, все оказалось не так весело, как он предполагал…

— Наедине с совестью? — уточнила Морено.

— Вероятно, — ответил Рейнхарт. — Он связался с сестрой и рассказал, что у него возникли проблемы, это произошло еще до моего визита к ней. Она позвонила и предупредила его, но явно не поняла, кто я такой, а у него уже не было сил находиться в одиночестве. Он не рассказал ей, что именно сделал, только что у него неприятности. Пришел к ней в гости, когда она думала, что путь свободен… но оказалось, что нет. Очевидно, он чувствовал себя чертовски одиноким. Чем больше в городе проживает народу, тем сильнее ощущается одиночество. Думаю, он здорово наглотался таблеток, наверное, поэтому и выложил все… похоже, он только теперь начал сознавать, что убил четверых людей.

— Близок к нервному срыву? — поинтересовалась Морено.

— Думаю, да, — ответил Рейнхарт. — Дальнейшее обсудим при встрече. Кстати, ты можешь поговорить с комиссаром? Я прилетаю с Клаусеном завтра вечером… хорошо, если он выскажет свои пожелания. Или как тебе кажется?

— О’кей, — согласилась Морено. — Последний раунд все-таки состоится, как он того хотел.

— Похоже на то, — сказал Рейнхарт. — Ладно, over and out.[33]

— До встречи, — отозвалась Морено.

В среду утром вновь пошел снег. В направлявшейся в аэропорт Джона Кеннеди машине сидело четыре человека: Блумгорд и Рейнхарт — на переднем сиденье, Клаусен и огромный цветной сержант полиции по имени Уайтфут, то есть «Белая нога», — на заднем; последние двое были соединены наручниками, ключ от которых лежал в кармане Уайтфута, а запасной ключ — в бумажнике у Рейнхарта. Чувствовалось, что дело идет к Рождеству; дорога до аэропорта заняла чуть более тридцати минут, а они успели дважды прослушать по автомобильному приемнику «Белое Рождество» и трижды «Джингл белз». Рейнхарт мечтал скорее попасть домой.

— Приятно было познакомиться, — сказал Блумгорд, когда они прошли контроль безопасности. — Мы с Вероник рассчитываем постепенно, года через три-четыре, совершить путешествие в Европу. И Куинси, конечно. Может, повидаемся за чашечкой кофе? В Париже или Копенгагене… или еще где-нибудь?

— Разумеется, — ответил Рейнхарт. — И там, и там. У тебя ведь есть моя карточка.

Они пожали друг другу руки, и Блумгорд вернулся в зал отправления. Клаусен, казалось, с каждым часом, прошедшим со времени его обнаружения, становился все более безжизненным, и Уайтфуту пришлось почти тащить его в самолет. Рейнхарт был глубоко признателен за то, что сидеть пристегнутым к убийце в течение семи часов полета придется не ему. Он, правда, предлагал, что отвезет доктора домой в одиночку, но такой мысли никто даже не допускал. Уайтфуту уже доводилось отправляться в подобные поездки, и он знал свое дело. Он, не задумываясь, усадил Клаусена возле окна, сам сел рядом и оставил Рейнхарту место у прохода. Объяснил Клаусену, что пойдет с ним в туалет только один раз и что тот может считать правую руку ампутированной. Со всеми делами — приемом пищи, перелистыванием книги или газеты и ковырянием в носу — ему придется справляться левой.

Особого искусства тут не требуется, уточнил Уайтфут, времени у них чертова прорва.

Рейнхарт, как уже говорилось, был признателен. Читал Эллроя, спал, ел, слушал музыку, и в 22.30 по местному времени они приземлились в аэропорту Зексхафен, в покрытой туманом Европе. Уайтфут поблагодарил Рейнхарта за компанию. Взял на одну ночь номер в гостинице при аэропорте, передал Клаусена на попечение Рейнхарта, Роота, Морено и Юнга и пожелал им счастливого Рождества.

— Втроем? — возмутился Рейнхарт. — Черт возьми, вам незачем было приезжать всем вместе.

— Де Брис и Боллмерт ожидают в машинах, — уточнила Морено.

До Рождества оставался один день.

39

Рейнхарт не давал приказа о совещании, и никто другой тоже.

Тем не менее на следующий день в десять часов у него в кабинете собрался квартет (к нему пришли четверо!). Был четверг, 24 декабря, утро сочельника. Морено и Юнг сидели каждый на своем подоконнике, стараясь не смотреть на дождь, который начался спозаранку и быстро уничтожил все тщетные мечты о белом празднике. Серо, сыро и ветрено — город вновь вернулся к своей излюбленной мелодии.

Чуть подальше от дождя, за письменным столом, полулежал Рейнхарт; де Брис и Роот уселись на стулья для посетителей, по обе стороны от пышного рождественского цветка, которым кто-то (вероятно, фрекен Кац по личному распоряжению начальника полиции) украсил помещение.

— Значит, все завершилось благополучно, — констатировал де Брис. — Время, надо сказать, выбрано довольно удачно.

Рейнхарт раскурил трубку, накрыв и цветок, и де Бриса облаком дыма.

— Да уж, это точно, — согласился он.

— Когда он приедет? — спросил Юнг.

Морено посмотрела на часы.

— В течение первой половины дня, — ответила она. — Уточнять он не захотел. Вероятно, следует предоставить ему свободу выбора… принимая во внимание… ну, все что угодно.

Рейнхарт кивнул и немного выпрямился.

— На этот раз у нас на редкость мало поводов для хвастовства, — подчеркнул он, оглядывая коллег. — Раз уж вы все равно собрались, пожалуй, стоит подвести некоторые итоги… пока не настало время.

— Пока не настало время, — повторил Роот. — Фу!

— Отправной точкой в этом деле стало убийство сына комиссара, — констатировал Рейнхарт, — и основную лепту в его раскрытие внес сам комиссар. Этого отрицать нельзя. Он уловил мотив — шантаж, он дал нам фамилию Келлер, и он заподозрил, что в Нью-Йорк улетел Клаусен. Не спрашивайте меня, как он, черт возьми, действует, последнее обстоятельство, как он утверждает, пришло ему в голову во время игры в шахматы…

— Келлера уже нашли? — спросил де Брис.

Рейнхарт кивнул:

— Ле Уд съездил утром со своей командой и выкопал его. Возить туда Клаусена не потребовалось, хватило карты и описания. Вероятно, когда его будут хоронить по-настоящему, народу соберется немного. Видит бог, Арона Келлера, похоже, никто не оплакивает.

— Ничего удивительного, — заметила Морено.

— А доктор? Как себя чувствует убийца? — спросил Роот. — Радуется, как дитя?

Рейнхарт некоторое время молча курил.

— Не совсем, — ответил он. — Полагаю, что он долго не выдержит. И что будет, когда он встретится с… даже трудно себе представить. Кстати, я пообещал оставить их с глазу на глаз. Остается надеяться, что не выйдет какая-нибудь чертовщина.

Зазвонил телефон. Это оказался Иунсуу с вахты.

— Он прибыл, — торжественно объявил он. — Комиссар уже здесь.

Было слышно, что он вытянулся у телефона по стойке «смирно».

— О’кей. Попроси Краузе проводить его в КПЗ, — распорядился Рейнхарт. — Я буду через минуту.

Он положил трубку и оглядел собравшихся.

— Ну вот, — сказал он, вставая. — Только что прибыл комиссар уголовной полиции Ван Вейтерен, чтобы допрашивать убийцу своего сына. Какого черта вы тут торчите?

Бледно-зеленая, квадратная комната. Меблировка простая: стол с двумя стульями из стальных труб, еще два стула у стены. Окна отсутствуют; трубки дневного света под потолком освещают каждый квадратный сантиметр.

Пепельницы на столе нет. Только графин с водой и груда пластиковых стаканов.

Когда Ван Вейтерен вошел, Клаусена уже привели. Он сидел за столом, сжав руки и опустив взгляд. Простая белая рубашка, темные брюки. Он просидел неподвижно уже несколько минут; комиссар сперва некоторое время рассматривал его через смотровую щель и только потом дал Краузе с Рейнхартом знак, что хочет войти.

Он выдвинул стул и уселся за стол. Взгляда Клаусен не поднял, но Ван Вейтерен видел, как у него напряглись мышцы шеи и челюстей. Он ждал. Сцепил руки так же, как убийца сына, и слегка наклонился над столом. Прошло полминуты.

— Вы знаете, кто я? — спросил он.

Доктор Клаусен сглотнул, но не ответил. Ван Вейтерен видел, что у него побелели костяшки пальцев и затряслась голова. Мелкой вибрирующей дрожью, какая пробегает по листве перед штормом. Взгляда он по-прежнему не поднимал.

— У вас есть что мне сказать?

Ответа не последовало. Он заметил, что Клаусен задержал дыхание.

— Я через час встречаюсь с Элизабет Фелдере, — объявил Ван Вейтерен. — С матерью Вима, которого вы тоже убили. Вы хотите ей что-нибудь передать?

Он ждал. «Хорошо, что у меня нет оружия», — подумал он.

В конце концов Клаусен сделал глубокий вдох и поднял глаза. Встретил взгляд комиссара, казалось готовый просверлить ему голову.

— Я хочу, чтоб вы знали… — начал он, но голос ему изменил. Он пару раз кашлянул, поводил взглядом из стороны в сторону и предпринял новую попытку: — Я хочу, чтоб вы знали, что два месяца назад я был нормальным человеком… совершенно нормальным, просто хочу это сказать. Я покончу с собой при первой же возможности. Как только мне представится… случай.

Он умолк. Ван Вейтерен пять секунд смотрел в его мертвые глаза. Потом вдруг почувствовал, что у него внутри что-то происходит. Что он перестает воспринимать комнату вокруг стола, что его медленно, но верно влечет в нечто темное, вращающееся, засасывающее и… бесповоротное. Он плотно закрыл глаза и отодвинулся от стола.

— Удачи, — сказал он. — Не ждите слишком долго, а то я вернусь и напомню вам.

Он посидел еще несколько минут. Клаусен вновь уставился на свои руки, дрожь продолжалась. Шумела вентиляционная система. Несколько раз послышалось потрескивание трубок дневного света. Больше ничего не происходило.

Ван Вейтерен встал. Показал, что хочет, чтобы его выпустили, и покинул помещение.

Он не обменялся ни единым словом ни с Рейнхартом, ни с кем-либо другим. Прошел прямо к выходу, открыл зонт и отправился в город.

~

Нåkan Nesser

Carambole

Перевод со шведского А. В. Савицкой,

First published by Albert Bonniers Forlag, Stockholm, Sweden Published in the Russian language by arrangement with Bonnier Group Agency, Stockholm, Sweden and OKNO Fiterary Agency, Sweden © Hakan Nesser, 1999

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2012

Примечания

1

Ослиный мост — pons asinorum [лат.) — средство, помогающее преодолеть трудность. — Примеч. ред.

2

Синапс — место контакта между двумя нейронами, служит для передачи нервного импульса. — Примеч. ред.

3

Без обид (англ.).

4

Тодди — алкогольный напиток из забродившего сока некоторых видов пальм. — Примеч. ред.

5

Между нами говоря; не для протокола (англ.).

6

В некоторых странах Европы — один из старших полицейских чинов.

7

Тюрбо — промысловая рыба отряда камбалообразных. — Примеч. ред.

8

Рейнхарт имеет в виду известную цитату из Стриндберга: «Жаль людей».

9

Как аукнется, так и откликнется (англ.).

10

Следовательно (лат.).

11

Честная сделка (англ.).

12

Уильям Берд (1543–1623) — английский композитор и органист.

13

Клаудио Монтеверди (1567–1643) — итальянский композитор, работавший в жанрах церковной и светской музыки.

14

Боркманн — бывший начальник Ван Вейтерена, персонаж одного из предыдущих романов серии.

15

Первый день Адвента — начало Рождественского поста, выпадает на четвертое воскресенье до Рождества, в разные годы — от 27 ноября до 3 декабря.

16

Франсуа Роллан Трюффо (1932–1984) — французский режиссер, сценарист, актер.

17

Лерое и Закинф — греческие острова в Эгейском и Ионическом море соответственно.

18

Человек деятельный (лат.).

19

Пиковое переживание (англ.).

20

О мертвых… (лат.).

21

Истина в вине (лат.).

22

Живыми или мертвыми (англ.).

23

Никаких сомнений (англ.).

24

Эффект бабочки — понятие из теории хаоса; имеется в виду, что незначительное влияние на систему в одном месте может иметь непредсказуемые последствия в другом месте и в другое время.

25

Ты слепой или просто дурак? (англ.)

26

От англ, «sunset» — закат.

27

О’кей, дружище? (амер. англ.)

28

Нет проблем (англ.).

29

Смылась (нем.).

30

Богатая стерва? (англ.)

31

Миссис Понтшак идет за покупками (англ.).

32

В бога душу мать (англ.).

33

Конец связи (англ.).

Content

Хокан Нессер
Карамболь

I

II

III

IV

V

VI

~

Примечания