Дороти Л. Сэйерс

Сильный яд

Жизнь и приключения Дороти Ли Сэйерс

Дороти Ли Сэйерс не считала себя феминисткой. Но она всю жизнь задавалась вопросом, почему мужской пол считается по отношению к женскому «противоположным», а не «соседним». В этом она, безусловно, далеко опередила свое время — а может быть, и наше.

В ее собственной личной жизни это счастливое «соседство» не сложилось, но она щедро подарила его своим героям, лорду Питеру Уимзи и Гарриет Вэйн. Целое поколение англичан, на чью жизнь пришлись две мировые войны, было занято пересмотром границ и стереотипов, в том числе связанных с отношениями мужчин и женщин. Старые правила игры больше не годились, о новых только предстояло договориться. Дороти Сэйерс была из тех, кому нелегко дался путь по этой ничейной земле.

Детство в доме священника

Детство ее было вполне идиллическим — она родилась 13 июня 1893 года, в конце долгого и стабильного правления королевы Виктории. Родилась в Оксфорде, волшебном «городе грезящих шпилей», как назвал его Мэтью Арнольд; ее отец был священником (и сыном священника), музыкантом и филологом-классиком (все эти занятия традиционно сочетались в университетской жизни). Преподобный Генри Сэйерс был капелланом собора Крайст-Черч и директором соборной певческой школы — он учил мальчиков пению и латыни. В колледже Крайст-Черч все еще преподавал эксцентричный математик Чарльз Латвидж Доджсон — он же Льюис Кэрролл, автор знаменитых сказок об Алисе. В семье ходила легенда, что когда нянька катала маленькую Дороти в коляске по улицам Оксфорда, Кэрролл несколько раз попадался им на пути и улыбался маленькой девочке. Трудно ручаться за достоверность этого рассказа, но и ничего невероятного в нем нет.

Мать Дороти, Хелен Мэри Сэйерс, урожденная Ли (в семье ее всегда называли Нелли или Нелл), была дочерью юриста и племянницей довольно известного писателя Персиваля Ли, который работал в журнале «Панч», играл на сцене в качестве актера-любителя и приятельствовал с Диккенсом и Теккереем. Дороти Сэйерс всегда предпочитала материнскую родню отцовской, хотя с отцом была очень близка. Мать была женщиной привлекательной, живой и умной, с прекрасным чувством юмора. Нередко она хохотала до слез — дочь унаследовала эту ее особенность.

Дороти в возрасте шести лет

Дороти была единственным и довольно поздним ребенком. Кроме нее и родителей, в доме жила бабушка (мать Генри) и две тетушки — Мэйбл Ли и Гертруда Сэйерс. Несмотря на то что у Дороти была няня, девочка проводила много времени с родителями, бабушкой и тетушками и не воспитывалась в строгих викторианских традициях, согласно которым «ребенка должно быть видно, но не слышно». По утрам мать брала ее с собой в кровать и читала ей вслух, и Дороти очень рано выучилась читать, одновременно слушая и глядя в книгу. В своих неоконченных мемуарах под названием «Мое эдвардианское детство» Дороти вспоминает, как однажды отказалась идти гулять с няней, устроила истерику, каталась по полу — и тогда ее отшлепали. «Если психоаналитикам это о чем-то говорит, пусть это будет мой им подарок», — ядовито замечает она. Однако очевидно, что случай этот был исключительным, родители всегда старались обращаться с ней как со взрослой.

Когда Дороти было четыре с половиной года, ее отцу предложили приход на Севере Англии, в крошечной деревушке Блантишем-кум-Эрт. Преимуществами этого поста были большой дом и большое жалованье, а недостатком — расставание с любимым Оксфордом. Семья решилась на переезд. Вся прислуга (кухарка, слуга, три горничных и няня) согласилась переехать вместе с семьей.

Дом священника был огромным, его окружал сад размером в два гектара, с газонами, цветами и деревьями. Мать Дороти, получив небольшое наследство, со вкусом обставила новое жилье. У Дороти было две детских — дневная и ночная; кроме того, в конюшне жил настоящий пони по имени Дженни. Прихожане церкви были в основном фермерами, в окрестностях не было даже врача. Впоследствии Дороти Сэйерс описала быт сельского священника в романе «Девять ударов» (Nine Tailors).

Когда Дороти исполнилось шесть, отец пришел к ней в детскую с потрепанной черной книжечкой и сказал: «Думаю, дорогая, ты уже достаточно подросла, чтобы приступить к латыни». С этого дня они ежедневно занимались латынью. Отец также учил ее игре на скрипке, с матерью она писала диктанты; вдобавок с ней постоянно занимались гувернантки (с расписанием уроков и каникулами — как в школе). Ей разрешалось брать любые книги, без каких-либо запретов. Дороти много читала сама, но любила, когда ей читали взрослые. Бабушка с выражением читала вслух Вальтера Скотта, тетя Мэйбл — Диккенса. Дороти рано начала писать стихи и пьесы, причем пьесы непременно игрались на импровизированной сцене — с самодельными костюмами, декорациями и программками. Родители разделяли эту рано вспыхнувшую любовь к театру — они помогали с костюмами и декорациями, с удовольствием смотрели спектакли и раз в год возили дочь в Лондон на какое-нибудь представление.

Дороти в костюме Атоса

Родителей беспокоило, что Дороти растет практически без детского общества, и они часто приглашали погостить ее кузенов и кузин. Любимой кузиной Дороти была Айви Шримптон — одна из племянниц матери. Айви выросла на ферме в Калифорнии, она была старше Дороти на восемь лет, но, несмотря на разницу в возрасте, девочки отлично ладили, вместе читали книги, а в разлуке вели активную переписку. Их особенно сблизило увлечение романами Дюма. Дороти прочитала «Трех мушкетеров» по-французски, когда ей было тринадцать, и с тех пор жила в мире мушкетеров, гвардейцев кардинала, дуэлей и интриг. У нее был великолепный костюм Атоса — именно эту роль она выбрала для себя, и все остальные домочадцы были тоже вовлечены в игру. Отец в накладной бороде изображал Людовика XIII, мать была кардиналом Ришелье, а Айви стала герцогиней де Шеврез.

Уже тогда, в эту пору запойного чтения, бурного сочинительства и лицедейства, Дороти предсказывает себе большое будущее. В очередном письме Айви она делает приписку:

Сохрани это письмо — когда «Атос» прославится на литературном поприще, оно будет иметь большую цену. Мы увидим его копию в «Стрэнде» или в другом журнале, с подписью: «Рис. 19. Уникальный автограф, страница из чрезвычайно ценного письма, находящегося в собственности мисс Айви Шримптон».

Школа

Родители Дороти были весьма прогрессивными людьми в том, что касалось женского образования. Не каждому отцу пришло бы в голову учить дочь латыни. Дороти вообще воспитывалась скорее как мальчик, чем как «барышня» — родители очень серьезно относились к ее интеллектуальным запросам, она привыкла играть по правилам, не плакать на людях, пользовалась большой свободой и общалась со взрослыми на равных.

Мать Дороти всю жизнь жалела, что не училась в университете: в ее время это было уже возможно, первый женский колледж в Кембридже открылся в 1869 году, в Оксфорде — в 1878-м. Отношение в обществе к ученым женщинам было неоднозначным, как в университетской среде, так и вне ее. Многие полагали, что в университете девушки становятся «синими чулками» и «старыми девами», неспособными исполнять свои основные обязанности жен и матерей.

Однако родители Дороти считали иначе. Они мечтали послать ее в самый передовой из оксфордских женских колледжей — Сомервиль. Поступить туда было трудно, еще труднее — получить стипендию, которая покрывала бы расходы на обучение. Было решено отправить Дороти в одну из школ, которые готовили к университетским экзаменам. В результате долгих размышлений они выбрали школу Годольфин в Солсбери. В неоконченном романе Дороти Сэйерс «Кэт О’Мэри», в котором явно много автобиографического, пребывание героини в школе рисуется как несчастливое время. Однако автор самой полной биографии Сэйерс, ее подруга и соавтор Барбара Рейнольдс, приводит множество отрывков из писем Дороти, в которых та благожелательно описывает учителей и соучениц, с восторгом рассказывает о школьных спектаклях, радуется музыкальным занятиям. Известно, что академические успехи ее были весьма выдающимися, хотя в письмах она упоминает в основном концерты, пьесы и танцы.

Должно быть, отъезд из дома в школу-интернат был нелегким — Дороти ненавидела спортивные игры и школьную форму, страдала от любого ограничения свободы. Но школа оставила и добрые воспоминания. Дороти особенно привязалась к своей учительнице музыки, фройляйн Фемер. Став взрослой, Дороти посылала ей рождественские открытки и свои книги. Во время Второй мировой войны она мучительно представляла себе, как бомбят Франкфурт — город, где к тому времени жила ее старая учительница, и даже написала об этом стихи. После войны Дороти разыскала фройляйн Фемер — та по-прежнему жила в Германии и очень бедствовала. До самой ее смерти 1948 году Дороти регулярно посылала ей еду и одежду.

Дороти Сэйерс так и не окончила школу Годольфин. Она заразилась корью, у нее началась двусторонняя пневмония, и она чуть не умерла. Мать неотлучно находилась с ней в больнице в Солсбери до тех пор, пока ей не разрешили уехать домой. После болезни у Дороти выпали все волосы, и она вынуждена была какое-то время носить парик. Ненадолго вернувшись в Годольфин в сентябре 1911 года, Дороти вскоре снова заболела и дальше училась дома. Это не помешало ей блестяще сдать экзамены и получить стипендию на обучение в колледже Сомервиль.

Снова Оксфорд

Осенью 1912 года Дороти прибыла в Оксфорд в качестве студентки. Она везла с собой красивые платья и карнавальный костюм для бала и была готова к развлечениям, флирту и новым знакомствам. Позже она писала матери, что чем дальше, тем яснее понимает, что создана не для академических занятий, а «для общества». Все ее надежды сбылись: она нашла в Сомервиле новых подруг, некоторые из которых остались в ее жизни навсегда; возобновила общение со многими старыми друзьями семьи; ее ждали новые спектакли (которые она сочиняла и играла вместе с соученицами), увлечения и, конечно, учеба, от которой она, несомненно, тоже получала удовольствие. Современные языки привлекали ее больше, чем древние, поэтому основным предметом изучения она выбрала французский язык и литературу.

Студентка Сомервилл

Первая ее оксфордская дружба завязалась еще во время вступительного экзамена. Ожидая начала вместе с какой-то девушкой, она внезапно процитировала по-французски строчку из «Сирано де Бержерака». Девушка немедленно откликнулась следующей строкой. Девушку звали Дороти Роу, и она стала близкой подругой Дороти Сэйерс на долгие годы.

Вера Бриттен — еще одна выпускница Сомервиля, ставшая впоследствии известной писательницей — вспоминает, что Дороти была жизнерадостной и шумной молодой женщиной, которую можно было встретить в коридорах колледжа в любое время дня и ночи с чайником в руках и в клетчатом переднике, повязанном поверх платья. Дороти непрерывно организовывала чаепития и полуночные посиделки с кофе или какао, которые были чрезвычайно популярны у студенток. Во время этих ночных бдений они говорили о жизни, любви, литературе — и многие из них впоследствии вспоминали это как главную часть своего оксфордского образования.

В те времена ходила присказка, что юноши приезжают в Оксфорд «не учиться, а развиваться», девушки же, наоборот, считались прилежными и трудолюбивыми зубрилами, не отрывающими глаз от книги. Дороти выбрала мужской путь — она «развивалась»: прогуливала лекции, устраивала пикники на реке и вовсю наслаждалась жизнью. Одевалась она продуманно и экстравагантно, много курила — причем родители знали об этой ее привычке и посылали ей сигареты (мать и сама была заядлой курильщицей). Однажды Дороти спустилась к завтраку в колледже с красной лентой, повязанной на лбу, и в огромных серьгах — каждая в виде золоченой клетки с разноцветным попугаем внутри. Именно в таком виде она собиралась отправиться на общую университетскую лекцию, которую девушки слушали вместе со студентами-мужчинами. Дороти считала, что «обязанность каждой женщины — выглядеть как можно лучше, особенно если она собирается предстать перед молодыми людьми».

Центром ее оксфордской жизни был Баховский хор, которым руководил доктор Хью Аллен. Дороти в прежние годы брала уроки пения — у нее было контральто, — и занятия в хоре ей очень нравились. Но еще больше ей нравился сам доктор Аллен. Она везде трубила о своих нежных чувствах, всячески их преувеличивая, и во время репетиций не отрывала от него восторженного взгляда. По всей видимости, доктор Аллен тоже был к ней не вполне равнодушен — он вообще питал слабость к хорошеньким девушкам, однако дело ограничивалось довольно невинным флиртом (доктору Аллену было в то время сорок два года, он был женат и имел двух дочерей). Доктор Аллен был непременным героем всех университетских пьес, которые сочиняла Дороти, и, разумеется, играла его она сама.

Дороти в роли доктора Аллена

Творческая энергия мисс Сэйерс была неуемна — помимо пьес она писала стихи и основала Общество взаимного восхищения (резонно рассудив, что если они так не назовут сами себя, то их так неизбежно назовут другие). На собраниях Общества участницы читали друг другу свои произведения и обсуждали прочитанное.

Дороти также участвовала в университетских дебатах и слыла отличным оратором. Она ходила на лекции приезжих знаменитостей — так, ей довелось послушать Гилберта Кита Честертона и Джорджа Бернарда Шоу. Г. К.Ч. понравился ей больше, чем Д.Б.Ш. — уже тогда она начала формировать свое собственное отношение к религии, и «Ортодоксия» Честертона оказала на нее огромное влияние. Вероятно, она очень удивилась бы, если бы узнала, что в будущем им предстоит общаться в Детективном клубе и вместе проводить обряд инициации молодых авторов.

А между тем началась Первая мировая война. Оксфорд пустел — мальчики уходили на фронт. Некоторые студентки стали медсестрами (среди них была Вера Бриттен), другие делали ту или иную «военную работу». Дороти тоже взялась помогать бельгийским беженцам, однако никаких серьезных шагов не предпринимала. Она училась последний год и рассчитывала пойти на курсы Красного Креста после окончания университета. Время проходило все в тех же хлопотах, занятиях, репетициях хора, сочинении пьес. Сомервиль она окончила с Первой степенью — наивысшей оксфордской оценкой.

Поиски

Отец предложил Дороти остаться в Оксфорде еще на год. Ей этого очень хотелось, но она беспокоилась о финансовой стороне дела. Отец и так потратил много денег на ее образование — несмотря на стипендию, затраты были очень существенными. Она знала, что он берет учеников, чтобы справиться с этой нагрузкой, и ей хотелось поскорее начать самой зарабатывать себе на жизнь. Она сделала попытку поступить во французский Красный Крест, считая, что ее блестящее знание языка будет преимуществом при работе во Франции. Ее страшили тяготы работы медсестры, но это было «настоящее дело» — такое, какого требует военное время. Однако французский Красный Крест не принимал женщин моложе двадцати трех лет. После еще нескольких неудачных попыток стать медсестрой Дороти нашла работу, почти неизбежную в то время для выпускницы университета. Она стала преподавать французский в школе для девочек. Школа находилась в городе Халл; несмотря на воздушные налеты, люди старались жить обычной жизнью. Разумеется, Дороти придумала собственный подход к преподаванию — она стала ставить с ученицами пьесы по-французски, что оказалось куда эффективнее привычной зубрежки. Но она не любила эту работу: «Лучше мести улицы, чем учить детей».

Впрочем, улицы мести не пришлось. Как раз в это время Генри Сэйерс получил новый пост в деревне Крайст-Черч в Кембриджшире, и его доходы несколько увеличились. Он предложил Дороти учиться издательскому делу в Оксфорде, у молодого издателя Бэзила Блэквелла. Дороти с восторгом вернулась в любимый город. Еще до возвращения, в 1916 году, произошло важное для нее событие: в серии сборников оксфордской поэзии вышел ее первый поэтический сборник, Op. 1 («Опус 1»). Она посвятила свою первую книгу Дороти Роу, членам Общества взаимного восхищения и доктору Аллену.

В 1917 году Оксфорд был невеселым местом. Большинство студентов сражались на фронте, все чаще приходили похоронки, в университет возвращались комиссованные по инвалидности молодые ветераны. С одним из таких ветеранов, Эриком Уэлптоном, у Дороти завязалась близкая дружба. Он происходил из аристократической семьи, одевался не без франтовства (вероятно, лорд Питер обязан ему некоторыми своими предпочтениями по части одежды и обуви), с трудом возвращался к учебе — Дороти со страстью взялась ему помогать. Когда Уэлптон окончил университетский курс, он получил работу в Нормандии, в Эколь де Рош, — ему предстояло организовывать академический обмен. К тому времени стало ясно, что издательское дело вряд ли станет призванием Дороти, поскольку она предпочитала писать сама, а не редактировать других.

Эрик Уэлптон

Уэлптон позвал ее к себе на освободившуюся вакансию ассистента. Прежде чем принять это предложение, Дороти пригласила его в гости к своим родителям — они должны были дать одобрение. Уэлптон объяснил мистеру Сэйерсу, что его предложение носит чисто деловой характер, у него есть невеста, никаких романтических чувств между ним и Дороти нет.

В Эколь де Рош Дороти проработала около двух лет. Совместная работа с Уэлптоном была ей в радость, но она все больше увлекалась им, отношения становились для нее мучительными. Через год Уэлптон женился и уехал в Италию.

Дороти вернулась в Англию в 1920 году и некоторое время провела в родительском доме. Это было время страшной безработицы — Англия с трудом приходила в себя после военных потерь и разрушений. Женское население Великобритании в этот период существенно превышало мужское. Через несколько лет лорд Питер найдет применение так называемым «лишним женщинам», но пока что Дороти сама принадлежала их числу.

Тем не менее война многое изменила в политическом и социальном положении женщин, и Дороти это коснулось самым непосредственным образом. Оксфордский университет стал наконец присуждать женщинам ученые степени. Дороти Сэйерс была в числе первых женщин, получивших звание domma и magistra. Тогда же женщины впервые надели оксфордские академические мантии. Мантия магистра искусств не раз пригождалась Дороти впоследствии — в частности, она надевала ее, проводя ритуальные обряды Детективного клуба.

Ее следующей работой снова стало место учительницы французского, на этот раз в Лондоне. Она по-прежнему ненавидела преподавание, но деваться было некуда. Дороти жила в съемной комнатке без мебели — с одной только раскладушкой и креслом, хваталась за любую подработку, иногда выбиралась куда-нибудь с друзьями. В это же время она начала писать детективный роман. «Мой детектив начинается весело, с толстой дамы, на которой нет ничего, кроме пенсне, — ее находят мертвой в ванне. Но почему она принимала ванну в пенсне — вот вопрос», — пишет она матери. Толстая дама позже превратилась в толстого джентльмена — первый роман о Питере Уимзи обретал форму. Дороти начала искать издателя и одновременно взялась за второй роман. Она была уверена, что лорд Питер принесет ей богатство.

Реклама Гиннесса

В 1922 году она нашла работу своей мечты — ее приняли копирайтером в рекламное агентство «Бенсоне». Там она проработает восемь лет — до тех пор, пока слава лорда Питера не позволит ей полностью посвятить себя литературному труду.

Портрет Дороти Сэйерс работы Джона Гилроя

Здесь было все, что она любила: веселая компания молодых талантливых людей, совместное творчество, возможность бесконечно играть словами, да еще и получать за это деньги. Здесь ей пригодился и издательский опыт, полученный у Блэквелла. Вместе с художником Джоном Гилроем Дороти участвовала в разработке нескольких чрезвычайно успешных рекламных кампаний — в частности, пива «Гиннесс» и горчицы, для которой был придуман целый «Горчичный клуб». Впоследствии она описала работу рекламного агентства в романе «Убийству нужна реклама» (Murder must advertise).

Джон Курнос

В 1923 году вышел в свет первый роман о лорде Питере под заголовком «Чье тело?» (Whose Body?) — сначала в Америке, потом в Англии. «Атос» твердо встал на путь литературной карьеры.

Превратности любви

В те же годы Дороти Сэйерс переживала самый мучительный свой роман. Она влюбилась в американского журналиста со странным именем Джон Курнос. Курнос был русским евреем и родился в Киеве. Когда он был ребенком, его мать со вторым мужем уехала в Америку, где он прошел классический американский путь «человека, который сделал себя сам» — начав мальчишкой с тяжелого физического труда, он достиг вершин журналистики, стал поэтом, писателем и заметной фигурой в кругу литературной богемы. У них с Дороти было много общих знакомых и общих интересов. Внешне он немного напоминал Эрика Уэлптона — Дороти всегда нравился этот мужской тип.

Дороти Сэйерс (фотография, подаренная Курносу)

Джон Курнос сразу же заявил ей, что не намерен жениться, поскольку принципиально против брака и за свободную любовь. Она же хотела непременно выйти за него замуж и родить ему детей. Дороти увлеклась кулинарией, готовила Курносу сложные изысканные обеды и вообще почувствовала вкус к домашнему хозяйству.

Любопытным образом, главный их конфликт вращался не вокруг брака, а вокруг использования контрацепции. Джон хотел, чтобы Дороти стала его любовницей, и считал само собой разумеющимся, что им придется предохраняться. Дороти же утверждала, что именно использование контрацепции невозможно для нее как для практикующей христианки. Отношения зашли в тупик, Дороти так и не решилась перешагнуть черту. Курнос уехал в Америку, где довольно скоро женился, чем привел Дороти в ярость. Между ними началась эмоциональная переписка, не принесшая ей особого облегчения. Курнос уверял, что если бы она согласилась стать его любовницей, то он бы на ней женился. Она просто не выдержала проверку.

Годы спустя оба они вернулись к этой истории в своих книгах. Дороти написала роман «Сильный яд» (Strong Poison), в котором поставила героиню перед тем же выбором, перед каким стояла сама. Героиня поступила иначе, чем автор, и последствия оказались довольно неприятными. Что касается Филиппа Бойза, чьим прототипом послужил Курнос, то читатель узнает о нем много нелестного, но не встречается с ним лично, поскольку к началу повествования персонаж уже мертв. Кажется, скормив Бойзу мышьяк, Дороти испытала некоторое удовлетворение.

Роман Курноса под названием «Дьявол — это английский джентльмен» повествует об отношениях героев гораздо подробнее и, по-видимому, гораздо ближе к действительным событиям. Его героиня так объясняет свое нежелание вступать в незаконную связь:

Женщина с любовником отрезает себя от мира и от возможности иметь детей. Ей приходится полностью от него зависеть. В то время как женщина, у которой есть муж, может жить его интересами, обустраивать его дом. Она может смотреть в лицо всему миру… Не уверена, что мне под силу ограничения твоей свободной любви…

Билл Уайт

В двадцатые годы в Англии отношение к внебрачному сексу было противоречивым. Еще во время войны молодежь отбросила строгие установки старшего поколения. Молодые пары спешно женились перед уходом жениха на фронт, а иногда и не женились — это казалось пустой формальностью на фоне постоянной смертельной угрозы. После войны сексуальное раскрепощение набирало силу, но инерция общественной морали была все еще весьма велика. Вот в этот разрыв и попала Дороти Сэйерс — дочь священника и представительница богемы, «синий чулок» и magistra.

Отношения с Курносом нанесли Дороти тяжелейшую травму. Пытаясь, очевидно, вышибить клин клином, она вскоре, наперекор своим убеждениям, завела любовника. На этот раз христианство не помешало ей использовать контрацепцию — от этого человека она не хотела детей. Ее новым избранником стал Билл Уайт, продавец автомобилей и страстный мотоциклист. В нем не было ничего от богемного интеллектуала, рядом с ним ее приятели из Блумсбери казались изнеженными позерами. В 1922 году она пишет матери: «Дорогая мама! Не падай в обморок — я приезжаю на Рождество в воскресенье, с мужчиной и с мотоциклом». Дороти завораживала быстрая езда — от Уайта она научилась разбираться в устройстве мотоциклов и потом с неизменным удовольствием гоняла по английским дорогам.

Страшная тайна

Когда-то в подростковом возрасте Дороти написала письмо своей любимой кузине Айви Шримптон, в котором упрекала ее, что та слишком сурово судит людей. «Мне не хотелось бы думать, Айви, что если я когда-нибудь совершу страшный грех, то не смогу прийти к тебе за помощью». По всей видимости, Айви не осталась глуха к этому упреку, потому что когда спустя много лет Дороти совершила то, что считала страшным грехом, Айви оказалась единственным близким человеком, которому она открыла свою тайну и кого попросила о помощи.

По горькой иронии судьбы Дороти все-таки забеременела. Она сказала об этом Уайту, и он буквально убежал прочь в ужасе. Дороти некоторое время обдумывала положение и консультировалась со знакомой женщиной-врачом. В результате мучительных раздумий она приняла очень трудное решение, которое определило всю ее дальнейшую жизнь. Она решила, что родит ребенка, но никогда не скажет об этом родителям. Им обоим было уже под семьдесят, и Дороти была уверена, что они не выдержат такого позора. Все, что мы знаем о мистере и миссис Сэйерс, заставляет думать, что, ослепленная стыдом и горем, Дороти их недооценила. Тем не менее такое решение означало, что она не могла открыться никому из членов семьи, никому из близких друзей, просто — никому.

Это была, безусловно, сложнейшая задача, и Дороти решила ее с мастерством опытного автора детективов — она тщательно продумала все до мелочей и принялась действовать. Всю вторую половину беременности она под разными отговорками избегала встреч с родителями — это было не очень сложно, поскольку она и так не могла часто ездить к ним из-за работы. В рекламном агентстве она взяла отпуск за два месяца до родов, сославшись на болезнь. До этого она, по всей видимости, носила свободную одежду. Неизвестно, заметил ли кто-нибудь ее состояние. Она родила сына в Борнмуте, маленьком приморском городке на юге Англии. Ее продержали в больнице три недели (тогда это было обычной практикой), и в течение этих трех недель Дороти кормила сына. В свидетельстве о рождении в графе «мать» было записано «Дороти Л. Сэйерс, писательница». В графе «отец» стоял прочерк.

После этого она отвезла его к Айви. Айви с матерью в те годы держали что-то вроде пансиона для детей, чьи родители почему-либо не могли заботиться о них сами. Дороти вначале написала кузине осторожное письмо, спрашивая, сможет ли та взять младенца одной приятельницы, и осведомляясь о финансовой стороне вопроса.

Получив ответ, она отправила второе письмо, в котором рассказала всю правду. Она не хотела, чтобы Айви соглашалась на неудобную для себя договоренность или брала с нее меньше денег. Дороти хотела стать ее «клиенткой» на общих основаниях.

Так юный Джон Энтони поселился в доме с садом под присмотром Айви на неопределенный срок.

Жизнь налаживается

Через два года, в 1926-м, Дороти вышла замуж за журналиста по фамилии Флеминг. При крещении ему дали имя Освальд Артур, свои материалы он подписывал как «Атертон Флеминг», а друзья звали его «Мак». Мак был на двенадцать лет старше Дороти, в юности он принимал участие в Англо-бурской войне, провел на фронте всю Первую мировую, был отравлен газом и контужен. После войны Мак развелся с женой и никогда больше не общался ни с ней, ни с двумя дочерьми.

Из-за его развода они не могли венчаться в церкви и потому поженились в конторе регистратора. Дороти понимала, что для ее родителей это разочарование, поэтому объявила им о своем намерении нарочито бодрым и несентиментальным письмом. Мак, однако, родителям понравился и сам искренне к ним привязался. Дороти рассказала ему о сыне, и он выразил готовность в будущем усыновить его и воспитывать. А пока что Джон Энтони по-прежнему жил у Айви, Дороти посылала деньги на его содержание, постоянно подчеркивая, что Айви не должна стесняться в расходах.

Первые годы брака были счастливыми: Мак и Дороти обустраивали свое жилье (съемную квартиру на Грейт-Джеймс-стрит, 24), оба много работали и от души развлекались. Мак оказался отменным кулинаром и с удовольствием готовил всякие невероятные блюда (позже он даже написал кулинарную книгу). Они купили машину, путешествовали, ходили в театры. Дороти вязала мужу носки и восторженно описывала матери свои домашние подвиги.

Мак Флеминг

Однако работа по-прежнему занимала почти все ее время. Дороти старалась обеспечить сыну все необходимое и намеревалась дать ему университетское образование; в их союзе с Маком она также была основным кормильцем. В то время как Айви, ставшая второй (вернее, первой) матерью Джону Энтони, пыталась вызывать у Дороти эмоциональный отклик, описывая успехи ребенка, Дороти придерживалась в письмах веселого прагматичного тона. Мальчик называл ее «кузина Дороти».

Между 1923 и 1928 годом она опубликовала четыре романа и двенадцать рассказов. В 1927 году сменила издателя — молодой издатель Виктор Голланц основал собственное издательство и предложил ей сотрудничество на очень выгодных условиях. Выполнив свои обязательства по предыдущему договору, Дороти ушла к Голланцу и никогда об этом не жалела. Именно Голланц придумал издавать детективные антологии, и Дороти стала их бессменным редактором. Ее предисловие к первой из этих антологий и сейчас считается одной из лучших работ о детективном жанре.

В конце двадцатых годов Дороти приняла самое активное участие в организации детективного клуба. Первым председателем клуба стал не кто иной, как Гилберт Кит Честертон, кумир ее юности. Мастера детективов собирались в хороших ресторанах, чтобы со вкусом пообедать и обсудить свое ремесло. Потом Детективный клуб (Detection Club) стал более формализованной структурой, с очень строгим отбором новых членов и красочным обрядом инициации. По всей видимости, главная роль в разработке этого обряда принадлежала Дороти — снова дали себя знать любовь к театральности, эпатажность и заразительное веселье, которые были так свойственны ей в юности.

К тому времени она уже была знаменитостью, и многие отмечали ее эксцентричность и колоритную внешность. Один из современников вспоминает, что на одно из собраний клуба, проходивших в общем обеденном зале, Дороти Сэйерс явилась в костюме для игры в регби, с огромными часами на груди. За обедом обсуждали известного дирижера; мисс Сэйерс объявила, что он дирижирует словно пьяная мельница, — и тут же, вскочив, принялась размахивать руками, чтобы наглядно продемонстрировать, как именно. Те, кто помнил ее по сборнику стихов Ор.1, представляли себе томную тонкую деву и чрезвычайно удивлялись, увидев величавую даму весьма внушительных размеров, в черном платье и пенсне.

Писательница Найо Марш оставила яркое описание одной из церемоний — посвящения Э. К. Бентли в президенты клуба:

Дверь в дальнем конце отворилась медленно (как всегда открываются двери в детективных романах). На пороге появилась мисс Дороти Сэйерс в академической мантии, освещенная единственной свечой. Она поднялась на трибуну. Представьте мой испуг, когда я заметила, что она прячет в складках мантии большой автоматический револьвер <… > Затем появилась мрачная процессия со свечами и орудиями убийства — там был Смотритель Тупого Предмета — с устрашающей дубинкой, Смотритель Обнаженного Клинка — кажется, это был кинжал, Смотритель Отравленного Фиала, а последним следовал Джон Род с ухмыляющимся черепом на черной подушке. И среди этой толпы, с несколько напряженным выражением лица — что неудивительно! — стоял бедный мистер Бентли. Он принес клятву, после чего, без всякого предупреждения, в гостиной Гровенор-хауса, в и часов летнего вечера, мисс Сэйерс разрядила свой шестизарядный револьвер.

Миссис Флеминг (фото Мака-Флеминга)

С 1949 года Дороти Л. Сэйерс стала председателем Детективного клуба и занимала этот пост до конца своей жизни.

Зрелость автора и героя

В 1928 году внезапно умер отец Дороти. Это была первая ее тяжелая утрата (никто из близких ей людей не погиб на войне), и восприняла она ее очень болезненно. Отец всегда и во всем оказывал ей безоговорочную поддержку, как моральную, так и финансовую. Он очень гордился ее успехами, хотя и не успел застать ее громкой славы.

Мать и тетю Мэйбл надо было куда-то перевезти — дом священника следовало освободить. На деньги, унаследованные от отца, Дороти купила коттедж в маленьком городке Уитеме, недалеко от Лондона. Поисками дома занимался Мак, он же взял на себя все хлопоты по обустройству и переезду. Однако матери не суждено было долго прожить в новом доме — она умерла спустя всего десять месяцев после смерти мужа. Родители Дороти так никогда и не узнали, что у них есть внук. После их смерти ничего не изменилось — ребенок по-прежнему жил у Айви.

Позже, в 1930 году, Дороти с Маком купили соседний коттедж и объединили два дома. Когда Дороти смогла оставить работу в рекламном агентстве, они стали практически постоянно жить в Уитеме вместе с тетей Мэйбл.

Отношения Дороти и Мака осложнились — состояние его здоровья ухудшилось, он сидел почти без работы, много пил; успехи жены стали его раздражать. В начале тридцатых годов Дороти серьезно думала о том, чтобы расстаться с мужем, но так и не решилась на это. К тому же он снова пообещал усыновить Джона Энтони.

Роман «Сильный яд», вышедший в 1930 году, отмечает перелом в творчестве Дороти Сэйерс. В своем знаменитом предисловии к антологии детектива она писала, что любовный интерес только вредит детективному повествованию и имеет право на существование лишь тогда, когда на нем держится сюжет. И в самом деле, в первых романах лорд Питер нечувствителен к женским чарам и радует читателей легкомысленной невозмутимостью. Однако в романе «Сильный яд» его настигает любовь. В этой же книге появляется и новая героиня, у которой много общего с автором. Гарриет Вэйн — дочь сельского врача, автор детективов, выпускница Оксфорда; женщина, решившаяся на внебрачную связь и дорого за это заплатившая.

Джон Энтони Флеминг

С этого момента детективное творчество Сэйерс начинает двигаться в сторону романа нравов и даже романа идей — это уже не просто увлекательная интеллектуальная игра, но серьезный разговор о любви и дружбе, о браке и свободе, о равных отношениях между мужчиной и женщиной. Дороти Сэйерс то бросала, то подхватывала историю любви своих героев — в нескольких романах, написанных после «Сильного яда», Гарриет Бэйн не появляется вовсе, а Питер ведет себя почти так же, как обычно. Но это «почти» чрезвычайно важно — лорд Питер Уимзи никогда уже не станет прежним. Не всем читателям это пришлось по вкусу; одна дама пожаловалась, что Питер Уимзи «утратил свое эльфическое обаяние». Дороти отвечала на это, что если мужчина после сорока пяти сохраняет «эльфическое обаяние», его следует отправить в камеру смертников. «И Питер был на волосок от этой участи», — добавила она.

Нельзя сказать, чтобы сама Дороти совсем утратила свое веселое легкомыслие, но с определенного времени рамки детективного жанра стали ей тесны. Она и раньше обращалась к более академическим занятиям — работала над переводами («Тристан в Бретани», «Песнь о Роланде»), начинала писать биографию Уилки Коллинза. Но с 1937 года ее творчество направилось в совершенно новое русло — ей предложили написать религиозную пьесу для Кентерберийского фестиваля. Это предложение было довольно неожиданным. Она получила его благодаря своему другу Чарльзу Вильямсу, члену кружка «инклингов», в который входили также К. С. Льюис и Дж. Р. Р. Толкни. Христианские взгляды этих писателей были близки Дороти, и Вильямс посчитал, что она прекрасно справится с задачей. Так появилась пьеса «Ревность по доме Твоем» (The Zeal of thy House), которая прошла с огромным успехом. За ней последовало еще шесть пьес.

Так Дороти Сэйерс не просто получила возможность попробовать себя в совершенно новом жанре и выразить свое понимание христианства, но смогла вернуться к страстной любви своего детства и юности — к театру. Она участвовала в выборе актеров, в обсуждении декораций, в постановке; она наслаждалась совместным творчеством, атмосферой вдохновения и дружества.

В 1941 году Сэйерс написала цикл из двенадцати радиоспектаклей для Би-би-си под названием «Человек, рожденный на царство». Этот проект вызвал противоречивую реакцию — во всех своих религиозных пьесах Дороти Сэйерс пыталась приблизить евангельские сюжеты к зрителю и слушателю, заставить их звучать современно и злободневно: некоторые из героев даже говорили на кокни, языке лондонского простого люда. Иным это приближение казалось святотатством. Однако многие представители церкви высоко оценили проповедническую силу этих пьес. В 1943 году архиепископ Кентерберийский предложил Дороти Сэйерс звание доктора теологии. После мучительных раздумий она отказалась от этой чести. Тем не менее выступления с лекциями на религиозные темы стали частью ее жизни.

К лорду Питеру Сэйерс возвращалась все реже. После Второй мировой войны она больше не публиковала детективов.

Последние годы своей жизни Дороти Сэйерс работала над переводом «Божественной комедии» Данте и продолжала этот труд до самой смерти, так и не успев его закончить. Перевод завершила ее подруга Барбара Рейнольдс.

Джон Энтони окончил частную школу и получил стипендию в Бэйлиол — колледж лорда Питера. На его оксфордские годы тоже пришлась война. Он прервал учебу и пошел рыть окопы, а вернувшись, окончил университет с Первой степенью, как и его мать. Неизвестно, состоялось ли официальное усыновление, — разные источники говорят разное. Однако с середины тридцатых годов сын Дороти Сэйерс стал носить имя Джон Энтони Флеминг и называть ее в письмах не «кузина Дороти», а «дорогая мама». В разговорах с посторонними, впрочем, он должен был говорить о ней как о миссис Флеминг, не упоминая известного всем имени. Сын стал ее единственным наследником и душеприказчиком, ей удалось обеспечить его материально и дать ему блестящее образование. Но она так никогда и не признала его публично и тайну свою сохранила до конца. Правда открылась лишь тогда, когда ее уже не было на свете.

Можно только догадываться, как была потрясена ее ближайшая подруга, Мюриэл Сент-Клер Бирн, когда на ее пороге появился незнакомый человек и сказал: «Я — сын Дороти Сэйерс».

После смерти Мака в 1950 году Дороти жила одна. Она по-прежнему много работала и фонтанировала идеями, а умерла внезапно, в возрасте шестидесяти четырех лет, вернувшись из города, куда ездила за рождественскими покупками. Ее нашли утром у подножия лестницы — очевидно, она спускалась, чтобы покормить кошек.

Сейчас в любой энциклопедии можно прочитать, что Дороти Л. Сэйерс — писатель, теолог и переводчик. Ей посчастливилось найти признание в разных областях и не стать пленницей своего героя, как это произошло в свое время с Конан Дойлом. И все-таки своей мировой славой она обязана эксцентричному лорду в монокле и легкомысленному жанру, который она, как никто, умела принимать всерьез.

Александра Борисенко

Литература

ALZINA STONE Dale. Maker and Craftsman: The Story of Dorothy L. Sayers. Grand Rapids: Eerdmans, 1978.

Robert Kuhn McGregor & Ethan Lewis. Conundrums for the Long Week-End: England, Dorothy L. Sayers, and Lord Peter Wimsey. Kent, OH, & London: Kent State University Press, 2000.

BARBARA Reynolds. Dorothy L. Sayers: Her Life and Soul. London: Hodder & Stoughton, 1993.

Дороти Л. Сэйерс. Сильный яд

— Ты голоден, Рональд?

— О нет, моя МАТЬ.

— Где нынче обедал, единственный мой?

— В гостях у невесты. Стели мне кровать. Устал я сегодня. Мне нужен покой.

— Ты бледен, мой Рональд!

— О мать, моя мать!..

— Тебя отравили, единственный мой!

— О да, яд был сильный! Стели мне кровать. Мне тяжко, мне душно, мне нужен покой.[1]

Старинная баллада

Глава I

На столе перед судьей стояли темно-красные розы. Они напоминали брызги крови.

Судья был очень стар — казалось, над ним уже не властны ни перемены, ни время, ни сама смерть. У него было сухое, птичье лицо, скрипучий, как у попугая, голос и такие же сухие, со вздувшимися венами, руки. Рядом с темно-красными розами алый цвет его мантии резал глаза. Несмотря на три дня, проведенные в душном зале, на лице его не было и тени усталости.

Собирая в аккуратную стопку свои заметки и поворачиваясь к присяжным, судья даже не взглянул на подсудимую, но она не отрываясь смотрела на него. В ее угольно-черных глазах под густыми, ровными бровями не было ни страха, ни надежды — только ожидание.

— Господа присяжные…

Спокойные старческие глаза критически оглядели всех присяжных, словно пытаясь оценить их совокупные интеллектуальные возможности. Трое почтенных торговцев: один высокий, любитель поспорить, другой — плотный, с густыми, обвисшими усами и несколько растерянным видом, третий — грустный и сильно простуженный; глава крупной компании, которому страшно не хотелось попусту терять время; неуместно веселый хозяин паба; двое моложавых мастеровых; пожилой господин с неприметным, но умным лицом, который мог быть кем угодно; художник с рыжей бородой, маскировавшей безвольный подбородок; три женщины: старая дева, полная хозяйка кондитерской, на вид весьма толковая, и, наконец, изможденная мать семейства, мысли которой, казалось, поминутно уносились к покинутому очагу.

— Господа присяжные, вы с большим вниманием и терпением выслушали все свидетельства по этому печальному делу. Теперь моя обязанность — подытожить факты и доказательства, представленные господином прокурором и господином адвокатом, а также изложить их как можно более ясно, дабы помочь вам принять решение.

Но прежде позволю себе сказать несколько слов о характере данного решения. Как вам известно, основополагающий принцип английского права заключается в том, что каждый обвиняемый считается невиновным до тех пор, пока не доказано обратное. Для него — или для нее — нет никакой необходимости доказывать свою невиновность, это, как теперь говорят, не их дело — это дело Короны. И в том случае, если Короне не удалось убедить вас в виновности подсудимой и снять все обоснованные сомнения, вы обязаны вынести вердикт «невиновна». Последнее необязательно означает, что подсудимая доказала собственную невиновность, — это лишь значит, что обвинение не смогло предоставить вам неоспоримые доказательства ее вины.

На минуту подняв глубоко посаженные фиалковые глаза от своей репортерской записной книжки, Солком Гарди нацарапал пару слов на клочке бумаги и передал его Уоффлзу Ньютону. «Судья настроен враждебно», — прочел Уоффлз и кивнул. На этой кровавой охоте они оба были старые гончие.

Судья тем временем продолжал скрипеть:

— Вы, возможно, хотели бы узнать, что именно понимается под словами «обоснованное сомнение». Они означают такую меру сомнения, какая бывает у вас в повседневной жизни по поводу самого обычного дела. Вы можете подумать, что при слушании дела об убийстве слова должны бы иметь больший вес. Но это не так. Эти слова не значат, что вы должны изыскивать некие фантастические объяснения тому, что кажется вам простым и ясным. Это не те ужасные сомнения, что порой терзают нас в четыре часа, на исходе бессонной ночи. Это лишь значит, что доказательство, которое вы примете, должно быть таким же простым и очевидным, как если бы это касалось купли-продажи или любой другой сделки. Естественно, вам не следует пренебрегать своими убеждениями ради пользы подсудимой, как не следует и принимать доказательства ее виновности без самого тщательного рассмотрения.

Этим кратким вступлением я попытался несколько усмирить ваше волнение перед лицом огромной ответственности, которая возложена на вас гражданским долгом. Теперь начну с самого начала и постараюсь изложить все услышанное как можно более ясно.

Обвинению дело представляется следующим образом: подсудимая Гарриет Вэйн убила Филиппа Бойза, отравив его мышьяком. Не буду тратить ваше время и приводить доказательства, предоставленные сэром Джеймсом Лаббоком и другими докторами в медицинском заключении о причине смерти. Обвинение утверждает, что мистер Бойз скончался от отравления мышьяком, и защита этого не отрицает. Таким образом, имеются доказательства того, что причиной смерти явился мышьяк, и это вы должны принять как факт. Единственный вопрос, который перед вами стоит: был ли мышьяк предумышленно использован подсудимой?

Погибший, Филипп Бойз, был, как вам известно, писателем. Ему было тридцать шесть лет, он опубликовал пять романов, а также множество статей и эссе. В своих литературных трудах он выражал, как иногда говорят, «передовые» взгляды. Проповедовал идеи, которые кому-то из нас покажутся бунтарскими и аморальными, а именно атеизм, анархизм и так называемую «свободную любовь». Как видно, свою частную жизнь он, по крайней мере некоторое время, вел в полном соответствии с вышеназванными идеями.

Как бы то ни было, в 1927 году он познакомился с Гарриет Вэйн. Встретились они в одном из литературно-артистических кружков, где активно обсуждаются «передовые» теории, и в скором времени стали очень дружны. Подсудимая тоже писательница по профессии, и прошу вас принять во внимание, что работает она в жанре так называемых «детективных» рассказов, где описываются различные изобретательные убийства и прочие преступления.

Со свидетельской трибуны перед вами выступала сама подсудимая, а также немало людей, дававших показания касательно ее морального облика. Вы слышали, что эта молодая и очень одаренная женщина получила строгое религиозное воспитание и по не зависящим от нее обстоятельствам с двадцати трех лет была вынуждена сама зарабатывать на хлеб. С тех пор — а сейчас подсудимой двадцать девять — она усердно трудилась и, нужно отдать ей должное, добилась независимости честным путем — одними лишь собственными стараниями, не будучи никому обязанной.

Она откровенно рассказала нам, как возникла ее нежная привязанность к Филиппу Бойзу и как он долгое время безуспешно пытался склонить ее к незаконному союзу. В сущности, для женитьбы не было никаких препятствий, но мистер Бойз, очевидно, выдавал себя за противника института брака как такового. Согласно показаниям Сильвии Марриот и Эйлунд Прайс, подсудимую чрезвычайно огорчали такие взгляды; с другой стороны, вы уже слышали, что мистер Бойз был очень красивым и привлекательным мужчиной, перед которым любой женщине нелегко было бы устоять.

Итак, в марте 1928 года подсудимая, по ее словам, утомленная настойчивостью Бойза, уступила ему и согласилась с ним сожительствовать, не сочетаясь законным браком.

Вы можете подумать — и будете совершенно правы, — что это был неверный шаг. Даже принимая во внимание уязвимое положение молодой женщины, вы, возможно, придете к выводу, что она морально неустойчива. Ложное обаяние, которое иные писатели пытаются придать «свободной любви», не должно заслонять от вас банальной и грубой природы этого проступка. Сэр Импи Биггс, призвав на помощь подзащитной все свое красноречие, изобразил действия Гарриет Вэйн в самых светлых тонах бескорыстия и самопожертвования, а также напомнил вам, что в подобных случаях женщина всегда платит больше, чем мужчина. Но надеюсь, вы не станете придавать большого значения его доводам. Вам прекрасно известна разница между должным и недолжным в таких ситуациях. Вероятно, вы сочтете, что если бы Гарриет Вэйн не была в какой-то мере развращена влиянием той пагубной среды, в которой вращалась, она смогла бы проявить подлинную силу духа, отказав Филиппу Бойзу.

С другой стороны, постарайтесь не истолковать это падение неверным образом. Одно дело — вести распутную жизнь, и совсем иное — совершить убийство. Возможно, вы подумаете, что один шаг по тропе порока легко влечет за собой следующий, но не стоит слишком доверять такой логике. Конечно, вы можете принять его во внимание, но так, чтобы это не привело к пристрастности.

Судья на мгновение умолк, и Фредди Арбатнот ткнул локтем в бок лорда Питера Уимзи, который сидел мрачнее тучи.

— Да уж, надеюсь, это не так. Черт возьми, да если б каждая интрижка приводила к убийству, половину из нас давно бы перевешали за убийство другой половины!

— И к которой половине принадлежали бы вы? — поинтересовался лорд Питер, смерив собеседника холодным взглядом, и снова повернулся к скамье подсудимых.

— Я-то? К жертвам, — ответил достопочтенный[2] Фредди. — Я бы подошел на роль трупа в библиотеке.

— Таким образом Филипп Бойз и подсудимая прожили вместе около года, — продолжал судья. — По свидетельству многих друзей, их совместная жизнь протекала во взаимной любви. Мисс Прайс отмечает, что Гарриет Вэйн очень тяжело переживала свое несчастное положение: порвав связи с друзьями семьи, она отказалась и от попыток войти в другой круг, где ее пренебрежение общественными устоями могло вызвать неловкость. Однако она была невероятно предана своему возлюбленному и неоднократно говорила, как она горда и счастлива быть его спутницей.

Тем не менее в феврале 1929 года случилась ссора, за которой последовал разрыв. В том, что ссора имела место, сомневаться не приходится. Мистер и миссис Дайер, проживающие прямо над квартирой Филиппа Бойза, утверждают, что слышали рассерженные голоса, причем мужчина сыпал проклятиями, а женщина плакала; на следующий день Гарриет Вэйн собрала вещи и навсегда покинула тот дом. Особенно любопытное обстоятельство, которое вы непременно должны учесть, представляет собой названная причина ссоры. В данном случае мы можем полагаться только на показания подсудимой. По словам мисс Марриот, у которой Гарриет Вэйн остановилась сразу после разрыва, подсудимая упорно отказывалась что-либо объяснять и только повторяла, что Бойз ее бесчестно обманул и она даже слышать о нем не желает.

Можно было бы предположить, что подсудимую оскорбила неверность Бойза, его грубость или, наконец, нежелание узаконить перед всем светом их отношения. Но все это она отрицает. По ее словам, которые подтверждаются письмом Филиппа Бойза к отцу, он в конце концов сделал ей предложение, что и стало причиной ссоры. Вам это может показаться невероятным, но таковы показания подсудимой, данные под присягой.

Предложение руки и сердца, казалось бы, логически исключает какую-либо возможность обиды со стороны Гарриет Вэйн. Любой скажет, что в подобных обстоятельствах у нее никак не могло быть мотива для убийства молодого человека — скорее наоборот. И тем не менее факт остается фактом: произошла ссора, и подсудимая утверждает, что это благородное, хотя и запоздалое, предложение было ей неприятно. Сама она не говорит, хотя и могла бы, что этот поступок снимает с нее подозрения во враждебности к Филиппу Бойзу, — вместо нее это энергично и красноречиво утверждает ее защитник. Да, об этом говорит сэр Импи Биггс, но не сама подсудимая. По ее словам — представьте себя на ее месте и постарайтесь ее понять, если сможете, — она рассердилась на Бойза за то, что он сначала вынудил ее принять его принципы, а затем отрекся от них, по выражению подсудимой, «выставив ее на посмешище».

Господа присяжные, вам решать, можно ли предложение руки и сердца счесть достаточным поводом для убийства. Я лишь подчеркиваю, что иных мотивов представлено не было.

В этот момент старая дева на скамье присяжных сделала в своих записях пометку, причем, судя по движению карандаша, весьма решительно. Лорд Питер Уимзи покачал головой и что-то пробормотал.

— После этого в течение примерно трех месяцев ничего примечательного не происходило; Гарриет Вэйн покинула дом мисс Марриот и наняла себе небольшую квартиру на Даути-стрит, в то время как Филипп Бойз, напротив, тяготился одиночеством и потому принял приглашение своего кузена, мистера Нормана Эркарта, погостить в его доме на Уоберн-сквер. Несмотря на то что обвиняемая и Филипп Бойз после расставания жили в одном районе Лондона, они, по-видимому, встречались очень редко. Один или два раза они случайно сталкивались у друзей. Даты этих встреч не могут быть точно установлены, так как это не были официальные визиты, однако с определенной долей уверенности можно сказать, что они виделись ближе к концу марта, затем на второй неделе апреля и, наконец, в мае. Прошу вас запомнить эти факты, хотя за невозможностью выяснить точные даты особого веса им придавать не стоит.

Теперь обратимся к событию крайней важности, 10 апреля в аптеку мистера Брауна, что на Саутгемп-тон-роу, явилась молодая женщина, как было позже установлено, Гарриет Вэйн, и купила две унции технического мышьяка якобы для борьбы с крысами. В журнале учета ядовитых веществ она подписалась как Мэри Слейтер, и впоследствии было доказано, что почерк принадлежит подсудимой. Более того, сама подсудимая признает факт покупки, говоря, что на это у нее были свои причины. В связи с этим стоит напомнить (хотя это вряд ли важно), что экономка дома, где Гарриет Вэйн снимает жилье, выступала перед вами и заявила, что крыс в доме на ее памяти не бывало никогда.

Пятого мая имела место еще одна покупка мышьяка. На этот раз, как сообщает сама обвиняемая, она приобрела банку содержащего мышьяк гербицида, между прочим, той же марки, что фигурировала и в деле об отравлении в Кидвелли.[3] Подписалась она как Эдит Уотерс. Заметим, что у дома, где проживает Гарриет Вэйн, нет сада, а на близлежащей территории нет надобности бороться с сорняками.

С середины марта до начала мая обвиняемая неоднократно приобретала различные яды, включая синильную кислоту (якобы для занятий фотографией) и стрихнин. Попытка купить аконитин не увенчалась успехом. Все покупки были сделаны в разных магазинах, и всякий раз подсудимая подписывалась новым выдуманным именем. К нашему делу имеет отношение только мышьяк, но покупка других ядовитых веществ — обстоятельство немаловажное, так как оно проливает свет на тогдашние занятия Гарриет Вэйн.

Подсудимая предоставила вам объяснение этих покупок, за истинность которого я, конечно, не могу поручиться. Она заявляет, что в то время работала над романом об отравлении и покупала ядовитые вещества для того, чтобы на опыте доказать, насколько легко обычному человеку приобрести в аптеке смертельный яд. В качестве подтверждения этих слов ее издатель, мистер Труфут, передал нам рукопись романа. У вас была возможность с ней ознакомиться, и, если она еще вам понадобится, после моего выступления, когда вы удалитесь в совещательную комнату, вам снова ее выдадут. Вы заслушали несколько отрывков из книги, демонстрирующих, что речь в ней идет об отравлении мышьяком, и, кроме того, в романе есть эпизод, где молодая дама приходит в аптеку и покупает данное смертельно ядовитое вещество в немалом количестве. Должен отметить — и мне стоило сделать это раньше, — что купленный у мистера Брауна мышьяк был обычным мышьяком для бытовых нужд, который в соответствии с законом подкрашивают древесным углем или индиго, чтобы случайно не спутать его с сахаром или другим безвредным веществом.

Солком Гарди простонал:

— Господи, да сколько ж можно слушать эту болтовню про технический мышьяк! Убийцы теперь все это знают еще с колыбели!

— Я прошу вас обратить особое внимание на эти даты — десятое апреля и пятое мая, чуть позже я еще вернусь к ним.

Присяжные прилежно сделали пометки, а лорд Питер Уимзи сказал вполголоса:

— Присяжные записали: «Она уверена, что в них нет никакого смысла».[4]

Достопочтенный Фредди переспросил:

— Что? Что?

А судья перевернул страницу и продолжил:

— Примерно в то же время Филипп Бойз начал страдать от возобновившихся приступов желудочных болей, которым он был так или иначе подвержен всю жизнь. У нас имеется свидетельство доктора Грина, наблюдавшего у Бойза похожие симптомы в пору его обучения в университете; далее, в 1925 году доктор Уэр прописывал ему лекарства от такого же приступа. Это не тяжелая болезнь, но весьма ощутимое и изматывающее недомогание, сопровождающееся тошнотой и болями во всем теле. Многие люди время от времени от этого страдают. И все же в данном случае мы наблюдаем совпадение, которое может оказаться очень значительным. Приступы, согласно записям доктора Уэра в медицинской карте пациента, имели место 31 марта, 15 апреля и 12 мая. Как вы можете заметить, целых три совпадения: Гарриет Вэйн и Филипп Бойз встречаются «ближе к концу» марта — 31-го у Бойза приступ гастрита; 10 апреля Гарриет Вэйн покупает две унции мышьяка, «на второй неделе апреля» они встречаются — 15-го у Бойза очередной приступ; 5 мая куплен гербицид, в мае же происходит еще одна встреча — и 12-го случается третий приступ. Вы можете счесть это весьма любопытным, но напомню, что обвинению не удалось доказать факт покупки мышьяка в марте. Не забывайте об этом, когда станете обдумывать данные обстоятельства.

После третьего, майского, приступа гастрита доктор советует Филиппу Бойзу куда-нибудь уехать, и тот выбирает северо-западную часть Уэльса. Он отправляется в Харлек, где прекрасно проводит время и чувствует себя гораздо лучше. Но сопровождавший его друг, Райленд Воген, которого вы все видели, утверждает, что «Филипп был несчастен». Точнее говоря, у мистера Вогена сложилось впечатление, что Бойзу не давали покоя мысли о Гарриет Вэйн. И хотя физическое его здоровье поправилось, душевное состояние оставляло желать лучшего. Итак, 16 июня он пишет Гарриет Вэйн письмо. Принимая во внимание важность данного письма, я повторно его зачитаю:

«Дорогая Гарриет,

в жизни все ужасно запуталось. Как же мне здесь тошно. Пошлю все к чертям и сам отправлюсь к дьяволу. Но прежде я хотел бы с тобой увидеться. Вдруг все еще можно исправить. Конечно, ты вольна делать что хочешь, но я до сих пор не понимаю, почему ты так отнеслась к моему предложению. Может, на этот раз я смогу тебя переубедить и ты увидишь вещи в истинном свете, а если нет — с меня довольно. В городе буду 20-го. Прошу, напиши, когда к тебе зайти.

Твой Ф.»

Как вы сами видите, письмо чрезвычайно двусмысленное. Сэр Импи Биггс приводит весомые аргументы в пользу версии, что такие фразы, как «послать все к чертям и отправиться к дьяволу», «как же мне здесь тошно» и «с меня довольно», выражают намерение автора покончить с собой в том случае, если он не добьется примирения с обвиняемой. Защитник отмечает, что «отправиться к дьяволу» — весьма распространенный эвфемизм, обозначающий смерть, что звучит вполне убедительно. Но мистер Эркарт на вопрос прокурора ответил, что в письме имеется в виду план, который он сам предложил погибшему, а именно план путешествия на Барбадос ради смены обстановки. Кроме того, господин прокурор подчеркивает, что автор письма, говоря «как же мне здесь тошно», подразумевает Британию или же конкретно Харлек, тогда как мысль о самоубийстве была бы выражена следующим образом: «как же мне тошно».

Вы уже, несомненно, успели составить собственное мнение. Необходимо отметить, что погибший просит о встрече 20-го числа. Ответ перед нами. Зачитаю его:

«Дорогой Фил,

если хочешь, приходи 20-го в 9.30, но ты меня все равно не переубедишь».

Подписано одной буквой: «Г». Казалось бы, очень холодный, даже враждебный тон — и тем не менее встреча назначена на 9.30.

Я отниму у вас еще совсем немного времени; до сих пор вы слушали чрезвычайно терпеливо и вдумчиво, но теперь мне потребуется все ваше внимание, так как мы переходим к самому дню смерти.

Старик накрыл свои заметки одной рукой, прихлопнул ее сверху другой и чуть подался вперед. Все детали были у него в памяти, хотя еще три дня назад он даже и не слышал об этом деле. Он еще не дожил до столь преклонных лет, когда остается только вздыхать, что прежде трава была зеленее; он еще крепко держался за настоящее; и в это настоящее он теперь намертво вцепился своими морщинистыми пальцами с бледными, серыми ногтями.

— Вечером 19 июня Филипп Бойз и мистер Боген вернулись в город, и на тот момент Бойз отнюдь не жаловался на здоровье. Он переночевал у мистера Богена, и они позавтракали, как обычно, — яйца с беконом, тосты, джем и кофе. В одиннадцать Бойз выпил пива, заметив, что, если верить рекламе, «Гиннесс» «полезен для здоровья».[5] В час он плотно пообедал в клубе, а во второй половине дня сыграл несколько партий в теннис с друзьями, в числе которых был и мистер Воген. Во время игры кто-то заметил, что пребывание в Харлеке явно пошло Бойзу на пользу, и тот ответил, что уже много месяцев не чувствовал себя в такой хорошей форме.

В половине восьмого он явился на ужин к своему кузену, мистеру Норману Эркарту. Ни мистер Эркарт, ни прислуга не заметили в его облике и манере поведения ничего необычного. Ужин был подан ровно в восемь, и вам было бы полезно это записать (если вы еще не успели) вместе с перечнем еды и напитков.

Кузены ужинали вдвоем, и каждый в качестве аперитива выпил по бокалу хереса. Это было превосходное «Олоросо» 1847 года, горничная перелила его из только что откупоренной бутылки в графин и затем разлила по бокалам в библиотеке, где сидели мистер Эркарт с гостем. Мистер Эркарт придерживается старой доброй традиции — прислуга, подавая ужин, никуда не отлучается, благодаря чему относительно этой части вечера мы располагаем показаниями двух свидетелей. Служанку, Ханну Вестлок, вы сегодня видели на свидетельской трибуне и, я полагаю, сочли ее наблюдательной и рассудительной особой.

Итак, сперва был херес. Затем чашка холодного бульона, который Ханна Вестлок разливала из супницы, стоявшей на буфете. Это был прекрасный, крепчайший бульон, почти что студень. Оба джентльмена отведали бульона, а после ужина его на кухне доели мисс Вестлок с кухаркой.

За бульоном последовала тюрбо под соусом. Рыбу опять же разложили по тарелкам на буфете, и соусник был передан по очереди обоим джентльменам. Остатки блюда, также предназначавшиеся прислуге, унесли на кухню.

Затем было подано горячее —poulet en casserole, то есть кусочки курицы, тушенные с овощами в горшочке. Мистер Эркарт и мистер Бойз попробовали блюдо, а его остатки также доели на кухне.

Наконец, последнее блюдо, сладкий омлет, было собственноручно приготовлено Филиппом Бойзом на жаровне прямо за столом. Мистер Эркарт и его кузен были глубоко убеждены, что омлет следует есть сразу же, как его доведут на сковороде до готовности, и я должен признать, что это замечательное правило. Советую вам всегда его соблюдать и ни в коем случае не давать омлету остыть, иначе он потеряет нежность. К столу принесли четыре яйца в скорлупе, которые мистер Эркарт разбил в большую миску, просеяв сквозь сито немного сахара. Затем он передал миску мистеру Бойзу со словами: «Филипп, когда доходит до омлетов, ты настоящий мастер, а я умываю руки». Филипп Бойз взбил яйца с сахаром, приготовил на жаровне омлет, смазал изнутри джемом, принесенным Ханной Вестлок, и сам разделил омлет на две порции, одну отдав мистеру Эркарту, а вторую оставив себе.

Возможно, я излишне подробно описал вам этот ужин, стараясь продемонстрировать, что у нас есть доказательства того, что каждое блюдо отведали как минимум два человека, а чаще четыре. Единственное блюдо, не дошедшее до кухни и съеденное целиком мистером Эркартом и мистером Бойзом, было приготовлено самим мистером Бойзом. Ни мистер Эркарт, ни мисс Вестлок, ни кухарка, миссис Петтикан, после ужина не испытывали недомогания.

Я также должен упомянуть, что в меню все же был один продукт, к которому не притронулся никто, кроме мистера Бойза, — бутылка бургундского. Старый, выдержанный кортон доставили к столу в бутылке. Мистер Эркарт откупорил ее и, не притронувшись к вину, передал кузену: самому мистеру Эркарту по медицинским соображениям не рекомендовалось пить во время приема пищи. Филипп Бойз выпил два бокала вина, остальное же, к счастью, сохранилось. Как вам уже известно, впоследствии вино было послано на экспертизу и признано абсолютно безвредным.

И вот время подходит к девяти часам. После ужина подают кофе, от которого Бойз отказывается, сославшись на то, что кофе по-турецки не пьет и, возможно, будет еще пить кофе у Гарриет Вэйн. В четверть десятого он покидает дом мистера Эркарта на Уоберн-сквер и берет такси до Даути-стрит, 10 — дома, где Гарриет Вэйн снимает квартиру, что примерно в полумиле от Уоберн-сквер. От самой Гарриет Вэйн, а также от миссис Брайт, проживающей на первом этаже, и констебля Д.1234, проходившего в тот момент мимо, мы знаем, что Бойз стоял на пороге дома подсудимой и звонил в ее квартиру в двадцать пять минут десятого. Она ожидала его и потому сразу же впустила.

Так как беседа их носила частный характер, у нас, естественно, нет о ней никаких сведений, за исключением показаний самой подсудимой. Она сообщила нам, что, как только Бойз вошел, предложила ему кофе, который стоял готовый на газовой горелке. Услышав это, многоуважаемый прокурор тут же спросил подсудимую, где именно готовился кофе. На что она, очевидно не совсем поняв вопрос, ответила, что кофе стоял «на решетке, чтобы не остыл». Когда вопрос был повторен в более ясной формулировке, подсудимая объяснила, что кофе был приготовлен в кастрюльке, которая и стояла на решетке газовой горелки. После этого прокурор обратил внимание подсудимой на то, что сначала она в своих показаниях перед полицией выразилась следующим образом: «Когда он пришел, я дала ему чашку кофе». И скоро вы поймете всю важность этой фразы. Если кофе приготовили и разлили по чашкам до приезда погибшего, было легче легкого заранее подмешать в одну из них яд и затем предложить ее Филиппу Бойзу; если же кофе разлили из кастрюльки по чашкам уже в присутствии Бойза, возможностей подмешать яд было гораздо меньше — впрочем, это все же можно было бы сделать, отвлекись Бойз хотя бы на пару секунд. Подсудимая утверждает, что в своих показаниях употребила оборот «чашка кофе», имея в виду «некоторое количество кофе». Вам судить, насколько это естественное и распространенное выражение. По словам Гарриет Вэйн, Бойз выпил кофе без сахара и молока; сведения, полученные от мистера Эр карта и мистера Вогена, подтверждают, что после ужина погибший обычно пил черный кофе без сахара.

По свидетельству подсудимой, разговор у них с Бойзом вышел малоприятный. С обеих сторон звучали упреки, и около десяти часов Бойз собрался уходить. Подсудимая отмечает, что он казался расстроенным и признался, что неважно себя чувствует, добавив, что она очень его огорчила.

Водитель такси Берк, чей автомобиль стоял рядом с другими такси на Гилфорд-стрит, сообщает, что в десять минут одиннадцатого — прошу вас запомнить это время — к нему подошел Филипп Бойз и попросил отвезти его на Уоберн-сквер. По словам водителя, Бойз говорил быстро и отрывисто, как человек, испытывающий сильную душевную или физическую боль. Когда такси остановилось перед домом мистера Эр карта, Бойз не вышел, и водитель решил посмотреть, в чем дело. Пассажира он нашел скорчившимся на заднем сиденье — тот лежал, схватившись руками за живот, лицо его покрывала испарина. Водитель спросил Бойза, как он себя чувствует, и потерпевший ответил: «Отвратительно». Берк помог ему выбраться из машины и позвонил в дверь, одной рукой поддерживая Бойза. Дверь открыла Ханна Вестлок. Филипп Бойз стоял, согнувшись чуть ли не пополам; со стоном он упал в кресло прямо в холле и попросил бренди. Ханна Вестлок принесла ему из столовой крепкий бренди с содовой, и, выпив, он пришел в себя настолько, что смог расплатиться с таксистом.

Поскольку вид у Филиппа Бойза был по-прежнему нездоровый, служанка сходила в библиотеку за мистером Эркартом, который спросил Бойза: «Что, дружище, в чем дело?» Бойз ответил: «Не знаю, но мне очень плохо. Не может ведь это быть из-за курицы». Мистер Эркарт согласился — он не заметил, чтобы с курицей было что-то не то. Бойз ответил, что это, видимо, один из обычных его приступов, но так плохо ему еще не бывало никогда. Его отнесли наверх и уложили в постель, вызвав по телефону доктора Грейнджера, так как он находился ближе остальных врачей.

Вплоть до приезда доктора пациента сильно тошнило, и после рвота не прекращалась. Доктор Грейнджер диагностировал острый приступ гастрита. У Бойза поднялась температура, пульс был неровным, а живот отзывался на прикосновения сильной болью, но доктор не обнаружил никаких признаков аппендицита или перитонита. Поэтому он вернулся в свою приемную, приготовив перед этим успокаивающее лекарство для остановки рвоты, состоящее всего из трех компонентов: бикарбоната калия, апельсиновой настойки и хлороформа.

На следующий день рвота продолжилась, и на помощь доктору Грейнджеру был вызван доктор Уэр, хорошо знакомый с особенностями организма пациента.

На этом судья прервался и взглянул на часы.

— Время идет, и так как впереди еще изложение медицинского заключения, объявляю перерыв на обед.

— Ну конечно, — заметил достопочтенный Фредди, — самое время отпустить всех на обед — в такой отвратительный момент, когда аппетит безнадежно испорчен. Пойдемте, Уимзи, перехватим что-нибудь. Эй, Уимзи!

Уимзи стремительно прошел мимо, не обращая на него внимания, и направился в глубь зала суда к сэру Импи Биггсу, который беседовал со своими помощниками.

— Надо же, как он всполошился, — задумчиво произнес мистер Арбатнот. — Похоже, пошел предлагать альтернативную версию событий. Только вот на что мне сдалась эта тягомотина? Скука, знаете ли, страшная, да и девчонка не красавица. Пойду перекушу, а возвращаться сюда незачем.

Он стал пробираться к выходу и тут столкнулся лицом к лицу со вдовствующей герцогиней Денверской.

— Ваша светлость, пойдемте пообедаем, — принялся уговаривать ее Фредди. Он питал слабость к герцогине.

— Спасибо за приглашение, Фредди, но я жду Питера. Согласитесь, дело чрезвычайно интересное, да и персонажи тоже, хотя я даже не знаю, как эти присяжные во всем разберутся, вы посмотрите на них, это же не лица, а ветчина — не считая художника, конечно, правда, и там взгляду зацепиться не за что, если б не этот чудовищный галстук и борода как у Христа — и нет бы как у настоящего, нет, он похож на этих итальянских исусиков в розовых рясах с голубыми накидками. Кто это там среди присяжных, неужели мисс Климпсон, знакомая Питера? Интересно, как она тут оказалась.

— Он ее пристроил где-то неподалеку, — объяснил Фредди, — она управляет машинописным бюро и живет над ним же. Питер поручает ей всякую благотворительную чепуху. Правда, забавная старушка? Как будто сошла со страниц журналов девяностых годов. Но для его работы она вроде бы отлично подходит.

— Да, такая умница — подумать только, отвечать на разные подозрительные объявления, да еще выводить на чистую воду этих людей, тут, согласитесь, нужна храбрость, ведь иной раз попадаются такие скользкие субъекты, да что там — убийцы, и у всех, будьте уверены, такие автоматические штуковины, в каждом кармане по дубинке, а духовка доверху набита костями, как у этого Ландрю,[6] — правда, ловко придумано? А все эти женщины-убийцы — у них же совершенно поросячьи лица, вот бедняжки, хотя, может быть, они просто нефотогеничны.

«Герцогиня сегодня изъясняется еще путанее, чем обычно», — подумал Фредди, в то время как она взглядом отыскала в толпе сына и теперь смотрела на него с несвойственной ей тревогой.

— Приятно видеть, что Уимзи снова в строю, да? — добродушно заметил Фредди. — Просто удивительно, как он на этом помешан. Уже бьет копытом, как старый боевой конь, почуявший тротил.

— Что вы хотите, дело ведет старший инспектор Паркер, а они с Питером не разлей вода, совсем как Давид и Вирсавия — или это был Даниил?..

В эту трудную минуту к ним подошел Уимзи и ласково взял мать под руку.

— Прошу прощения, что заставил вас ждать, матушка, но мне было необходимо переговорить с Бигги. Ему несладко приходится, старикан-судья, видимо, верный последователь лорда Джеффриса,[7] а черную шапочку[8] как будто специально для него кроили. Пойду-ка домой и сожгу книги. Согласитесь, небезопасно слишком хорошо разбираться в ядах. Будь ты целомудренна как лед, чиста как снег, не уйти тебе от Олд-Бейли.[9]

— Ну, эта молодая особа, кажется, подобными качествами не отличается, — заметил Фредди.

— А вам самое место среди присяжных, — неожиданно едко отозвался Уимзи. — Бьюсь об заклад, они сейчас говорят о ней то же самое. Не сомневаюсь, старшина присяжных отъявленный трезвенник — я видел, как в совещательную комнату несли имбирный лимонад. Надеюсь, он взорвется у этого трезвенника внутри и вышибет ему через череп все мозги.

— Ну, будет, будет, — мягко сказал Арбатнот. — Вам срочно нужно выпить.

Глава II

В зале все пробрались на свои места, из совещательной комнаты вернулись присяжные; как чертик из табакерки, на скамье подсудимых возникла обвиняемая, и судья занял свое место. С роз уже осыпалось несколько лепестков. Старческий голос снова заскрипел, продолжая рассказ.

— Господа присяжные, я полагаю, нет необходимости подробно останавливаться на том, как протекала болезнь Филиппа Бойза. 21 июня для него наняли медицинскую сестру, и в этот день его трижды посещали доктора. Состояние Бойза неуклонно ухудшалось. Рвота и диарея не прекращались, пациент не мог принимать пищу и лекарства. На следующий день, 22 июня, ему сделалось еще хуже: боли усиливались, пульс становился все слабее, кожа вокруг рта высохла и начала шелушиться. Доктора прилагали все усилия, но ничем не могли помочь пациенту. К нему вызвали отца, и когда тот приехал, Бойз был в сознании, но слишком слаб, чтобы приподняться на постели. Однако он мог говорить — его отец и сестра Уильямс сообщают, что он произнес следующую фразу: «Отец, со мной все кончено — и тем лучше. Теперь Гарриет наконец от меня избавится. Не думал, что она меня так ненавидит». Чрезвычайно важные слова, и мы с вами выслушали два варианта их истолкования. Вам решать, означают ли они «Наконец она от меня избавилась — не думал, что она ненавидит меня настолько сильно, чтобы отравить» или же «Когда я понял, насколько она меня ненавидит, я решил, что больше не хочу жить». А возможно, они не значат ни того ни другого. Во время болезни людям порой приходят в голову самые причудливые мысли, и разум их затуманен; вам может показаться, что в подобных случаях не стоит слишком доверять тому, что говорит больной. И все же эти слова тоже входят в материалы дела, и вы имеете полное право их учитывать.

Ночью пациент совсем ослабел и впал в беспамятство, а в три часа утра скончался, не приходя в сознание. Это было 23 июня.

Вплоть до этого дня не возникало никаких подозрений. Доктор Грейнджер и доктор Уэр единодушно постановили, что смерть наступила от острого гастрита, и не стоит их за это осуждать, ведь диагноз подтверждался как симптомами болезни, так и медицинской историей пациента. Свидетельство о смерти было составлено в обычном порядке, и 28 июня состоялись похороны.

Затем случилось то, что нередко происходит в подобных случаях, — пошли разговоры. А именно, заговорила сестра Уильямс — вам могло бы показаться, что в данной ситуации это было совершенно неуместно и даже дурно, но теперь мы знаем, что она как раз поступила правильно. Конечно, ей следовало раньше рассказать доктору Грейнджеру и доктору Уэру о своих подозрениях; в ее оправдание можно сказать, что, по мнению докторов, даже знай они, что все дело в отравлении мышьяком, спасти несчастного все равно бы не удалось. Итак, в конце июня сестра Уильямс была направлена к другому пациенту доктора Уэра, который, как оказалось, принадлежал к тому же литературному кругу Блумсбери, что и Филипп Бойз с Гарриет Вэйн. Ухаживая за новым пациентом, сестра упомянула Филиппа Бойза и высказала предположение, что его болезнь была очень похожа на отравление, причем в разговоре прозвучало слово «мышьяк». Вы сами знаете, как быстро в таких случаях распространяется молва. Один рассказал другому, потом это обсуждается за чаем и на так называемых «коктейльных» вечеринках — и вскоре каждый начинает судить и рядить о деле, называя даже конкретные имена. Эти слухи дошли до мисс Марриот и мисс Прайс, а также до мистера Вогена. Последний был глубоко поражен и опечален смертью Филиппа Бойза, учитывая, что они вместе ездили в Уэльс и мистер Воген видел, как поправилось здоровье его друга; кроме того, он осуждал Гарриет Вэйн за то, как она обошлась с Бойзом. Поэтому мистер Воген решил, что нужно непременно что-то предпринять, отправился к мистеру Эркарту и изложил ему суть дела. Как юрист, мистер Эркарт привык проявлять осторожность, когда доходит до слухов и подозрений, и потому объяснил мистеру Богену, что неосмотрительно с его стороны распространять голословные обвинения, так как это чревато иском за клевету. В то же время мистеру Эркарту было неприятно, что о родственнике, скончавшемся у него в доме, ходят подобные слухи. Мистер Эркарт принял решение — и весьма разумное — сперва посоветоваться с доктором Уэром, и если тот окажется совершенно уверен, что Бойз скончался от приступа гастрита, то мистер Эркарт отчитает сестру Уильямс и положит конец пересудам. Слова мистера Эркарта, естественно, весьма удивили и огорчили мистера Уэра, но ему пришлось признать, что симптомы теоретически могут указывать и на отравление мышьяком, поскольку они, как вы слышали от медицинских экспертов, почти неотличимы от симптомов острого гастрита.

Когда эти сведения дошли до мистера Вогена, он только утвердился в своих подозрениях и написал старшему мистеру Бойзу о необходимости расследования. Мистер Бойз был потрясен до глубины души и тут же согласился. Он знал о связи сына с Гарриет Вэйн, помнил, что она не явилась узнать о самочувствии Бойза во время его болезни и даже не пришла на похороны, и подобное бессердечие его поразило. Связавшись с полицией, Бойз добился ордера на эксгумацию.

Вы слышали отчет о результатах экспертизы, проведенной сэром Джеймсом Лаббоком и мистером Стивеном Фордайсом. Много было сказано о различных методах анализа и о том, что происходит с мышьяком в человеческом теле, но думаю, нет нужды углубляться в подробности. Я перечислю основные пункты медицинского заключения — вы можете их записать, если сочтете нужным.

Для экспертизы были взяты некоторые органы — желудок, кишки, почки, печень и так далее, и обследование показало, что все они содержат мышьяк. Определив количество мышьяка, обнаруженного в этих органах, эксперты вычислили, сколько мышьяка содержалось во всем теле. При этом учитывалось, что рвота, диарея и работа почек вывели из организма какое-то количество мышьяка, а почки, замечу, играют важнейшую роль при избавлении от этого яда. С учетом вышесказанного эксперты установили, что примерно за три дня до смерти в организм попала смертельная доза мышьяка — четыре или пять гран.

Не знаю, удалось ли вам вникнуть во все нюансы. Постараюсь, в меру своего разумения, передать наиболее важные детали. Мышьяк чрезвычайно быстро выводится из организма, особенно попав туда вместе с едой или сразу после еды, так как он раздражает оболочки внутренних органов и существенно ускоряет опорожнение пищеварительного тракта. Мышьяк действует гораздо быстрее, если принять его не в виде порошка, но в разведенном виде. Попав в организм вместе с пищей или сразу после приема пищи, мышьяк практически полностью выводится через двадцать четыре часа после появления симптомов. Отсюда следует, что хотя количество обнаруженного в теле мышьяка и может показаться вам ничтожным, само наличие его в организме покойного после трех суток непрерывной рвоты и диареи говорит о том, что в какой-то момент он получил очень большую дозу яда.

Серьезные споры велись по поводу времени, когда появились первые симптомы отравления. Защита выдвинула предположение, что, покинув дом Гарриет Вэйн, Филипп Бойз мог сам принять мышьяк, а затем взять такси на Гилфорд-стрит; в доказательство приводились выдержки из книг, утверждающих, что нередко симптомы появляются очень скоро, самое меньшее, насколько я помню, через пятнадцать минут после принятия раствора мышьяка. По словам подсудимой, которые не подкрепляются никакими другими показаниями, Филипп Бойз ушел от нее в десять вечера. Через десять минут он был на Гилфорд-стрит, и ему уже нездоровилось. В это время суток дорога до Уоберн-сквер должна была занять совсем немного времени, но уже к концу пути Бойз испытывал сильную боль и с трудом мог встать. От Гилфорд-стрит до Даути-стрит три минуты пешком, и если, как утверждает подсудимая, Филипп Бойз ушел от нее в десять, то вы должны задуматься, что же он делал в эти десять минут. Отыскал ли он укромный уголок, чтобы принять там дозу мышьяка, который он, выходит, предусмотрительно взял с собой на случай неудачного исхода разговора с подсудимой? И прошу заметить: защите не удалось доказать, что Филипп Бойз когда-либо покупал мышьяк или имел к нему доступ. Конечно, это еще не означает, что он не мог его достать, — опыт Гарриет Вэйн демонстрирует, что закон об ограничении продажи ядовитых веществ далеко не так эффективен, как хотелось бы, — но факт остается фактом: защита не смогла убедительно показать, что мышьяк у Бойза имелся. Тут же замечу, что медицинские эксперты, как это ни удивительно, не обнаружили следов древесного угля или индиго, которые положено примешивать к техническому мышьяку. Безотносительно к тому, был ли мышьяк приобретен покойным или подсудимой, вы, наверное, полагаете, что краситель должен был оставить следы. Но нетрудно предположить, что все следы краски после длительной диареи и рвоты исчезли из организма.

Что касается версии о самоубийстве, спросите себя, что делал Бойз в те десять минут: принял ли он дозу мышьяка, или, почувствовав себя неважно, присел где-нибудь отдохнуть, или просто шел, сам не зная куда, как это бывает с нами в минуты огорчения. А возможно, подсудимая ошибается, говоря о времени ухода Бойза, — или же намеренно искажает истину.

От подсудимой мы также получили сведения о том, будто перед уходом Бойз сказал, что нехорошо себя чувствует. Если причиной был мышьяк, то версия, что он принял яд после визита к подсудимой, отпадает сама собой.

Кроме того, если задуматься, когда же проявились первые симптомы отравления, картина выходит весьма туманная. Перед вами выступали разные доктора, ссылаясь на собственный опыт и цитируя отрывки из медицинских трудов, и, как вы могли заметить, не существует единого мнения о том, когда следует ожидать первых симптомов. Иногда они проявляются уже спустя четверть часа или полчаса, иногда через два часа, бывает, через пять или шесть, а в одном случае, если не ошибаюсь, симптомы проявились только спустя семь часов после отравления.

При этих словах с места поднялся прокурор и сказал:

— Ваша честь, позволю себе заметить, что в последнем случае яд, очевидно, был принят на пустой желудок.

— Благодарю вас за уточнение. Вы совершенно правы, в том случае яд был принят натощак. Я привел эти примеры только для того, чтобы показать, с каким неоднозначным явлением мы имеем дело. Именно поэтому я так подробно остановился на всех трапезах Филиппа Бойза 20 июня; эти сведения могут вам понадобиться для принятия решения.

— Изверг, но справедливый, — проворчал Питер Уимзи.

— До настоящего момента я намеренно не упоминал еще одного пункта медицинского заключения, а именно наличия мышьяка в волосах покойного. Он имел длинные, волнистые волосы, которые надо лбом в выпрямленном виде достигали шести-семи дюймов. Так вот, мышьяк был обнаружен в волосах надо лбом, ближе к корням. На концах волос яда не было, но, по свидетельству сэра Джеймса Лаббока, у корней содержалось столько яда, что это никак не объяснить естественными причинами. Случается, что у вполне здоровых людей на коже или в волосах находят незначительное количество мышьяка, но оно несравнимо с обнаруженным в волосах Бойза. Это, повторяю, заключение сэра Джеймса.

Вы уже слышали — и все свидетели-доктора в этом единодушны, — что если человек принимает мышьяк, какое-то его количество будет содержаться в коже, ногтях и волосах. Причем сначала он будет располагаться у корней волос и по мере их роста продвигаться все дальше к концам; таким образом, по расположению мышьяка в волосе можно определить, как долго в организм поступает мышьяк. Это обстоятельство детально обсуждалось, но, как вы слышали, все согласились, что мышьяк появляется в волосах ближе к черепу примерно через десять недель после попадания в организм. Волосы растут с приблизительной скоростью шесть дюймов в год; вместе с ростом волос мышьяк перемещается, и его в конце концов состригают. Среди присяжных есть дамы, и они, я уверен, прекрасно понимают, о чем я говорю, ведь то же самое происходит и с так называемой «перманентной завивкой». Она делается на определенной части волос, которые со временем отрастают, отчего волосы у корней оказываются уже прямыми и их приходится снова завивать. По тому, где начинаются завитые волосы, можно определить, как давно была сделана завивка. Точно так же, если прищемить ноготь на пальце, темное пятно постепенно сдвигается к краю, пока не получится состричь его вместе с отросшим ногтем.

Вы слышали, что присутствие мышьяка у корней волос и чуть выше на голове Филиппа Бойза свидетельствует о том, что мышьяк начал поступать в организм по меньшей мере за три месяца до смерти. Вы можете оценить значимость этого факта, учитывая покупку подсудимой мышьяка в апреле и мае, а также болезненные приступы у покойного в марте, апреле и мае. Ссора с подсудимой произошла в феврале, боли у Бойза начались в марте, а в июне он скончался. Пять месяцев прошло со времени разрыва до смерти и четыре — с начала болезни до смерти, что может показаться вам немаловажным.

Теперь перейду к расследованию, проведенному полицией. Когда возникли подозрения о причастности к делу Гарриет Вэйн, сотрудники полиции провели предварительное расследование и затем явились на квартиру к обвиняемой, чтобы ее допросить. Услышав, что Бойз, как выяснилось, умер от отравления мышьяком, она очень удивилась и воскликнула: «Мышьяк? Удивительное дело!», а затем, засмеявшись, добавила: «Надо же, я как раз пишу книгу об отравлении мышьяком». Ее спросили о покупке мышьяка и других ядовитых веществ, она сразу же это признала и все объяснила полиции, причем ее слова совпадают с тем, что она говорила в суде. На вопрос, что она сделала с ядами, Гарриет Вэйн ответила, что сожгла их, так как хранить такие вещества небезопасно. Квартиру обыскали, но никакого яда не нашли — только аспирин и еще несколько препаратов, самых обыкновенных. Обвиняемая категорически отрицает, что давала мышьяк или какой-либо другой яд Филиппу Бойзу. Когда ее спросили, не мог ли мышьяк случайно попасть в кофе, она ответила, что это совершенно исключено, так как уже к концу мая она избавилась от всех ядовитых веществ.

На этом сэр Импи Биггс прервал судью и осторожно предположил, что следовало бы напомнить присяжным о показаниях мистера Челлонера.

— Вы правы, сэр Импи, благодарю вас. Как вы помните, мистер Челлонер — литературный агент Гарриет Вэйн. Он явился сюда, чтобы сообщить нам, что еще в декабре прошлого года обсуждал с ней следующую книгу и тогда же узнал от подсудимой, что книга будет об отравлениях, скорее всего мышьяком. Вы можете счесть, что намерение изучить процесс покупки и использования мышьяка, возникшее задолго до ссоры с Филиппом Бойзом, свидетельствует в пользу подсудимой. Она явно очень тщательно обдумывала этот предмет, так как на ее полках найдено немало книг по судебной медицине и токсикологии, а также отчеты о нескольких громких процессах, связанных с отравлениями, включая дело Мадлен Смит, дело Седдона и дело Армстронга (замечу, все названные преступники использовали мышьяк).

Итак, я изложил все факты в том виде, как они были вам представлены. Эта женщина обвиняется в отравлении своего бывшего любовника мышьяком. Нет никаких сомнений, что он каким-то образом получил дозу мышьяка; если вы убеждены, что подсудимая дала Филиппу Бойзу мышьяк, намереваясь его убить или причинить ему вред, и от этого он скончался, тогда ваш долг признать ее виновной.

В своем блестящем красноречивом выступлении сэр Импи Биггс разъяснил вам, что у подсудимой практически не было мотива для убийства, но смею вам напомнить, что очень часто убийства совершаются по самым безумным причинам, если вообще можно говорить о такой вещи, как разумная причина убийства… Тем более когда дело касается мужа и жены или же людей, живших вместе как муж и жена: возникающие при этом глубокие, страстные чувства могут довести до насильственных преступлений людей морально неустойчивых и психически неуравновешенных.

Подсудимая располагала средством для убийства — мышьяком — и отличным знанием предмета, а также возможностью дать потерпевшему яд. Защита настаивает, что этого недостаточно. Защита утверждает, что обвинение обязано доказать, что мышьяк не мог быть принят никаким другим способом — по несчастливой случайности или с целью самоубийства. Решать вам. Если вам кажется, что есть хоть какое-то основание сомневаться в том, что подсудимая намеренно дала мышьяк Филиппу Бойзу, вы должны признать ее невиновной в убийстве. Вы не обязаны решать, кто, если не она, дал ему яд. Прошу вас обдумать все обстоятельства этого дела и сообщить, к какому решению вы пришли.

Глава III

— Думаю, они управятся очень быстро, — сказал Уоффлз Ньютон. — Дело-то яснее ясного. Слушай, я собираюсь отнести свою писанину. Дашь мне знать, когда что-нибудь объявят?

— Конечно, — ответил Солком Гарди, — если ты по дороге заскочишь ко мне на работу и отдашь мои заметки. И будь другом, закажи мне по телефону чего-нибудь выпить. У меня во рту как у попугая в клетке. — Он посмотрел на часы. — Если присяжные не поторопятся, мы опоздаем к выпуску в половине седьмого. Старик, конечно, основательный, но нельзя же столько копаться.

— Хотя бы ради приличия им придется посовещаться, — отозвался Ньютон. — Даю им двадцать минут. — Они, наверное, хотят покурить. И я тоже. Если что, вернусь без десяти.

Гарди стал пробираться по залу к выходу. Катберт Логан, писавший для утренней газеты и потому располагавший свободным временем, взялся за подробное описание слушания. Трезвый ум и флегматичность позволяли ему спокойно работать где угодно — даже в суде. Логану нравилось присутствовать на месте событий, отмечая про себя взгляды, интонации, цветовую гамму и многое другое. Его репортажи были неизменно занимательны, а порой по-настоящему талантливы.

Фредди Арбатнот, который после обеда так и не ушел домой, решил, что теперь точно пора. Он заерзал, и Уимзи сурово на него посмотрел. Герцогиня, пройдя между скамьями, втиснулась на место рядом с лордом Питером. Сэр Импи Биггс с чувством выполненного долга покинул зал, оживленно беседуя с обвинителем; за ними хвостом потянулись помощники — мелкая сошка. Скамья подсудимых опустела. На столе судьи, роняя лепестки, одиноко краснели розы.

Старший инспектор Паркер, оставив компанию приятелей, медленно пробрался сквозь толпу, поздоровался с герцогиней и повернулся к Уимзи:

— Что скажете, Питер? Правда, здорово? Комар носа не подточит!

— Чарльз, вас нельзя оставлять без присмотра. Вы ошибаетесь, старина.

— Как это — ошибаюсь?

— Она этого не делала.

— Не смешите меня!

— Она этого не делала. Доказательства очень убедительны — не придерешься, только на самом деле все не так.

— Вы, наверное, шутите.

— Вовсе нет.

Паркер помрачнел. Он привык полагаться на мнение Уимзи и, несмотря на уверенность в собственной правоте, почувствовал укол сомнения.

— Друг мой, да где же вы нашли ошибку?

— Нигде. Не подкопаешься, хоть ты тресни. Вы упустили только одно: эта девушка невиновна.

— Ну, это уже чистой воды психология, — натужно засмеялся Паркер, — правда ведь, ваша светлость?

— Жаль, у меня не было возможности с ней познакомиться, — ответила герцогиня в своей обычной уклончивой манере. — У девушки очень интересное лицо, просто поразительное, хотя красавицей ее, конечно, не назовешь, но это даже к лучшему: все эти красавицы, как правило, просто глупые коровы. Я читала одну из ее книг — прекрасно написано и действительно умно: я угадала убийцу только на двухсотой странице, хотя обычно мне хватает пятнадцати. Как это удивительно — писать себе детективы, а потом самой оказаться на скамье подсудимых; кто-то, наверное, скажет, что это ей в наказание. Но мне интересно: если она невиновна, может быть, она догадалась, кто настоящий убийца? Хотя авторы детективов, я полагаю, в жизни редко что-нибудь расследуют — не считая, конечно, Эдгара Уоллеса, который, кажется, везде успевает, и уважаемого Конан Дойла: помните этого темнокожего, как же его фамилия…[10] и этого беднягу Слейтера[11] — какой скандал, хотя нужно сделать скидку на то, что это Шотландия, а там очень странные законы, особенно если дело касается брака. Что ж, думаю, скоро мы узнаем — может, и не правду, но, по крайней мере, мнение присяжных.

— Да, я и не ожидал, что они так задержатся. Но объясните все-таки, Уимзи…

— Поздно, слишком поздно, затворилась дверь!..[12] Я сердце замкнул в златой ларец и в темный омут бросил ключ.[13] Теперь все зависит от решения присяжных. Думаю, мисс Климпсон сейчас им все растолковывает. А она дама основательная — если заладит, то на час-два, не меньше.

— Их нет уже полчаса, — заметил Паркер.

— Что, никаких новостей? — спросил Солком Гарди, возвращаясь на места, отведенные журналистам.

— Ты, значит, говорил, двадцать минут? Я думаю, они просидят все сорок пять!

— Их нет уже полтора часа, — сказала девушка своему жениху за спиной у Уимзи. — Что они там обсуждают?

— Может, решили в конце концов, что это не она.

— Что за глупости! Конечно же это она. У нее на лице все написано. Жесткое такое лицо, и хоть бы слезинку проронила.

— Ну не знаю… — отозвался молодой человек.

— Ты хочешь сказать, Фрэнк, она тебе понравилась?

— Да не знаю… Но непохожа она на убийцу.

— А откуда тебе знать, как выглядят убийцы? Ты их много повидал?

— Я их видел у мадам Тюссо.

— А, восковые фигуры. Но они там все похожи на убийц.

— Может, и так. Хочешь конфетку?

— Два часа с четвертью, — проворчал Уоффлз Ньютон. — Заснули они там, что ли? Придется делать специальный выпуск. А что, если они так всю ночь просидят?

— Тогда и мы здесь просидим всю ночь — а что делать.

— Теперь моя очередь — пойду чего-нибудь выпью. Позовешь меня, если что? Расскажешь, если что объявят?

— Конечно!

— Я тут пообщался с одним из приставов, — многозначительно сказал своему другу Господин, Знакомый с Нужными Людьми. — Судья только что послал спросить у присяжных, не может ли он чем-нибудь помочь.

— И что они сказали?

— Не знаю.

— Уже три с половиной часа, — услышал Уимзи за спиной шепот девушки. — Я ужасно проголодалась.

— Правда? Может, пойдем, дорогая?

— Ну уж нет, я хочу услышать вердикт. Мы столько здесь сидим — подождем еще немного.

— Тогда я схожу за сэндвичами и вернусь, хорошо?

— Сходи, пожалуйста. Только не задерживайся там. Я прямо чувствую, как только объявят приговор, со мной сделается истерика.

— Я мигом, туда и обратно. Скажи спасибо, что ты не одна из присяжных — им-то вообще ничего не положено.

— Как это, ни есть, ни пить?

— Ничего. Думаю, им нельзя даже включать свет или разжигать огонь.

— Бедненькие. Но здание ведь все равно отапливается?

— Ну, тут точно жарковато. Пойду глотну свежего воздуха.

Пять часов.

— На улице собралась огромная толпа.

— Вот ведь чудаки. Уже скоро, Фредди, — сказал лорд Питер Уимзи. — Там какое-то движение. О, идет моя радость! Шаги впереди… Так беззвучны они, как дыханье.[14]

Все встали. Судья занял свое место. На скамье подсудимых снова появилась обвиняемая, очень бледная в электрическом свете. Распахнулась дверь, ведущая в совещательную комнату.

— Смотри внимательно на их лица, — сказала невеста жениху. — Говорят, если они признают подсудимого виновным, то никогда на него не смотрят. Ах, Арчи, дай мне руку!

Секретарь суда обратился к присяжным официальным тоном, но с долей упрека:

— Господа присяжные, пришли ли вы к соглашению по поводу приговора?

Поднялся старшина присяжных и с выражением обиды и крайнего раздражения на лице произнес:

— Я вынужден сообщить, что мы не видим возможности прийти к соглашению.

Зал онемел от изумления, а затем все зашептались. Судья, казалось, нисколько не уставший, чуть подался вперед и спокойно спросил:

— Как вы думаете, сможете ли вы договориться, если посовещаетесь еще какое-то время?

— Боюсь, что нет, ваша честь, — ответил старшина и с ненавистью посмотрел в дальний угол, где среди присяжных, склонив голову и крепко сцепив руки, сидела старая дева. — Я не вижу для нас никакой возможности когда-либо прийти к соглашению.

— Могу ли я чем-то вам помочь?

— Нет, ваша честь, факты нам вполне ясны — мы расходимся во мнениях по поводу этих фактов.

— Очень жаль. Думаю, стоит попытаться еще раз, и если вы все же не придете к единому решению, то вернетесь и скажете мне об этом. А пока, если мое знание законов может оказаться полезным, я в вашем распоряжении.

Присяжные мрачно поплелись в совещательную комнату. Алая мантия судьи скрылась за дверью, и приглушенные голоса сразу переросли в гомон.

— Бьюсь об заклад, Уимзи, это ваша мисс Климпсон затягивает дело, — заметил Фредди Арбатнот. — Видели, как старшина на нее зыркнул?

— Она молодчина, — сказал Уимзи, — просто молодчина. У нее безупречная совесть и неумолимое чувство долга — она будет держаться до конца.

— Уимзи, да вы, похоже, подкупили присяжных! Признайтесь, вы ей дали знак?

— Ничего подобного, — ответил Уимзи. — Хотите верьте, хотите нет, но я даже не приподнял бровь.

— За это заявленье честь ему и одобренье,[15] — пробормотал Фредди. — Но нужно ведь подумать и о людях, оставшихся без обеда.

Шесть часов. Шесть с половиной.

— Наконец-то!

Когда присяжные снова вошли друг за другом в зал, на них было жалко смотреть. Беспокойная мать семейства все еще всхлипывала, не отнимая от лица платка. Сильно простуженный господин был чуть ли не при смерти. Волосы художника превратились в грязную, спутанную гриву. Директор компании и старшина, казалось, мечтали кого-то придушить, а старая дева, прикрыв глаза, беззвучно шевелила губами, как будто молилась.

— Господа присяжные, вы пришли к согласию по поводу вердикта?

— Нет. И мы уверены, что никогда к нему не придем.

— Вы действительно уверены? — спросил судья. — Потому что я ни в коем случае вас не тороплю. Я готов ждать столько, сколько потребуется.

Возмущенное фырканье директора компании услышали даже на галерее. Старшина все же сдержался и ответил судье, но в его голосе прозвучали раздражение и крайняя усталость:

— Ваша честь, мы не придем к согласию, даже если останемся здесь до Страшного суда.

— Очень жаль, — сказал судья. — Что же, тогда я вынужден распустить присяжных и направить дело на новое рассмотрение. Вы, несомненно, сделали все возможное, призвав на помощь весь свой ум и совесть для решения дела, обстоятельства которого вы выслушали чрезвычайно внимательно и терпеливо. Я распускаю коллегию присяжных заседателей. Господа, вы освобождаетесь от этой обязанности на ближайшие двенадцать лет.

Еще не было покончено со всеми формальностями, алые одежды удаляющегося судьи еще виднелись в темном дверном проеме, а Уимзи уже протискивался вниз, к местам адвокатов. Там он поймал за мантию защитника.

— Отличная работа, Бигги! Вы заполучили еще один шанс. Возьмите меня в дело, и мы с вами живо все провернем.

— Вы уверены, Уимзи? Должен признать, мы добились большего, чем я мог надеяться.

— А в следующий раз мы сделаем еще больше. Серьезно, Бигги, завербуйте меня каким-нибудь помощником, да кем угодно. Я хочу с ней встретиться.

— С моей подзащитной?

— Да, у меня есть кое-какие догадки. Мы должны ее вытащить, и я знаю, что это возможно.

— Ладно, зайдите ко мне завтра. А сейчас мне нужно с ней переговорить. В десять я буду в конторе. До свидания.

Уимзи сорвался с места и поспешил к боковой двери, откуда выходили присяжные. Позади всех, в шляпке, сидевшей несколько криво, и неловко накинутом на плечи макинтоше, шла старая дева. Уимзи кинулся к ней и крепко пожал ей руку.

— Мисс Климпсон!

— Лорд Питер! Боже мой, какой ужасный день! Представляете, это ведь из-за меня вышел весь спор, хотя двое присяжных храбро встали на мою сторону, и надеюсь, лорд Питер, что я не ошиблась, но как же я могу сказать, что она это сделала, когда она этого не делала. Ох, боже ты мой!

— Вы совершенно правы, она этого не делала. Хорошо, что вы за нее вступились и дали еще один шанс. И я собираюсь доказать ее невиновность. Мисс Климпсон, я просто обязан пригласить вас на обед — и знаете что еще?

— Что?

— Я, конечно, не брился с самого утра, но надеюсь, вы меня простите, потому что я собираюсь отвести вас в ближайший укромный уголок и расцеловать.

Глава IV

На следующий день, хотя это и было воскресенье, сэр Импи Биггс отменил партию в гольф (не очень-то расстроившись, поскольку дождь лил как из ведра) и созвал у себя в кабинете экстренный военный совет.

— Что ж, Уимзи, — начал адвокат, — расскажите нам, что вы думаете об этом деле. Позвольте представить вам поверенного обвиняемой, мистера Крофтса из адвокатской конторы «Крофте и Купер».

— Я думаю, что мисс Вэйн невиновна, — сказал Уимзи. — Полагаю, эта мысль и вам приходила в голову, но теперь, поддержанная авторитетом моего блестящего ума, она должна всецело захватить ваше воображение.

Мистер Крофте, не вполне уверенный, шутка это или глупость, вежливо улыбнулся.

— Несомненно, — ответил сэр Импи Биггс, — но хотелось бы знать, многие ли присяжные разделяют ваше убеждение.

— На этот вопрос я могу ответить, так как знаком с одной из них. Со мной согласны полторы женщины и три четверти мужчины.

— Как это понимать?

— Сейчас объясню. Моя знакомая настаивала на том, что мисс Вэйн не может быть убийцей. Остальные присяжные, конечно, подняли ее на смех, так как она не могла найти ни одного изъяна в представленных доказательствах, но она ответила, что склад характера и поведение подсудимой — тоже доказательства, и она имеет право принимать их во внимание. К счастью, эта сухощавая немолодая леди обладает цепким умом и, как положено верной дочери Высокой Церкви, готова до последнего отстаивать свои моральные принципы — упорства ей не занимать. Она дождалась, пока присяжные выбьются из сил, доказывая ей свою правоту, а потом заявила, что она все равно в это не верит и они ее не переубедят.

— Что ж, отличное решение, — сказал сэр Импи Биггс. — Человек, который безоговорочно верит во все христианские догматы, не станет терзаться сомнениями из-за таких пустяков, как юридические доказательства вины. Но нам едва ли стоит рассчитывать, что всю скамью присяжных займут несгибаемые воины Христовы. А кто тот господин и вторая дама, о которых вы говорили?

— Как это ни удивительно, вторая дама — полная, оборотистая хозяйка кондитерской. Она сказала, что вина, по ее мнению, не доказана и что Бойз вполне мог сам принять яд, а может, его отравил кузен. И вот еще что любопытно — на нее повлияло то обстоятельство, что она несколько раз ходила на судебные заседания по факту отравления мышьяком и была не согласна с вердиктом присяжных, особенно в деле Седдона.[16] О мужчинах она в принципе невысокого мнения (недавно овдовела в третий раз), медицинским заключениям не доверяет. Сказала, что, может, мисс Вэйн и убила, но она бы из-за медицинского заключения и собаку не повесила. Сначала собиралась голосовать, как большинство, но потом разозлилась на старшину, который стал давить на нее своим мужским авторитетом, и в конце концов решила поддержать мою мисс Климпсон.

Сэр Импи засмеялся.

— Как интересно. Жаль, нечасто удается получить такие секретные сведения о присяжных. Мы тут корпим над убедительными доказательствами, а потом одна принимает решение исходя из того, что вообще доказательством не назовешь, а другая ее поддерживает, потому что никаким доказательствам не верит в принципе. А что с тем господином?

— Это оказался художник — он единственный из присяжных не понаслышке знал, какую жизнь вели подсудимая и покойный. Он счел, что ваша подзащитная описала ссору правдиво, и сказал, что если девушка так относилась к погибшему, то ни за что не стала бы его убивать. Скорее уж спокойно смотрела бы, как он мучается, совсем как герой той песенки, которому вырвали зуб с дуплом.[17] Художник, кроме того, поверил в ее рассказ о покупке ядов, который всем остальным, естественно, показался неправдоподобным. Еще он заявил: Бойз, судя по тому, что о нем говорили, был самодовольный болван, и избавиться от него означало бы оказать всем неоценимую услугу. Дело в том, что художник имел сомнительное удовольствие прочитать несколько книг покойного и считал его выродком, которого нужно изолировать от общества. Версия о самоубийстве художнику показалась вполне убедительной, и если бы кто-то высказал такое мнение, он бы его точно поддержал. Вдобавок он перепугал остальных присяжных, заявив, что привык засиживаться допоздна в душных помещениях и потому с радостью просидит тут хоть всю ночь. Мисс Климпсон также заметила, что для благородного дела можно и потерпеть некоторые неудобства, тем более что религия приучила ее к постам. Тут с третьей дамой сделалась истерика, а господин, у которого на следующий день было назначено важное дело, вышел из себя. Чтобы предотвратить членовредительство, старшина призвал всех согласиться, что они друг с другом не согласны. Вот так.

— Что ж, это и к лучшему: они дали нам еще один шанс, — сказал мистер Крофте. — Теперь дело приостановлено до следующего заседания, то есть у нас есть чуть ли не целый месяц, а тогда нам, если повезет, достанется судья Бэнкрофт, который все же помягче этого Кроссли. Но главное — можем ли мы как-то укрепить саму защиту?

— Я намерен серьезно за это взяться, — ответил Уимзи. — Должны же быть какие-то доказательства. Я понимаю, что вы, как кроты, перерыли все, но я буду трудиться, как царь кротов. У меня перед вами есть одно громадное преимущество.

— Вы умнее нас? — усмехнулся сэр Импи.

— Нет, Бигги, этого у меня и в мыслях не было. Все дело в том, что я верю в невиновность мисс Вэйн.

— Черт бы вас побрал, Уимзи, неужели мои пламенные речи не убедили вас, что я всей душой верю в ее невиновность?

— Что вы, я чуть не прослезился. Бедный Бигги, подумал я тогда, если вердикт будет обвинительным, он оставит практику и перережет себе горло, утратив веру в британское правосудие. Вы стреляный воробей, но вас выдает то, что несогласию присяжных друг с другом вы радуетесь, как настоящей победе. На такое вы даже не рассчитывали. Вы сами это сказали. И, кстати, Бигги, не сочтите за грубость, но кто вам платит?

— Крофте и Купер, — осторожно ответил сэр Импи.

— И они, как я понимаю, занимаются этим делом совершенно бескорыстно?

— Нет, лорд Питер. Вообще-то все расходы оплачивают издатели мисс Вэйн и одна газета, которая печатает по частям ее новый роман. Они рассчитывают на сенсацию. Правда, даже не знаю, что они скажут теперь, когда придется раскошелиться на новый процесс. Я жду от них ответа сегодня утром.

— Стервятники, — отозвался Уимзи. — Скажите им, пусть продолжают публикацию, а судебные издержки я возьму на себя. Только не упоминайте мое имя.

— Это так великодушно с вашей стороны…

— Ничего подобного. Я просто не хочу упускать интересное дело — это развлечение как раз по мне. Но взамен вы должны кое-что для меня сделать. Я хочу увидеться с мисс Вэйн. Возьмете меня с собой под видом сотрудника, чтобы я мог услышать ее версию событий без лишних свидетелей. Договорились?

— Можно попробовать, — ответил сэр Импи. — У вас уже есть какие-то предположения?

— Пока нет. Но будьте спокойны, я непременно что-нибудь откопаю. Я уже взялся за полицию — немного подточил их уверенность. Инспектор Паркер пошел домой плести ивовый венок себе на могилку.

— Будьте осторожнее, — сказал сэр Импи. — Что бы мы ни выяснили, мы извлечем из этого гораздо больше пользы, если обвинение ничего не узнает заранее.

— Я буду начеку. Но если мне удастся разыскать настоящего убийцу, если он вообще был, вы ведь не будете против, чтобы я сдал его полиции?

— Не буду. А вот за полицию не ручаюсь. Что ж, господа, полагаю, на сегодня это все и мы можем разойтись. Мистер Крофте, вы позаботитесь о том, чтобы лорда Уимзи пропустили туда, куда он хочет?

Уже на следующее утро лорд Питер благодаря усилиям мистера Крофтса стоял у ворот тюрьмы Холлоуэй со всеми необходимыми документами.

— Да-да, милорд. С вами будут обращаться так же, как с адвокатом заключенной. Мы получили из полиции специальное указание, так что все улажено, милорд. Надзиратель вас проводит и объяснит все правила.

По пустым коридорам Уизми провели в маленькую комнату со стеклянной дверью. У длинного стола из грубых досок стояли друг напротив друга два уродливых стула, по одному с каждой стороны.

— Пожалуйста, милорд. Вы садитесь с одного конца стола, заключенная — с другого; не забывайте, вам не разрешается вставать с места или передавать заключенной какие-либо предметы. Я буду наблюдать за вами из-за двери, милорд, но я ничего не услышу. Прошу вас занять свое место, заключенную скоро приведут.

Уимзи сел и стал ждать, охваченный волнением. Через некоторое время послышались шаги и в сопровождении надзирательницы вошла подсудимая. Она села напротив Уимзи, надзирательница удалилась и закрыла дверь. Уимзи, вставший при их появлении, откашлялся.

— Добрый день, мисс Вэйн, — сказал он без всякого выражения.

Девушка посмотрела на него.

— Садитесь, пожалуйста, — произнесла она своим необычным грудным голосом, который так поразил его в суде. — Я полагаю, вы лорд Питер Уимзи и пришли от мистера Крофтса.

— Да, — ответил Уимзи. От ее прямого взгляда он оробел. — Я тут, знаете ли, был… э… в зале суда… и подумал вот… э… что могу чем-нибудь помочь.

— Вы очень любезны, — сказала заключенная.

— Что вы, что вы, какая, к черту, любезность! То есть я хотел сказать… э… я вообще, знаете, люблю что-нибудь порасследовать.

— Знаю. Как автор детективов, я давно с интересом слежу за вашей карьерой, — ответила она с улыбкой, от которой у него внутри все перевернулось.

— Что ж, оно и к лучшему — значит, вы хотя бы поверите, что я не такой болван, как может показаться.

Она рассмеялась:

— Вы совсем не похожи на болвана — по крайней мере, не больше, чем любой другой джентльмен в подобных обстоятельствах. Конечно, вы не очень вписываетесь в интерьер, зато радуете глаз. И я искренне вам благодарна, хотя боюсь, мой случай безнадежен.

— Не говорите так. Он безнадежен, только если вы правда его убили, а я знаю, что это не так.

— Вы правы, я этого не делала. Но все это мне напоминает одну из моих книг, в которой я изобрела настолько идеальное преступление, что его было совершенно невозможно раскрыть. Пришлось заставить убийцу сознаться.

— Если понадобится, то и мы так поступим. А вы, случайно, не знаете, кто убийца?

— Не думаю, что он вообще был. Я убеждена, что Филипп сам принял яд. Знаете, он был склонен все видеть в черном свете.

— Насколько я понимаю, он тяжело переживал ваш разрыв?

— И это тоже. Но, по-моему, больше он страдал оттого, что его якобы никто не ценит. Ему вечно казалось, что все вокруг против него.

— И у него были основания так считать?

— Не думаю. Но я знаю, что он многим был неприятен. Филипп вел себя так, будто все ему чем-то обязаны, а это, конечно, очень раздражает.

— Понимаю. С кузеном у него были хорошие отношения?

— Да. Хотя Филипп, естественно, всегда считал, что заботиться о нем — святой долг мистера Эркарта. У него обширная клиентура, так что человек он состоятельный, но Филипп не притязал ни на какую долю — это ведь не семейный капитал. Просто он считал, что обычные люди должны обеспечивать великим художникам пищу и кров.

Уимзи был хорошо знаком с подобными артистическими натурами. Но его удивил сам тон ответа, в котором слышалась горечь и даже презрение. Следующий вопрос он задал с некоторой опаской:

— Простите за личный вопрос, вы были очень привязаны к Филиппу Бойзу?

— Очевидно, да, — это естественно в подобных обстоятельствах.

— Совсем необязательно, — возразил Уимзи. — Возможно, вы его жалели, или попали под его обаяние, или он просто взял вас измором.

— Все вместе.

Уимзи ненадолго задумался.

— Вы были друзьями?

— Нет, — резко ответила она, и Уимзи поразила прорвавшаяся в ее голосе злость. — Филипп был не из тех мужчин, что могут дружить с женщинами. Ему нужна была преданность. И он ее получил. Да, я была ему предана. Но я не могла позволить себя дурачить. Не могла позволить, чтобы мне, как мелкому клерку, назначали испытательный срок, прежде чем решить, снизойти до меня или нет. Я думала, он был честен со мной, когда говорил, что не верит в брак, но оказалось, что он таким образом проверял, насколько сильна моя преданность. Не настолько. Мне не хотелось получать предложение руки и сердца в качестве награды за плохое поведение.

— Я вас не осуждаю, — сказал Уимзи.

— Правда?

— Да. Судя по рассказам, Бойз был надутый болван, если не сказать мерзавец. Совсем как тот негодяй, который сначала притворился бедным пейзажистом, а потом взвалил на бедняжку чести груз, что непосилен для рожденных без него.[18] Представляю, как он был невыносим со своими вековыми дубами, фамильным серебром, кланяющимися арендаторами и прочей чепухой.

Гарриет Вэйн снова рассмеялась.

— Да, это было глупо. И унизительно. В общем, когда я поняла, в каком нелепом свете он выставил и себя, и меня, все тут же кончилось. Раз — и все.

Она рубанула рукой воздух.

— Да уж, подумать только, викторианский дух в человеке с такими передовыми идеями, — заметил Уимзи. — Создан муж для Бога только, и жена для Бога, в своем супруге…[19] Но я рад, что вы так обо всем этом думаете.

— Серьезно? В нынешней ситуации это мне едва ли поможет.

— Я о другом. Я имел в виду, когда все это закончится, я бы хотел на вас жениться, если, конечно, вы готовы меня терпеть и так далее.

Улыбка исчезла с лица Гарриет Вэйн; она нахмурилась и посмотрела на Уимзи с явной неприязнью.

— Так вы из этих? Значит, уже сорок семь.

— Сорок семь чего? — удивился Уимзи.

— Предложений. Письма приходят каждый день. Очевидно, на свете немало идиотов, готовых ради скандальной известности жениться на ком угодно.

— Черт возьми, как неловко получилось, — сказал Уимзи. — Видите ли, мне совершенно не нужна чья-то скандальная известность. Я и сам легко могу попасть на страницы газет, и хорошего в этом мало. Не будем больше возвращаться к этой теме.

По голосу Уимзи было ясно, что он задет, и девушка виновато на него посмотрела.

— Простите. Мое нынешнее положение очень уязвимо. Так и ждешь очередной гадости.

— Понимаю, — ответил Уимзи. — Глупо было с моей стороны…

— Нет, это было глупо с моей стороны. А почему вы?..

— Почему? Ну, я подумал, что на вас было бы приятно жениться. Вот и все. Просто вы мне понравились. Сам не знаю почему. Тут никогда не угадаешь.

— Что ж, вы очень любезны.

— Судя по вашему тону, вы находите это забавным — и очень жаль. Я знаю, что у меня глупое лицо, но с этим ничего не поделаешь. На самом деле мне нужен кто-то, с кем нескучно поговорить и с кем жизнь не будет пресной. А я бы подкидывал вам сюжеты для книг, если, конечно, это может вас привлечь.

— Едва ли вам нужна жена, которая пишет книги.

— А почему нет? Это весело — и уж точно интереснее обычных женщин, у которых на уме только платья и сплетни. Хотя, конечно, в разумных количествах платья и сплетни не повредят. Не подумайте, что я противник платьев.

— А как же вековые дубы и фамильное серебро?

— Можете не беспокоиться. Всем этим занимается мой брат. Сам я коллекционирую первые издания и инкунабулы, что несколько нудновато, но об этом вам тоже не придется беспокоиться, если только вы сами не захотите.

— Я не об этом. Что скажут ваши родные?

— Важно только мнение моей матери, а ей вы очень понравились.

— То есть вы мне уже и смотрины устроили?

— Нет, что вы. Черт, я сегодня все говорю невпопад. В первый день на суде вы так меня поразили, что я поспешил к матушке, которая, кстати, просто прелесть и все на свете понимает, и сказал ей: «Послушай! Я нашел ту самую, единственную и неповторимую девушку, и с ней творят страшное безобразие — пожалуйста, приди и поддержи меня!» Вы не можете себе представить, как тяжело мне было на это смотреть.

— Да, похоже, вам нелегко пришлось. Простите мою резкость. Но позвольте спросить, вы помните, что у меня был любовник?

— Помню, да. Ну так и у меня были любовницы. Не одна и не две. Такое с каждым может случиться. Я, к слову, могу предоставить хорошие рекомендации. Мне говорили, что в любовных делах я очень неплох, просто сейчас я в довольно невыгодном положении. Трудно излучать обаяние, когда сидишь на другом конце стола, а из-за двери пялится надзиратель.

— Хорошо, поверю вам на слово. Но, «как бы чудесна ни была прогулка по саду ярких образов, не кажется ли вам, что мы отвлекли ваш разум от предмета почти равновеликой важности?»[20] Вполне возможно, что…

— Если уж вы цитируете Кай Луня, мы точно поладим!

— Я хотела сказать: вполне возможно, что я не доживу до начала эксперимента.

— Но почему вы смотрите на все так мрачно! — возразил Уизми. — Я ведь уже объяснил вам, что на этот раз сам возьмусь за расследование. Такое ощущение, будто вы в меня не верите.

— Невиновных уже не раз осуждали.

— Совершенно верно. И все потому, что там не было меня.

— Об этом я не подумала.

— Подумайте. Вас это должно восхитить и даже вдохновить. А еще это поможет отличить меня от остальных сорока шести, если вы вдруг забудете, как я выгляжу. Да, кстати, я ведь вам не противен, нет? Если да, то прошу вас немедленно вычеркнуть меня из списка претендентов.

— Нет, — сказала Гарриет Вэйн с легкой грустью. — Нет, вы мне не противны.

— Я не напоминаю вам белого слизня, вы не покрываетесь мурашками от ужаса или отвращения?

— Точно нет.

— Рад слышать. Что касается отдельных изменений, то я готов по-другому зачесывать пробор, отрастить усы щеточкой или дать отставку моноклю, если таковы ваши предпочтения.

— Не стоит, — ответила Гарриет Вэйн. — Прошу вас, не меняйте в себе ничего, ни одной мелочи.

— Вы серьезно? — спросил Уимзи, слегка покраснев. — Надеюсь, это не значит, что никакие мои усилия не сделают меня хотя бы сносным. Я буду приходить к вам каждый раз в новом костюме, чтобы вы составили себе как можно более полное представление о предмете. Бантер, мой камердинер, за этим проследит. Знаете, в том, что касается галстуков, носков и всего такого, у него великолепный вкус. Что ж, наверное, мне пора. Вы ведь… э… все это обдумаете, когда у вас будет свободная минутка? Не торопитесь. Но если вы поймете, что ни за что не можете согласиться, пожалуйста, непременно скажите мне об этом. Я не пытаюсь шантажом вынудить вас к браку, нет, конечно. Мне в любом случае интересно будет само расследование — что бы вы ни сказали.

— Вы очень добры…

— Нет, нет, ничего подобного. Это мое хобби. В смысле, не звать замуж всех подряд, а вести расследование. Что ж, всего хорошего, ужасно рад и так далее. Я зайду еще, если позволите.

— Я распоряжусь, чтобы вас пускали, — серьезно сказала она. — Вы найдете меня дома в любое время.

Уимзи шагал по грязной улице, и голова его была как в тумане.

«Уверен, у меня все получится — конечно, она сейчас очень чувствительна — еще бы, после того, как эта скотина… — но я ей не противен — если вызываешь отвращение, тут уж ничего не поделаешь — эта медовая кожа — ей нужно носить темно-красное — и старые украшения с гранатом — и много колец, старинных — я мог бы, конечно, снять дом — бедняжка, я в лепешку расшибусь, чтобы все исправить — у нее и чувство юмора есть — и ум — так не соскучишься — проснешься, и впереди целый день и столько всего чудесного — потом возвращаешься домой, ложишься в постель — и это тоже будет чудесно — а пока она пишет, я бы шатался по своим делам, и никому не будет скучно — не знаю, прав ли Бантер насчет этого костюма — по-моему, темноват, зато крой хороший…»

Он остановился перед витриной, чтобы тайком оглядеть свое отражение. Его взгляд привлек яркий рекламный плакат:

СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ВСЕГО ОДИН МЕСЯЦ

— Боже мой, — прошептал он, опомнившись. — Один месяц — четыре недели — тридцать один день. Времени мало. И я не знаю, с чего начать.

Глава V

— Итак, — сказал Уимзи, — зачем одни люди убивают других?

Он сидел в личном кабинете мисс Кэтрин Климпсон. Само учреждение было известно как машинописное бюро, и в нем действительно состояли на службе три профессиональные машинистки, которые время от времени принимали заказы писателей и ученых и отлично справлялись с работой. Дело, очевидно, росло и процветало, так как от многих предложений приходилось отказываться из-за перегруженности персонала. Но на остальных этажах здания шла совсем другая работа. Коллектив был исключительно женский — большей частью немолодые дамы, хотя имелось и несколько юных, привлекательных особ; заглянув в список служащих, хранившийся в стальном сейфе, можно было узнать, что все это женщины, которых именуют оскорбительным словом «лишние». Это были старые девы со скромным доходом или вовсе без оного, одинокие вдовы и оставленные гуляками-мужьями жены, живущие на небольшие алименты, чье единственное занятие до знакомства с мисс Климпсон составляли бридж и сплетни в пансионах. Среди них попадались разочарованные бывшие учительницы, безработные актрисы, отважные дамы, чьи шляпные магазины или чайные не выдержали конкуренции, и даже кое-кто из золотой молодежи — девицы, которым наскучили коктейльные вечеринки и ночные клубы. Казалось, большую часть времени они проводили, отвечая на объявления. Холостяки, желающие познакомиться с обеспеченной женщиной для создания семьи; энергичные джентльмены за шестьдесят, ищущие экономку для дома в сельской глуши; предприимчивые джентльмены с финансовыми проектами в поисках стартового капитала; литераторы, которым нужны женщины-соавторы; добропорядочные джентльмены, разыскивающие таланты для провинциальных сцен; великодушные джентльмены, готовые обучить всех желающих, как разбогатеть в свободное время, — на подобные объявления сотрудницы мисс Климпсон отвечали чаще всего. То, что многие из этих джентльменов в скором времени оказывались перед мировым судьей, который предъявлял им обвинение в мошенничестве, вымогательстве или сводничестве, могло быть просто совпадением, но то, что у бюро мисс Климпсон имелась прямая телефонная линия со Скотленд-Ярдом, а ее сотрудницы едва ли были так беззащитны, как могло показаться, — неоспоримый факт. Как неоспоримо и то, что усердные разыскания установили бы связь между платой за аренду и содержание помещения и банковским счетом лорда Питера Уимзи. Его светлость предпочитал умалчивать об этом своем предприятии, но наедине со старшим инспектором Паркером и с другими близкими друзьями он называл его «мой кошачий приют».

Прежде чем ответить, мисс Климпсон налила себе чаю. На худых запястьях, прикрытых кружевом, она носила множество тоненьких браслетов, которые угрожающе звенели при каждом движении.

— Даже не знаю, — сказала она, видимо сосредоточившись на психологической стороне вопроса, — это так опасно и к тому же так грешно — можно только удивляться, как у людей хватает наглости на такое решиться. Тем более что обычно это им почти ничего не дает.

— Об этом я и говорю, — ответил Уимзи. — Что люди надеются таким образом получить? Некоторым, конечно, просто нравится сам процесс — помните ту немку,[21] как бишь ее? — она обожала смотреть, как кто-нибудь умирает.

— Какие странные бывают у людей вкусы, — отозвалась мисс Климпсон. — Вам без сахара, верно? Знаете, лорд Питер, повинуясь печальному долгу, я многих навещала у смертного одра и, хотя некоторые из смертей, например моего отца, были поистине христианскими и прекрасными, не сказала бы, что это веселое зрелище. Конечно, у каждого свое представление о веселье — мне, к примеру, никогда не нравился Джордж Роби,[22] а вот Чарли Чаплин меня всегда смешит, — и все же в посещении умирающего есть некоторые малоприятные детали, которые даже человеку с извращенным вкусом едва ли придутся по душе.

— Вполне с вами согласен, — сказал Уимзи, — но, знаете, в каком-то смысле приятно, наверное, когда от тебя зависят жизнь и смерть.

— Это посягательство на власть Всевышнего, — возразила мисс Климпсон.

— Зато как здорово почувствовать себя, так сказать, божеством. Высоко же ты над нами, как поднос под небесами![23] Я могу понять притягательность самой идеи. Но в практическом отношении эта теория ни черта не стоит — прошу прощения, мисс Климпсон, я полон уважения к святыням, — так вот, теория эта совершенно неудовлетворительна, так как подходит кому угодно. Если мне придется разыскивать маньяка-убийцу, проще сразу перерезать себе горло.

— Прошу вас, не говорите так даже в шутку! — взмолилась мисс Климпсон. — Ради той огромной, ценной работы, которую вы здесь делаете, — уже ради нее стоит жить, несмотря на любые личные разочарования. И мне известны случаи, когда подобные шутки приводили к очень печальным последствиям — иногда самым неожиданным образом. Я знала одного молодого человека, у которого была огорчительная манера говорить все, что в голову взбредет, — это было давно, когда вы, лорд Питер, еще не покидали детской, но молодые люди и в то время были настоящие сорвиголовы, что бы там ни говорили о восьмидесятых, — так вот, и как-то раз он сказал моей милой матушке: «Застрелюсь, миссис Климпсон, если не добуду сегодня хорошей дичи», — он был страстный охотник, и когда он перебирался через изгородь, курок возьми и зацепись за ветки, ружье выстрелило и разнесло череп на куски. Я была еще девочкой и страшно тогда расстроилась, еще бы — такой красивый молодой человек, и мы все были просто без ума от его усиков, хотя сейчас они совсем не в моде и вызывают одни насмешки, и вот эти самые усики спалило напрочь, а в голове пробило огромную дыру, хотя я об этом знаю только по рассказам — меня, естественно, не пустили посмотреть.

— Бедолага, — сказал Уимзи. — Ладно, оставим пока маньяков-убийц. Почему еще люди кого-нибудь убивают?

— Из-за страсти, — осторожно проговорила мисс Климпсон, явно подбирая верное слово. — Я бы не стала называть столь необузданное чувство любовью.

— Это объяснение, представленное обвинителем, — ответил Уимзи. — И я с ним не согласен.

— Да, конечно. Но ведь могло быть и так, что какая-то другая несчастная особа была привязана к мистеру Бойзу и захотела ему отомстить?

— А может, это был ревнивый соперник. Но здесь вся загвоздка во времени. Чтобы скормить кому-то мышьяк, нужно сначала найти подходящий предлог. Согласитесь, нельзя просто поймать человека на крыльце и сказать ему: «Вот, выпейте!»

— Но ведь остаются еще десять минут, насчет которых ничего выяснить не удалось, — проницательно заметила мисс Климпсон. — Разве не мог он зайти в паб, чтобы чего-нибудь выпить, и там встретить своего недоброжелателя?

— А ведь это вполне возможно!

Сделав пометку, Уимзи с сомнением покачал головой.

— Но это было бы чистой воды совпадение. Разве что встреча была назначена заранее. И все же об этом стоит подумать. В любом случае, очевидно, что дом мистера Эркарта и квартира мисс Вэйн — далеко не единственные места, где Бойз в тот вечер мог что-то съесть или выпить с семи до десяти минут одиннадцатого. Отлично, что мы имеем в разделе «Страсть»: 1) мисс Вэйн, которую мы исключаем ex hypothesP, 2) ревнивую поклонницу, 3) такого же соперника. Место — паб (со знаком вопроса). Следующий мотив — «Деньги». Прекрасный мотив для того, чтобы убить любого, у кого они водятся, — но Бойз-то был гол как сокол. И все же пусть будут и деньги. Здесь мне приходят в голову три варианта: 1) ограбление покойного (крайне маловероятно), 2) страховка, 3) наследство.[24]

— Какой у вас ясный ум! — восхитилась мисс Климпсон.

— После моей смерти вы увидите, что на моем сердце начертано слово «рациональность». Не знаю, сколько денег было при себе у Бойза, но вряд ли много. Можно это разузнать у Эркарта или Богена, но использовать мышьяк при ограблении не было никакого смысла. Эффект проявляется далеко не сразу, и к тому же яд не делает жертву достаточно беспомощной. Разве что Бойза отравил и ограбил таксист — никто другой не смог бы извлечь выгоду из такого дурацкого преступления.

Мисс Климпсон выразила согласие и принялась намазывать маслом вторую булочку.

— Теперь возьмем страховку. Это уже более вероятно. Была ли жизнь Бойза застрахована? Такое впечатление, что никому и в голову не пришло это выяснить. Может, у него и не было страховки. Эти литераторы вообще не отличаются предусмотрительностью, им не до пустяков вроде страховых взносов. И все же нужно это проверить. У кого мог быть страховой интерес? У его отца, возможно, у кузена или других родственников, если они есть, у детей Бойза, если они есть, и у Гарриет Бэйн, если Бойз получил полис, пока они жили вместе. А также у кого-то, кто одолжил бы ему денег под такую страховку. Вариантов уйма. Мисс Климпсон, мне уже гораздо лучше — я чувствую себя умнее и компетентнее во всех отношениях. То ли я напал на след, то ли это ваш чай так действует. Славный чайник, и с виду довольно вместительный. Там еще что-нибудь есть?

— Да, конечно, — заверила его мисс Климпсон. — Мой дорогой отец любил повторять, что я могу выжать из заварочного чайника все, на что он способен. Секрет в том, чтобы постоянно подливать воды и никогда не опустошать его до конца.

— Наследство, — продолжал рассуждать Уимзи. — Что он мог завещать? Думаю, не много. Пожалуй, стоит забежать к издателю Бойза и порасспрашивать его. А может, он сам недавно получил наследство? Это должны знать его отец и кузен. Отец приходской священник — как говорится в одном из романов декана Фаррара,[25] ремеслишко хоть куда, ничего не скажешь. Вид у него и правда довольно потрепанный. Семья, скорее всего, не из богатых. И все же тут никогда не знаешь наверняка. Вдруг Бойзу кто-то завещал состояние за его beaux yeux[26] или оттого, что проникся его литературными трудами? И если так, то кому Бойз мог оставить эти деньги? Вопрос: составил ли он завещание? Хотя защита, конечно, уже рассматривала все эти варианты. Так, я снова впадаю в уныние.

— Возьмите сэндвич, — предложила мисс Климпсон.

— Спасибо, — отозвался Уимзи, — сэндвич или немного сена. Когда тебе дурно, всегда ешь сено. Другого такого средства не сыщешь, как верно заметил Белый Король.[27] Что ж, значит, убийство ради денег можно исключить. Остается шантаж.

Мисс Климпсон, которой в ходе работы в «кошачьем приюте» довелось немало узнать о шантаже, тяжело вздохнула, выражая согласие.

— Что за птица этот Бойз? — задал Уимзи риторический вопрос. — Я о нем ничего не знаю. Может, он был отъявленный мерзавец. Может, он знал о своих друзьях какие-нибудь чудовищные вещи. А почему нет? Возможно, он задумал кого-то разоблачить в следующей своей книге и поэтому его нужно было заставить замолчать любой ценой. Чего уж там, его кузен — юрист. Что, если он присвоил чужую собственность, переданную ему в управление, а Бойз об этом пронюхал и угрожал его выдать? Он ведь жил у Эркарта в доме и запросто мог что-нибудь узнать. Эркарт подсыпает Бойзу в суп мышьяк и… А, вот где неувязка! Подсыпает в суп мышьяк и сам же его потом ест. Да, не сходится. Боюсь, показания Ханны Вестлок эту версию исключают. Придется нам вернуться к таинственному незнакомцу в пабе.

Немного поразмыслив, он продолжил:

— И остается еще, конечно, самоубийство, в которое я вполне готов поверить. Для самоубийства мышьяк — совершенно идиотское средство, не спорю, но ведь такие случаи бывали. К примеру, герцог де Праслен, если только он действительно покончил с собой. Но тогда где же склянка?

— Склянка?

— Должен же был Бойз в чем-то нести мышьяк. Впрочем, он также мог быть завернут в бумагу, если Бойз принял порошок, но это довольно неудобно. Кто-нибудь пытался разыскать склянку или бумажку?

— Но где их искать? — удивилась мисс Климпсон.

— Хороший вопрос. Если их не нашли при Бойзе, тогда они могут быть где угодно на Даути-стрит — вот и попробуйте отыскать бумагу или склянку, выброшенную полгода назад. Ненавижу самоубийства — намучаешься с доказательствами. Робкое сердце не завоюет и клочка бумаги.[28] Теперь слушайте, мисс Климпсон. У нас около месяца на то, чтобы со всем разобраться. Сессия Михайлова дня[29] заканчивается 21-го; сегодня 15-е. До конца месяца слушаний уже не будет, а сессия Дня святого Илария начинается 12-го. Слушание, скорее всего, назначат пораньше, если только мы не сможем предъявить серьезных причин для отсрочки. На сбор новых доказательств четыре недели. Вы обещаете вместе со своими сотрудницами приложить максимальные усилия? Я пока не знаю, о чем вас попрошу, но мне точно понадобится ваша помощь.

— Конечно, лорд Питер. Вы ведь прекрасно знаете, нам было бы чрезвычайно приятно помогать вам, даже если бы вы не были хозяином нашего заведения. Просто дайте мне знать в любое время дня и ночи — и я сделаю все, что в моих силах.

Уимзи поблагодарил ее, коротко расспросил о работе бюро и попрощался. Поймав такси, он отправился прямиком в Скотленд-Ярд.

Старший инспектор Паркер был, как всегда, рад лорду Питеру, хотя, когда он приветствовал гостя, на его простом, но приятном лице читалось беспокойство.

— Что у вас, Питер? Снова дело Вэйн?

— Да. Старина, вы сели в лужу, уж поверьте мне.

— Ну, не знаю. Нам показалось, в этом деле все просто и ясно.

— Дорогой мой Чарльз, остерегайтесь простых и ясных дел, человека, который смотрит вам прямо в глаза, и сведений, полученных из первоисточника. Только самый вероломный обманщик позволяет себе столь вызывающую прямоту. Даже луч света отклоняется от прямой — по крайней мере, так сейчас утверждают. Уж пожалуйста, постарайтесь к следующему разбирательству сделать все как надо. Иначе я никогда вам этого не прощу. Черт возьми, вы же не хотите повесить невиновного? Тем более что это женщина и так далее.

— Вы бы закурили, — предложил Паркер. — Вид у вас еще тот. Что вы с собой сделали? Мне очень жаль, если я спустил собак не на того, на кого надо, но, в конце концов, защита как раз и должна указать нам, где мы ошиблись, и я бы не сказал, что они были очень убедительны.

— В том-то и дело, пропади они пропадом! Бигги старался как мог, но эта скотина Крофте не дал ему никаких сведений. Чтоб ему пусто было! Он точно думает, что она виновна. Надеюсь, в аду его хорошенько поджарят и подадут с кайенским перцем на раскаленном блюде.

— Какое красноречие, — вяло восхитился Паркер. — Можно подумать, вы по уши втрескались в девчонку.

— Да уж, вы говорите, как настоящий друг, — уязвленно ответил Уизми. — Когда вы потеряли голову из-за моей сестры, я, может, и не проявил должного сочувствия, но хотя бы не скакал галопом по самым нежным чувствам и не называл вашу глубокую привязанность «втрескаться в девчонку по уши». Не знаю, где вы такого нахватались, как сказала жена священника попугаю. Нет, вы только послушайте — «втрескался»! В жизни не слыхал такой пошлятины.

— Боже мой! — воскликнул Паркер. — Неужели вы серьезно…

— Нет, что вы! — едко отозвался Уимзи. — С чего это мне быть серьезным? Я же шут гороховый, и только. Теперь я прекрасно понимаю, что чувствовал Джек Пойнт. Раньше «Телохранитель короля»[30] мне казался сентиментальным бредом, но сейчас я вижу, что это все чистая правда. Хотите, станцую для вас в шутовском костюме?

— Простите, — сказал Паркер, по тону Уимзи поняв, что тому не до шуток. — Если так, дружище, мне очень жаль. Но я-то что могу сделать?

— Вот это другой разговор. Видите ли, этот паршивец Бойз, скорее всего, покончил с собой. Защита была совершенно безобразная — они так и не смогли выяснить, располагал ли Бойз мышьяком, хотя они, пожалуй, не найдут средь бела дня черное стадо на снежном поле, даже вооружившись микроскопом. Я хочу, чтобы за это взялись вы.

— Бойз, мышьяк, знак вопроса, — записал Паркер. — Что-нибудь еще?

— Да. Нужно выяснить, заходил ли Бойз 20 июня в какой-нибудь паб в районе Даути-стрит между 21.50 и 22.Ю, встречался ли он с кем-то и пил ли что-нибудь.

— Сделаем. Бойз, паб, знак вопроса, — записал Паркер. — Что еще?

— Третье: находили ли в том районе бутылочку или бумагу со следами мышьяка.

— Да что вы говорите? Может, мне еще разыскать билет на автобус, который миссис Браун в прошлогодней рождественской суматохе выронила на пороге «Селфриджез»? Чего уж мелочиться.

— Это скорее бутылочка, чем бумага, — продолжил Уимзи, не обращая внимания на Паркера. — Полагаю, мышьяк был принят в жидком виде, чтобы ускорить действие.

Паркер оставил возражения, безропотно записал: «Бойз, Даути-стрит, бутылочка?» — и выжидательно посмотрел на Уимзи.

— Что еще?

— Пока все. Я бы, кстати, поискал в саду на Мекленбург-сквер. Бутылочка могла очень долго пролежать где-нибудь под кустом.

— Хорошо. Сделаю, что смогу. Но вы ведь нам скажете, если найдете какое-нибудь доказательство того, что мы шли по ложному следу? Не хотелось бы, чтобы наши промахи стали достоянием общественности.

— Понимаете, я уже клятвенно заверил защитников, что не буду так делать. Но если я найду преступника, дам вам его арестовать.

— Что ж, и на том спасибо. Ну, удачи! Но странно все-таки, что нам приходится действовать друг против друга.

— Очень странно, — согласился Уимзи. — Мне жаль, но вы сами виноваты.

— Зря вы уехали из Англии. Да, и кстати…

— Что?

— Вы ведь понимаете, что наш с вами друг, возможно, все десять минут простоял на Теобальдс-роуд или где-то поблизости, пытаясь поймать такси?

— Да замолчите вы! — сердито бросил Уимзи и вышел.

Глава VI

Следующее утро выдалось ясным и солнечным, и Уимзи, воспряв духом, неспешно катил по дороге в Твидлинг-Парва под ровное гудение мотора. Машина, прозванная «миссис Мердл» в честь знаменитой героини, которая также не выносила «шума и гама»,[31] ровно стучала всеми двенадцатью цилиндрами, а в воздухе чувствовался легкий морозец. Все это не могло не воодушевлять.

Ровно в десять часов Уимзи был на месте. Ему указали на дом священника — одно из тех больших, плохо спланированных и бессмысленных зданий, которые при жизни владельца съедают весь его доход, а сразу после его смерти погребают наследников под кучей счетов за небрежное содержание собственности.[32]

Преподобный Артур Бойз был дома и тут же принял лорда Питера Уимзи.

Это был высокий стареющий господин с глубокими морщинами, говорившими о перенесенных тревогах, и кроткими голубыми глазами, несколько озадаченными печальной сложностью мира в целом. Его старая черная сутана унылыми складками спадала с узких, сутулых плеч. Священник протянул Уимзи худую руку и предложил сесть.

Лорду Питеру оказалось нелегко объяснить цель своего визита. Его имя, очевидно, ничего не говорило тихому, оторванному от мира священнослужителю. Поэтому Уимзи решил не упоминать о своей любви к расследованиям и представиться знакомым обвиняемой, в общем не греша против истины. Это, может, и неприятно, но хотя бы понятно. Он заговорил немного неуверенно:

— Мне страшно неудобно вас беспокоить, тем более что вам пришлось столько пережить, но это касается смерти вашего сына и судебного разбирательства. Только не подумайте, что я вмешиваюсь не в свое дело, — у меня есть на то серьезные причины личного характера. Видите ли, я знаком с мисс Вэйн — честно говоря, она мне очень нравится, — и я не могу отделаться от мысли, что произошла ошибка, поэтому хотел бы как-то помочь ее исправить.

— О, конечно! — сказал мистер Бойз. Он тщательно протер пенсне и несколько криво водрузил его на нос. Внимательно посмотрев на Уимзи и, очевидно, не найдя зрелище неприятным, он продолжил: —

Бедная заблудшая девочка! Уверяю вас, во мне нет ни капли мстительного чувства, так что я больше всех на свете был бы рад узнать, что она непричастна к этому чудовищному делу. И даже окажись она виновной, лорд Питер, ее наказание причинило бы мне мучительную боль. Что бы мы ни делали, мертвых не вернуть, и самое верное — оставить воздаяние Тому, кому оно принадлежит по праву. Воистину нет ничего ужаснее, чем отнять жизнь у невиновного. И если бы была хоть малейшая вероятность такого исхода, сознание вины преследовало бы меня до конца моих дней. Должен признаться, когда я увидел в суде мисс Гарриет Вэйн, я глубоко усомнился в правоте полиции.

— Спасибо, — ответил Уимзи, — вы очень добры. И облегчаете мою задачу. Позвольте спросить: вы сказали «когда я увидел ее в суде» — раньше вы с мисс Вэйн не встречались?

— Нет. Конечно, я знал, что мой несчастный сын вступил в незаконную связь с некой молодой особой, но я не в силах был с ней увидеться, и, думаю, она сама, совершенно правильно рассудив, воспротивилась какому-либо знакомству с нашей семьей. Вы моложе меня, лорд Питер, вы принадлежите к тому же поколению, что и мой сын, и вы, наверное, поймете: между мной и сыном — хотя он и не был дурным, развращенным человеком, нет, я бы ни за что так не сказал, — так вот, между нами не было полного доверия, какое должно быть между отцом и сыном. Конечно, это во многом моя вина. Если бы только его матушка была жива…

— Мистер Бойз, я прекрасно вас понимаю, — мягко сказал Уимзи. — Такое случается. Причем случается на каждом шагу. Послевоенное поколение и так далее. Многие слегка съехали с катушек, хотя они славные ребята. Просто не сходятся во мнении со старшими. Со временем это проходит. Винить здесь некого. Молодым нужно перебеситься и так далее.

— Но я никак не мог одобрить идей, которые настолько расходятся с религией и моралью, — грустно сказал мистер Бойз. — Возможно, я слишком прямо об этом заявлял. Если бы я относился снисходительнее…

— Здесь ничем не поможешь, — ответил Уимзи. — Каждый должен сам со всем этим разобраться. А когда люди принимаются писать книги и начинают вращаться в определенных кругах, они склонны, как бы это сказать, довольно громко выражать свои взгляды.

— Может быть. Но я все равно чувствую себя виноватым. Хотя вам от этого никакой пользы. Простите. Если произошла ошибка, а доказательства явно не убедили присяжных, мы должны сделать все возможное, чтобы поправить дело. Чем я помогу помочь?

— Что ж, боюсь, сначала мне придется задать вам совершенно отвратительный вопрос, — сказал Уимзи. — Еоворил ли ваш сын — лично или в письме — что-нибудь, что могло бы навести вас на мысль о том, что он устал от жизни? Простите.

— Нет, не говорил. Естественно, полиция и адвокаты уже меня об этом спрашивали. И могу вас заверить, что такое мне никогда и в голову не приходило. Для этого не было оснований.

— Даже когда ваш сын расстался с мисс Вэйн?

— Даже тогда. Вообще-то мне показалось, он был скорее рассержен, чем подавлен. Должен признаться, я был крайне удивлен, что после всего, что между ними было, она воспротивилась женитьбе. Я до сих пор не могу этого понять. Видимо, ее отказ очень его поразил. Он ведь с такой радостью писал мне о своих намерениях. Вы, наверное, помните это письмо? — Мистер Бойз принялся рыться в захламленном ящике. — Если хотите, можете взглянуть.

— Может быть, вы просто зачитаете отрывок? — предложил Уимзи.

— Да, да, конечно. Одну минуту. Вот: «Отец, теперь твое нравственное чувство будет удовлетворено, ибо я намерен, как говорят добрые люди, официально оформить отношения». Бедный мой мальчик, он часто бывал легкомыслен в выражениях, но сердце у него было доброе. Боже мой. Да, так вот: «Моя избранница просто прелесть, и я решил сделать все честь по чести. Она и правда этого заслуживает, так что, когда мы заживем как полагается, ты, надеюсь, и к ней станешь относиться по-отечески. Не буду тебя просить провести церемонию — ты, верно, понимаешь, мне больше подходит регистрационное бюро; она, как и я сам, была воспитана в духе благочестия и все же, по-моему, совсем не стремится услышать „глас, над Эдемом прозвучавший“.[33] Я сообщу тебе о времени, чтобы ты, если пожелаешь, мог прийти и благословить нас (qua отец, если не qua священник)». Видите, лорд Питер, он серьезно собирался сделать все как следует, и я был так тронут, что он попросил меня прийти.

— Похоже на то, — сказал Уимзи, подумав про себя: «Если бы этот тип был жив, с каким удовольствием я бы из него душу вытряс».

— И есть другое письмо, в котором говорится, что свадьба разладилась. Вот оно: «Дорогой отец, прости, но мне придется с благодарностью вернуть тебе поздравления. Свадьбы не будет, а невеста сбежала. Не хочу вдаваться в подробности. Гарриет выставила на посмешище и себя, и меня, так что говорить больше не о чем». Позже я узнал, что какое-то время он неважно себя чувствовал, но это вам и так известно.

— Он не делился с вами предположениями о причинах своей болезни?

— Нет, мы были уверены, что это застарелый гастрит. Он никогда не был особенно здоровым мальчиком. Из Харлека он с большим воодушевлением писал, что ему гораздо лучше, и говорил о своих планах отправиться на Барбадос.

— Правда?

— Да. Я подумал, это пойдет ему на пользу и поможет развеяться. Но об этой поездке он говорил очень неопределенно, ничего еще не было решено.

— Он еще когда-либо упоминал мисс Вэйн?

— Ни разу, кроме того дня перед смертью.

— Как вы думаете, что он тогда имел в виду?

— Я не знал, что и думать. Разумеется, тогда никто еще не предполагал отравления, и я решил, что его слова относятся к их ссоре, вызвавшей разрыв.

— Понимаю. Хорошо, мистер Бойз. Если исключить возможность самоустранения…

— Он бы никогда этого не сделал.

— Тогда мог ли кто-то желать его смерти?

— Но кто?

— Скажем, другая женщина?

— Об этом мне ничего не известно. Если бы появилась другая женщина, я бы знал. Он не делал из этого тайны, лорд Питер. Филипп всегда был в высшей степени прям и откровенен.

«Да уж, этот любил похвастаться победами. Лишь бы языком молоть. Черт бы его побрал», — подумал лорд Питер. А вслух сказал:

— Это не единственный вариант. К примеру, он не оставил завещания?

— Оставил. Хотя ему и завещать-то было почти нечего. Его книги очень глубокие, у моего мальчика был такой блестящий ум, лорд Питер, но больших денег они не приносили. Он жил на скромное содержание, которое получал от меня, и на то, что зарабатывал статьями в журналах.

— Но ведь он должен был кому-то оставить свои авторские права?

— Да. Сначала он хотел оставить их мне, но я был вынужден сказать, что не могу их принять. Видите ли, я не одобрял его взглядов и потому посчитал, что не имею права благодаря им обогащаться. Права он завещал мистеру Вогену.

— О! А можно спросить, когда было составлено завещание?

— Оно относится ко времени его поездки в Уэльс. Думаю, что ранее он назначил наследницей мисс Вэйн.

— Наверняка! — воскликнул Уимзи. — Думаю, она об этом знала. — Мысленно сопоставив противоречивые факты, он добавил: — Но в любом случае вряд ли это была крупная сумма?

— Что вы, нет. Моему сыну едва ли удавалось получить со своих книг пятьдесят фунтов в год. Хотя я слышал, — заметил он, грустно улыбнувшись, — что после случившегося его новую книгу ждет успех.

— Вполне возможно, — согласился Уимзи. — Главное — попасть в газеты, а причины любезную публику не волнуют. И все же… хотя нет. Как я понимаю, он не мог завещать никаких личных денежных средств?

— Ни пенса. Моя семья, лорд Питер, всегда была небогата, как и семья моей супруги. Мы те самые церковные мыши, — сказал он, улыбнувшись этой невинной церковной шутке. — Если не считать Креморны Гарден.

— Кого, простите?

— Тетки моей жены, актрисы Креморны Гарден — в шестидесятые она была даже слишком известна.

— Боже мой, та самая актриса?

— Да. Но ее имени в нашей семье, конечно, никогда не упоминали. Никто не пытался разузнать, каким способом она получила состояние. Думаю, она была не хуже прочих, но нас в то время легко было шокировать. Мы не виделись с ней уже больше пятидесяти лет и ничего о ней не слышали. Она сейчас, должно быть, совсем впала в детство.

— Вот это да! Я и не думал, что она до сих пор жива.

— Жива, я полагаю, хотя сейчас ей, наверное, за девяносто. И Филипп, конечно, никогда не получал от нее денег.

— Что ж, значит, деньги отпадают. Ваш сын, случайно, не застраховал свою жизнь?

— Мне об этом неизвестно. Насколько я знаю, среди его бумаг не нашли полиса, и никто до сих пор не заявлял о своих правах.

— Он не оставил долгов?

— Очень незначительные. Неоплаченные счета в лавках и все в том же роде. Вместе не больше пятидесяти фунтов.

— Благодарю вас от всей души, — сказал Уимзи, поднимаясь. — Вы очень помогли мне прояснить картину.

— Боюсь только, вы не узнали ничего нового.

— Как бы там ни было, теперь я знаю, где искать не нужно, — сказал Уимзи, — а это поможет сберечь время. Вы страшно добры, что уделили мне столько внимания.

— Пустяки. Обращайтесь, если у вас еще возникнут вопросы. Я буду рад больше всех, если эту несчастную девушку оправдают.

Уимзи снова поблагодарил его и откланялся. Он уже проехал целую милю, когда в голову ему пришла запоздалая мысль. Круто развернув «миссис Мердл», он погнал ее обратно к церкви, где с некоторым трудом затолкал пачку казначейских билетов в ящик с надписью «На нужды церкви», после чего отправился в город.

Пока Уимзи ловко лавировал среди других машин в Сити, его посетила идея, и, вместо того чтобы поехать домой, на Пикадилли, он свернул на одну из улиц южнее Стрэнда, где располагался офис гг. Гримсби и Коула, издателей Филиппа Бойза. После недолгою ожидания его проводили в кабинет мистера Коула.

Мистер Коул, крепкий и жизнерадостный господин, был заинтригован, узнав, что знаменитый лорд Питер Уимзи интересуется делами не менее знаменитого мистера Бойза. Уимзи заявил, что, как коллекционер первых изданий, хотел бы приобрести все произведения Бойза. Мистер Коул сокрушенно ответил, что ничем не может помочь, и под воздействием дорогой сигары разоткровенничался.

— Не хочу показаться бесчувственным, лорд Питер, — сказал он, плюхнувшись в кресло. Три его подбородка образовали новые складки, и число их таким образом увеличилось до семи-восьми. — Но скажу вам по секрету, вот так умереть — это лучшее, что мистер Бойз мог для себя сделать. Все его книги были распроданы спустя неделю после того, как стали известны результаты эксгумации, два крупных тиража новой книги смели еще до начала слушаний по исходной цене в семь шиллингов шесть пенсов, а библиотеки так выпрашивали ранние книги, что пришлось переиздать всю серию. К несчастью, мы не сохранили набор, так что типографщикам пришлось трудиться день и ночь, но мы все-таки это сделали. Сейчас вот торопимся с переплетом книг за три шиллинга шесть пенсов, и есть уже контракт на издание за шиллинг. Честно говоря, в Лондоне теперь не достать первого издания ни за какие деньги. У нас самих остались только архивные экземпляры, но мы готовим специальное подарочное издание с ограниченным тиражом и пронумерованными экземплярами — на бумаге ручного отлива, с портретами, гинея за штуку. Это, конечно, не то же самое, что первое издание, но…

Уимзи попросил обязательно включить его имя в список желающих приобрести серию книг по гинее за штуку и добавил:

— Не правда ли, обидно, что самому автору уже ничего не достанется?

— Да, это очень печально, — согласился мистер Коул, сделав огорченное лицо — при этом от носа до губ прорезались две глубокие складки, стиснувшие жирные щеки. — Но еще печальнее, что мы уже никогда не дождемся от него новых произведений. Такой одаренный молодой человек, лорд Питер. Мы с мистером Гримсби всегда будем чувствовать пусть скорбную, но гордость за то, что заприметили талант, когда ни о каком денежном вознаграждении не могло быть и речи. До ужасного события это был чистой воды success d’estime.[34] Но если книга хорошая, колебаться из-за окупаемости не в наших правилах.

— И не говорите, — сказал Уимзи, — иногда бывает выгодно отпускать хлеб свой по водам.[35] Очень благочестиво, правда? Помните тот отрывок: «И да будут все, обильно творящие добро, обильно вами вознаграждены»?[36] Двадцать пятое воскресенье после Троицы.

— Да, примерно, — отозвался мистер Коул без особого энтузиазма, возможно, из-за нетвердого знания Книги общей молитвы, а возможно — уловив в тоне Уимзи насмешку. — Что ж, очень рад был с вами побеседовать. Жаль, что не смог вам помочь с первыми изданиями.

Уимзи заверил его, что это не важно, любезно попрощался и поспешил вниз по лестнице.

Оттуда он направился в офис мистера Челлонера, литературного агента Гарриет Вэйн. Это был смуглый господин с грязными волосами, говоривший резко и даже воинственно; глаза его скрывались за толстыми линзами очков.

— Бум? — переспросил он после того, как Уимзи представился и сообщил, что хотел бы поговорить о мисс Вэйн. — Конечно, теперь начался настоящий бум. И, надо сказать, довольно отвратительного свойства, но куда деваться. Мы обязаны делать для клиентов все, что можно, в любых обстоятельствах. Книги мисс Вэйн всегда неплохо продавались, обычно по три-четыре тысячи в пределах страны, но вся эта история, конечно, значительно увеличила спрос. Последнюю книгу переиздавали три раза, а что до новой, мы собрали заказов уже на семь тысяч экземпляров.

— То есть в финансовом отношении все только к лучшему, да?

— Да, но я, честно говоря, не уверен, что этот неестественный ажиотаж пойдет на пользу ее писательской репутации. Сами понимаете, чем выше взлетишь, тем сильней расшибешься. Когда мисс Вэйн выпустят…

— Мне нравится, что вы говорите «когда».

— Я не позволяю себе думать о других вариантах. Но когда ее все же выпустят, очень скоро публика к ней неизбежно охладеет. Сейчас я, конечно, стараюсь обеспечить нам как можно более выгодные контракты на следующие три-четыре книги, но на самом деле могу ручаться только за авансы. А фактические поступления будут напрямую зависеть от продаж, и здесь, чувствую, нас ждет резкий спад. Что касается прав на публикацию в периодике, тут я добился неплохих условий, а это важно для краткосрочной прибыли.

— То есть в целом вы с деловых позиций оцениваете случившееся отрицательно?

— В долгосрочной перспективе — да. Наверное, не нужно объяснять, что я лично очень огорчен и не сомневаюсь, что произошла какая-то ошибка.

— Таково и мое мнение, — сказал Уимзи.

— Судя по тому, что я слышал о вашей светлости, мисс Вэйн необыкновенно повезло, что вы хотите ей помочь.

— Спасибо, спасибо. Знаете что, эта книга про мышьяк — вы мне не дадите на нее взглянуть хоть одним глазком?

— Если это как-то поможет, конечно.

Мистер Челлонер позвонил.

— Мисс Угрбертон, принесите мне гранки «Смерти в кофейнике». Труфут изо всех сил торопит нас с публикацией. Когда мисс Вэйн арестовали, книга еще не была закончена. Проявив редкостное присутствие духа и работоспособность, мисс Вэйн внесла последние исправления и сама вычитала корректуру. Весь текст, конечно, прошел через руки тюремного начальства. Но нам нечего было скрывать. Бедная девочка, она действительно знает о мышьяке все. Это полный текст, мисс Угрбертон? Держите. Вы хотели еще что-то узнать?

— Только одно. Что вы думаете о господах Гримсби и Коуле?

— Я о них вообще не думаю, — ответил мистер Челлонер. — Лорд Питер, вы ведь не собираетесь что-то у них издавать?

— Да вроде бы нет.

— Если вдруг соберетесь, внимательно изучите контракт. Я уж не говорю, что лучше бы сразу обратиться к нам…

— Обещаю, если я захочу что-то издать у Гримсби и Коула, то обязательно воспользуюсь вашими услугами, — заверил его Уимзи.

Глава VII

На следующее утро лорд Питер Уимзи влетел в тюрьму Холлоуэй чуть ли не вприпрыжку. Гарриет Вэйн приветствовала его мягкой печальной улыбкой.

— Вы все-таки вернулись.

— Еще бы! И вы ведь меня ждали. По крайней мере, я надеялся, что мне удалось вас убедить. Знаете, мне в голову пришел отличный детективный сюжет.

— Правда?

— Идея первоклассная. О таких обычно говорят: «Я часто подумывал о том, чтобы написать книгу, — ах, если бы только у меня было время, чтобы сесть и написать». Видимо, для того чтобы породить шедевр, достаточно просто сесть. Но об этом позже. Сначала нужно разобраться с делами. Одну минуту… — Уимзи сделал вид, будто ищет что-то в записной книжке. — А, вот. Вы, случайно, не знаете, составил ли Бойз завещание?

— Насколько мне известно, да. В то время, когда мы жили вместе.

— И в чью пользу?

— В мою. Не то чтобы бедняге было что завещать. На самом деле ему нужен был литературный душеприказчик.

— То есть вы сейчас являетесь его душеприказчиком?

— Боже, мне это даже в голову не пришло! Я думала, что после нашего разрыва он, само собой, переписал завещание. И он, видимо, так и сделал — иначе со мной бы связались после его смерти, верно?

От ее честного, прямого взгляда Уимзи сделалось неловко.

— То есть вы не знали, что он изменил завещание? Я имею в виду, до его смерти?

— Честно говоря, я никогда об этом не задумывалась. Но если бы задумалась, то, конечно, пришла бы к такому выводу. А что?

— Ничего, — ответил Уимзи, — но должен сказать, я рад, что эта штуковина обошлась без обсуждения завещания.

— Вы имеете в виду судебное разбирательство? Можете говорить прямо, не опасаясь задеть мои чувства. Вы хотите сказать, что раз я все еще считала себя наследницей, то могла убить его из-за денег? Но это ведь не наследство, а чепуха. Я зарабатывала в четыре раза больше, чем он.

— Да-да. Просто у меня в голове вертится тот глупый сюжет. И теперь, когда я об этом думаю, он мне кажется еще глупее.

— Рассказывайте.

— Значит, так… — начал он, запнувшись, и затем с преувеличенной веселостью принялся излагать свою историю. — Так вот, жила-была девушка (мужчина тоже подойдет, но пусть будет девушка), которая писала романы, точнее, детективы. И был у нее друг, тоже писатель. Оба не то чтобы бешено популярные — так, рядовые романисты.

— И что дальше? Пока все правдоподобно.

— Друг этой девушки пишет завещание и все оставляет ей — ну, гонорары за книги и так далее.

— Понимаю.

— И девушка, которой этот друг, кстати, уже порядком надоел, придумывает, как с помощью громкой сенсации сделать их книги сверхпопулярными.

— И как же?

— А вот как. Она решает прикончить его тем же способом, что использован в ее последнем детективном романе.

— Смелый ход, — произнесла Гарриет Вэйн с мрачным одобрением.

— Да. На его книги, естественно, взлетает спрос, а она срывает весь куш.

— Очень изобретательно. Совершенно новый мотив для убийства — я ведь билась над этим годы. Но вам не кажется, что это может быть опасно? Вдруг ее заподозрят в убийстве.

— Тогда спрос взлетит и на ее книги.

— Это точно! Только она, возможно, не доживет до того, чтобы насладиться успехом.

— В этом вся загвоздка, — сказал Уимзи.

— А без обвинения, ареста и процесса над ней это будет только полсенсации.

— Именно. Но ведь вы, как искушенный автор детективов, придумаете какой-нибудь выход?

— Может быть. Во-первых, она могла бы обеспечить себе хитроумное алиби. Или, при известном вероломстве, свалить вину на кого-то еще. Или заставить всех думать, что ее друг покончил с собой.

— Это слишком расплывчато, — ответил Уимзи. — Как бы она это сделала?

— С ходу трудно сказать. Я подумаю и дам вам знать. Или же… о! Гениально!

— Что?

— Пусть у нее будет мономания — только не мания убийства. Это очень скучно, да и по отношению к читателю нечестно. Пусть будет человек, которому она страшно хочет принести пользу, — отец, мать, сестра, возлюбленный или какое-то дело, требующее больших денег. Она составляет в его или ее пользу завещание и дает себя повесить, зная, что после ее смерти деньги достанутся предмету любви. Ну как?

— Блестяще! — воскликнул Уимзи, увлекшись. — Но постойте. Ей ведь не дали бы вступить в наследство, разве нет? По закону преступник не получает денег.

— Вот черт! Вы правы. Она смогла бы передать только собственные деньги. Подарить или составить специальный документ… Придумала! Смотрите: если бы она сразу же после убийства написала, например, дарственную на свое имущество, это бы включало все — вместе с деньгами, которые отходят ей по завещанию ее друга. Тогда все досталось бы предмету любви — и, по-моему, в этом случае закон бессилен!

Она торжествующе посмотрела на Уимзи.

— Послушайте-ка, — сказал он, — вам нужно быть осторожнее. Вы сами не понимаете, что придумали. Но, согласитесь, сюжет отличный?

— Высший класс! Будете соавтором?

— Еще бы!

— Правда, боюсь, возможности не представится.

— Не смейте так говорить. Мы обязательно напишем вместе книгу. В конце концов, зачем я здесь, как вы думаете? Даже если бы я мог смириться с тем, что лишусь вашего общества, то лишиться шанса написать свою самую знаменитую книгу — ни за что!

— Но все, что вы успели сделать на данный момент, — это подбросить мне убедительный мотив для убийства. Сомневаюсь, что это нам сильно поможет.

— Зато я успел выяснить, что такого мотива у вас не было, — ответил Уимзи.

— Почему вы так решили?

— Если бы у вас был такой мотив, вы бы мне не сказали. Наоборот, незаметно сменили бы тему. А кроме того…

— Что?

— Я навестил мистера Коула в «Еримсби и Коул» и узнал, кто получит большую часть прибыли от книг Филиппа Бойза. И как-то не могу себе представить, чтобы он был предметом вашей любви.

— Не можете? — откликнулась Гарриет Вэйн. — Отчего же? Между прочим, я слепо обожаю все его подбородки.

— Если вам так нравятся подбородки, — сказал Уимзи, — я постараюсь отрастить себе парочку, хотя это будет очень нелегко. Главное, продолжайте улыбаться — вам это страшно идет.

«Все это замечательно, — подумал он, когда ворота закрылись у него за спиной, — веселая болтовня поднимает настроение пациенту, только вот не двигает нас вперед. А что, кстати, с этим Эркартом? В суде он выглядел вполне прилично, но тут никогда не знаешь наверняка. Стоит, наверное, заскочить к нему и немного поболтать».

Приняв такое решение, Уимзи отправился на Уоберн-сквер, однако там его ждало разочарование. Мистера Эркарта вызвали к больной родственнице. Дверь открыла не Ханна Вестлок, а полная пожилая дама — очевидно, кухарка, предположил Уимзи. Хорошо бы ее расспросить, но Уимзи подумал, что мистер Эркарт едва ли окажет ему радушный прием, если узнает, что из его слуг вытягивают какие-то сведения у него за спиной. Поэтому Уимзи ограничился тем, что поинтересовался, когда вернется мистер Эркарт.

— Точно не могу сказать, сэр. Насколько я понимаю, зависит от того, как эта больная леди будет себя чувствовать. Если ей станет лучше, мистер Эркарт сразу вернется, потому что у него сейчас вроде бы очень много дел. А если она скончается, то он, конечно, задержится, чтобы разобраться с имуществом.

— Ясно, — сказал Уимзи. — Так неудобно получается — видите ли, у меня к нему довольно срочное дело. Не могли бы вы назвать мне его адрес?

— Извините, сэр, но я не уверена, что мистер Эркарт это бы одобрил. Если вы по деловому вопросу, сэр, можете обратиться за сведениями в его контору на Бедфорд-роу.

— Большое спасибо, — ответил Уимзи, записывая номер. — Я зайду в контору — может быть, мне даже не придется беспокоить мистера Эркарта.

— Да, сэр. Как мне передать, кто заходил?

Уимзи протянул ей свою карточку, подписав сверху: «In ге[37] Г. У. Вэйн», и добавил:

— Но ведь есть вероятность, что мистер Эркарт вернется совсем скоро?

— Да, сэр. В прошлый раз он уезжал всего на пару дней, хвала милосердному провидению, ведь как раз тогда бедный мистер Бойз так ужасно скончался.

— О да, — согласился Уимзи, радуясь, что тема всплыла сама собой. — Могу себе представить, какое это было страшное потрясение для всех вас.

— Да вы знаете, я до сих пор стараюсь об этом не думать, — сказала кухарка. — В доме умирает джентльмен, да еще от отравления, а я, значит, готовила ужин — это, в общем, может навести на всякие мысли.

— Но ведь ужин был ни при чем, — великодушно заметил Уимзи.

— О да, сэр, и мы это доказали честь по чести. Чтобы у меня на кухне и вдруг что пошло не так — да никогда в жизни! Но людям ведь только повод дай — сразу пойдут разговоры. На самом деле не было ни одного блюда, которое бы не попробовал хозяин, а потом и мы с Ханной, и уж как я этому рада, вы не представляете.

— Да уж, понимаю, — сказал Уимзи, раздумывая, о чем ее спросить дальше, но тут их беседу прервал пронзительный звонок со стороны кухни.

— Это мясник! — всполошилась кухарка. — Простите, сэр, мне нужно идти. Горничная слегла с простудой, и я все утро кручусь одна. Я передам мистеру Эркарту, что вы заходили.

Кухарка закрыла дверь, а Уимзи отправился на Бедфорд-роу, где его принял немолодой клерк и без лишних вопросов сообщил ему, по какому адресу можно найти мистера Эркарта.

— Вот адрес, милорд: миссис Рейберн, Эпплфолд, Уиндл, Вестморленд. Но не думаю, что он долго там пробудет. Могу ли я вам чем-то помочь в данный момент?

— Нет, спасибо. Видите ли, я хотел переговорить с самим мистером Эркартом. Это касается его безвременно скончавшегося кузена, мистера Филиппа Бойза.

— В самом деле, милорд? Такая трагедия. Мистер Эркарт был глубоко потрясен, тем более что все произошло у него в доме. А какой приятный молодой человек был мистер Бойз. Они с мистером Эркартом очень дружили — когда это случилось, ему пришлось нелегко. Вы присутствовали на слушании, милорд?

— Да. Что вы думаете о вердикте?

Клерк поджал губы.

— Не скрою, я был удивлен. Дело, на мой взгляд, совершенно ясное. Но что взять с присяжных, тем более в наши дни, когда и среди них есть женщины. В этой сфере теперь часто встречается прекрасный пол, — он многозначительно усмехнулся, — а дамы редко разбираются в законах.

— Как это верно, — согласился Уимзи. — Хотя, с другой стороны, без прекрасного пола было бы гораздо меньше судебных процессов, так что вашей практике от него большая польза.

— Ха-ха! Отлично сказано, милорд. Конечно, нужно идти в ногу со временем, но я сам человек старомодный, и, на мой взгляд, дамы были восхитительны, пока служили для украшения и вдохновения, но сами в делах не участвовали. Взять хотя бы одну нашу молодую сотрудницу — нет, работала она замечательно, но вот взбрела ей в голову блажь — она взяла и вышла замуж, бросив меня на произвол судьбы, как раз когда мистер Эркарт в отъезде. Молодого человека женитьба заставляет остепениться, дорожить своей работой — а с юной леди все наоборот. Правильно и хорошо, что она решила выйти замуж, но какое неудобство для нас — ведь не можем же мы в адвокатской конторе то и дело нанимать клерков на короткий срок. Часть работы требует конфиденциальности, да и атмосфера стабильности тоже весьма желательна.

Уимзи посочувствовал бедам старшего клерка и пожелал ему хорошего дня. Найдя на Бедфорд-роу телефонную будку, он влетел внутрь и поспешно набрал номер мисс Климпсон.

— Говорит лорд Питер Уимзи. — Здравствуйте, мисс Климпсон! Как идут дела? Лучше не бывает? Отлично! А теперь слушайте. Есть вакансия личного секретаря в адвокатской конторе мистера Нормана Эркарта, на Бедфордроу. У вас есть кто-нибудь подходящий? Прекрасно! Пошлите их всех в контору. Да, мне очень нужен там свой человек. Нет, нет, никакого расследования. Просто собирать все слухи и сплетни о деле мисс Вэйн. Да, выберите кого-нибудь посолиднее и проследите, чтобы не злоупотребляли пудрой. Юбки — четыре дюйма ниже колена: сейчас всем заправляет старший клерк, у которого предыдущая сотрудница выскочила замуж, так что женская привлекательность его теперь не привлекает. Договорились! Устройте туда кого-нибудь и пришлите ко мне за инструкциями. Храни вас бог, и да не располнеет ваша тень![38]

Глава VIII

— Бантер!

— Милорд?

Уимзи постучал пальцами по только что полученному письму.

— Бантер, ваше обаяние готово к подвигам? Несмотря на зимний холод, чутки юные умы? Как весной, кичится Бантер блеском радужной каймы?[39] Есть в вас дух завоевателя? Так сказать, немного донжуанства?

Бантер, удерживая на пальцах поднос с завтраком, неодобрительно кашлянул.

— Вы хорошо сложены, у вас прекрасная осанка и представительный вид, — продолжал Уимзи, — смелый и даже нескромный взгляд — в нерабочее время, конечно, — язык у вас подвешен отлично, и мне, Бантер, кажется, в вас просто бездна обаяния. Ни одна кухарка или горничная о таком и мечтать не смеет!

— Я неизменно стремлюсь проявлять себя наилучшим образом на службе у вашей светлости, — сказал Бантер.

— И я это вижу, — признал лорд Питер. — Сколько раз я себе говорил: Уимзи, это ненадолго. Близок тот день, когда этот человек сбросит рабские оковы и найдет себе работу в пабе или где-нибудь еще, но ничего не происходит. По-прежнему каждое утро я получаю свой кофе, нахожу наполненную ванну, заранее приготовленную бритву, аккуратно разложенные галстуки и носки, а на фамильном блюде — яичницу с беконом. И все же в этот раз мне потребуется еще большая преданность. Преданность, чреватая опасностями для нас обоих, дорогой Бантер, ибо, если вы, утратив волю, сделаетесь мучеником брачного союза, кто тогда будет приносить мне кофе, набирать ванну, выкладывать бритву и так же самоотверженно проделывать все прочие ритуалы? И все-таки…

— К кому вы хотите меня направить, милорд?

— К двум леди в терем над водой, Биннори, о Биннори![40] Горничную вы уже видели, Бантер. Это Ханна Вестлок. Ей, полагаю, лет тридцать с небольшим, и она далеко не безобразна. Что до кухарки, я, к сожалению, не могу усладить ваш слух ее нежным именем, так как оно мне неизвестно, но это наверняка Гертруда, Сесилия, Магдалена, Маргарита, Розалис или что-то столь же благозвучное — так вот, женщина она прекрасная, хотя и не первой молодости, но в этом нет большой беды.

— Полностью согласен, милорд. Зачастую женщина зрелых лет с царственной фигурой более открыта для ухаживания, чем ветреная юная красавица.

— Верно. Предположим, Бантер, что вам нужно доставить учтивое послание некоему мистеру Норману Эркарту на Угберн-сквер. Могли бы вы, располагая очень ограниченным временем, вкрасться в доверие к обитательницам дома?

— Если такова ваша воля, милорд, я постараюсь вкрасться, куда ваша светлость пожелает.

— Вы храбрец, Бантер. Естественно, в случае иска о нарушении брачного обещания и при прочих неблагоприятных последствиях все издержки за счет фирмы.

— Премного благодарен, милорд. Когда бы вы хотели, чтобы я приступил к исполнению плана?

— Как только я напишу мистеру Эркарту записку. Я позвоню.

— Хорошо, милорд.

Уимзи переместился за письменный стол. Вскоре он поднял взгляд и с некоторым раздражением посмотрел вверх.

— Бантер, у меня ощущение, будто вы нависли прямо надо мной. Мне это не нравится. Я к такому не привык, меня это раздражает. Умоляю вас, не стойте у меня над душой. Вам неприятно мое предложение или вы считаете, что мне необходима новая шляпа? Что вас терзает?

— Прошу прощения, милорд. Мне пришла мысль спросить вас, милорд, не сочтите за неуважение с моей стороны…

— О господи, Бантер, бросьте эти церемонии! Терпеть не могу, когда вы так тянете одну фразу. Пора кончать, кинжал в нее вонзив![41] Что у вас?

— Я хотел бы узнать, милорд, не задумали ли вы каких-то изменений в заведенном порядке?

Уимзи отложил ручку и уставился на камердинера.

— Какие еще изменения, Бантер? Я же только что так красноречиво расписывал свою безмерную любовь к нерушимому постоянству кофе, ванны, бритвы, носков, яичницы с беконом и давно знакомых лиц! Это что, предупреждение об увольнении?

— Нет, что вы, милорд. Мне было бы очень жаль оставить службу у вас. Но я посмел предположить, учитывая, что ваша светлость теперь подумывают о тонких материях…

— Я так и знал, опять вы со своей галантереей! Бантер, все на ваше усмотрение. У вас на примете какая-то конкретная ткань?

— Боюсь, вы меня неверно поняли, милорд. Я имел в виду такие тонкие материи, как семейная жизнь. Бывает, когда джентльмен начинает перестраивать свое хозяйство на семейный лад, его супруга желает принять участие в выборе камердинера, и в таких случаях…

— Бантер! — воскликнул Уимзи, порядком удивленный. — Могу я узнать, как вы дошли до таких идей?

— Путем умозаключений, милорд.

— Вот что бывает, когда учишь людей вести расследование. Похоже, я сам взрастил в своем доме ищейку. Скажите, продвинулись ли вы настолько, чтобы определить имя дамы?

— Да, милорд.

Последовало молчание.

— И что? — смиренно спросил Уимзи. — Что скажете, Бантер?

— Очень достойная леди, с вашего позволения, милорд.

— Правда, она производит впечатление? Обстоятельства, конечно, не самые обычные.

— Да, милорд. Я бы даже позволил себе смелость назвать их романтическими.

— Вы можете себе позволить еще большую смелость и назвать их отвратительными, Бантер.

— Да, милорд, — сказал Бантер с сочувствием.

— Не станете бежать с корабля, Бантер?

— Ни в коем случае, милорд.

— Тогда не пугайте меня больше. Нервы у меня уже не те. Вот записка. Отнесите ее и сделайте все возможное.

— Хорошо, милорд.

— И еще, Бантер.

— Да, милорд?

— Кажется, я превращаюсь в открытую книгу. Мне бы очень этого не хотелось. Если вы вдруг заметите, что я становлюсь уж слишком прозрачен, намекните мне, пожалуйста.

— Конечно, милорд.

Бантер деликатно удалился, а Уимзи подошел к зеркалу.

— Я вот ничего не замечаю, — сказал он сам себе. — Розы щек вроде не увяли, да и на лбу никаких лилий в росе не наблюдается.[42] Хотя Бантера, похоже, все равно не проведешь. Ну да ладно. Дело прежде всего. Значит, я обложил уже одну, две, три — четыре норы.[43] Что дальше? Может, заняться Богеном?

Обычно, когда Уимзи требовались сведения о ком-то из богемы, он прибегал к помощи мисс Марджори Фелпс. Она зарабатывала на жизнь изготовлением фарфоровых статуэток, так что чаще всего ее можно было найти в мастерской — ее собственной или чьей-то еще. Телефонный звонок в десять утра, скорее всего, застал ее дома у плиты за приготовлением омлета. Во времена расследования в клубе «Беллона»[44] мисс Фелпс и лорда Питера связывали некие отношения, из-за которых посвящать ее в дело мисс Вэйн было не совсем удобно и даже жестоко, но сроки поджимали и уже не приходилось выбирать помощников, так что Уимзи решил оставить щепетильность в стороне.

Он позвонил Марджори и обрадовался, услышав наконец в трубке «Алло!».

— Марджори! Это Питер Уимзи. Как поживаете?

— Спасибо, хорошо. Рада вновь слышать ваш чудесный голос. Чем я могу помочь лорду-детективу?

— Вы не знаете некоего Вогена? Он связан с нераскрытым убийством Филиппа Бойза.

— О, Питер! Вы взялись за это дело? Великолепно! На чьей вы стороне?

— Защиты.

— Браво!

— Отчего же такой восторг?

— Как же, ведь защита гораздо интереснее и сложнее.

— Боюсь, что да. Вы, кстати, не знакомы с мисс Вэйн?

— И да, и нет. Видела ее пару раз в компании Бойза, Вогена и прочих.

— Она вам нравится?

— Не то чтобы очень.

— А он? В смысле, Бойз.

— Он меня никогда не интересовал.

— Нет, я хотел сказать, Бойз вам нравился?

— Он никому не нравился. Кто-то попадался на его удочку, кто-то нет. Понимаете, он не был ясноглазым всеобщим любимцем.

— Хм. А что Воген?

— Ходил за ним по пятам.

— Хм.

— Верный пес. Из тех, что без конца твердят: ничто не должно мешать раскрытию талантов моего гениального друга.

— Хм.

— Прекратите говорить «хм»! Хотите увидеться с этим Богеном?

— Если это не очень вас затруднит.

— Заезжайте за мной вечером на такси — объедем все обычные места. Где-нибудь непременно на него наткнемся. Да и на вражеский лагерь, если он вас интересует, — я о группе поддержки Гарриет Вэйн.

— А, девушки, которые давали показания в суде?

— Да. Думаю, Эйлунд Прайс вам понравится — она презирает всех, кто носит брюки, но в беде не бросит.

— Я приеду, Марджори. Не хотите вместе поужинать?

— Я бы с радостью, Питер, но не могу — страшно много работы.

— Ладно! Тогда заеду за вами около девяти.

В девять вечера Уимзи сидел в такси с Марджори Фелпс, намереваясь совершить тур по мастерским.

— Я сделала немало телефонных звонков, — сказала Марджори, — и думаю, мы найдем его у Кропотки. Они обожают Бойза, большевиков и музыку, выпивка отвратительная, но русский чай пить можно. Такси нас подождет?

— Да. Судя по вашим словам, нам, возможно, придется спасаться бегством.

— Как приятно быть богатым. Сюда, через двор, направо, за конюшнями Петровича. Лучше пропустите меня вперед.

Когда они, спотыкаясь, поднялись по узкой, захламленной лестнице, из-за дверей на верхнем этаже до них донесся шум, в котором сливались дребезжание пианино, визг струнных и звон столовых приборов, — очевидно, веселье было в самом разгаре.

Марджори громко постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, резко ее распахнула. Уимзи, следовавшему за ней по пятам, ударила в лицо густая волна тепла, шума, дыма и запаха жареного.

Маленькая комната тускло освещалась одной-единственной электрической лампой, спрятанной в фонарь из разноцветного стекла, и была до отказа набита людьми, чьи обтянутые шелком ноги, обнаженные руки и бледные лица плавали у Уимзи перед глазами, как светляки в мутном полумраке. Через всю комнату медленно проплывали туда-сюда кольца табачного дыма. Антрацитовая печка в одном углу, раскаленная докрасна и грозящая удушьем, соперничала с газовой плитой в другом, превращая комнату в одну большую жаровню. На печке стоял большой дымящийся чайник, на приставном столике — большой дымящийся самовар; у плиты, переворачивая вилкой колбаски, склонилась над сковородой темная фигура, в то время как некий помощник колдовал в духовке над чем-то, что острый нюх Уимзи среди и без того сложного букета верно определил как копченую селедку. На пианино, стоявшем прямо в дверях, молодой человек с буйной рыжей шевелюрой играл нечто чехословацкое, а на скрипке ему подтягивало существо неопределенного пола, но удивительной гибкости, одетое в жаккардовый свитер. На вошедших никто не обратил внимания. Марджори, переступая через многочисленные ноги, пролезла к худой молодой даме в красном и закричала ей прямо в ухо. Та кивнула и сделала Уимзи знак подойти. Он добрался до худой дамы, которой его представили очень лаконично: «Знакомьтесь: Питер — Нина Кропотки».

— Очень приятно! — прокричала мадам Кропотки, стараясь перекрыть общий гвалт. — Садитесь рядом со мной. Ваня принесет вам чего-нибудь выпить. Не правда ли, грандиозно? Станислас просто гений, его новая пьеса о станции «Пикадилли» — это что-то потрясающее, n’est-ce pas? Пять дней он ездил по эскалатору, чтобы впитать нужные тональности.

— Колоссально! — проревел Уимзи.

— Вы правда так думаете? О, да вы настоящий ценитель! Вы поняли, что это вещь для целого оркестра. На фортепьяно она вообще не звучит. Тут нужна сила, нужны медные духовые, нужны литавры — баммммммм! Вот! Но и так можно уловить саму форму, структуру. Все! Это самый конец! Великолепно! Божественно!

Тут какофония прекратилась. Пианист скривился и утомленно огляделся по сторонам. Когда скрипач положил инструмент и поднялся с места, по ногам стало понятно, что это все-таки скрипачка. Все разом загалдели. Перегнувшись через сидевших рядом гостей, мадам Кропотки дважды обняла обливавшегося потом Станисласа. С плиты подняли сковороду, плюющуюся раскаленным жиром, раздался крик «Ваня!», через мгновение прямо перед Уимзи возникло мертвенно-бледное лицо, и низкий голос рявкнул: «Что будете пить?», в то время как над плечом Уимзи зловеще зависло блюдо с копченой селедкой.

— Спасибо, — сказал Уимзи, — я только что поужинал. Только что поужинал! — вскричал он в отчаянии. — Я сыт, complet![45]

Марджори, способная на более пронзительный тон и решительный отказ, пришла Уимзи на помощь.

— Ваня, сейчас же уберите эту гадость! Меня от нее тошнит. Принесите нам чаю, чаю, чаю!

— Чаю! — повторил мертвенно-бледный господин. — Дайте им чаю! Что вы думаете о симфонической поэме Станисласа? Мощно, ново, скажите? Революционный дух толпы — столкновение и бунт в самом сердце машины. Да уж, буржуа будет над чем подумать!

— Ха! — усмехнулся кто-то у Уимзи над ухом, как только замогильного вида господин отвернулся. — Это все ерунда. Буржуазная музыка. Программная. Миленькая! А вы послушайте «Экстаз на букве Z» Вриловича — чистая вибрация и никаких замшелых правил. Станислас много из себя корчит, но его музыка — сплошное старье, вы только послушайте: все диссонансы так и просятся к разрешению. Так, замаскированная гармония, и больше ничего. Но этих он, конечно, с потрохами купил своей рыжей гривой и костлявостью.

Говорившего эти свойства, очевидно, никак не могли ввести в заблуждение — сам он был лыс и кругл, как бильярдный шар. Уимзи ответил ему в тон:

— И не говорите! Но что прикажете делать с этими никудышными, замшелыми оркестрами? Диатоническая гамма, ха! Всего тринадцать жалких буржуазных полутонов, фу! Чтобы выразить всю палитру сложнейших новых эмоций, нужна октава из тридцати двух нот.

— Но зачем держаться за октаву? — сказал толстяк. — Пока мы не отбросим октаву и сентиментальные ассоциации, с ней связанные, мы никогда не скинем оков традиции.

— Вот это, я понимаю, настрой! — воскликнул Уимзи. — Я бы вообще избавился от всех нот. В конце концов, ноты ни к чему котам для их полночных концертов — они и без того сильны и выразительны. Любовный голод жеребца не заботится об октавах и интервалах, порождая чистый крик страсти. И только человек, в путах бессмысленной традиции… Марджори, вот и вы — извините, — что такое?

— Можете пойти поговорить с Райлендом Богеном, — сказала Марджори. — Я отрекомендовала вас как горячего поклонника творчества Бойза. Вы ведь читали его книги?

— Некоторые читал, — ответил Уимзи. — Но мне кажется, я уже не совсем ясно соображаю.

— Через час-другой будет еще хуже. Так что лучше идите сейчас.

Она указала ему на дальний угол возле газовой плиты, где на полу, скрючившись на подушке, сидел чрезвычайно длинный господин и ел из банки икру вилкой для маринованных огурцов. Он поприветствовал Уимзи с каким-то мрачным воодушевлением.

— Адское место, — сказал он, — и адская вечеринка. Плита страшно горячая. Выпейте что-нибудь. Больше тут все равно делать нечего. Я прихожу, потому что Филипп сюда часто заходил. Сами понимаете, привычка. Ненавижу это место, но больше ведь пойти некуда.

— Вы, наверное, очень близко его знали, — сказал Уимзи, садясь в корзину для бумаг и жалея, что не захватил с собой купальный костюм.

— Я был его единственным настоящим другом, — скорбно произнес Воген. — Остальные только охотились за его идеями. Попугаи! Обезьяны! Черт бы их всех побрал.

— Я знаком с его книгами и высоко их ценю, — сказал Уимзи, не совсем кривя душой. — Но мне казалось, сам он был очень несчастен.

— Его никто не понимал, — сказал Воген. — Все говорили, с ним сложно, — а с кем будет легко, если на человека постоянно нападать? Они пили из него кровь, а негодяи издатели загребали себе все, на что могли наложить лапы. И в конце концов эта стерва его отравила. Боже мой, что за жизнь!

— Но что ее на это толкнуло — если она правда это сделала?

— Можете быть уверены. Все из-за лютой животной злобы и зависти. Сама-то она не могла написать ничего, кроме этой своей ерунды. Гарриет Вэйн, как и остальные дамочки, помешана на мысли, что они, женщины, могут делать что-то стоящее. Они ненавидят мужчин и ненавидят их работу. Думаете, ей было бы довольно заботиться о таком гении, как Бойз, и помогать ему? Как бы не так! Черт возьми, и он еще спрашивал у нее совета о своей работе, у нее — совета!

— И он обычно принимал ее советы?

— Так она никогда их не давала! Говорила, что не высказывается о работе других писателей. Других писателей! Какая наглость! Конечно, в нашей среде она была чужой, но как она не понимала пропасти между своим умом — и его! С самого начала было ясно, что Филиппу не следует связываться с такой, как она, что это безнадежно. Гению нужно служить, а не спорить с ним. Я пытался его тогда предупредить, но он был ослеплен страстью. И как только можно было захотеть на ней жениться…

— А почему он захотел? — спросил Уимзи.

— Видимо, остатки религиозного воспитания. На все это было жалко смотреть. Да еще этот Эр карт, по-моему, сильно ему навредил. Эдакий ловкий семейный адвокат — вы его знаете?

— Нет.

— Эркарт в него вцепился — наверное, по указке родных. Я видел, как его влияние отравляет Фила, еще задолго до того, как начались неприятности. Может, и к лучшему, что он умер. Было бы ужасно смотреть, как он остепеняется и становится обывателем.

— И когда же это началось — когда кузен в него вцепился?

— Года два назад, может, чуть больше. Позвал его на ужин или что-то вроде того. Как только я увидел этого Эркарта, я понял, что он разрушит тело и душу Фила. Он — в смысле Фил — хотел свободы, чтобы было где развернуться, а с женщиной, кузеном да еще отцом на заднем плане — какая уж там свобода! Ладно, поздно теперь плакать. Остались книги, и это лучшая его часть. Он завещал мне о них заботиться — в конце концов. Гарриет Вэйн все-таки осталась с носом.

— Уверен, теперь его наследие в надежных руках, — сказал Уимзи.

— Но если задуматься, как много он еще мог создать, — произнес Воген, обратив к лорду Питеру свои отчаянные, налитые кровью глаза, — то сразу хочется перерезать себе глотку, правда ведь?

Уимзи согласился.

— Кстати, — сказал он, — вы же в последний день все время были с ним, вплоть до того как он отправился к кузену. Как думаете, у него не могло быть чего-то вроде яда? Не хочу показаться жестоким, но ведь он был несчастен, и как ни ужасно предположить, что он мог…

— Нет, — сказал Воген, — нет. Клянусь, он этого не делал. Фил бы обязательно мне сказал, в те последние дни он очень доверял мне. Делился всеми мыслями. Из-за этой стервы он ужасно страдал, но он бы ни за что не ушел, не сказав мне, не попрощавшись со мной. И к тому же — почему яд? Он выбрал бы другой способ. Я мог бы ему дать…

Он сам себя оборвал и взглянул на Уимзи, но, не найдя в его лице ничего кроме внимания и участия, продолжил:

— Мы говорили с ним о лекарствах — гиосцин, веронал и тому подобное. Он сказал: «Райленд, если я когда-нибудь решу уйти, ты укажешь мне путь». И я бы указал — если б он захотел. Но мышьяк! Думаете, Филипп, который обожал красоту, выбрал бы мышьяк, это орудие провинциальных отравителей? Это совершенно исключено.

— Да, не самый изысканный вариант, — согласился Уимзи.

— Смотрите, — прохрипел Воген, который все это время запивал икру порядочным количеством бренди и все больше расходился, — вот, посмотрите!

Он достал из нагрудного кармана небольшую бутылочку.

— Это я припас до тех пор, пока не закончу редактировать книги Фила. Я всегда ношу ее с собой — это утешает. Успокаивает. Классика: уйти через ворота из слоновой кости — меня же воспитали на классике. Эти подняли бы меня на смех — не говорите им, что я вам сказал, — надо же, до сих пор помню: tendebantque manus ripae ulterioris amore, ulterioris amore.[46] Как же там было… души, как осенняя листва, пластами устилали лесные Валамброзские ручьи…[47] а, нет, это Мильтон… amorioris ultore… ultoriore… черт! бедный Фил!

Мистер Воген разрыдался и нежно погладил бутылочку.

Уимзи, у которого от шума разрывалась голова и в ушах гудело, будто он сидел в машинном отделении, осторожно поднялся и отошел. Кто-то затянул венгерскую песню, плита уже раскалилась добела. Жестом он дал понять Марджори, что с него хватит. Она сидела в углу в окружении нескольких мужчин. Один из них, видимо, читал ей собственные стихи, придвинувшись к ее уху вплотную, другой же под одобрительные возгласы остальных что-то рисовал на обратной стороне конверта. Весь этот шум сбивал певицу, которая в конце концов остановилась посреди такта и в бешенстве закричала:

— Сколько можно! Все галдят! Прерывают! Это невыносимо! Я сама себя не слышу! Прекратите! Я начну с самого начала.

Марджори вскочила с места, извиняясь.

— Я такая бессовестная — извините, Нина, что плохо слежу за вашим зверинцем, — мы совершенно несносны. Мария, простите, я сегодня не в духе. Наверное, лучше заберу Питера и сбегу. Заходите ко мне как-нибудь, дорогая моя, и спойте, когда мне будет получше и я свободнее смогу с вами разговаривать. Спокойной ночи, Нина, было ужасно весело, а вы, Борис, знайте — это лучшее из всего, что вы написали, правда, я не все расслышала. Питер, объясни всем, что я сегодня совсем не в настроении, и забери меня отсюда.

— Чистая правда, — отозвался Уимзи, — сами понимаете, нервы, так что какие уж тут манеры.

— Манеры, — неожиданно взревел бородатый господин, — это буржуазно!

— Полностью с вами согласен, — сказал Уимзи. — Та еще дрянь, одни бессмысленные ограничения. Пойдемте, Марджори, или мы скоро докатимся до вежливости.

— Значит, так, я начну опять с самого начала, — объявила певица.

— Фух! — выдохнул Уимзи уже на лестнице.

— И не говорите. По-моему, я просто святая, что все это выношу. Зато вы встретились с Богеном. Скажите, забавный экземпляр, такой тюфяк?

— Да. Но думаю, он не мог убить Бойза. Мне нужно было на него посмотреть, чтобы убедиться. Куда дальше?

— Попробуем заехать к Джои Тримблсу. Там обосновалась вся оппозиция.

Джои Тримбле занимал мастерскую над конюшнями. Внутри была такая же толпа, такой же дым, такая же селедка и еще больше выпивки, духоты и болтовни. А в придачу — слепящий электрический свет, граммофон, пять собак и резкий запах масляной краски. Ожидали Сильвию Марриот. Уимзи сам не заметил, как его втянули в дискуссию о свободной любви, Д.Г. Лоуренсе, похотливой природе ханжества и аморальности длинных юбок. Однако вскоре он был спасен появлением мужеподобной дамы средних лет со зловещей улыбкой и колодой карт, которая тут же принялась предсказывать всем судьбу. Вокруг нее уже столпились гости, и в этот момент вошла девушка и объявила, что Сильвия подвернула лодыжку и не приедет. Все с сочувствием протянули: «Бедняжка, какая жалость!» — и мгновенно о ней забыли.

— Удерем по-тихому, не прощаясь, — сказала Марджори. — Никто не заметит. Нам повезло, что Сильвия подвернула лодыжку, — так мы точно застанем ее дома, и она никуда от нас не денется. Иногда мне хочется, чтобы они все себе что-нибудь подвернули. Притом что вообще-то работы у них отличные. Даже у тех, кого мы видели у Кропотки. Подумать только, когда-то и мне все это нравилось.

— Мы с вами стареем, — сказал Уимзи. — Простите за грубость. Знаете, Марджори, мне ведь скоро будет сорок.

— Вы хорошо держитесь. Правда, сегодня, Питер, вы какой-то измученный. В чем дело?

— Ничего, кроме среднего возраста.

— Осторожнее, не то еще остепенитесь.

— Ну, я уже много лет веду себя вполне степенно.

— О да, ваш Бантер, ваши книги. Иногда я вам завидую, Питер.

Уимзи промолчал. Марджори посмотрела на него чуть ли не с тревогой и взяла его за руку.

— Прошу вас, Питер, будьте счастливы. Вы всегда принадлежали к тому спокойному, благополучному сорту людей, которых ничто не может выбить из колеи. Пожалуйста, не меняйтесь.

Уже второй раз Питер слышал просьбу не меняться. И если в первый раз он безумно обрадовался, то теперь ужаснулся. Пока их такси плавно катилось под дождем по набережной, он ощутил тупую и злую беспомощность — первое предупреждение о неотвратимых переменах. Он мог бы воскликнуть, как отравленный Этельф в «Трагедии дурака»:[48] «Я меняюсь, меняюсь, бесповоротно меняюсь!» Независимо от того, ждет его в этот раз успех или поражение, жизнь никогда уже не будет прежней. Не потому, что несчастная любовь разобьет его сердце, — нет, безудержные страдания юности для него уже миновали, но он чувствовал, что, освободившись от иллюзий, утратил нечто важное. Отныне каждый беззаботный час будет большим достижением, завоеванием — очередным топором, бутылью в футляре или охотничьим ружьем, спасенным новым Робинзоном с тонущего корабля.

И в первый раз в жизни он засомневался, хватит ли ему сил осуществить задуманное. Уже случалось, что при расследовании к делу примешивались его личные чувства, но еще никогда они не влияли на его способность ясно рассуждать. Теперь же он действовал как в тумане, наугад хватаясь за ускользающие, ложные версии. Он задавал вопросы наобум, постоянно сомневаясь, и если раньше сжатые сроки его только подстегивали, то теперь они пугали его и сбивали с толку.

— Прошу прощения, Марджори, — сказал он, выходя из оцепенения, — боюсь, сегодня со мной ужасно скучно. Видимо, кислородное голодание. Не возражаете, если я приоткрою окно? Так-то лучше. Хорошая еда и немного свежего воздуха — и я до старости лет пропрыгаю, как горный козел. Когда я, желтый, лысый и заключенный в незаметный корсет, буду тащиться в ночные клубы моих праправнуков, люди будут показывать на меня пальцем и говорить: «Смотри, смотри! Это тот самый несносный лорд Питер, знаменитый тем, что за последние девяносто шесть лет не сказал ни одного разумного слова! Он единственный из всех аристократов избежал гильотины во времена революции 1960-го. Мы держим его детям на потеху». А я буду трясти головой с новехонькими зубными протезами и отвечать: «Эх, вот мы в свое время веселились! Не то что эти правильные, смирные бедолаги!»

— Если они действительно будут такими дисциплинированными, все ночные клубы к тому времени прикроют, и таскаться вам будет некуда.

— О нет, природа свое возьмет. Они будут отлынивать от Государственных Коллективных Игр и украдкой пробираться в катакомбы, чтобы поиграть в солитер[49] за чашей нестерилизованного снятого молока. Нам сюда?

— Надеюсь, наверху есть кто-нибудь, кто может нас впустить, — раз уж Сильвия повредила ногу. Да, слышите шаги? Это вы, Эйлунд! Как Сильвия?

— Хорошо, только сильно опухла — в смысле, лодыжка. Подниметесь?

— К ней сейчас можно?

— Все в полном порядке.

— Тем лучше. Со мной лорд Питер Уимзи.

— О, как поживаете? — обратилась к нему девушка. — Вы ведь занимаетесь расследованиями, да? Наверное, пришли из-за какого-нибудь трупа?

— Лорд Питер занимается делом Гарриет Вэйн, помогает защите.

— Серьезно? Как хорошо! Рада слышать, что кто-то за это взялся.

Эйлунд была невысокая, полная девушка со вздернутым носом и боевым огоньком в глазах.

— И что вы об этом думаете? Я считаю, он сам это сделал. Бойз ведь был из тех, что без конца ноют, жалеют себя. Сил, ты слышишь? Пришла Марджори и привела парня, который собрался вытащить Гарриет из-за решетки.

— Немедленно веди его сюда! — донесся до них ответ.

Распахнув дверь, они оказались в небольшой комнате, обставленной с суровой простотой, — скромном жилище молодой женщины в очках, которая сидела в моррисовском[50] кресле, положив забинтованную ногу на чемодан.

— Я не могу встать, потому что, как говаривала Дженни Рен, у меня спина болит и ноги не слушаются.[51] Кто же храбрый защитник, Марджори?

Уимзи представили, и Эйлунд Прайс тут же поинтересовалась довольно язвительным тоном:

— А кофе он пьет, Марджори? Или ему обязательно нужен более мужественный напиток?

— Он воплощение добродетели, благоразумия и трезвости и пьет все, кроме какао и шипучего лимонада.

— Ладно. Я просто спросила, потому что некоторым мужчинам, которых ты за собой таскаешь, требуется как-то специально взбодриться, а мы на мели, да и паб уже закрывается.

Она громко протопала к буфету, а Сильвия сказала:

— Не сердитесь на Эйлунд — она ни одному мужчине спуску не дает. Скажите, лорд Питер, вы уже нашли какие-то зацепки?

— Пока не знаю, — ответил Уимзи. — Запустил в несколько нор своих хорьков — теперь жду, не покажется ли кто на поверхности с другой стороны.

— Вы уже виделись с кузеном, с этим Эркартом?

— Договорился с ним о встрече на завтра. А что?

— Сильвия считает, что это он, — вставила Эйлунд.

— Любопытно. Почему?

— Женская интуиция, — отрезала она. — Ей не нравится его прическа.

— Нет, я только сказала, что он слишком уж гладкий и ловкий, — возразила Сильвия. — И потом, если не он, тогда кто? Точно не Райленд Воген: он, конечно, отвратительный тип, но смерть Бойза его совершенно уничтожила.

Эйлунд презрительно фыркнула и отправилась к крану на лестничную площадку, чтобы наполнить чайник.

— И что бы Эйлунд ни думала, я не верю, что Бойз мог сам это сделать.

— Почему нет? — спросил Уимзи.

— Он без конца говорил и говорил, — ответила Сильвия. — И столько о себе воображал. Вряд ли Бойз добровольно лишил бы этот мир удовольствия читать его новые книги.

— Как раз наоборот, — возразила Эйлунд. — Он бы сделал это назло взрослым, чтобы все чувствовали себя виноватыми. Нет, спасибо, — сказала она, когда Уимзи подошел, чтобы взять у нее чайник. — Я вполне способна донести шесть пинт воды самостоятельно.

— Снова промах, — сказал Уимзи.

— Эйлунд не одобряет обычных любезностей, принятых между полами, — объяснила Марджори.

— Прекрасно, — благожелательно ответил Уимзи, — тогда я побуду пассивным украшением помещения. Мисс Марриот, у вас нет никаких предположений, зачем бы этому скользкому адвокату избавляться от своего кузена?

— Понятия не имею. Я всего лишь полагаюсь на старое правило Шерлока Холмса: когда вы исключаете невозможное, оставшееся — каким бы невероятным оно ни казалось — и есть истина.

— Еще до Шерлока об этом говорил Дюпен.[52] Я принимаю вывод, но не согласен с посылками. Спасибо, мне без сахара.

— Мне казалось, все мужчины любят превращать кофе в сироп.

— Верно, просто я очень необычный. Вы еще не заметили?

— У меня не было времени как следует за вами понаблюдать, но, так и быть, кофе — очко в вашу пользу.

— Огромное спасибо. Так вот, вы можете мне рассказать, как Гарриет Вэйн приняла новость о смерти Бойза?

— Как сказать… — Сильвия ненадолго задумалась. — Когда он умер, она, конечно, расстроилась…

— Это ее поразило, — сказала мисс Прайс, — но вообще-то она была рада, что теперь он точно оставит ее в покое. А что тут удивляться! Бойз, эта самовлюбленная скотина, сначала использовал ее, потом целый год донимал, а под конец еще и оскорбил. Он был из тех собственников, что сами никогда не отцепятся. Когда он умер, она была рада — и зачем это отрицать, Сильвия?

— Возможно, для нее было облегчением наконец от него избавиться. Но ведь тогда она еще не знала, что его убили.

— Не знала. И эта новость, конечно, немного все испортила, — если это вообще было убийство, в чем я сильно сомневаюсь. Филипп Бойз вечно строил из себя жертву, и то, что в конце концов он своего добился, не может не раздражать. По-моему, он для того и покончил с собой.

— Иногда люди действительно так поступают, — задумчиво проговорил Уимзи. — Но это очень сложно доказать. Присяжные скорее поверят в какие-то материальные причины, в деньги, например. Но как раз денег я в этом деле не нахожу.

Эйлунд рассмеялась.

— Да уж, денег у него всегда было немного — если не считать того, что зарабатывала Гарриет. Безмозглая публика не ценила Фила Бойза по достоинству. Он, кстати, никогда не мог Гарриет этого простить.

— Но ведь ее деньги ему очень помогали, разве нет?

— Да, но он все равно страшно злился. Она ведь должна была только прислуживать ему, творцу, а не зарабатывать на жизнь им обоим собственным литературным вздором. Но таковы все мужчины.

— Вы о нас не очень-то высокого мнения, да?

— Мне попадалось слишком много любителей брать в долг, — ответила мисс Прайс, — и любителей опереться на надежное женское плечо. Хотя женщины, конечно, ничем не лучше, иначе не мирились бы со всем этим безобразием. Слава богу, я никогда ни у кого не занимала и никому не одалживала — только женщинам, но они всегда возвращают долги.

— Полагаю, все, кто много трудится, возвращают долги, — заметил Уимзи, — кроме гениев.

— А вот гениальных женщин судьба обычно не балует, — сказала Эйлунд, — поэтому они этого и не ждут.

— Вам не кажется, что мы несколько отклонились от темы? — вставила Марджори.

— Вовсе нет, — ответил Уимзи. — Все это помогает пролить свет на центральных действующих лиц истории — журналисты в таком случае прибегают к слову «герои». — Он криво усмехнулся. — В резком свете, заливающем эшафот, вещи становятся видны очень отчетливо.

— Не говорите так, — попросила Сильвия.

Где-то за дверью зазвонил телефон, и Эйлунд вышла, чтобы ответить.

— Эйлунд против мужчин, — сказала Сильвия, — но она очень надежный друг.

Уимзи кивнул.

— Но насчет Фила она ошибается. Эйлунд конечно же терпеть его не могла и поэтому думает…

— Спрашивают вас, лорд Питер, — сказала Эйлунд, вернувшись. — Бегите скорее, все раскрыто. Вас разыскивает Скотленд-Ярд.

Уимзи поспешил к телефону.

— Это вы, Питер? Я ради вас прочесал весь Лондон. Мы нашли паб.

— Не может быть!

— Говорю вам. И мы напали на след бумажного свертка с белым порошком.

— Боже мой!

— Заходите завтра прямо с утра. Может, у нас уже что-то для вас будет.

— Прискачу, как баран, выше самых крутых холмов. Старший инспектор Паркер, я вас еще одолею, чтоб вам пусто было!

— Очень на это надеюсь, — дружелюбно сказал Паркер и повесил трубку.

Уимзи влетел в комнату, чуть ли не пританцовывая.

— Мисс Прайс, ваши шансы на главный приз резко подскочили, — объявил он. — Пятьдесят к одному, что это самоубийство, а на него никто не поставил. Теперь я буду носиться по городу и скалиться во всю пасть.

— Жаль, что не смогу к вам присоединиться, — сказала Сильвия Марриот, — но я буду рада, если окажусь неправа.

— А я рада, что я права, — упрямо произнесла Эйлунд.

— И я был прав, и ты был прав, и все отлично, я же прав?[53] — продекламировал Уимзи.

Марджори Фелпс посмотрела на него и ничего не сказала. Неожиданно она почувствовала, как внутри что-то больно сжалось.

Глава IX

Одному мистеру Бантеру известно, какие чары пришлось пустить в ход, чтобы простую доставку записки обратить в благосклонно принятое приглашение на чай. В день, который так радостно завершился для лорда Питера, Бантер в половине пятого сидел на кухне в доме мистера Эркарта и поджаривал оладьи. В приготовлении оладий он достиг высокого мастерства, а в некотором злоупотреблении маслом беды не было ни для кого — разве что для кармана мистера Эркарта. Разговор, естественно, зашел об убийстве. Для жаркого очага и оладий с маслом нет лучшего дополнения, чем дождь за окном снаружи и хорошая порция уютных ужасов внутри. Чем сильнее хлещет дождь и чем отвратительнее подробности, тем вкуснее кажется угощение. В данном случае все необходимое для приятного времяпрепровождения наличествовало в лучшем виде. — Уж какой он был бледный, когда пришел, — рассказывала кухарка, миссис Петтикан. — Я его видела — меня послали наверх принести грелки. Три штуки — одну, значит, в ноги, другую для спины, а самую большую, резиновую, — на живот. Лежит он весь белый, трясется, совсем больной, просто ужас. И стонет так жалобно.

— Нет, кухарка, он скорее был зеленым, — возразила Ханна Вестлок, — или даже лучше сказать желто-зеленым. Я уж было решила, что у него что-то вроде желтухи — совсем как весной, когда у него были приступы.

— Тогда он был нездорового цвета, — согласилась миссис Петтикан, — но с тем, что в последний раз, не сравнить. Да еще ноги сводило судорогой, и как он, бедный, мучился. Сестра Уильямс тогда еще крепко задумалась — такая, знаете, милая девушка, нос не задирает, не то что некоторые. «Миссис Петтикан», — сказала она мне, сразу видно хорошее воспитание, а то некоторые взяли моду говорить запросто — «кухарка», будто они мне жалованье платят и могут уже и по имени не называть. Так вот: «Миссис Петтикан, — сказала она, — никогда я не видала таких судорог, кроме одного-единственного случая, который был точь-в-точь как этот. И попомните мои слова, миссис Петтикан, эти судороги неспроста». Ох, а я ведь тогда и не поняла, о чем она.

— Это характерно для случаев отравления мышьяком, по крайней мере так утверждает его светлость, — сказал Бантер. — Чрезвычайно неприятный симптом. С мистером Бойзом ранее такое случалось?

— Судорог раньше не было, — сказала Ханна Вестлок, — но я припоминаю, что весной он, когда болел, жаловался на колотье в руках и в ногах. Знаете, как покалывает, когда ноги отсидишь. Его это донимало, потому что он как раз торопился закончить статью, а тут такое, да еще глаза у него, бедняги, болели, в общем, писание для него было пыткой.

— Судя по тому, что говорил обвинитель после беседы с сэром Джеймсом Лаббоком, — заметил Бантер, — покалывания в руках и ногах, а также ослабленное зрение свидетельствуют о том, что мышьяк ему давали регулярно, если можно так выразиться.

— Что же это за мерзкая, ужасная женщина, — сказала миссис Петтикан, — возьмите еще оладушек, мистер Бантер, — подумать только, устроить такую медленную пытку бедному мистеру Бойзу. Ладно бы в запале ударила по голове или пырнула мясным ножом — это я еще могу понять, но чтобы медленно травить человека, это надо быть дьяволом во плоти.

— Дьявол, миссис Петтикан, по-другому и не скажешь, — согласился гость.

— И ведь мерзость вся не только в том, что она обрекла беднягу на медленную мучительную смерть, — добавила Ханна. — Если б не благое Провидение, заподозрить могли бы всех нас.

— Точно, — согласилась миссис Петтикан. — Поверите, когда хозяин мне сказал, что мистера Бойза откопали, а он весь набит этим гадким мышьяком, у меня земля ушла из-под ног, а комната перед глазами закружилась, как карусель с лошадками. «Ох, сэр, — говорю я ему, — да неужто в нашем доме?» А он мне: «Миссис Петтикан, искренне надеюсь, что нет». — Придав сцене истинно макбетовский колорит, миссис Петтикан, довольная собой, продолжила: — Да, так я ему и сказала, «в нашем доме?», говорю, и потом я три ночи подряд глаз не сомкнула: как тут заснешь, когда полиция шастает, ужасы всякие — то одно, то другое.

— Но вам, естественно, не составило труда доказать, что это произошло не в вашем доме? — предположил Бантер. — Мисс Вестлок так замечательно выступила на суде, что для судьи и присяжных все и не могло быть яснее. Судья вас похвалил, мисс Вестлок, но тут любой похвалы будет мало. Ведь вы так просто и ясно говорили в суде перед полным залом.

— Да я никогда застенчивостью не страдала, — призналась Ханна, — и потом, мы столько раз все обговорили с хозяином и с полицией, что я уже наперед знала все вопросы и была, так сказать, подготовлена.

— Но как вам удалось так точно описать все детали и ни разу не сбиться! — восхитился Бантер.

— Понимаете, мистер Бантер, на следующее утро после того, как мистеру Бойзу стало плохо, хозяин спустился к нам вниз, сел в это самое кресло и сказал нам очень любезно, прямо как вы разговариваете: «Боюсь, мистер Бойз тяжело болен. Видимо, что-то из еды вызвало расстройство, — говорит он, — и возможно, это курица. Поэтому я хочу, чтобы вы с кухаркой, — говорит он, — подробно описали мне все, что мы вчера ели на ужин, чтобы понять, что же это может быть». «По-моему, сэр, — говорю я, — мистер Бойз не мог вчера съесть ничего вредного, потому что мы с кухаркой — если не говорить о вас — ели то же самое, и все было в наилучшем виде».

— И я так же сказала, — добавила кухарка. — Ужин-то был самый незатейливый — никаких тебе устриц, или мидий, или еще чего, а моллюски, известное дело, для некоторых хуже яда. Но нет, был только добрый крепкий бульончик, немножко рыбы и тушеной курочки с репой и морковкой в подливке да омлет — что может быть легче и полезней? Есть, конечно, люди, которые яйца не выносят ни в каком виде — моя мать, например, как съедала хоть кусочек пирога, в который добавили яйцо, так сразу вся покрывалась пятнами, будто у нее крапивница, представляете? Но мистер Бойз был большой охотник до яиц, а уж омлет просто обожал.

— И в тот вечер он ведь сам и приготовил омлет, да?

— Да, — подтвердила Ханна, — я еще хорошо запомнила, потому что мистер Эркарт меня спросил, есть ли свежие яйца, и я ему напомнила, что он сам днем принес яиц из магазина на углу Лэм-Кондуит-стрит, а у них там всегда яйца свежие, прямо с фермы. И еще я ему напомнила, что одно было треснутое, а он сказал: «Мы из него сегодня же сделаем омлет, Ханна», — и я принесла с кухни чистую миску и туда как раз положила яйца, одно треснутое и три целых, и больше к ним не прикасалась до самого ужина. «И кроме того, — сказала я потом, — на кухне от дюжины яиц осталось еще восемь — отличные, свежие, проверьте сами, если хотите». Можете спросить у кухарки, все так и было.

— Да, Ханна. А уж курица была просто прелесть. Я еще сказала Ханне: такая молоденькая, свежая, что просто грех ее тушить — как бы она красиво зажарилась! Но мистер Эркарт всегда настаивает на тушеной курице, он говорит, так она получается ароматнее, а ему, конечно, виднее.

— Приготовленная с крепким говяжьим бульоном, — рассудительно произнес Бантер, — с овощами, уложенными плотными слоями, с нежирным беконом в самом низу и сдобренная солью, перцем и паприкой, тушеная курица может превзойти почти любое блюдо. Я бы от себя порекомендовал еще soupçon[54] чеснока, но сознаю, что это не каждому по вкусу.

— Я его не то что нюхать — видеть не могу, — призналась миссис Петтикан, — но в остальном полностью с вами согласна. Я еще всегда добавляю в бульон гусиные потроха, а как наступает сезон, люблю еще подсыпать грибов, но только ни в коем случае не маринованных: на вид симпатичные, а попробуешь, так в сапожных клепках вкуса и то больше. Но главный секрет, как вы прекрасно знаете, мистер Бантер, он в том, как готовить — плотно закрыть крышку, чтобы удержать запах, и хорошенько потомить, чтобы все как следует пропиталось соками. Не спорю, блюдо очень приятное, нам с Ханной нравится, хотя мы любим и хорошо зажаренную птицу, особенно если сбрызнуть жиром да набить доброй начинкой, чтобы не пересушить. Но мистер Эркарт и слышать не желает о жареной птице, а раз он платит по счетам, то ему и командовать.

— Что ж, — сказал Бантер, — если эта тушеная курица и могла чем-то навредить здоровью, то вас с мисс Вестлок это бы точно не миновало.

— Конечно нет, — сказала Ханна, — потому что, не стану скрывать, аппетит у нас, слава богу, отменный, и съели мы все до последней ложки, кроме одного кусочка, который я дала кошке. На следующий день мистер Эркарт захотел посмотреть на остатки блюда и был очень удивлен, узнав, что все уже съедено, а блюдо давно вымыто — как будто в этой кухне грязную посуду хоть раз оставляли на ночь.

— Начинать день с мытья грязной посуды — это не по мне, — сказала миссис Петтикан. — А супа, кстати, все-таки немного осталось, самая капелька, и мистер Эркарт отнес его показать доктору, тот попробовал и сказал, что суп очень хороший. Это нам передала сестра Уильямс — она сама слышала, хотя супа и не пробовала.

— А что до бургундского, — добавила Ханна, — это единственное, к чему притронулся один только мистер Бойз, и мистер Эркарт велел мне бутылку оставить и закупорить. Мы так и сделали, потому что потом полиция, конечно, захотела проверить вино.

— Мистер Эркарт проявил редкую дальновидность, приняв такие предосторожности, — сказал Бантер, — учитывая, что на тот момент никто не сомневался, что несчастный умер естественной смертью.

— Вот и сестра Уильямс то же самое сказала, — ответила Ханна, — но мы подумали, мистер Эркарт ведь адвокат, ему виднее, что полагается делать, если кто внезапно умирает. И он подошел к делу очень тщательно: велел мне горлышко бутылки залепить пластырем и написать мои инициалы, чтобы ее случайно не открыли. Сестра Уильямс считает, он с самого начала предвидел судебное разбирательство, но так как доктор Уэр узнал от мистера Бойза, что тот всю жизнь мучился от разлития желчи, то свидетельство о смерти выдали без лишних разговоров.

— Естественно, — сказал Бантер, — но как удачно, что мистер Эркарт так хорошо понял свои обязанности в этих обстоятельствах. Его светлость знавал немало случаев, когда из-за простой неосмотрительности невинному человеку грозила виселица.

— Я как подумаю, что мистера Эркарта ведь могло тогда и не быть дома, — сказала миссис Петтикан, — у меня сердце так и заходится. Его снова вызвали к этой утомительной старой леди, которая все умирает и никак не умрет. Как же ее… а, миссис Рейберн, из Уиндла. Денег у нее куры не клюют, ничего не скажешь, да только кому от этого прок — по слухам, она совсем впала в детство. В молодые годы она, говорят, была дурного поведения, и вся родня, кроме мистера Эркарта, ее знать не желает, да и он, может, не особо рад, но куда ему деваться — он ее адвокат, это его обязанность.

— Как нам с вами известно, миссис Петтикан, обязанности не всегда бывают приятными, — заметил мистер Бантер.

— Богатые легко могут найти тех, кто будет исполнять их обязанности вместо них, — сказала Ханна. — И позволю себе смелость заметить, что если б миссис Рейберн жила в бедности, то хоть мистер Эркарт ей и внучатый племянник, а пришлось бы ей обходиться своими силами.

— О! — удивился Бантер.

— Больше я ничего не скажу, но мы с вами, мистер Бантер, знаем, как устроен мир, — заметила Ханна.

— Полагаю, мистер Эркарт должен что-то получить, когда старушка прикажет долго жить, — сказал Бантер.

— Может, и так. Он, знаете ли, неразговорчив, — ответила Ханна, — но ведь не стал бы тратить столько времени и срываться по первому зову в Вестмор-ленд просто так. Хотя мне самой не хотелось бы получить деньги, заработанные нечестным путем. Такие деньги счастья не принесут, мистер Бантер.

— Легко говорить, милая, когда нет никакого соблазна, — сказала миссис Петтикан. — В Англии немало знатных семей, о которых никто и не слыхал бы никогда, если б некоторые из членов семьи не отбрасывали щепетильность, которую нам всем прививают с детства. Если правда выйдет наружу, во многих шкафах отыщутся скелеты.

— Вы совершенно правы, миссис Петтикан, — согласился Бантер. — Я видел бриллиантовые колье и дорогие меха, на которых горели бы надписи «добытое грехом», если бы о темных делах заявляли во всеуслышание. Есть семейства, что высоко держат голову, но где бы они были, если бы тот или другой король не искал развлечений, как тогда выражались, вне королевской опочивальни.

— Поговаривают, что самые вышестоящие стояли недостаточно высоко, чтобы не снизойти до миссис Рейберн, когда она еще была молода, — со значением произнесла Ханна. — Королева Виктория ни разу не позволила ей выступить перед королевской семьей — она-то знала, что за птица эта миссис Рейберн.

— Она, кажется, была актрисой?

— И, говорят, очень красивой, хотя я что-то не могу припомнить ее сценического имени, — задумчиво протянула миссис Петтикан. — Такое еще странное было имя, Гайд Парк или вроде того… Рейберн, за которого она вышла замуж, был неизвестно кто — ей просто нужно было замять большой скандал. У нее было двое детей — не берусь судить, от кого, — и оба умерли от холеры — бог наказал, ясное дело.

— Мистер Бойз говорил по-другому, — самодовольно усмехнулась Ханна. — Дьявол заботится о своих подопечных — вот как он выражался.

— Ох, он чего только не говорил, — отмахнулась миссис Петтикан. — Оно и понятно — вы посмотрите, с кем он жил. Но если б все обошлось, он бы со временем образумился. Мистер Бойз, если хотел, мог быть очень милым. Заходил сюда, бывало, поговорить о том о сем, да так занятно.

— Вы, миссис Петтикан, слишком добры к джентльменам, — заметила Ханна. — Если у кого приятные манеры и слабое здоровье, вы с ним тут же начинаете носиться как с писаной торбой.

— Получается, мистер Бойз знал все о миссис Рейберн?

— Конечно, это же дела семейные, и к тому же мистер Эркарт уж наверное рассказывал ему больше, чем нам. Напомни, Ханна, каким поездом приезжает мистер Эркарт?

— Он велел подать ужин в семь тридцать. Значит, поезд прибывает в шесть тридцать.

Миссис Петтикан украдкой посмотрела на часы, и Бантер, уловив намек, поднялся и стал прощаться.

— Надеюсь, вы еще к нам заглянете, — любезно сказала кухарка. — Хозяин никогда не возражает, если респектабельный джентльмен зайдет на чай. В среду у меня короткий день.

— А у меня в пятницу, — подхватила Ханна, — и каждое второе воскресенье. Если вы евангелист, мистер Бантер, знайте, на Джадд-стрит просто прекрасный проповедник — преподобный Кроуфорд. Хотя вы, вероятно, на Рождество уедете из города?

Мистер Бантер ответил, что рождественские дни планирует провести у герцога Денверского, и удалился в сияющем ореоле чужого великолепия.

Глава X

— Питер, — сказал старший инспектор Паркер, — вот дама, с которой вам так не терпелось встретиться. Миссис Булфинч, позвольте вам представить лорда Питера Уимзи.

— Безумно рада знакомству, — объявила миссис Булфинч, хихикнула и принялась пудрить свое широкое лицо с белесыми бровями.

— До вступления в брак с мистером Булфинчем миссис Булфинч была душой бара «Девять колец» на Грейз-Иннроуд, — сообщил Паркер, — и славилась на всю округу своим шармом и остроумием.

— Да будет вам, — отмахнулась миссис Булфинч. — Какой вы несносный! Не слушайте его, ваша светлость. Ох уж эти полицейские!

— Те еще повесы, — сказал Уимзи, покачав головой. — Но мне ни к чему чужие свидетельства, я верю собственным глазам и ушам, и вот что я вам скажу, миссис Булфинч: если бы мне посчастливилось познакомиться с вами прежде, чем стало слишком поздно, я бы приложил все усилия, лишь бы утереть нос мистеру Булфинчу.

— Да вы такой же негодник, как и он, — ответила миссис Булфинч, необыкновенно польщенная. — Даже не знаю, что бы на это сказал мистер Булфинч. Ему, между прочим, пришлось не по душе, когда к нам зашел офицер и попросил меня заглянуть в Скотленд-Ярд. «Не нравится мне это, Грейси, — сказал он мне, — у нас всегда все честно-благородно, никаких дебоширов или выпивки в поздний час, а с этими парнями только свяжись — и бог знает, что они начнут выспрашивать». А я ему: «Да не дури ты! Мальчики меня прекрасно знают, на меня у них ничего нет, а раз они хотят расспросить про того молодого человека, что оставил в „Кольцах“ сверток, я совсем не против им рассказать, мне скрывать нечего. И что они подумают, если я вдруг откажусь прийти? Десять к одному, — говорю я ему, — заподозрят неладное». А он мне: «Ну, хорошо. Только я пойду с тобой». А я ему: «Да неужели? Ты же собирался утром нанять нового бармена. Потому что я навынос спиртным торговать не буду, и не надейся, я к такому не привыкла». Сказала ему так и ушла, а он уж пусть разбирается. Нет, на самом деле за это я его и люблю. Ничего плохого про моего Булфинча не скажу, просто, что бы там ни было — полиция, не полиция, — а я сама могу за себя постоять, уж будьте спокойны.

— Это видно, — сказал Паркер, стараясь сохранять терпение. — Но мистеру Булфинчу совершенно не о чем беспокоиться. Нам просто нужно, чтобы вы рассказали все, что сможете вспомнить, о том молодом человеке, про которого мы с вами говорили, и помогли нам разыскать белый бумажный сверток. Ваше участие может спасти от петли невинного человека — думаю, против этого ваш муж возражать не станет.

— Бедная девушка! — воскликнула миссис Булфинч. — Я, как только прочитала репортаж о процессе, сразу сказала мистеру Булфинчу…

— Миссис Булфинч, одну минуту. Если вы изволите начать с самого начала, лорду Питеру будет легче следить за вашим рассказом.

— Да, конечно. Что ж, милорд, как инспектор уже говорил, до свадьбы я служила в «Девяти кольцах». Тогда меня звали мисс Монтегю — куда красивее, чем Булфинч, и я почти жалела, что приходится расстаться с таким прекрасным именем, но что поделаешь! Когда девушка выходит замуж, она приносит немало жертв, а одной больше или одной меньше — не так уж важно. Я работала только в баре-салоне, а за стойкой в общем баре не стояла никогда — понимаете, район не самый респектабельный, чтобы девушке разливать эль за четыре пенса,[55] хотя по вечерам в салон часто заходят юристы, такие милые господа. Так вот, значит, там я проработала до самой свадьбы, которая, кстати, была в прошлом году на августовский выходной,[56] и как-то вечером, помню, пришел господин…

— Вы не могли бы вспомнить дату?

— Точно не скажу, какое было число, не хочу выдумывать, но незадолго до самого длинного дня. Я хорошо помню, потому что то же самое сказала тому господину.

— Вполне определенно, — сказал Паркер. — Значит, числа двадцатого или двадцать первого июня?

— Наверное, насколько я помню. А что до времени, это я вам могу сказать совершенно точно — я знаю, как вы, сыщики, помешаны на часах. — Миссис Булфинч снова хихикнула и лукаво на них посмотрела, ожидая похвалы. — Там сидел один господин — не из нашей округи, я его не знаю, — и он спросил, во сколько мы закрываемся, а я ответила, что в одиннадцать, и он сказал: «Слава богу! Я уж боялся, что меня выставят в половине одиннадцатого». А я тогда посмотрела на часы и сказала: «Не беспокойтесь, сэр. У нас здесь часы всегда на четверть часа вперед». На часах было двадцать минут одиннадцатого, так что я точно знаю, что на самом деле было примерно пять минут одиннадцатого. В общем, мы разговорились о всяких сторонниках сухого закона и о том, как они в последнее время пытаются в нашем баре передвинуть время продажи спиртного на пол-одиннадцатого, но у нас, слава богу, в комитете свой человек, мистер Джадкинс, — и тут, помню, какой-то молодой господин рывком открывает дверь, влетает в зал, можно сказать, чуть не падает, и кричит: «Скорее, двойной бренди!» Я, честно говоря, не хотела его обслуживать сразу — он был такой бледный и странный, как будто уже порядочно где-то нагрузился, а хозяин у нас на этот счет очень строгий. Но говорил он вполне внятно — в словах не путался, не твердил без конца одно и то же, а глаза были хоть и странные, но все ж таки не остекленевшие, если вы меня понимаете. Мы в нашем бизнесе враз можем оценить, сколько человек выпил. И этот господин чуть ли не повис на стойке, весь скривился, согнулся пополам и говорит мне: «И бренди не разбавляйте, будьте умницей. Как же мне плохо». А господин, с которым я до этого беседовала, спрашивает: «Постойте-ка, что случилось?» А он ему отвечает: «Кажется, я заболел». И руками вот так хватается за жилетку. — Миссис Булфинч обхватила себя руками за талию и изо всех сил вытаращила голубые глаза. — Тут уж я поняла, что он не пьяный, налила ему двойной «Мартелл» и плеснула капельку содовой. Он залпом все выпил и говорит: «Так-то лучше». А другой господин обхватил его одной рукой и помог ему сесть. В баре было полно народу, но они даже внимания не обратили — все трепались о своих скачках. Через некоторое время тот господин попросил стакан воды, я ему принесла, и он говорит: «Простите, если я вас напугал, но я только что пережил сильный шок, и, видимо, это сказалось на моем самочувствии. У меня, — говорит, — больной желудок, и стоит переволноваться — сразу начинается обострение. Но это, — говорит, — должно помочь». Достает, значит, белый бумажный сверток, а в нем какой-то порошок — он его высыпал в стакан, размешал авторучкой и выпил.

— Напиток получился шипучий? — спросил Уимзи.

— Нет, это был просто порошок, он еще не сразу растворился. Тот господин, когда выпил, сказал: «Это все поправит», или «Это должно все поправить», или что-то в этом роде. А потом сказал: «Спасибо, мне уже лучше. Пойду домой — вдруг опять начнется». Приподнял шляпу — настоящий джентльмен, ничего не скажешь — и был таков.

— Как вы думаете, сколько порошка он насыпал в воду?

— Да порядочно. Он его никак не отмерял — просто высыпал из бумажки, и все. Но там было не меньше десертной ложки.

— А что стало со свертком? — напомнил Паркер.

— Сейчас расскажу. — Миссис Булфинч стрельнула глазами на Уимзи и осталась весьма довольна эффектом, который производит ее история. — Только мы выпроводили последнего посетителя — было пять минут двенадцатого, Джордж как раз запирал дверь, — и тут я вижу, на стуле что-то белое лежит. Я сначала подумала, кто-то платок оставил, подняла — а это тот самый сверток. Я и говорю Джорджу: «Смотри-ка, тот господин оставил свое лекарство». Джордж спрашивает, какой еще господин, я ему объясняю, тогда он спрашивает, а что за лекарство-то, я смотрю, а наклейка с названием оторвана. Обычный сверток из аптеки, — знаете, у которых еще края загнуты и наискосок приклеено название, — только без наклейки.

— Может быть, вам удалось разглядеть, каким цветом было напечатано название — черным или красным?

— Дайте подумать, — ответила миссис Булфинч и ненадолго замолчала. — Нет, не могу сказать. Теперь, когда вы спросили, я вроде припоминаю, было там что-то красное, но точно не помню. Врать не буду. Я знаю, что там не было никакой этикетки с названием, потому что я специально поискала.

— На вкус вы порошок пробовать не стали?

— Конечно нет. А вдруг бы это оказался яд или еще что! Говорю же вам, выглядел этот посетитель очень странно.

Паркер и Уимзи переглянулись.

— Вы об этом подумали еще тогда? Или позже, когда уже прочитали о расследовании в газете? — спросил Уимзи.

— Само собой сразу, — возмущенно отозвалась миссис Булфинч. — Вы что, не слышали, я же сказала, что потому и не стала пробовать порошок! Я и Джорджу тогда то же самое сказала. А если не яд, вдруг марафет или еще что. «Лучше это не трогать» — вот как я Джорджу сказала, а он мне: «Брось его в огонь». Но я его не послушала — а вдруг бы тот господин вернулся за своим свертком? Так что я сунула его на полку за баром, где стоят бутылки, и даже думать о нем забыла, пока вчера не заявилась полиция.

— В баре все обыскали, — сообщил Паркер, — но ничего так и не нашли.

— Ну, тут уж я ни при чем — я ушла из «Колец» в августе, так что знать не знаю, куда могла деться эта бумажка. Может, ее выбросили во время уборки. Нет, постойте, я все-таки еще раз об этом вспоминала, как раз когда читала о процессе в «Мировых новостях».[57] И я еще сказала тогда Джорджу: «Не удивлюсь, если окажется, что это тот самый господин, которому сделалось так дурно в „Кольцах“! Только вообрази!» Так и сказала. А Джордж мне в ответ: «Милая моя Грейси, ты мне эти фантазии брось, незачем тебе связываться с полицией». Он, знаете ли, страшно гордый.

— Очень жаль, что вы не пришли к нам с этой историей, — мрачно сказал Паркер.

— Но откуда ж мне было знать, что это важно? Таксист его видел через несколько минут, и ему уже тогда было плохо, значит, порошок здесь ни при чем, если только это был тот самый господин, а за это я тоже не ручаюсь. К тому же я об этом вспомнила, только когда слушание уже прошло.

— Будет новое слушание, — сказал Паркер, — и вам, возможно, придется дать показания.

— Вы знаете, где меня найти, — с достоинством ответила миссис Булфинч. — Я бежать не собираюсь.

— Мы очень вам благодарны за то, что вы сегодня пришли, — любезно добавил Уимзи.

— Пустяки, — ответила миссис Булфинч. — Это все, господин старший инспектор?

— Пока что да. Если мы разыщем сверток, то попросим вас его опознать. И, кстати, миссис Булфинч, советую не обсуждать эту тему с друзьями. Иногда дамам хочется поболтать, слово за слово — и они вспоминают такие вещи, которые никогда не происходили. Сами понимаете.

— Я никогда не была болтлива, — оскорбилась миссис Булфинч. — Если уж на то пошло, в умении сложить два и два и получить пять дамам трудно соревноваться с джентльменами.

— Надеюсь, я могу передать эти сведения защите? — спросил Уимзи после ухода миссис Булфинч.

— Конечно, — ответил Паркер. — Именно поэтому я хотел, чтобы вы пришли и сами все услышали. А мы пока приложим все усилия, чтобы отыскать сверток.

— Да, — задумчиво проговорил Уимзи, — да, вам непременно придется это сделать.

Услышав новости, мистер Крофте не выказал особенной радости.

— Я же вас предупреждал, лорд Питер, не стоит раскрывать полиции все карты, — сказал он. — Теперь, когда им известно об этом эпизоде, они постараются повернуть его в свою пользу. Почему вы не предоставили нам самим заниматься расследованием?

— У вас на это было три месяца, и вы ни черта не сделали, — со злостью ответил Уимзи. — А полиция все раскопала за три дня. Сейчас время для нас очень ценно.

— Возможно, вы правы. Но разве вы не понимаете, что теперь полиция не угомонится, пока не отыщет этот драгоценный сверток?

— И что же?

— А вдруг это не мышьяк? Если бы вы доверили дело нам, мы бы вывалили эти сведения на полицию в самый последний момент, когда уже поздно что-то выяснять, и таким образом выбили бы почву из-под ног обвинителей. Изложите присяжным историю миссис Булфинч так, как вы ее услышали, и им придется признать это доказательством того, что покойный мог покончить с собой. Но теперь-то полиция, конечно, расстарается — найдет что-то или подделает, лишь бы доказать, что порошок был безвреден.

— А если они найдут сверток и окажется, что там был мышьяк?

— Тогда нам гарантирован оправдательный приговор, — сказал мистер Крофте. — Но вы-то сами, милорд, верите, что это возможно?

— Я прекрасно вижу, что вы не верите, — запальчиво ответил Уимзи. — Вы ведь на самом деле считаете, что ваша подзащитная виновна. А я так не думаю.

Мистер Крофте пожал плечами.

— В интересах нашей подзащитной, — сказал он, — мы обязаны учитывать неблагоприятные стороны разных показаний и улик, дабы предугадать действия обвинения. Позволю себе повторить, милорд, вы поступили неосмотрительно.

— Послушайте, — сказал Уимзи, — меня не устроит вердикт «вина не доказана». Речь идет о добром имени и счастье мисс Вэйн, поэтому если ее оправдают на основе сомнения в доказательствах, это будет равносильно обвинению. Я хочу, чтобы с нее сняли все подозрения и нашли настоящего виновного. В отношении нее не должно остаться и тени сомнения.

— Все это желательно, милорд, — ответил поверенный, — но позвольте вам напомнить, что задача состоит не только в том, чтобы обеспечить доброе имя и счастье мисс Вэйн, но и в том, чтобы спасти ее шею от петли.

— А я вам говорю, — сказал Уимзи, — пусть лучше мисс Вэйн сразу повесят, чем она на всю жизнь прослывет убийцей, которой удалось выйти сухой из воды.

— Серьезно? — спросил мистер Крофте. — Боюсь, защита не может с вами согласиться. Придерживается ли такого мнения сама мисс Вэйн?

— Меня бы это не удивило, — ответил Уимзи. — Но она невиновна, и я вас заставлю в это поверить раньше, чем покончу с делом.

— Превосходно, превосходно, — учтиво отозвался мистер Крофте, — я буду чрезвычайно рад. Но хочу повторить, лорд Питер, что, по моему скромному мнению, с вашей стороны будет разумнее не делиться всеми секретными сведениями со старшим инспектором Паркером.

Уимзи еще кипел от негодования после недавней встречи, когда входил в контору мистера Эркарта на Бедфордроу. Старший клерк сразу его узнал и почтительно поприветствовал долгожданного благородного посетителя. Попросив его светлость присесть на минуту, он удалился во внутренние комнаты.

Как только за старшим клерком закрылась дверь, машинистка, дама с резкими, некрасивыми и почти мужскими чертами лица, подняла взгляд от пишущей машинки и коротко кивнула лорду Питеру. Уимзи узнал в ней одну из сотрудниц «кошачьего приюта» и отметил про себя, что нужно будет похвалить мисс Климпсон за быстроту и исполнительность. Однако они даже словом не перемолвились; вскоре вернулся старший клерк и пригласил лорда Питера войти.

Норман Эркарт поднялся из-за стола и дружелюбно протянул гостю руку. Уимзи видел его в суде и еще тогда запомнил опрятный костюм адвоката, густые, гладкие темные волосы и манеру держаться, в которой преобладала энергичная и респектабельная деловитость. Теперь, рассмотрев его поближе, Уимзи понял, что мистер Эркарт чуть старше, чем казалось издалека, — должно быть, ему за сорок. Кожа у него была бледная и необычайно чистая, портили ее только мелкие точки, похожие на веснушки, что в такое время года довольно странно, тем более в человеке, чей внешний вид не говорит о долгом пребывании на воздухе. Проницательные темные глаза смотрели немного устало, а темные круги под ними наводили на мысль о том, что тревоги не обходят мистера Эркарта стороной.

Адвокат непринужденно поприветствовал гостя и спросил, чем может быть ему полезен.

Уимзи объяснил, что интересуется делом мисс Вэйн и получил от конторы «Гг. Крофте и Купер» разрешение побеседовать с мистером Эркартом и задать ему кое-какие вопросы, хотя, добавил Уимзи по обыкновению, он боится, что доставляет мистеру Эркарту неудобства.

— Что вы, лорд Питер, ничего подобного. Буду рад хоть чем-то вам помочь — правда, боюсь, все, что я могу рассказать, вы уже слышали. Разумеется, результаты вскрытия меня чрезвычайно удивили, но, признаюсь, я испытал большое облегчение, когда увидел, что на меня не может пасть подозрение, — учитывая обстоятельства, мое беспокойство вполне понятно.

— Да, вы, должно быть, намучились, — отозвался Уимзи. — Но в свое время вы успели принять все необходимые меры предосторожности.

— Мы, юристы, привыкаем думать о предосторожностях. Конечно, на тот момент я и не подозревал, что это могло быть убийство, иначе я, естественно, настоял бы на немедленном расследовании. Мне же тогда представлялось, что это какое-то пищевое отравление: не ботулизм — у него совсем другие симптомы, — но некое заражение, причиной которого явились посуда и кухонная утварь или же бациллы в самой еде. Я рад, что мое предположение не оправдалось, хотя реальность и оказалась гораздо ужаснее. Лично я полагаю, что при любой внезапной и необъяснимой смерти следует обязательно проводить анализ продуктов секреции, но у доктора Уэра не было никаких сомнений, поэтому я полностью доверился его мнению.

— Само собой, — сказал Уимзи. — Люди не начинают ни с того ни с сего подозревать убийство, хотя такое случается, пожалуй, намного чаще, чем принято считать.

— Возможно. И если бы я хоть раз работал с уголовным делом, то, наверное, что-то и заподозрил бы, но я в основном специализируюсь на таких процедурах, как передача имущества, официальное утверждение завещаний, разводы и тому подобное.

— Кстати, о завещаниях, — небрежно произнес Уимзи, — у мистера Бойза не было никаких видов на наследство?

— Насколько мне известно, нет. Отец его совсем небогат — обыкновенный сельский священник со скромным жалованьем, огромным домом, который он, как священник, должен содержать, и полуразвалившейся церковью. Вся его семья — работники умственного труда, принадлежащие к незавидной части среднего класса, к тем, на кого ложится груз налогов и чье финансовое положение никогда не бывает вполне устойчивым. Переживи Бойз всю родню, едва ли ему отошло бы по наследству больше нескольких сотен фунтов.

— Мне казалось, у него где-то есть богатая тетка.

— Нет, разве что вы говорите о старой Креморне Гарден. Бойз приходился ей внучатым племянником по материнской линии. Но она уже много лет не общается с его семьей.

Внезапно на лорда Питера снизошло одно из тех озарений, когда между разрозненными фактами вдруг обнаруживается связь. Взбудораженный новостями Паркера о белом свертке, он не придал должного значения рассказу Бантера о чаепитии с Ханной Вестлок и миссис Петтикан, но теперь вспомнил об актрисе со странным именем — «Гайд Парк или вроде того».

Картина сложилась в его голове сама собой, без каких-либо усилий, и он тут же задал следующий вопрос:

— Это, случайно, не миссис Рейберн из Уиндла, что в Вестморленде?

— Да, — подтвердил мистер Эркарт. — Я как раз недавно ее навещал. Хотя о чем я говорю, вы же мне туда писали. Бедная старушка еще лет пять назад впала в детство. Жалкое существование, должен вам сказать, — и себе, и другим в тягость. Мне всегда казалось жестоким, что закон позволяет положить конец страданиям любимого питомца, но отказывает в такой милости старым больным людям.

— Да уж, если бы мы затягивали страдания какой-нибудь кошки, общество по защите животных нас бы разделало под орех, — согласился Уимзи. — Удивительные порядки, правда? Но они ничуть не удивляют людей, которые вечно пишут в газеты жалобы на то, что собаку держат в конуре на сквозняке, зато не сделают ничего — и пальцем не пошевелят! — чтобы приструнить домовладельца, поселившего семью из тринадцати человек в сыром подвале без стекол в окнах — да и без самих окон. Это меня и правда приводит в бешенство, хотя обычно я довольно мирный болван. Бедная Креморна Гарден — хотя ей уже, наверное, недолго осталось.

— Честно говоря, на днях мы было решили, что она отошла. Старушке за девяносто, сердце сдает, и время от времени случаются приступы. Но некоторые пожилые леди необычайно живучи.

— Вы, по видимости, теперь единственный ее родственник.

— Думаю, да — если не считать моего дяди, который в Австралии, — подтвердил мистер Эркарт, не спрашивая, откуда Уимзи известно о его родственных связях. — Не то чтобы мое присутствие могло как-то поправить ее здоровье. Но я также ее поверенный, поэтому в любом случае должен находиться рядом, если вдруг что-то произойдет.

— Да, конечно. Как ее поверенный, вы, я полагаю, осведомлены о том, кому она завещала состояние?

— Естественно. Но, простите меня, я не совсем понимаю, какое отношение это имеет к теме нашего разговора.

— Понимаете, мне тут пришло в голову: вдруг Филипп Бойз так запутался в своих денежных делах — а это со всеми случается, — что решил разом все оборвать? Но если он надеялся что-то получить от миссис Рейберн, а старушонка — простите, я хотел сказать бедная старушка — уже готовилась сбросить этот бренный шум куда подальше,[58] то он мог и подождать немного или даже подзанять денег, пообещав расплатиться по получении наследства. Понимаете, к чему я клоню?

— Теперь вижу — вы пытаетесь доказать, что это было самоубийство. Что ж, согласен, для друзей мисс Вэйн это наиболее перспективная линия защиты, и здесь я могу вас поддержать. Дело в том, что миссис Рейберн не оставила Филиппу ничего. И, насколько мне известно, у него не было оснований рассчитывать на часть наследства.

— Вы уверены?

— Вполне. На самом деле, — мистер Эркарт помедлил, прежде чем продолжить, — так уж и быть, расскажу: однажды он сам меня об этом спросил, и я вынужден был сообщить ему, что у него нет ни малейшего шанса хоть что-то получить от миссис Рейберн.

— Так он сам вас спрашивал?

— Да.

— Это уже что-то. Как давно это было?

— Года полтора назад, кажется. Точнее не могу сказать.

— И, учитывая, что миссис Рейберн впала в беспамятство, Бойз мог не надеяться, что она когда-нибудь изменит завещание?

— Совершенно верно.

— Понимаю. Что ж, это может оказаться полезным. Еще бы, такое разочарование — логично предположить, что он очень рассчитывал на наследство. Кстати, деньги большие?

— Немалые, тысяч семьдесят — восемьдесят.

— До чего противно, должно быть, видеть, как столько добра пропадает даром, и знать, что тебе ничего не перепадет. А вам, к слову, что-нибудь причитается? Неужели ничего? Простите мое неуместное любопытство, но вы ведь фактически ее единственный родственник и к тому же столько лет за ней присматривали, так что обойти вас в завещании было бы как-то слишком.

Адвокат нахмурился, и Уимзи принялся извиняться:

— Знаю, знаю, это ужасно бестактно с моей стороны. Простите мою оплошность. В конце концов, как только старушка отойдет, новость непременно появится в газетах, так что не знаю даже, зачем я стал вас расспрашивать. Прошу вас, извините меня и забудьте, что я сказал.

— В принципе, у меня нет оснований от вас это скрывать, — задумчиво сказал мистер Эркарт, — хотя профессиональный инстинкт и велит по возможности держать сведения о клиентах в тайне. Вообще-то я и есть наследник миссис Рейберн.

— Да? — переспросил Уимзи раздосадованным тоном. — Но в таком случае моя версия сильно проигрывает, разве нет? Я хочу сказать, кузен мог рассчитывать на вас… хотя я, конечно, не знаю, какие у вас были соображения на этот счет…

Мистер Эркарт покачал головой:

— Я вижу, к чему вы ведете, и это вполне естественное предположение. Но если бы я так распорядился деньгами, это бы противоречило воле завещательницы. И хотя я мог передать их Филиппу законным путем, с моральной точки зрения это было бы неправильно, и я обязан был это ему разъяснить. Конечно, я мог бы время от времени помогать ему небольшими суммами, но, честно признаюсь, мне это казалось нежелательным. На мой взгляд, единственным выходом для Филиппа было бы научиться поддерживать себя исключительно собственными силами — своим литературным трудом. Не хочу плохо говорить об усопших, но он был склонен… чересчур полагаться на помощь окружающих.

— Не спорю. Миссис Рейберн, надо думать, придерживалась такого же мнения?

— Не совсем. Вообще-то причины кроются в более далеком прошлом. Она считала, что семья обошлась с ней дурно. Короче, раз уж мы так далеко зашли, думаю, я могу показать вам ее ipsissima verba.[59]

Мистер Эркарт позвонил в звонок на письменном столе.

— Самого завещания у меня здесь нет — есть только черновик. Мисс Мерчисон, будьте добры, принесите мне ящик с документами, на котором стоит пометка «Миссис Рейберн». Мистер Понд покажет вам, где искать. Ящик нетяжелый.

Дама из «кошачьего приюта» молча отправилась на поиски ящика.

— Это, конечно, против правил, лорд Питер, — сказал мистер Эркарт, — но порой чрезмерная осмотрительность хуже, чем ее отсутствие, а я хотел бы, чтобы вы хорошо понимали, почему мне пришлось занять столь бескомпромиссную позицию в отношении моего кузена. Спасибо, мисс Мерчисон.

Достав из кармана брюк связку ключей, он открыл одним из них ящик и вытащил оттуда стопку документов. Уимзи наблюдал за ним, как глуповатый терьер в ожидании лакомой косточки.

— Боже ты мой, — воскликнул адвокат, — где же оно… А! Ну конечно, как я мог забыть. Прошу прощения, бумаги в сейфе у меня дома. В июне, когда у миссис Рейберн случился очередной приступ, я забрал их домой, чтобы с ними свериться, но из-за волнений, последовавших за смертью Филиппа, совсем забыл вернуть их на место. Тем не менее в двух словах суть документа такова…

— Не беспокойтесь, — остановил его Уимзи, — это может подождать. Вы не возражаете, если я завтра зайду к вам домой, чтобы взглянуть на текст?

— Конечно, если вам это представляется важным. Простите меня за невнимательность. Я могу чем-то еще вам быть полезен?

Уимзи задал несколько вопросов на тему, которую Бантер уже успел изучить досконально, и откланялся. Мисс Мерчисон по-прежнему сидела за работой в общем офисе. Когда Уимзи прошел мимо, она на него даже не взглянула.

«Удивительно, — размышлял Уимзи, шагая по Бедфорд-роу, — кого ни спрошу об этом деле, все оказываются невероятно услужливы. С готовностью отвечают на вопросы, которые я даже не имею права задавать, и пускаются в длинные и притом совершенно ненужные объяснения. Такое ощущение, что им всем нечего скрывать. Поразительно. Может, Бойз и вправду покончил с собой. Очень надеюсь, что так. Жаль, что я не могу допросить его самого. Уж я бы ему устроил допрос с пристрастием, черт бы его побрал. У меня имеется на него уже около пятнадцати характеристик — и все разные… Очень невежливо совершать самоубийство, не объяснив предварительно в записке, что вы это сделали сами: остальным потом одни хлопоты. Когда я решу пустить себе пулю в лоб…»

Тут Уимзи остановился.

— Надеюсь, мне не придется, — сказал он вслух. — Надеюсь, до этого не дойдет. Матушка огорчится, да и зрелище будет не из приятных. Что-то мне перестает нравиться работа, которая кого-то подводит под виселицу. Друзьям этих людей несладко приходится… Но не надо думать о виселице. Не то прощай спокойствие.

Глава XI

На следующее утро в девять часов Уимзи явился к мистеру Эркарту домой. Тот еще завтракал.

— Я надеялся успеть к вам до того, как вы отправитесь в контору, — извиняющимся тоном сказал его светлость. — Большое спасибо, я уже заморил червячка. Нет, нет, благодарю, я не пью до одиннадцати. Для организма вредно. — Я разыскал для вас черновик завещания, — любезно сообщил мистер Эркарт. — Можете на него взглянуть, а я, если не возражаете, вернусь к своему кофе. Прочтите — там, конечно, раскрываются некоторые семейные тайны, но это все дело прошлое.

С журнального столика он взял страницу машинописного текста и передал ее Уимзи. Тот отметил про себя, что текст отпечатан на «Вудстоке». У строчной «р» край был как бы отколот, и прописная «А» немного выбивалась из строки.

— Наверное, мне стоит разъяснить родственные связи между Бойзами и Эркартами, чтобы вы поняли само завещание, — продолжил мистер Эркарт, вернувшись к обеденному столу. — У нас имеется общий предок Джон Хаббард — в начале прошлого столетия это был очень уважаемый банкир. Жил он в Ноттингеме, а банк, что довольно характерно для того времени, представлял собой частное семейное предприятие. У него были три дочери: Джейн, Мэри и Розанна. Девушки получили хорошее образование и со временем стали бы пусть не богатыми, но все-таки наследницами, только вот Хаббард наступил на старые грабли: пускался в необдуманные спекуляции, предоставлял клиентам слишком большую свободу действий и так далее. Банк прогорел, а дочерям Хаббарда не осталось ни пенни. Старшая из сестер, Джейн, вышла за Генри Брауна — школьного учителя, бедного и до отвращения высоконравственного. Их единственная дочь Джулия вышла замуж за преподобного Артура Бойза — это и есть родители Филиппа. Брак второй дочери, Мэри, был чрезвычайно удачен в финансовом отношении, хотя по социальному положению жених стоял ниже ее — Джосайя Эркарт торговал кружевом. Родители сначала восприняли новость как удар, но потом оказалось, что Джосайя очень достойный молодой человек, да к тому же из весьма почтенной семьи, и они примирились с этим браком. Сын Мэри, Чарльз Эркарт, задумал вырваться из низкой торговой среды. Он поступил на службу в адвокатскую контору, где успешно работал и наконец стал одним из партнеров. Это был мой отец, а я унаследовал дело.

Третья же дочь, Розанна, — продолжал мистер Эркарт, — была слеплена из другого теста. Настоящая красавица, она чудесно пела и танцевала, была необычайно привлекательна и избалована. К ужасу родителей, она сбежала из дома и подалась на сцену. Имя ее вымарали из семейной Библии. Девушка оправдала худшие их опасения — сделалась любимицей великосветского Лондона. Под сценическим псевдонимом Креморна Гарден она одерживала одну скандальную победу за другой. И при этом была умна, не какая-нибудь Нелл Гвин.[60] У нее была мертвая хватка. Она брала все: деньги, драгоценности, appartements meubles,[61] лошадей, экипажи и прочее — и все это обращала в капитал. Расточала она исключительно свою благосклонность, считая это разумной платой за все блага, и с этим трудно не согласиться. Я не знал Креморну Гарден в пору ее расцвета, но вплоть до удара, разрушившего ее разум и тело, она сохраняла остатки необыкновенной красоты. По-своему она была очень проницательной старушкой и притом с железной хваткой. Ее цепкие ручки, маленькие и пухлые, никогда ничего не выпускали — разве что в обмен на кругленькую сумму. Вы наверняка знаете этот тип.

Короче говоря, старшая сестра, Джейн, которая вышла за учителя, не пожелала иметь дела с паршивой овцой. Они с мужем оградились со всех сторон своей добродетелью и содрогались, завидев позорное имя Креморны Гарден на афише перед «Олим-пиком» или «Аделфи».[62] Письма они отсылали ей обратно нераспечатанными и даже отказали от дома, но апофеоз наступил, когда Генри Браун попытался выставить ее из церкви на похоронах своей жены.

Мои бабка и дед оказались не такими пуританами. В гости к ней не ходили, домой не приглашали, но время от времени брали ложу на ее спектакли, послали приглашение на свадьбу сына и вообще вели себя вежливо, хотя и отстраненно. Вполне естественно, что Креморна Гарден поддерживала знакомство с моим отцом, а когда пришло время, поручила ему свои дела. Он считал, что собственность есть собственность, каким бы путем она ни приобреталась, и частенько говорил, что если бы адвокаты отказывались управлять «грязными» деньгами, то половине клиентов пришлось бы указывать на дверь.

Пожилая леди ничего не забывала и не прощала. Одно упоминание Браунов и Бойзов приводило ее в бешенство. Поэтому, задумав написать завещание, она внесла в него параграф, который сейчас перед вами. Я обратил ее внимание на то, что ни Филипп Бойз, ни Артур Бойз, в сущности, не имели никакого отношения к ее травле, но старые раны, видимо, не затянулись, так что она и слышать не хотела о Филиппе. Я составил завещание так, как она хотела; откажись я, вместо меня его бы оформил кто-то другой.

Уимзи кивнул и погрузился в чтение завещания, которое было датировано восемью годами ранее. Единственным душеприказчиком назначался Норман Эркарт; кое-что отходило слугам, что-то — театральным благотворительным фондам, а далее говорилось:

Все остальное принадлежащее мне имущество, где бы оно ни находилось, я завещаю моему внучатому племяннику Норману Эркарту (владельцу адвокатской конторы на Бедфорд-роу), после смерти которого оно должно быть разделено между его законными детьми; если же упомянутый Норман Эркарт скончается, таковых не оставив, передать все мое имущество в (список перечисленных выше благотворительных организаций). Данное распоряжение служит знаком моей благодарности за заботу, оказанную мне упомянутым Норманом Эркартом и его покойным отцом Чарльзом Эркартом на протяжении всей их жизни, а также гарантией того, что никакая часть моего имущества не достанется моему внучатому племяннику Филиппу Бойзу или его потомкам. С этой целью, а также дабы указать на бесчеловечное обращение со мной семейства Филиппа Бойза, я в качестве своей посмертной воли предписываю упомянутому Норману Эркарту не уделять, не одалживать и не передавать упомянутому Филиппу Бойзу никакой доли доходов, полученных упомянутым Норманом Эркартом в течение всей жизни благодаря моему наследству, равно как и не использовать это наследство никоим образом с целью помощи упомянутому Филиппу Бойзу.

— Хм! Яснее некуда, — сказал Уимзи, прочитав. — Да, злопамятная особа.

— Весьма — но что прикажете делать со старыми дамами, которых ничем не урезонить? Она очень внимательно проследила, чтобы формулировки были достаточно четкими, и только потом согласилась поставить свою подпись.

— Филипп Бойз, должно быть, ужасно расстроился, — предположил Уимзи. — Благодарю вас. Я рад, что увидел этот документ, — он делает мою теорию о самоубийстве куда правдоподобнее.

В теории оно, может, так и было; только вот теория гораздо хуже, чем хотелось бы, согласовывалась с тем, что Уимзи успел выяснить о характере Бойза. Сам он скорее склонялся к предположению, что к самоубийству Бойза подтолкнуло неудачное свидание с Гарриет Вэйн. Но и эта версия была небезупречна. Уимзи не верилось, что Бойз к тому моменту продолжал питать к Гарриет Вэйн столь нежные чувства. Хотя, возможно, ему просто не хотелось думать о покойном хорошо. Уимзи опасался, что его собственные чувства начинают мешать здравому размышлению.

Он отправился домой и принялся читать гранки романа Гарриет. Писала она прекрасно — не поспоришь, но бесспорно было и то, что она слишком много знала об использовании мышьяка. Вдобавок в книге фигурировала пара художников из Блумебери, живущих идеальной жизнью в любви, веселье и бедности; однако всему этому приходит конец, когда молодой человек умирает от отравления, оставив возлюбленную безутешной, но жаждущей мести. Уимзи поскрипел зубами и отправился в тюрьму Холлоуэй, где едва не устроил сцену ревности. К счастью, ему на помощь пришло чувство юмора — правда, к тому моменту он совершенно измотал свою подзащитную перекрестным допросом и чуть не довел ее до слез.

— Простите, — сказал он, — на самом деле я вас страшно ревную к этому Бойзу. Понимаю, что не должен, но ничего не могу с собой поделать.

— Ревнуете, — сказала Гарриет, — и никогда не прекратите.

— А раз так, со мной будет невозможно жить. Вы это хотите сказать?

— Вы были бы очень несчастны. Не говоря уже о других отрицательных последствиях.

— Но послушайте, — возразил Уимзи, — если бы вы вышли за меня замуж, я бы перестал ревновать, потому что знал бы, что я вам нравлюсь и так далее.

— Вам кажется, что вы бы перестали. Но это не так.

— А что, у меня был бы повод? Думаю, нет. С чего бы? Это ведь все равно как жениться на вдове. Неужели все вторые мужья ревнуют?

— Не знаю. Но жениться на вдове — не то же самое. Вы бы никогда не смогли мне доверять, и ничего бы не вышло.

— Черт возьми, — воскликнул Уимзи, — если б вы хоть раз сказали мне, что я вам нравлюсь, все было бы прекрасно. Я бы вам сразу поверил. Но вы ведь этого не говорите, вот я и воображаю черт знает что.

— Вы бы в любом случае продолжали воображать все, что только можно. Никогда не смогли бы играть на равных. Мужчины на это не способны.

— Никогда?

— Исключения очень редки.

— Да, звучит скверно, — серьезно сказал Уимзи. — Конечно, если бы я оказался таким идиотом, все точно пошло бы наперекосяк. Я понимаю, о чем вы говорите. Был у меня знакомый, который от ревности буквально помешался. Когда жена не висела у него на шее, он говорил, это потому, что он для нее ничего не значит, а за любое проявление любви обзывал ее лицемеркой. В конце концов она не выдержала и сбежала с каким-то типом, до которого ей и дела не было, зато мой знакомый принялся всем рассказывать, что он был прав с самого начала. Но ему отвечали, что он, дурак, сам во всем виноват. В общем, все очень сложно. Похоже, тут важно, кто успеет приревновать первым. Может, вы смогли бы хоть немного меня приревновать? Я был бы очень рад, потому что это бы означало, что я вам не совсем безразличен. Не желаете послушать о некоторых обстоятельствах моего темного прошлого?

— Спасибо, нет.

— Но почему?

— Я не хочу знать о других.

— Серьезно? Это обнадеживает. Видите ли, если бы я пробуждал в вас материнские чувства, то вы бы изо всех сил постарались меня понять и поддержать. Терпеть не могу, когда меня понимают и поддерживают. Хотя в любом случае все они ничего не значили… кроме Барбары, конечно.

— Кто такая Барбара? — быстро спросила Гарриет.

— Одна девушка. На самом деле я многим ей обязан, — задумчиво ответил Уимзи. — Когда она вышла за другого, я взялся за расследования, лишь бы как-то залечить сердечные раны, — и в целом это оказалось очень весело. Но, признаюсь, она действительно выбила меня из колеи. Подумать только, из-за нее я даже специально прошел курс логики.

— Боже ты мой!

— И все ради удовольствия твердить Barbara celarent darii ferio baraliptord.[63] Каким-то образом эта фраза звучала для меня таинственно, романтически, как откровение страсти. Много лунных ночей подряд нашептывал я эти слова соловьям в садах Сент-Джонса[64] — сам я, конечно, учился в Баллиоле,[65] но это по соседству, рукой подать.

— Если за вас кто-то и выйдет, то исключительно ради удовольствия слушать, как вы мелете чепуху, — сурово сказала Гарриет.

— Не самая лестная причина, хотя и лучше, чем вообще никакой.

— Когда-то мне тоже прекрасно удавалась чепуха, — проговорила Гарриет со слезами на глазах, — но из меня это как будто вытрясли. Знаете, я ведь по природе очень жизнерадостная; на самом деле мрачность и подозрительность мне совсем не свойственны. Но теперь весь задор куда-то пропал.

— И неудивительно. Но с вами все будет в порядке. Просто улыбайтесь и предоставьте дяде Питеру обо всем позаботиться.

Когда Уимзи вернулся домой, его ожидало короткое письмо:

Уважаемый лорд Питер,

как видите, я получила место. Мисс Климпсон посылала шесть кандидаток — разумеется, всех с разными историями и рекомендациями, — и мистер Понд (старший клерк) нанял меня при условии, что выбор одобрит мистер Эркарт.

Я здесь всего пару дней, так что пока почти ничего не могу рассказать о работодателе, кроме того, что он сладкоежка и держит в письменном столе секретный запас шоколадного крема и рахат-лукума, которые тайком уминает во время диктовки. В общем-то он довольно мил.

Но кое-что все-таки есть. Мне кажется, любопытно будет разузнать о его финансовых операциях. Я, знаете, неплохо знакома с торговлей на фондовой бирже, так вот: вчера, пока мистера Э. не было, я за него ответила на один звонок. Обычному человеку то, что я услышала, не сказало бы ничего, но только не мне — потому что я-то кое-что знаю о том, кто звонил. Попробуйте выяснить, имел ли мистер Э. дело с трестом «Мегатерий» до его банкротства.

Напишу, как только еще что-нибудь выясню.

С уважением,

Джоан Мерчисон

— Трест «Мегатерий»? — удивился Уимзи. — Хорошенькое дельце — для такого почтенного адвоката. Надо бы спросить Фредди Арбатнота. Тот еще болван, но в акциях он по какой-то невероятной причине разбирается.

Он перечитал письмо, машинально отметив про себя, что оно напечатано на «Вудстоке» со строчной «р», у которой край как бы отколот, и прописной «А», немного выбивающейся из строки.

Вдруг, словно очнувшись, он перечитал письмо еще раз, уже совсем не машинально отмечая, что у строчной «р» край отколот, а прописная «А» немного выбивается из строки.

Потом Уимзи сел и написал несколько слов, сложил лист бумаги, адресовал его мисс Мерчисон и велел Бантеру отправить записку по почте.

Первый раз за время этого утомительного расследования он почувствовал, как забурлили мутные воды догадок и из глубин его разума вынырнула на поверхность настоящая идея.

Глава XII

Постарев и став еще разговорчивей прежнего, Питер не раз уверял, что то Рождество у герцога Денверского уже двадцать лет является ему в кошмарах. Хотя, возможно, он несколько сгущал краски. Во всяком случае, те события оказались суровым испытанием для его самообладания. Тучи стали собираться за чаем, когда миссис Димсворси, известная также как Чудо Природы, своим высоким, пронзительным голосом поинтересовалась:

— А правда, дорогой лорд Питер, что вы взялись защищать эту ужасную отравительницу?

Вопрос выстрелил, как пробка из бутылки шампанского. Долго сдерживаемое любопытство всех собравшихся прорвалось наружу вспененным потоком колких замечаний.

— Это точно она, но я ее нисколько не виню, — сказал капитан Томми Бейтс, — еще бы, такой мерзкий тип. У него ведь на книгах все суперобложки были с его фотографией — страшное позерство. Просто удивительно, в каких паршивцев влюбляются наши интеллектуалки. Всех этих негодяев надо просто переморить, как крыс. Вы посмотрите, что они делают со страной.

— Но как писатель он был очень одарен, — возразила миссис Пудграм, дама лет тридцати с небольшим, чья безжалостно перетянутая фигура наводила на мысли об отчаянном стремлении приспособить свой вес ко второму слогу своей фамилии, никак не к первому. — В его книгах есть истинно галльская дерзость и вместе с тем выразительная лаконичность. Дерзость встречается часто, но такой афористичный стиль — это дар, который…

— Ну, если только вам нравится всякая грязь, — довольно грубо оборвал ее капитан.

— Я бы не стала это так называть, — ответила миссис Пудграм. — Да, он честен, а такого в нашей стране не прощают. Это все от лицемерия, нашей национальной черты. Но красота стиля поднимает все на совершенно иной уровень.

— Лично я в своем доме этой мерзости не потерплю, — отрезал капитан. — Как-то я застал Хильду с одной из его книжек и сказал: «Сейчас же верни эту дрянь в библиотеку». Обычно я не вмешиваюсь, но всему должен быть предел.

— А как вы узнали, что это мерзость? — поинтересовался Уимзи самым невинным тоном.

— Мне хватило статьи Джеймса Дугласа в «Экспрессе», — ответил капитан Бейтс. — Он цитирует несколько отрывков — та еще похабщина.

— Тогда хорошо, что все мы их читали, — сказал Уимзи. — Предупрежден — значит вооружен.

— Мы должны быть очень благодарны прессе, — заметила вдовствующая герцогиня, — не правда ли, так мило с их стороны отбирать самое лучшее и избавлять нас от необходимости читать книги? К тому же это большое подспорье для бедных, которые не могут себе позволить не то что книжку за семь шиллингов шесть пенсов, но даже библиотечный абонемент, хотя мне кажется, последнее довольно дешево, если, конечно, читать быстро. Правда, не думаю, что покупатели дешевых абонементов станут брать такие книги, потому что я как-то спросила свою горничную, замечательную, кстати, девушку, которая постоянно стремится развивать свой ум, чего не скажешь о большинстве моих друзей, но это все, конечно, благодаря бесплатному образованию — честно говоря, я подозреваю, что она голосует за лейбористов, хотя я никогда не спрашивала, потому что как можно о таком спрашивать, — но даже если бы и спросила, я бы все равно никак не могла на нее повлиять, согласитесь?

— И все же сомневаюсь, что она могла убить его из этих соображений, — подала голос невестка герцогини. — Судя по всему, она ничем не лучше его самого.

— Брось, Элен, ты не можешь так думать! — возразил Уимзи. — Черт возьми, она же пишет детективы, а там добродетель всегда торжествует над пороком. Детектив вообще самый невинный из жанров.

— Дьявол ради своей выгоды всегда готов процитировать Писание, — ответила молодая герцогиня. — Говорят, книги этой кошмарной женщины теперь раскупаются молниеносно.

— А по моему мнению, это было задумано как рекламный ход, но что-то пошло не по плану, — вступил мистер Харрингей, крупный, жизнерадостный и чрезвычайно состоятельный господин со связями в Сити. — Никогда не угадаешь, что на уме у этих рекламщиков.

— Ну, на этот раз они, похоже, решили зарезать курицу, несущую золотые яйца, — сказал капитан Бейтс и расхохотался. — Разве что Уимзи провернет один из своих фирменных трюков.

— Очень на это надеюсь, — сказала мисс Титтертон. — Обожаю детективы. Я бы заменила ей смертный приговор исправительными работами с условием, чтобы она раз в полгода выдавала новый роман. Уж полезнее, чем заставлять ее щипать пеньку или шить мешки для почты, где их все равно потеряют.

— Вам не кажется, что вы несколько забегаете вперед? — мягко спросил Уимзи. — Ее пока не осудили.

— Ну так осудят в следующий раз. С фактами не поспоришь, Питер.

— Точно, — согласился капитан Бейтс. — Полицейские отлично знают, что делают. Если уж кого сажают на скамью подсудимых, значит, у него рыльце в пушку.

Тут капитан ступил на зыбкую почву, так как всего несколько лет назад сам герцог Денверский привлекался к суду по ложному обвинению в убийстве.[66]

Повисло неловкое молчание, которое нарушила герцогиня, произнеся ледяным тоном:

— В самом деле, Бейтс?

— А, нет, конечно же случаются ошибки, но тут-то совершенно другой случай. Я хочу сказать, эта женщина, у нее ведь ни стыда ни совести, то есть…

— Выпейте, Томми, — великодушно предложил лорд Питер. — Чувство такта вам сегодня изменяет.

— Лорд Питер, но расскажите же нам, что она из себя представляет! — взмолилась миссис Димсворси. — Вы с ней разговаривали? Мне показалось, что голос у нее приятный, хотя так-то, конечно, посмотреть не на что.

— Приятный голос, говорите? — переспросила миссис Пудграм. — Я бы сказала — зловещий. Меня от него так и заколотило — мурашки бегали по всей спине. Натуральная нервная дрожь. Вообще-то с этими ее угольными глазами она могла бы смотреться даже эффектно, если ее приодеть как следует. Этакая femme fatale. Питер, она вас не пыталась загипнотизировать?

— Я читала в газете, будто она сотнями получает предложения о браке, — заметила мисс Титтертон.

— Из одной петли сразу в другую, — хохотнул мистер Харрингей.

— Лично я не захотела бы жениться на убийце, — сказала мисс Титтертон, — тем более если она сначала натренировалась на детективных романах. Каждый раз будет казаться, что у кофе странный привкус.

— Все эти люди просто сумасшедшие, — подхватила миссис Димсворси. — Помешаны на славе. Они как душевнобольные, которые сами на себя наговаривают и признаются в преступлениях, которых не совершали.

— Из убийцы может получиться прекрасная жена, — заметил Харрингей. — Взять хотя бы Мадлен Смит — тоже использовала мышьяк, кстати, — а потом вышла замуж и счастливо дожила до почтенной старости.

— Но дожил ли до старости ее муж? — спросила мисс Титтертон. — Вот в чем вопрос, согласитесь.

— А я считаю, кто один раз отравил, уже не остановится, — заявила миссис Пудграм. — Развивается настоящая зависимость, как от выпивки или наркотиков.

— Это опьяняющее сознание собственного могущества, — сказала миссис Димсворси. — Но расскажите нам все-таки, лорд Питер…

— Питер! — обратилась к нему мать. — Не мог бы ты пойти посмотреть, как там Джеральд? Скажи, что его чай скоро совсем остынет. Он, должно быть, на конюшне, разговаривает с Фредди про трещины в копытах, гниение стрелки и бог знает о чем, с лошадями ведь постоянно что-нибудь случается, и до чего же это утомительно. Элен, Джеральд у тебя распустился, в детстве он был очень пунктуальным мальчиком. Это Питер всегда доставлял много хлопот, но с возрастом почти что стал человеком. Спасибо его чудесному камердинеру, он Питеру спуску не дает — знаете, это совершенно замечательная личность, необыкновенного ума и старой закалки, настоящий тиран, а уж какие манеры! Любой американский миллионер его бы с руками оторвал, интересно, не боится ли Питер, как бы он в один прекрасный день не известил его об уходе, правда, он очень к нему привязан, я имею в виду, Бантер к Питеру, хотя и наоборот тоже, готова поспорить, к нему Питер прислушивается чаще, чем ко мне.

К этому моменту Уимзи уже улизнул из гостиной и направлялся к конюшням. Навстречу ему попался Джеральд, герцог Денверский, в сопровождении Фредди Арбатнота. Первый мрачно усмехнулся, когда Уимзи передал ему просьбу герцогини.

— Видимо, мне все-таки придется там объявиться, — сказал он. — Зачем этот чай вообще придумали? Только портит аппетит и настроение перед ужином.

— Да уж, мерзкое пойло, — согласился Фредди. — Питер, вас-то мне и надо.

— Аналогично, — отозвался Питер. — Разговоры меня порядком утомили. Давайте проберемся в бильярдную и укрепим тело и душу, пока на нас не обрушилась очередная буря.

— Лучшее предложение за день! — воодушевился Фредди. Он с довольным видом проследовал за Уимзи в бильярдную и рухнул в глубокое кресло. — Ох уж это Рождество — скука смертная! Самые ненавистные вам люди собираются вместе в знак взаимного расположения и тому подобного.

— Принесите нам два виски, — сказал Уимзи лакею. — И еще, Джеймс, если кто-то спросит обо мне или мистере Арбатноте, то мы, пожалуй, куда-то ушли. Ну что, Фредди, ваше здоровье! Как выражаются журналисты, не просочились ли новые подробности?

— Я все вверх дном перевернул, но кое-что о вашем знакомом разнюхал, — ответил мистер Арбатнот. — Нет, серьезно, если так дальше пойдет, мне впору заняться вашим ремеслом. Например, финансовая колонка дядюшки Фредди или что-то вроде того. Ваш Эркарт парень осторожный, хотя ему, в принципе, и положено — как-никак, респектабельный семейный юрист и так далее. Но я вчера виделся с одним типом, чей приятель слышал от своего знакомого, что в последнее время Эркарт пустился во все тяжкие.

— Вы уверены, Фредди?

— Не то чтобы прямо уверен. Но тот тип у меня вроде как в долгу — я ему посоветовал не связываться с «Мегатерием» еще до того, как они пошли на дно. И он думает, что если разыскать того знакомого — не приятеля, который ему рассказал, а другого, — то он сможет из него что-нибудь вытянуть, особенно если парню что-то посулить, улавливаете?

— Не сомневаюсь, у вас много ценных секретов.

— Скажем так, у меня есть что ему предложить. Он, как я слышал от приятеля того первого типа, сейчас на мели — попал впросак с акциями авиалиний, а если я сведу его с Голдбергом, парень спасен, потому что Голдберг — кузен старого Леви, ну, вы знаете, которого убили,[67] а евреи ведь держатся друг за друга не хуже пиявок — и правильно, по-моему, делают.

— Но при чем здесь вообще старый Леви? — удивился Уимзи, стараясь припомнить обстоятельства полузабытого убийства.

— Честно говоря, — немного смущенно пробормотал Фредди, — вы бы, наверное, сказали, что я тут… э… выкинул фокус. Рахиль Леви… э… в общем, скоро станет миссис Фредди и все такое прочее.

— Ну наконец-то, — сказал Уимзи и позвонил. — Тысяча поздравлений. Долго же вам пришлось ждать.

— Да, долго, — согласился Фредди. — Не поспоришь. Я ведь христианин, вот в чем проблема, — по крайней мере, крещеный, хотя я им объяснил, что христианин из меня никудышный — я и в церкви-то бываю только на Рождество, пусть у нас и есть до сих пор своя скамья. Правда, их, по-моему, гораздо больше волнует, что я не еврей. Ну, тут уж никакие молитвы не помогут. И потом вопрос — как быть с детьми, если они появятся. Но тут я их заверил, что не возражаю, пусть считают их кем угодно — и я в самом деле не против. Как я уже сказал, если ребята попадут в компанию Леви и Голдбергов, им страшно повезет, особенно если мальчишки когда-нибудь станут заниматься финансами. А вдобавок я все-таки растопил сердце леди Леви, когда сказал, что уже почти семь лет служу за Рахиль,[68] — правда, ловко придумано?

— Еще два виски, Джеймс! — потребовал лорд Питер. — Блестяще, Фредди! Как вам только в голову пришло?

— В церкви, на венчании Дианы Ригби, — ответил тот. — Невеста опаздывала уже минут на пятьдесят, делать было нечего — я и взял со скамьи Библию. Почитал — да уж, суровый дядька был этот старый Лаван — и подумал: «В следующий раз, как буду у них, надо это провернуть», — и старушка просто растаяла.

— Короче говоря, ваша личная жизнь наконец устроена, — подытожил Уимзи. — Выпьем за это! Возьмете меня шафером, Фредди, или дело будет в синагоге?

— Вообще-то да, пришлось согласиться на синагогу, — ответил Фредди. — Но жениху вроде бы полагается привести друга. Не бросите меня, старина? И помните, шляпу не снимать.

— Буду иметь в виду, — сказал Уимзи, — а Бантер меня проинструктирует насчет церемонии. Он должен знать. Он вообще все знает. Только скажите, Фредди, вы же не забудете про мою просьбу — разведаете, что да как?

— Не забуду, дружище, честное слово. Как только что-нибудь выясню, дам вам знать. Но чует мое сердце — тут наверняка дело нечисто.

Эти слова немного утешили Уимзи. По крайней мере, он взял себя в руки и постарался оживить довольно сдержанное веселье в поместье герцога Денверского. Герцогиня Элен даже едко заметила мужу, что лорду Питеру в его возрасте уже пора бы относиться к жизни серьезно, остепениться наконец и перестать паясничать.

— Не знаю, не знаю, — ответил герцог Денверский. — Питер такой чудак — никогда не угадаешь, что у него на уме. Однажды он вытащил меня из серьезной передряги, так что пусть поступает, как ему вздумается. Оставь его в покое, Элен.

Приехавшая накануне Рождества леди Мэри считала иначе. Пробило уже два часа ночи, когда она решительно вошла в спальню младшего брата. Ужин, танцы и шарады совершенно всех измотали. Уимзи сидел в халате у камина, погрузившись в задумчивость.

— Слушай, Питер, — сказала леди Мэри, — какой-то ты подозрительно возбужденный. Что-нибудь случилось?

— Слишком много сливового пудинга, — ответил Питер, — и слишком много деревенского воздуха. Я сущий мученик — сгораю в бренди ради семейного праздника.[69]

— Да, просто ужас. Но как все-таки твои дела? Сто лет не виделись. Тебя так долго не было.

— А ты, я смотрю, очень увлеклась отделкой домов.

— Надо же чем-то заниматься. Ты ведь знаешь, мне противно болтаться без дела.

— Понимаю. Кстати, Мэри, ты в последнее время часто видишься с нашим Паркером?

— Пару раз мы вместе поужинали, когда я была в городе, — сказала леди Мэри, глядя в огонь.

— Да? Он ведь очень славный малый. Надежный, простой. Правда, скучноватый.

— Чуточку слишком серьезный.

— Вот именно — слишком серьезный, — сказал Уимзи и закурил сигарету. — И мне будет очень жаль, если его постигнет разочарование. Он будет страдать. Я хочу сказать, не стоит играть его чувствами — это просто нечестно.

Мэри рассмеялась:

— Что, Питер, волнуешься?

— Н-нет. Но не хотелось бы, чтобы его дурачили.

— Послушай, Питер, но не могу же я сказать «да» или «нет», если меня даже не спрашивают?

— Точно не можешь?

— В случае с Паркером — нет. По-моему, для него это будет грубым нарушением приличий.

— Наверное. Только вот сделать тебе предложение ему кажется не менее грубым нарушением приличий. Он в ужас приходит от одной мысли, что дворецкий когда-нибудь сообщит о прибытии «старшего инспектора Паркера и леди Мэри Паркер».

— Значит, это тупик, да?

— Ты могла бы перестать с ним ужинать.

— Могла бы.

— Но раз ты до сих пор не перестала… Понимаю. Если я в самой что ни на есть викторианской манере спрошу Паркера о его намерениях, это как-то поможет делу?

— Откуда вдруг такое рвение сбыть родных с рук? Питер, тебя никто не обидел?

— Нет, нет. Просто примеряю на себя роль доброго дядюшки, вот и все. Видимо, старость подступает. Увы, когда молодость позади, страсть приносить пользу охватывает даже лучших из нас.

— Со мной то же самое — только я занялась интерьерами. Между прочим, эта пижама сшита по моему эскизу. Правда ведь, забавный рисунок? Хотя старший инспектор Паркер, наверное, предпочитает традиционные ночные рубашки, как доктор Спунер[70] или кто-то там еще.

— Да, это, конечно, обидно, — отозвался Уимзи.

— Ничего страшного. Я буду преданной и храброй. И прямо сейчас отброшу эту пижаму раз и навсегда!

— Нет уж, — запротестовал Уимзи, — только не прямо сейчас. Имей уважение к моим братским чувствам. Отлично. Значит, я сообщу моему другу Чарльзу Паркеру, что если он отбросит природную скромность и сделает предложение, то ты отбросишь свою пижаму и скажешь «да».

— Питер, для Элен это будет серьезный удар.

— Черт с ней, с Элен. Поверь мне, это не самый страшный удар, который ее ожидает.

— Чует мое сердце, Питер, у тебя есть какой-то коварный план. Ну да ладно. Если ты решил, что потрясение должно быть постепенным, и хочешь, чтобы я нанесла первый удар, — так тому и быть.

— Идет! — бросил Уимзи.

Леди Мэри обняла брата за шею и одарила его сестринским поцелуем, что с ней случалось крайне редко.

— Милый мой балбес, — сказала она, — вид у тебя совсем измотанный. Иди-ка ты спать.

— Иди-ка ты к черту, — добродушно буркнул лорд Питер.

Глава XIII

Обычно не подверженное тревогам сердце мисс Мерчисон затрепетало от волнения, когда она позвонила в дверь дома лорда Питера. Причиной тому не был ни титул хозяина, ни его богатство, ни статус холостяка — мисс Мерчисон, будучи деловой женщиной, привыкла без задней мысли навещать самых разных холостяков. Однако записка от лорда Питера ее взволновала.

Мисс Мерчисон была неприметная дама тридцати восьми лет. Двенадцать из них она проработала в конторе одного финансиста. В целом это были хорошие времена, и только в последние два года мисс Мерчисон стала догадываться, что блестящий финансист, с ловкостью жонглера вертевший множеством рискованных предприятий, давно уже употребляет свою ловкость лишь на то, чтобы окончательно не обанкротиться. Темп все нарастал, финансист прибавлял к предприятиям, которыми жонглировал, словно яйцами, все новые и новые. Но число яиц, которыми можно успешно жонглировать, ограничено. И как-то одно из них выскользнуло и разбилось, за ним другое, и вскоре получился знатный омлет. Жонглер в панике покинул сцену и скрылся за границей, старший помощник пустил себе пулю в лоб, публика освистала представление, занавес опустился, а мисс Мерчисон в тридцать семь лет осталась без работы.

Она разослала в газеты объявления и сама написала многим работодателям. Большинство из них хотели нанять секретаря помоложе да подешевле. Это удручало.

Затем на ее объявление пришел ответ от некой мисс Климпсон, начальницы машинописного бюро. Вакансия не совсем соответствовала пожеланиям мисс Мерчисон, но она все-таки пришла. И обнаружила, что это вовсе не машинописное бюро, а кое-что поинтереснее.

Когда мисс Мерчисон присоединилась к «кошачьему приюту», лорд Питер Уимзи, таинственный основатель предприятия, находился за границей, и впервые она увидела его несколько недель назад. Сегодня ей впервые доведется с ним побеседовать. Выглядит он немного странно, размышляла мисс Мерчисон, но, говорят, очень умен. В любом случае…

Дверь открыл Бантер, который, очевидно, ее ожидал, и тут же проводил в гостиную с бесчисленными книжными полками. Комнату украшали превосходные гравюры и обюссонский ковер. Обстановка состояла из большого «честерфилда»,[71] уютных, глубоких кресел, обитых коричневой кожей, и рояля. Шторы были задернуты, в камине ярко пылал огонь, а перед ним располагался стол с серебряным чайным сервизом, который радовал глаз своим изяществом.

Работодатель мисс Мерчисон поднялся ей навстречу из глубокого кресла, отложил в сторону том инфолио с готическим шрифтом, который внимательно изучал, и поприветствовал гостью хрипловатым голосом в сдержанной и неторопливой манере, уже знакомой мисс Мерчисон по его визиту в контору мистера Эр карта.

— Мисс Мерчисон, огромное спасибо, что пришли. Не правда ли, на улице сегодня прескверно? Надеюсь, вы не откажетесь от чая. Будете оладьи? Или предпочитаете что-то более современное?

— Благодарю, — сказала мисс Мерчисон, в то время как Бантер подобострастно парил над ее локтем. — Я очень люблю оладьи.

— Отлично! Бантер, с чайником мы справимся сами. Подайте мисс Мерчисон еще одну подушку — и можете отчалить. Ну что же, вы снова на службе? Как там наш мистер Эр карт?

— Хорошо, — ответила мисс Мерчисон, которая никогда не была особенно разговорчива. — Я хотела вам сказать одну вещь…

— У нас уйма времени, — прервал ее Уимзи. — Не торопитесь, выпейте чаю.

Мисс Мерчисон очень понравилось, с какой обходительностью лорд Питер ухаживал за ней во время чаепития. Она горячо похвалила расставленные по комнате крупные темно-желтые хризантемы.

— Рад, что вам нравится. Друзья говорят, комната из-за них выглядит несколько женственно, но вообще-то за всем этим следит Бантер. Мне кажется, цветные пятна тут и там смотрятся неплохо, как вы считаете?

— Книги придают комнате достаточно мужественности.

— Да, книги, знаете ли, это мое хобби. Ну, и преступления, конечно. Но преступления, согласитесь, не очень-то декоративны. Меня как-то не тянет коллекционировать веревки с виселиц и плащи убийц. Какой от них толк? Как ваш чай? Надо было предоставить вам самой его разливать, но мне кажется, нечестно приглашать в гости даму и потом сваливать на нее всю работу. Кстати, что вы делаете в свободное время? Есть у вас какое-нибудь тайное увлечение?

— Я хожу на концерты, — ответила мисс Мерчисон. — А если нет концертов, то ставлю дома пластинку на граммофоне.

— Так вы музыкант?

— Нет, я не могла себе позволить обучение. Хотя, думаю, мне следовало бы учиться музыке. Но работа секретаря приносит больше денег.

— Наверное.

— Исключение составляют только первоклассные музыканты, но я бы никогда не достигла такого уровня. А третьесортным музыкантом быть просто нелепо.

— И к тому же им несладко приходится, — подхватил Уимзи. — Жалко смотреть на этих бедняг, когда они бренчат в кинотеатрах распоследнюю ерунду, запихивая в качестве начинки в этот ужасный сэндвич огрызки Мендельсона и «Неоконченной».[72] Кстати, возьмите сэндвич. Вы любите Баха? Или только современных композиторов?

Уимзи, изогнувшись на стуле перед роялем, обернулся к ней.

— Оставляю выбор на ваше усмотрение, — ответила немного ошарашенная мисс Мерчисон.

— Сегодня мне почему-то хочется сыграть «Итальянский концерт».[73] На клавесине он звучит лучше, но у меня его здесь нет. Бах, по-моему, очень полезен для умственной деятельности. Успокаивает, упорядочивает и так далее.

Уимзи исполнил весь концерт и после двухсекундной паузы перешел к одной из фуг «Хорошо темперированного клавира». Он играл превосходно, и это производило странное впечатление сдержанной мощи, которая в столь любезном человеке, чрезвычайно простом в обращении, удивляла и даже пугала.

Закончив, Уимзи спросил, по-прежнему сидя за роялем:

— Вы что-нибудь разузнали о пишущей машинке?

— Да. Ее купили новой три года назад.

— Хорошо. Кстати, вы, наверное, правы насчет связей Эркарта с трестом «Мегатерий». Это ваше наблюдение мне очень помогло. Вы заслуживаете самой высокой похвалы.

— Спасибо.

— Есть что-нибудь новенькое?

— Только одно: вечером после вашего визита мистер Эркарт надолго задержался в конторе и что-то печатал.

Уимзи быстро сыграл арпеджио правой рукой и поинтересовался:

— А откуда вы знаете, насколько он задержался и что делал, когда все разошлись?

— Вы ведь сказали, что хотите знать о каждой мелочи, если она будет хоть немного странной. Я подумала: довольно странно, что мистер Эркарт решил задержаться в конторе, когда там уже никого, поэтому до половины восьмого прохаживалась взад-вперед по Принстон-стрит и по Ред-Лайон-сквер, пока не увидела, как он погасил свет и ушел домой. А на следующее утро я заметила, что листы, которые я оставила в чехле пишущей машинки, лежат не так, как накануне. Из этого я сделала вывод, что мистер Эркарт на ней печатал.

— Может быть, листы трогала уборщица?

— Точно нет. Она и к пыли не притрагивается — не то что к чехлу машинки.

Уимзи кивнул.

— Мисс Мерчисон, у вас все задатки первоклассного детектива. Отлично. В таком случае нужно будет выполнить одно небольшое задание. Только скажите сначала, вы ведь понимаете, что я попрошу вас совершить нечто противозаконное?

— Понимаю.

— И вы не возражаете?

— Нет. Полагаю, если меня уличат, вы возьмете на себя все расходы.

— Разумеется.

— А если меня посадят в тюрьму?

— Думаю, до этого не дойдет. Должен признать, есть небольшой риск — но только если мои догадки насчет происходящего неверны, — есть риск, что вас могут призвать к ответу за попытку кражи или хранение инструментов для взлома, но это самое большее.

— Что ж, таковы правила игры.

— Вы в самом деле согласны?

— Да.

— Отлично. Помните тот ящик с документами, который вы приносили мистеру Эркарту, когда я к нему приходил?

— Да, на нем была пометка «Рейберн».

— Где он обычно хранится? В общем офисе, где вы можете легко до него добраться?

— Да, на полке вместе с другими ящиками.

— Хорошо. Сможете ли вы остаться в офисе одна хотя бы на полчаса?

— Дайте подумать. На обед меня отпускают в половине первого, возвращаться я должна к половине второго. Потом обедать уходит мистер Понд, но в это время иногда возвращается мистер Эркарт. Не могу поручиться, что он меня не застанет. А если я попытаюсь остаться после половины пятого, это может выглядеть подозрительно. Правда, я могу притвориться, будто сделала ошибку и задерживаюсь, чтобы все исправить. Да, можно попробовать. Другой вариант — прийти рано утром, когда в офисе одна уборщица, или лучше, чтобы она меня не видела?

— Это не так важно, — задумчиво ответил Уимзи. — Скорее всего, она решит, что вы копаетесь в ящике по делу. Выбирайте время сами.

— Но что я должна сделать? Украсть ящик?

— Не совсем. Вы умеете взламывать замки?

— Боюсь, что нет.

— И зачем, спрашивается, мы ходим в школу, — заметил Уимзи. — Такое ощущение, что там вообще ничему полезному не учат. Я неплохо взламываю замки, но, учитывая, что времени у нас мало и вам потребуется довольно интенсивная подготовка, лучше направить вас к специалисту. Прошу вас надеть пальто — если не возражаете, мы навестим одного моего друга.

— Конечно. Буду очень рада.

— Он живет на Уайтчепел-роуд,[74] но могу вас заверить, это очень милый человек, если не обращать внимания на его религиозные убеждения. Мне они, кстати, кажутся довольно симпатичными. Бантер! Пожалуйста, вызовите нам такси.

По дороге в Ист-Энд Уимзи довольно настойчиво поддерживал разговор о музыке, что обеспокоило мисс Мерчисон: то, что лорд Питер избегал говорить о цели их путешествия, стало казаться ей несколько зловещим.

— Кстати, — решилась она прервать Уимзи, который разглагольствовал о композиции фуги, — у человека, к которому мы едем, хотя бы есть имя?

— Раз уж вы спросили — есть, но его никто по имени не называет. Это Бред.

— Ну, может, и не совсем… раз уж он учит других… э… взламывать замки.

— Да нет, я говорю, имя у него — Бред.

— Но почему? Что же это за имя такое?

— Черт! Я имею в виду, его так зовут — Бред.

— А! Прошу прощения.

— Но он не любит, когда его так называют. Раньше имя ему хорошо подходило, но теперь он ни капли в рот не берет.

— Тогда как же его называть?

— Лично я зову его Вилли, — сказал Уимзи, и такси остановилось у входа в узкий дворик. — Но когда он был на пике своей славы, его называли Вилли Виртуоз. Великий был человек в свое время.

Расплатившись с таксистом (тот явно принимал их за социальных работников, пока не получил огромных чаевых, совершенно сбивших его с толку), Уимзи повел свою спутницу по грязному переулку. В дальнем конце стоял небольшой домик, и из его освещенных окон доносилось громкое пение хора под аккомпанемент фисгармонии и еще каких-то инструментов.

— О боже! Мы попали на собрание, — сказал Уимзи. — Но ничего не поделаешь. Была не была.

Дождавшись, пока напев «Слава, слава, слава» сменится усердными молитвами, он решительно постучал. Из-за двери выглянула маленькая девочка и, увидев лорда Питера, завизжала от восторга.

— Привет, Эсмеральда Гиацинт, — поздоровался Уимзи. — Папа дома?

— Да, сэр, все будут так рады, сэр, заходите, пожалуйста, и еще, сэр…

— Что?

— Вы споете «Назарет»? Пожалуйста!

— Нет, Эсмеральда, я ни за что не стану петь «Назарет». Ты меня удивляешь.

— Папа говорит, что «Назарет» — не мирская мелодия. И вы так красиво ее поете, сэр! — горько сказала Эсмеральда, и ее губы задрожали.

Уимзи закрыл лицо руками.

— Вот что значит один раз сделать глупость, — сказал он. — Ее уже никак не загладишь. Хорошо, посмотрим, Эсмеральда, но я не обещаю. Когда собрание закончится, мне нужно поговорить с твоим папой о делах.

Девочка кивнула. В то же время звуки молитв стихли, раздались восклицания «Аллилуйя!», и Эсмеральда, воспользовавшись недолгой паузой, распахнула дверь и закричала:

— Пришел мистер Питер с леди!

В маленькой комнате, битком набитой людьми, было очень жарко. В углу ютилась фисгармония, ее окружали музыканты. Посреди комнаты возле круглого стола, покрытого красной материей, стоял крепкий, коренастый господин с бульдожьим лицом. В руках он держал книгу и, по видимости, собирался петь гимн, но, увидев лорда Питера и мисс Мерчисон, двинулся им навстречу, протягивая свою большую руку в приветственном жесте.

— Всем и каждому — добро пожаловать! — сказал он. — Собратья, наши брат и сестра во Христе явились к нам из логовищ богатства и разврата Вест-Энда, дабы вместе с нами петь Песни Сиона. Так споем же и помолимся. Аллилуйя! Мы знаем, что многие придут с Запада и с Востока и сядут на Господнем пиру, тогда как многие, кто мнит себя избранными, будут низвергнуты во тьму. Поэтому не будем говорить, что этот господин не сосуд избранный, раз носит блестящий монокль, не будем думать, что раз эта дама в бриллиантовом ожерелье разъезжает на «роллс-ройсе», не носить ей белых одежд и золотой короны в Новом Иерусалиме, не будем думать, что людей, которых «Голубой поезд» несет на Ривьеру, мы не увидим у Реки жизни бросающими в нее свои золотые короны. Иногда по воскресеньям в Гайд-парке мы слышим кое-какие разговоры, но это речи дурные и глупые, и ведут они лишь к раздорам и зависти, а добра другим не творят. Все мы как бедные заблудшие овцы — и уж я в этом понимаю, потому что сам был черным, страшным грешником, пока этот джентльмен — а он настоящий джентльмен — не схватил меня, когда я взламывал его сейф, и так послужил он истинным орудием в руках Божиих, отвратив меня от широкого пути, ведущего к погибели. О, братья мои, какой это был счастливый день, аллилуйя! Каким дождем милостей пролилась на меня благодать Господня! Так возблагодарим же милосердие Божие все вместе! Номер сто второй. Эсмеральда, подай нашим дорогим друзьям книгу с гимнами.

— Вы уж извините, — сказал Уимзи мисс Мерчисон. — Вы можете еще немного потерпеть? Кажется, это уже финал.

Фисгармония, арфа, сакбут,[75] псалтерион[76] и цимбалы разом взревели так, что чуть не полопались барабанные перепонки, собравшиеся грянули гимн, и мисс Мерчисон, к своему удивлению, присоединилась — сначала робко, а затем с возрастающим жаром — к волнующему напеву:

Вхожу я во врата,

Во врата Небесного Иерусалима,

Кровью Агнца омытый.[77]

Уимзи, очевидно, веселился вовсю и без тени смущения распевал гимн — то ли оттого, что занятие было для него привычным, то ли оттого, что он принадлежал к тем счастливчикам, которым неизменное самодовольство никогда не дает почувствовать себя неуместным, — мисс Мерчисон так и не смогла определить причину.

К ее великому облегчению, вместе с гимном подошла к концу и сама религиозная церемония, и все стали пожимать друг другу руки и расходиться. Музыканты вежливо вытряхнули в камин собравшуюся в духовых инструментах влагу, а дама, игравшая на фисгармонии, накрыла клавиатуру чехлом и подошла поприветствовать гостей. Так как им ее представили просто Беллой, мисс Мерчисон заключила, что это и есть жена мистера Вилли Бреда и мать Эсмеральды.

— Ну что же, от пения да молитв в горле быстро пересыхает, — сказал Вилли. — Хотите, может быть, чаю или кофе?

Уимзи объяснил, что они с мисс Мерчисон только что пили чай, но попросил семью не откладывать из-за них ужина.

— Ужинать еще рано, Вилли, — сказала миссис Бред. — Ты бы пока поговорил с гостями о делах, а потом они, может, захотят перекусить вместе с нами. У нас сегодня свиные ножки, — добавила она с надеждой.

— Вы очень добры, — пробормотала мисс Мерчисон, явно колеблясь.

— Ножки нужно долго отбивать, — сказал Уимзи, — а так как наше дело может занять немало времени, мы с радостью примем ваше приглашение, если только не доставим вам неудобства.

— Вовсе нет! — горячо возразила миссис Бред. — Восемь славных свиных ножек, да еще сыр — угощения хватит на всех. Пойдем, Меральди, у папы сейчас дела.

— Мистер Питер обещал спеть, — проговорила девочка, укоризненно глядя на Уимзи.

— Не смей приставать к его светлости, — одернула ее миссис Бред. — Мне за тебя стыдно, так и знай.

— Я спою после ужина, Эсмеральда, — пообещал Уимзи. — А теперь иди-ка отсюда, как хорошая девочка, а не то я начну корчить тебе рожи. Вилли, я привел вам новую ученицу.

— Всегда рад помочь, сэр, потому как это дело богоугодное. Храни вас Бог.

— Спасибо, — скромно сказал Уимзи. — Задача несложная, Вилли, но так как эта юная леди не имеет сноровки в обращении с замками, я привел ее к вам для обучения. Видите ли, мисс Мерчисон, до того как Вилли узрел свет…

— Слава тебе, Господи! — воскликнул Вилли.

— …он был самым искусным взломщиком домов и сейфов в трех королевствах. Вилли не против, что я вам это открыл, так как уже давно расплатился по счетам и покончил со старым — теперь он превосходный слесарь и зарабатывает на жизнь честным трудом.

— Благодарение Богу, который дает нам торжествовать во Христе!

— Но время от времени, когда это требуется для праведного дела, Вилли делится со мной своим богатым опытом.

— Ох, и знали бы вы, мисс, какое счастье обращать таланты, которыми я так ужасно злоупотреблял, на пользу Господу. Да славится Его святое имя, которое все, даже зло, обращает во благо.

— Именно, — кивнул Уимзи. — Значит, так, Вилли, у меня на примете ящик с документами одного адвоката, где может содержаться что-то, что позволит мне вытащить из беды невиновного человека. Эта юная леди достанет ящик, если вы, Вилли, сможете показать ей, как проникнуть внутрь.

— Если? — надменно хмыкнул Вилли. — Да что там показывать! Какой-то ящик с документами — это ж плевое дело! Человеку умелому даже развернуться негде. С их ерундовыми замочками это все равно что взломать детскую копилку. Во всем этом городишке не найдется такого ящика, который я не смог бы открыть с завязанными глазами в боксерских перчатках вареной макарониной.

— Я знаю, Вилли. Но делать это придется не вам. Вы можете научить даму, как это сделать?

— Конечно, могу. Что там за замок, мисс?

— Не знаю, — ответила мисс Мерчисон. — Обычный замок. Я имею в виду, ключ самый обычный, не как для замков с секретом или чего-то такого. Одна связка ключей — у мистера… у этого адвоката, а другая — у мистера Понда, простые ключи с желобками и выемками.

— А, тогда вы за полчаса научитесь всему, что нужно, мисс, — сказал Вилли.

Он направился к шкафу, откуда достал с полдюжины замков и связку странных, тонких проволочных крючков, нанизанных на кольцо, как ключи.

— Это отмычки? — с любопытством спросила мисс Мерчисон.

— Они самые, мисс. Орудия дьявола!

Он покачал головой, с любовью поглаживая блестящий металл.

— Сколько раз такие ключики отпирали для бедных грешников затворы адских врат.

— На этот раз, — сказал Уимзи, — они отопрут для невиновного двери тюрьмы и выпустят на солнечный свет, если солнце когда-то проглянет в этом паршивом климате.

— Славьте Господа, ибо Он благ, ибо вовек милость Его! Так вот, мисс, перво-наперво надо понять, какая у замка конструкция. Просто смотрите.

Он взял один из замков и показал, как, придерживая пружину, отодвинуть защелку.

— Видите, мисс, и никакие хитрые выемки на ключе вам не нужны. Бородки и пружина — только и всего. Попробуйте-ка.

Мисс Мерчисон попробовала и с пугающей ее саму легкостью взломала несколько замков.

— Теперь, мисс, в чем вся сложность: когда замок на своем месте, зрение вам не поможет, но вы положитесь на слух и на чуткие пальцы, ведь не зря их нам для этих целей даровало благое Провидение. Все, что вам нужно сделать, мисс, это закрыть глаза и увидеть пальцами, насколько отодвинуть пружину, чтобы могла пройти защелка.

— Боюсь, я слишком неуклюжая, — сказала мисс Мерчисон после пятой или шестой попытки.

— А вы не суетитесь, мисс. Потихонечку, потихонечку, а потом раз — и оно само получится. Нащупывайте, когда затвор легко поддается, и действуйте только руками. Кстати, сэр, не хотите попробовать подобрать комбинацию к одному замочку, раз уж вы здесь? Не замок, а чудо. Мне его Сэм принес — ну, вы знаете, о ком я. Сколько раз я ему объяснял, что он на ложном пути, — все впустую. «Нет, — говорит, — Вилли, мне религия ни к чему. Но я с тобой ссориться не хочу, — говорит мне эта заблудшая овечка, — и вот тебе от меня маленький сувенир».

— Вилли, Вилли, — сказал Уимзи, укоризненно погрозив пальцем, — сдается мне, эта штука не была добыта честным путем.

— Что поделать, сэр, знал бы владельца, вернул бы с превеликим удовольствием. Сэм смазал все петли нитроглицерином — и передняя стенка отлетела целиком, прямо с замком. Маленький замок, но настоящий шедевр, я таких раньше не видал. Но я его разгадал за пару часов, — добавил он с нескрываемой гордостью.

— Придется мне попотеть, чтобы вас обставить, — сказал Уимзи.

Придвинув к себе замок, он принялся осторожно вращать диск, двигая пальцами с величайшей осторожностью и точностью и чутко прислушиваясь, не щелкнет ли язычок замка.

— Боже мой! — воскликнул Вилли уже без религиозного благоговения. — Если б вы только захотели, какой бы из вас вышел взломщик, Господь вас от этого сохрани!

— При таком образе жизни слишком много пришлось бы работать, — ответил лорд Питер. — Черт, сбился!

Он повернул диск в исходное положение и снова взялся за дело.

К тому времени, как подоспели свиные ножки, мисс Мерчисон успела приобрести известную сноровку в обращении с обычными замками и прониклась глубоким уважением к ремеслу взломщика.

— И ни в коем случае не торопитесь, мисс, — дал ей Вилли свой последний наказ. — Поспешите — поцарапаете замок, а в такой работе мало чести. Что, лорд Питер, тонкая штучка, а?

— Да, и мне, похоже, не по зубам, — рассмеялся Уимзи.

— Все дело в практике, — сказал Вилли. — Вам бы начать учиться пораньше, и из вас бы вышел знатный работник. — Он вздохнул. — Теперь уж редко встретишь того, кто умеет работать виртуозно! У меня просто сердце кровью обливается, когда я вижу, как такой деликатный механизм просто разносят на кусочки гелигнитом. Что вообще такое этот гелигнит? С ним любой дурак справится, если не побоится наделать шуму. Варварство, одно слово.

— Так, Вилли, нечего тут сокрушаться о старых делах, — строго сказала ему миссис Бред. — Иди-ка поужинай. Если кто замыслит такое непотребство — взломать сейф, то какая разница, виртуозно это будет сработано или не очень?

— Женщины — ну что они понимают. Прошу прощения, мисс.

— Но ты-то знаешь, что я права, — сказала миссис Бред.

— Вот что сделано действительно виртуозно, — вмешался Уимзи, — так это свиные ножки. С меня и этого довольно.

Ножки были съедены, «Назарет», как обещалось, исполнен, к великому удовольствию всей семьи, и после вечера, приятно завершившегося пением гимна, мисс Мерчисон шагала по Уайтчепел-роуд с набором отмычек в кармане и самыми неожиданными знаниями, приобретенными только что.

— Какие у вас любопытные знакомые, лорд Питер.

— Да уж, правда, забавный малый? На самом деле Вилли Виртуоз — один из лучших. Как-то раз я его обнаружил в своем доме и заключил с ним что-то вроде договора. Учился у него ремеслу, так сказать. Поначалу он был довольно подозрительным, но вскоре один из моих друзей наставил его на путь истинный — это отдельная история, — короче говоря, Вилли принялся за слесарное дело и теперь отлично справляется. Как вы, чувствуете себя увереннее с замками?

— Кажется, да. Что мне искать, когда я открою ящик?

— Дело вот в чем, — сказал Уимзи. — Мистер Эркарт показал мне якобы черновик завещания миссис Рейберн, составленный пять лет назад. Я тут записал для вас основные пункты. Держите. Загвоздка в том, что отпечатан он был на той самой пишущей машинке, которую, по вашим словам, приобрели совершенно новой три года назад.

— Вы хотите сказать, мистер Эркарт напечатал его в тот вечер, когда задержался в офисе?

— Похоже на то. Тогда вопрос — зачем? Если у него был оригинал, почему не показать мне его? В принципе, Эркарту вообще незачем было мне его показывать, если только он не хотел меня как-то сбить с толку. Кроме того, хотя он и сказал, что черновик у него дома, и должен был об этом помнить, он все-таки сделал вид, что пытается отыскать его в ящике с документами миссис Рейберн. Опять же — зачем? Очевидно, чтобы убедить меня, что на момент моего визита документ уже существовал. Из чего я делаю вывод, что если завещание и составлено, то оно сильно отличается от того, что он мне показал.

— Звучит очень убедительно.

— Я хочу, чтобы вы разыскали настоящее завещание — оригинал или копию, не важно. Не уносите его с собой — постарайтесь запомнить ключевые моменты, особенно имена основного наследника или наследников — и наследника оставшегося имущества. Запомните, последний получает все, что не оставлено каким-то определенным лицам, а также имущество, назначенные наследники которого умерли раньше завещательницы. Больше всего меня интересует, упоминается ли в документе Филипп Бойз или семья Бойзов. Если завещания там не окажется, посмотрите — может, будут другие документы, например тайная доверенность на управление имуществом с указанием распорядиться деньгами определенным образом. В общем, меня интересуют детали любого документа, который может представлять для нас интерес. Не тратьте время на записи. Постарайтесь запомнить основное и запишите, когда выберетесь из конторы и сможете остаться одна. И не забудьте отмычки где-нибудь на виду, не то их еще кто-то найдет.

Мисс Мерчисон обещала соблюдать все инструкции. Подъехало такси, Уимзи помог ей сесть, и машина умчала ее домой.

Глава XIV

Мистер Норман Эркарт взглянул на часы, которые показывали четверть пятого, и крикнул в открытую дверь:

— Аффидевиты готовы, мисс Мерчисон?

— Я уже на последней странице, мистер Эркарт.

— Принесите мне, как только закончите. Их сегодня же нужно отправить Хэнсонам.

— Да, мистер Эркарт.

Мисс Мерчисон пулеметной очередью застучала по клавиатуре, с ненужной жестокостью ударяя по клавише переключения регистра, что в который раз заставило мистера Понда пожалеть о том, что теперь в конторы вторглись женщины-клерки. Закончив страницу, она украсила нижнее поле мудреным сочетанием точек и черточек, сдвинула рычаг освобождения бумаги, провернула валик, резко выдернула из-под него печатные листы, кинула копирку в корзину, разложила копии по порядку, энергично похлопала пачку с четырех сторон, чтобы выровнять края, и устремилась с ней в кабинет мистера Эркарта.

— У меня не было времени все прочесть, — сообщила она.

— Очень хорошо, — ответил мистер Эркарт.

Мисс Мерчисон вышла, закрыв за собой дверь.

Она собрала вещи, достала карманное зеркальце и немилосердно напудрила свой довольно крупный нос, затем запихнула целую пригоршню каких-то штуковин в и без того распухшую сумку, сунула в чехол для машинки пачку листов на следующий день, сдернула с крючка свою шляпу и, надев ее, принялась быстро и нетерпеливо заправлять выбившиеся из-под шляпы пряди.

Мистер Эркарт дважды позвонил.

— Ну что там еще! — воскликнула мисс Мерчисон, немного покраснев.

Она сбросила шляпу и пошла в кабинет мистера Эр карта.

— Мисс Мерчисон, — произнес он с явным раздражением, — вы знаете, что пропустили на первой же странице целый абзац?

Мисс Мерчисон еще сильнее покраснела.

— Действительно? Прошу прощения.

Мистер Эркарт протянул ей внушительную пачку документов, наводившую на мысль о знаменитом тексте, о котором было сказано, что в целом мире не хватит правды, чтобы заполнить столь пространный аффидевит.[78]

— Очень досадное упущение, — сказал мистер Эркарт. — Этот документ самый длинный из трех и самый важный, а доставлен должен быть непременно к утру.

— Не понимаю, как я могла допустить такую глупую ошибку, — пролепетала мисс Мерчисон. — Я останусь и за вечер все перепечатаю.

— Боюсь, вам придется это сделать. Что очень прискорбно, поскольку в таком случае я не смогу просмотреть весь текст, но ничего не поделаешь. Прошу вас на этот раз внимательно все проверить и позаботиться, чтобы к десяти утра документы были у Хэнсонов.

— Да, мистер Эркарт. Я буду предельно внимательна. Еще раз прошу прощения. Я сама все тщательно проверю и доставлю к нужному времени.

— Хорошо. Можете идти, — сказал мистер Эркарт. — Надеюсь, подобное больше не повторится.

Мисс Мерчисон забрала бумаги и с расстроенным видом вышла из кабинета. С шумом и яростью стащив с машинки чехол, она рывком выдвинула до упора ящик стола, схватила печатный лист, копирку и бумагу для копий с остервенением терьера, мутузящего крысу, и набросилась на машинку.

Мистер Понд, который только что закрыл крышку своего бюро и наматывал на шею шелковое кашне, посмотрел на мисс Мерчисон с легким удивлением.

— Разве вам сегодня еще нужно что-то напечатать, мисс Мерчисон?

— Придется перепечатывать эту проклятую штуку с самого начала, — ответила она. — Пропустила абзац на первой странице — конечно же на первой! — а он требует, чтобы к десяти эта ерунда уже была у Хэнсонов.

Мистер Понд неодобрительно заохал и покачал головой.

— Из-за этих машин все стали так невнимательны, — сказал он с укоризной. — Раньше вот клерк бы дважды подумал, прежде чем допустить какую-нибудь глупую ошибку, — знал, что тогда придется все переписывать от руки.

— Какое счастье, что я этого не застала, — отрезала мисс Мерчисон. — Это все равно что попасть в рабство на галеры.

— И мы не улепетывали со службы в половине пятого, — добавил мистер Понд. — Нет, мы в свое время работали.

— Может, работали вы тогда и дольше, — заметила мисс Мерчисон, — только вот успевали гораздо меньше.

— Мы работали с аккуратностью и тщанием, — с расстановкой проговорил мистер Понд, в то время как мисс Мерчисон пыталась разъединить две клавиши, зацепившиеся друг за друга под быстрыми ударами ее пальцев.

Распахнулась дверь в кабинет мистера Эркарта, и язвительный ответ замер на губах машинистки. Мистер Эркарт пожелал всем доброй ночи и удалился. Следом за ним вышел и мистер Понд.

— Надеюсь, вы закончите до прихода уборщицы, мисс Мерчисон, — сказал он. — Если нет, пожалуйста, не забудьте погасить свет и занести ключ миссис Ходжес на цокольный этаж.

— Хорошо, мистер Понд. Доброй ночи.

— Доброй ночи.

Слышно было, как он вышел из конторы; шаги сделались громче, когда он проходил мимо окна, и затихли со стороны Браунлоу-стрит. Мисс Мерчисон продолжала печатать до тех пор, пока не решила, что он уже точно спустился в метро на Чансери-лейн. Затем она встала, быстро огляделась и подошла к верхнему ряду полок, заставленных черными ящиками, на каждом из которых крупными белыми буквами было написано имя клиента.

Ящик «Рейберн» никуда не делся, но таинственным образом переместился, что само по себе было необъяснимо. Мисс Мерчисон отчетливо помнила, что перед Рождеством поставила ящик сверху на «Мортимер», «Скроггинс», «Лорд Кут», «Братья Долби и Уингфилд»; теперь же, на третий день Рождества, ящик оказался в самом низу, а сверху громоздились «Боджерс», «Сэр Дж. Пенкридж», «Флэтсби и Коутен», «ООО „Трубоди“» и «Трест „Юниверсал Боун“». Кто-то на каникулах явно провел генеральную уборку, только едва ли это была миссис Ходжес, подумала мисс Мерчисон.

Добраться до «Рейберн» оказалось делом нелегким, так как все полки были заставлены и пришлось сначала снять все верхние ящики и куда-то их перенести. А скоро должна прийти миссис Ходжес, которая, в общем-то, не в счет — и все же происходящее может показаться ей странным…

Мисс Мерчисон пододвинула стул, встала на него (полка висела довольно высоко) и сняла ящик «Трест „Юниверсал Боун“». Он был весьма тяжелый, и, когда она осторожно взяла ящик и пристроила его сверху на шкаф, стул угрожающе зашатался (это была старомодная вертящаяся конструкция, не то что современные стулья на тонкой ножке с жесткой пружинящей спинкой, которые постоянно тычут вас в позвоночник и не дают отвлечься от работы). Она потянулась за следующим ящиком и поставила «Трубоди» на «Трест „Боун“». Затем мисс Мерчисон схватила «Флэтсби и Коутен», но, когда она наклонилась, чтобы его поставить, в дверях послышались шаги и раздался изумленный голос:

— Мисс Мерчисон, что вы там ищете?

Мисс Мерчисон подскочила на месте, хлипкий стул резко повернулся на девяносто градусов, отчего она чуть не свалилась прямо на мистера Понда. По-прежнему сжимая в руках черный ящик с документами, она неловко спустилась со стула.

— Как же вы меня напугали, мистер Понд! Я думала, вы ушли домой.

— Я тоже так думал, — ответил мистер Понд, — но уже около метро понял, что забыл здесь небольшой сверток. Такая досада — пришлось возвращаться. Вы его тут, случайно, не видели? Маленькая круглая банка в оберточной бумаге.

Мисс Мерчисон поставила «Флэтсби и Коутен» на стул и огляделась по сторонам.

— У меня в столе вроде бы нет, — сказал мистер Понд. — Боже мой, теперь я точно опоздаю. А без банки я уйти не могу — это для ужина, там вообще-то икра. У нас сегодня гости. Да куда же я ее подевал?

— Может быть, вы поставили ее рядом, когда мыли руки, — предположила мисс Мерчисон.

— Вполне возможно.

Мистер Понд торопливо вышел из комнаты, и мисс Мерчисон услышала, как в коридоре скрипнула дверь, ведущая к маленькому умывальнику. Внезапно она поняла, что оставила сумку с отмычками открытой у себя на столе. А вдруг отмычки видно? Она бросилась к сумке, но в этот момент вернулся довольный мистер Понд.

— Мисс Мерчисон, ваша догадка оказалась верна, очень вам обязан. Банка все время простояла там. Как расстроилась бы миссис Понд, забудь я банку здесь! Что ж, доброй ночи, — сказал он и направился к двери. — Да, так вы что-то искали?

— Я пыталась найти мышь, — ответила мисс Мерчисон, нервно засмеявшись. — Я печатала и вдруг увидела, как она пробежала по шкафу и… вверх по стене за ящики.

— Гадкие мелкие твари, — сказал мистер Понд. — Офис так и кишит ими. Сколько раз я говорил: нужно завести кошку. Теперь уж, конечно, не поймаешь. А вы, значит, не боитесь мышей?

— Нет, — ответила мисс Мерчисон, прилагая ощутимые усилия, чтобы не отвести глаз от лица мистера Понда. Если отмычки, как ей казалось, и в самом деле лежали на виду, бесстыдно являя взгляду свои паучьи очертания, то смотреть в ту сторону было безумием. — Хотя в ваше время, наверное, все женщины боялись мышей.

— Это так, — сказал мистер Понд, — хотя тогда и юбки были гораздо длиннее.

— Сплошное мучение, — сказала мисс Мерчисон.

— Но выглядели они очень изящно, — добавил мистер Понд. — Позвольте, я вам помогу убрать эти ящики.

— Но вы же опоздаете на поезд, — возразила мисс Мерчисон.

— Я и так уже опоздал, — ответил мистер Понд, взглянув на часы. — Придется ехать на том, что уходит в половине шестого.

Мистер Понд, сама любезность, взял ящик «Флэтсби и Коутен» и с некоторым риском взгромоздился на шаткое сиденье вертящегося стула.

— Вы невероятно добры, — сказала мисс Мерчисон, наблюдая, как он ставит ящик на место.

— Что вы, пустяки. Не могли бы вы подать мне остальные…

Мисс Мерчисон передала ему «Трубоди» и «Трест „Юниверсал Боун“».

— Вот и все! — сказал мистер Понд, ставя на место последний ящик и отряхивая руки. — Будем надеяться, мышь сюда не вернется. Я попрошу миссис Ходжес позаботиться о том, чтобы раздобыть котенка.

— Прекрасная мысль, — сказала мисс Мерчисон. — Доброй ночи, мистер Понд.

— До свидания, мисс Мерчисон.

Слышно было, как он вышел из конторы; шаги снова сделались громче, когда он проходил мимо окна, и во второй раз затихли со стороны Браунлоу-стрит.

— Фух! — выдохнула мисс Мерчисон и бросилась к столу. Страхи ее оказались напрасны. Сумка была закрыта, отмычки надежно спрятаны внутри.

Как только мисс Мерчисон пододвинула стул обратно к столу и села, донесшийся снаружи стук щеток и ведер возвестил приход миссис Ходжес.

— Ой! — воскликнула она, замерев на пороге и глядя на усердно печатающую машинистку. — Вы уж простите, мисс, я не знала, что тут еще кто-то есть.

— Извините, миссис Ходжес, мне нужно еще немного поработать. Но вы занимайтесь своим делом. Не обращайте на меня внимания.

— Ничего страшного, мисс, — ответила миссис Ходжес. — Я могу сначала убрать у мистера Партриджа.

— Хорошо, если вам так удобно, — сказала мисс Мерчисон. — Мне осталось напечатать пару страниц и сделать конспект… э… то есть заметки по некоторым документам для мистера Эркарта.

Миссис Ходжес кивнула и удалилась. Вскоре этажом выше раздался громкий стук, указывавший на то, что уборщица добралась до кабинета мистера Партриджа.

Мисс Мерчисон не стала медлить. Подтащив к полкам стул, она быстро, один за другим, сняла ящики «Трест „Боун“», «Трубоди», «Флэтсби и Коутен», «Сэр Дж. Пенкридж» и «Боджерс».

Ее сердце бешено застучало, когда она наконец дотянулась до ящика «Рейберн» и поставила его на свой стол.

Мисс Мерчисон открыла сумку и вытряхнула все ее содержимое. На стол вывалилась связка отмычек, а вместе с ней платок, пудреница и карманный гребень. Тонкие, блестящие стальные стержни словно обжигали ей пальцы.

Она взяла в руки связку, пытаясь подобрать наиболее подходящий инструмент, и тут что-то громко стукнуло в окно.

Мисс Мерчисон в ужасе обернулась. Никого не было. Сунув отмычки в карман своего свободного жакета, она на цыпочках подкралась к окну и выглянула на улицу. В свете фонаря она увидела троих мальчишек, которые пытались перелезть через железную ограду, охранявшую священные пределы конторы на Бедфорд-роу. Тот, что карабкался первым, заметил ее и стал делать знаки, показывая куда-то вниз. Мисс Мерчисон замахала рукой и крикнула: «Вон отсюда!»

Мальчик что-то неразборчиво прокричал и снова показал вниз. Сопоставив факты, мисс Мерчисон догадалась, что стук в окно, отчаянные жесты и крики объясняются тем, что за ограду залетел чрезвычайно ценный мячик. Она строго покачала головой и вновь занялась своим делом.

Однако этот инцидент напомнил ей, что на окнах нет штор, а значит, в ярком электрическом свете все ее действия видны с улицы так же хорошо, как если бы она стояла на освещенной сцене. Не было никаких оснований предполагать, что мистер Эркарт или мистер Понд окажутся неподалеку, но ее мучила нечистая совесть. И потом, если вдруг мимо пройдет полицейский, неужели он с расстояния в сто ярдов не заприметит отмычки? Она снова посмотрела на улицу. Это лишь ее разгоряченное воображение или правда со стороны Хэнд-корт приближается крепкая фигура в синей форме?

Мисс Мерчисон в панике схватила ящик и укрылась с ним в кабинете мистера Эр карта.

Здесь ее хотя бы не смогут случайно увидеть. Конечно, если кто-то войдет, например мисссис Ходжес, то ее присутствие здесь вызовет вопросы, но она по крайней мере услышит, что кто-то идет, и будет начеку.

Руки ее похолодели и дрожали, да и вообще в таком состоянии трудно было воспользоваться советами Вилли Виртуоза. Мисс Мерчисон несколько раз глубоко вдохнула. Ей же велели не торопиться. Вот она и не будет.

Хорошо подумав, она выбрала отмычку и вставила ее в замок. Ей показалось, она целые годы безрезультатно царапала внутри отмычкой, пока наконец не почувствовала, что зацепила крючком пружину. Осторожно нажимая и медленно поднимая крючок вверх, она вставила вторую отмычку. Мисс Мерчисон ощутила, что рычаг сдвинулся, и тут же раздался громкий щелчок — замок открылся.

Документов в ящике было немного. Во-первых, длинный список ценных бумаг, озаглавленный «Ценные бумаги, отданные на хранение в банк „Ллойдс“». Во-вторых, копии документов, устанавливающих право собственности, оригиналы которых были также переданы в банк. Затем папка с письмами. Некоторые были написаны самой миссис Рейберн, последнее отправлено пять лет назад. Кроме того, письма от арендаторов, банкиров и биржевых маклеров с копиями ответов, написанных мистером Эркартом и отправленных из конторы.

Мисс Мерчисон торопливо просмотрела все эти бумаги. Ни следа завещания или его копии — даже сомнительного черновика, который нотариус показывал Уимзи, и то не было. На дне ящика оставалось всего два документа. Мисс Мерчисон взяла в руки первый. Это была датированная январем 1925 года доверенность, по которой управление всеми делами миссис Рейберн передавалось Норману Эркарту. Второй документ, более объемистый, был аккуратно перевязан красной тесьмой. Мисс Мерчисон сдернула ее и раскрыла бумаги.

Это был договор о доверительном управлении всем имуществом миссис Рейберн, назначавший попечителем мистера Нормана Эркарта с условием, что тот будет ежегодно из перешедших в его управление средств перечислять на текущий счет миссис Рейберн определенную сумму на личные расходы. Договор был помечен июлем 1920 года, и к нему прилагалось письмо, которое мисс Мерчисон пробежала глазами:

Эпплфорд, Уиндл

15 мая 1920 года

Мой дорогой Норман,

большое спасибо за поздравления с днем рождения и за шарф — такой прелестный подарок. Как мило с твоей стороны не забывать свою старую тетку.

Думаю, теперь, когда мне уже за восемьдесят, мне стоит полностью передать управление делами в твои руки. Ты и твой отец прекрасно помогали мне все эти годы, неизменно советуясь со мной по поводу всех инвестиций. Но теперь я совсем состарилась и потеряла связь с современным миром, а потому нет смысла притворяться, будто мое мнение еще что-нибудь значит. Более того, я не только постарела — я очень устала, и хотя ты чрезвычайно понятно все объясняешь, в столь преклонном возрасте написание писем для меня — это gene[79] и тяжелое бремя.

Поэтому я решила все имущество передать тебе в управление до конца моей жизни, составив доверенность, по которой ты мог бы вести дела по своему усмотрению, не спрашивая у меня разрешения по каждому вопросу. Кроме того, несмотря на то, что я все еще пребываю в добром здравии и рассудок меня не покидает, все может вмиг перемениться. Вдруг меня сразит паралич, или я тронусь умом, или мне взбредет в голову как-то нелепо распорядиться деньгами — такое ведь нередко случается с глупыми старухами.

Так что прошу тебя составить документ и привезти мне на подпись. А я заодно дам тебе указания насчет завещания.

Еще раз благодарю за поздравления.

С любовью,

твоя двоюродная бабушка

Розанна Рейберн

— Ага! — воскликнула мисс Мерчисон. — Значит, завещание все-таки было. И доверенность, наверное, тоже важна.

Она перечитала письмо, просмотрела основные положения доверенности, обратив особое внимание на то, что Норман Эркарт назначался единственным доверенным лицом, и постаралась запомнить наиболее значимые из ценных бумаг. Затем сложила документы в прежнем порядке, заперла ящик — замок поддался как миленький, — отнесла его в общий офис, поставила на место, нагромоздив сверху другие ящики, и как раз уселась за пишущую машинку, когда вошла миссис Ходжес.

— А я только что закончила, миссис Ходжес, — весело сказала она.

— Я уже так и подумала, — ответила миссис Ходжес, — машинки-то вашей не слыхать.

— Я делала заметки от руки, — сказала мисс Мерчисон. Смяв первую страницу аффидевита с опечаткой, она бросила ее в корзину для бумаг вместе с новой страницей, которую начинала печатать. Из стола она достала заранее приготовленный правильный вариант первой страницы, вложила ее в папку с текстом, упаковала в конверт первый экземпляр и необходимые копии, запечатала его и адресовала гг. Хэнсону и Хэнсону, надела шляпу и пальто и, учтиво попрощавшись в дверях с миссис Ходжес, ушла.

До конторы Хэнсонов пешком было совсем недалеко; там она опустила конверт в почтовый ящик. Напевая себе под нос, мисс Мерчисон бодро зашагала в сторону автобусной остановки на пересечении Теобальдс-роуд и Грейз-Инн-роуд.

— По-моему, я заслужила ужин в Сохо, — сказала сама себе мисс Мерчисон.

Направляясь от Кембриджской площади на Фрит-стрит, она снова тихонько запела. «Да что это за дурацкая мелодия?» — оборвала она себя. Немного поразмыслив, она поняла, что это «Вхожу я во врата…»

— Господи помилуй! — вздохнула мисс Мерчисон. — Я схожу с ума, не иначе.

Глава XV

Лорд Питер похвалил мисс Мерчисон и угостил ее изысканным обедом в «Рулз»,[80] где для тонких ценителей имеется превосходный выдержанный коньяк. Конечно, мисс Мерчисон вернулась в контору чуть позже, чем положено, и забыла отдать лорду Питеру отмычки — но в приятной компании за бокалом хорошего вина немудрено позабыть о мелочах.

Уимзи же, проявив нечеловеческое самообладание, вернулся домой обдумать сложившееся положение, вместо того чтобы стрелой помчаться в тюрьму Холлоуэй. Хотя подбадривать узницу было делом необходимым и благородным (так он объяснял свои чуть ли не ежедневные визиты), Уимзи не мог не согласиться, что доказать ее невиновность будет еще полезнее и благороднее. И пока он в этом не очень преуспел.

Когда Норман Эркарт показал ему черновик завещания, версия о самоубийстве стала казаться очень перспективной; однако теперь Уимзи в этот черновик не верил ни на грош. Оставалась еще слабая надежда, что в «Девяти кольцах» обнаружится сверток с белым порошком, но время беспощадно утекало, и надежда таяла с каждым днем. Уимзи приводило в бешенство собственное бездействие — ему хотелось бежать на Грейз-Инн-роуд, чтобы допросить, запугать, подкупить, обыскать всех, кого только можно, и обшарить каждый метр вокруг «Колец», но он знал, что полиция с этим справится гораздо лучше, чем он.

И все-таки зачем Норман Эркарт решил ввести его в заблуждение насчет завещания? Он мог бы просто ничего не рассказывать. Тут что-то нечисто. Но ведь если Эркарт на самом деле не настоящий наследник, то он затеял опасную игру. Как только старая дама умрет, завещание будет утверждено, а все сведения, скорее всего, опубликованы. Умереть же она может со дня на день.

А как легко было бы чуть-чуть ускорить смерть миссис Рейберн, с досадой подумал Уимзи. Старушке уже девяносто три, и она очень слаба. Передозировка какого-нибудь лекарства, потрясение, даже самое незначительное… но какой смысл об этом размышлять. Интересно, кто ухаживает за старушкой, подумал Уимзи.

Уже 30 декабря, а у него до сих пор нет никакого плана. С полок на него смотрели роскошные тома, и выстроившиеся в ряды святые, историки, поэты и философы словно бы насмехались над его бессилием. Перед ним вся мудрость и вся красота — и они не могут даже подсказать, как спасти от отвратительной смерти на виселице женщину, которая ему дороже всего на свете. А ведь раньше он считал, что неплохо справляется с такими задачами. Подавленный невероятным идиотизмом обстоятельств, он чувствовал себя как в ловушке. Скрипя зубами в бессильной ярости, он мерил шагами богато обставленную комнату, изысканную и бесполезную. В великолепном венецианском зеркале над камином отразились его голова и плечи. Он увидел бледное глупое лицо и гладко зачесанные назад соломенные волосы; монокль, нелепый рядом с комически подергивающейся бровью; безукоризненно выбритый подбородок, в котором не было ничего мужественного; безупречный накрахмаленный воротничок, довольно высокий, галстук, завязанный элегантным узлом и подходящий по цвету к платку, который едва выглядывал из нагрудного кармана дорогого костюма, пошитого на заказ на Сэвил-роу.[81] Уимзи схватил с каминной полки тяжелую бронзовую статуэтку — красивая вещица, даже сейчас он невольно погладил патину, — и ему безумно захотелось разбить зеркало вдребезги, разбить это лицо, поддаться дикому животному порыву, вопить и крушить все вокруг.

Какая глупость! Это невозможно. Две тысячи лет цивилизации и подавления инстинктов не прошли даром — теперь человек по рукам и ногам связан боязнью насмешек. Ну, разобьет он зеркало — и что? А ничего. Придет Бантер, равнодушный и невозмутимый, соберет осколки в совок и порекомендует горячую ванну и массаж. На следующий день закажут новое зеркало, потому что иначе гости будут задавать вопросы и учтиво сокрушаться о том, что старое зеркало разбилось. А Гарриет Вэйн все равно повесят.

Уимзи взял себя в руки, попросил принести ему пальто и шляпу и поехал на такси к мисс Климпсон.

— Есть одно дело, — начал он против обыкновения без вступлений, — и я хочу, чтобы за него взялись именно вы. Никому другому я не могу довериться.

— Ваши слова делают мне честь, — сказала мисс Климпсон.

— Проблема в том, что я даже не могу подсказать вам, с чего начать. Все зависит от того, что вы обнаружите по прибытии. Я хочу, чтобы вы поехали в Уиндл, что в Вестморленде, и добрались до парализованной, выжившей из ума старухи по имени миссис Рейберн, которая живет в доме Эппл форд. Я не знаю, кто за ней ухаживает, не знаю, как проникнуть в дом. Но вы должны это сделать, чтобы узнать, где хранится ее завещание, и, если возможно, прочитать его.

— Боже мой! — воскликнула мисс Климпсон.

— Но что еще хуже, на все это у вас всего одна неделя, — добавил Уимзи.

— Это очень короткий срок, — заметила мисс Климпсон.

— Понимаете, если мы не предоставим достаточных оснований для отсрочки, рассмотрение дела мисс Вэйн, скорее всего, назначат на самое начало сессии, — сказал Уимзи. — Если я смогу убедить защиту, что есть хотя бы малейшая возможность добыть новые доказательства, они подадут прошение об отсрочке. Но сейчас у меня нет ничего похожего на доказательства — одни лишь смутные подозрения.

— Ясно, — сказала мисс Климпсон. — Что ж, все мы можем сделать не больше, чем в наших силах. Не будем терять веры — не зря сказано, вера и гору с места сдвинет.

— Тогда ради бога, мисс Климпсон, приложите всю вашу веру, — мрачно ответил Уимзи, — потому что мне кажется, решить эту задачу не легче, чем подвинуть Альпы с Гималаями, к которым подбросили немного снежного Кавказа, а сверху присыпали Скалистыми горами.

— Будьте уверены, в меру своих скромных возможностей я сделаю все, — сказала мисс Климпсон. — И попрошу нашего дорогого викария произнести молитвенное прошение о тех, кто решился на трудное предприятие. Когда приступать?

— Немедленно, — ответил Уимзи. — Думаю, лучше всего вам отправиться без всякой маскировки и поселиться под своим именем в местной гостинице, нет — в пансионе, там большое раздолье для сплетен. Об Уиндле я не знаю почти ничего, кроме того, что там есть сапожная фабрика и живописные виды; городок небольшой, так что я полагаю, миссис Рейберн там все знают. Она очень богата, а в свое время была еще и скандально известна. Вам нужно втереться в доверие к женщине, которая присматривает и ухаживает за миссис Рейберн, — уверен, у нее есть какая-нибудь сиделка, чтобы, в общем, пылинки с нее сдувать. Нащупайте ее слабое место и смело атакуйте. Да, кстати, вполне возможно, что завещания там нет и оно в руках у одного нотариуса по имени Норман Эркарт, который окопался на Бедфорд-роу. Если так, постарайтесь выведать все, что может его скомпрометировать. Это внучатый племянник миссис Рейберн, он иногда ее навещает.

Мисс Климпсон записала инструкции лорда Питера.

— На этом позволю себе откланяться, — добавил Уимзи. — Все расходы за счет конторы. Если понадобятся какие-то специальные инструменты, телеграфируйте.

После встречи с мисс Климпсон лорда Питера вновь одолели Weltschmerz[82] и жалость к самому себе. Однако на этот раз они явились в виде тихой, переполняющей душу меланхолии. Убежденный в тщетности своих стараний, Уимзи решил все же исполнить то немногое, что было в его силах, прежде чем удалиться в монастырь или в ледяные пустыни Антарктики. Он поехал на такси в Скотленд-Ярд и спросил, где можно найти старшего инспектора Паркера.

Тот сидел в своем кабинете и читал только что доставленные отчеты. Уимзи он поприветствовал скорее смущенно, чем обрадованно.

— Вы по поводу свертка с порошком?

— Сегодня нет, — ответил Уимзи. — Вряд ли вам удастся еще хоть что-то о нем разузнать. Нет. Я пришел… э… по более деликатному вопросу. Это касается моей сестры.

Паркер вздрогнул и отодвинул отчет в сторону.

— Вы хотите сказать, леди Мэри?

— Хм… да. Насколько мне известно, в последнее время она с вами встречалась… э… ужинала… и так далее?

— Один или два раза… леди Мэри оказала мне честь… согласившись составить мне компанию, — сказал Паркер. — Я не думал… я не знал… То есть я понимаю…

— Вот! Вопрос в том, действительно ли вы понимаете, — со значением произнес Уимзи. — Видите ли, Мэри очень милая девушка, и я так говорю не потому, что я ее брат…

— Уверяю вас, мне не нужно ничего объяснять, — прервал его Паркер. — Неужели вы подумали, что я ложно истолковал ее доброту? В наши дни молодые дамы безупречной репутации нередко обедают со своими друзьями наедине, без сопровождения компаньонки, и леди Мэри…

— Я и не говорю, что ей нужна компаньонка, — перебил Уимзи. — Во-первых, Мэри этого не потерпит, да и вообще это, по-моему, сущий вздор. И тем не менее я, как ее брат… хотя это, конечно, работенка для Джеральда, но они с Мэри, понимаете, не очень-то ладят, поэтому она едва ли стала бы выбалтывать ему свои секреты, тем более что он тут же все расскажет Элен… так о чем я говорил? Ах да, понимаете, как брат Мэри, я полагаю своим, так сказать, долгом иногда вмешиваться и помогать советом…

Паркер задумчиво тыкал ручкой в промокашку.

— Не надо, вы испортите ручку, — сказал Уимзи, — лучше возьмите карандаш.

— Очевидно, мне не стоило предполагать… — начал Паркер.

— Что вы там предполагали? — спросил Уимзи, по-воробьиному задрав голову.

— Ничего, что могло бы вызвать возражения, — с жаром заверил его Паркер. — Что вы имеете в виду, Уимзи? Я вполне понимаю, что, с вашей точки зрения, леди Мэри Уимзи никак не подобает ужинать в ресторане с полицейским, но если вы думаете, что я позволил себе сказать ей хоть одно слово, которое не могло бы быть произнесено с соблюдением всех приличий…

— …в присутствии ее матери, то это значит, что этим вы обижаете чистейшую, прекраснейшую девушку на земле и оскорбляете своего друга, — прервал его Уимзи на полуслове, весьма красноречиво завершив фразу. — Чарльз, вы истинный викторианец. Я бы вас поместил в витрину на всеобщее обозрение. Естественно, вы не сказали ни слова. Позвольте только спросить: почему?

Паркер удивленно на него уставился.

— Уже около пяти лет, а может, и больше, — продолжал Уимзи, — вы смотрите на мою сестру как слабоумный баран и вздрагиваете как кролик при одном звуке ее имени. Что бы это значило? Зрелище не самое приятное. И не самое веселое. Вы совсем сбили бедняжку с толку. У меня создается впечатление, будто у вас кишка тонка, уж простите мне такое выражение. Мало кому понравится, когда кто-то так трясется из-за его сестры — да еще так долго. Это неприглядно. Это раздражает. Почему бы не ударить себя храбро в грудь и не сказать: «Питер, друг мой сердечный, я решил прыгнуть к вам в семейный окоп и стать вам братом»? Что вас останавливает? Джеральд? Я знаю, он тот еще осел, но, в сущности, добрая душа. Или дело в Элен? Да, она не подарок, но вам не придется с ней часто видеться. Или это из-за меня? Тогда знайте: я подумываю о том, чтобы уйти в пустынники — кажется, был какой-то Петр Пустынник,[83] нет? — в общем, я вам точно не помешаю. Давайте, старина, признавайтесь, что вас гнетет, и мы тут же с этим разделаемся. Ну?

— Вы что же, спрашиваете меня…

— Да, черт вас подери, я спрашиваю, каковы ваши намерения! — выпалил Уимзи. — И если это недостаточно по-викториански, тогда я даже не знаю… Я понимаю, вы дали Мэри время оправиться после несчастного происшествия с Каткартом и связи с этим Гойлзом,[84] но, в конце концов, дружище, с деликатностью тоже можно переборщить. Нельзя же так долго держать девушку в неизвестности! Чего вы вообще ждете — високосного года?[85]

— Не говорите глупостей, Питер. Как я могу просить руки вашей сестры?

— Как — это уже не мое дело. Можете спросить: «Кстати, милая, замуж не хотите?» Вариант современный, простой и беспроигрышный. Или можете опуститься на одно колено и сказать: «Любимая, предлагаю вам руку и сердце» — это трогательно, старомодно, а по нынешним временам еще и оригинально. Или можете ей написать, позвонить, послать телеграмму… Оставляю это на ваше личное усмотрение.

— Вы шутите.

— О господи! Когда же я исправлю свою репутацию вечного шута? Чарльз, вы делаете Мэри очень несчастной, поэтому я бы хотел, чтобы вы на ней женились и положили этому конец.

— Я делаю ее несчастной? — почти прокричал Чарльз. — Я — ее — несчастной?!

Уимзи многозначительно постучал себя по лбу:

— Дерево, непробиваемое дерево! Но с последним ударом, кажется, все-таки дошло. Да, вы — делаете ее — несчастной, теперь понятно?

— Питер, если бы я действительно думал, что…

— Только не надо пламенных признаний, — прервал его Уимзи, — не тратьте их на меня. Приберегите для Мэри. Я выполнил свой братский долг — и довольно об этом. Успокойтесь. Возвращайтесь к отчетам…

— Да, точно. И пока мы не продолжили этот разговор — у меня есть для вас новости.

— Правда? Что же вы сразу не сказали!

— Вы не дали мне возможности.

— Так что за новости?

— Мы нашли сверток.

— Что?

— Мы нашли сверток.

— Серьезно? Нашли?

— Да. Один бармен…

— Бог с ним, с барменом. Вы уверены, что это тот самый сверток?

— Да. Его опознали.

— Продолжайте. Анализ уже провели?

— Провели.

— И что там было?

Паркер посмотрел на него как человек, принесший дурные вести, и нехотя произнес:

— Бикарбонат натрия.

Глава XVI

Мистер Крофте заметил: «А я вам говорил» (и его можно понять); сэр Импи Биггс был лаконичен: «Очень жаль». Подробно описывать занятия лорда Питера Уимзи в течение последующей недели было бы немилосердно и совершенно бесполезно. Вынужденное бездействие порождает раздражение и несдержанность даже в лучших из нас. Не утешало лорда Питера и глупое счастье старшего инспектора Паркера и леди Мэри Уимзи, тем более что оно сопровождалось утомительными изъявлениями любви в его адрес. Уимзи, подобно герою Макса Бирбома,[86] «ненавидел быть трогательным». И лишь немного его подбодрил старательный Фредди Арбатнот, который сообщил, что мистер Норман Эркарт, похоже, тесно связан с крахом треста «Мегатерий».

В это время жизнь мисс Китти Климпсон, напротив, протекала под знаком «бурной деятельности», как она сама выражалась. Письмо, отправленное на второй день ее пребывания в Уиндле, изобиловало подробностями.

«Вид с холма»,

Уиндл,

Вестморленд,

1 января 1930 года

Дорогой лорд Питер,

уверена, Вы хотели бы как можно скорее узнать, как продвигаются дела, и, хотя я пробыла здесь всего один день, по-моему, справляюсь весьма неплохо! Мой поезд прибыл поздним вечером в понедельник, сама дорога была ужасающе скучна (прибавить к этому еще огорчительно долгую остановку в Престоне), хотя благодаря тому, что Вы настояли на вагоне первого класса, я совершенно не устала! Никто не может оценить, насколько дополнительные удобства меняют характер поездки, особенно для человека в возрасте, и теперь, после долгих лет бедности, когда в пути мне приходилось мириться с ужасающими условиями, я чувствую, что купаюсь в почти греховной роскоши! В вагоне было очень тепло, даже чересчур, на мой взгляд, и я хотела было открыть окно, но среди соседей оказался очень толстый бизнесмен, навертевший на себя уйму шерстяных жилетов и до самых глаз закутавшийся в пальто, и он категорически возражал против свежего воздуха! Не правда ли, мужчины сейчас стали похожи на парниковые растения — не то что мой отец, который никогда не позволял разжигать камин до 1 ноября и после 31 марта, даже если термометр показывал легкий мороз!

Без всяких затруднений я сняла уютный номер в отеле «Станция», хотя было уже очень поздно. Раньше незамужнюю женщину, явись она одна с чемоданом около полуночи, едва ли сочли бы приличной особой, а теперь какие счастливые мы видим перемены! Я благодарна судьбе за то, что до них дожила; что бы там ни говорили ретрограды о большей благовоспитанности и скромности женщин во времена королевы Виктории, те, кто хорошо помнит старые времена, знают, насколько тяжки и унизительны были все эти порядки!

Прошлым утром я, как Вы и велели, перво-наперво отправилась на поиски подходящего пансиона, и уже вторая моя попытка увенчалась успехом. Заведение очень приличное, содержится превосходно, и там постоянно проживают три немолодые дамы, которые прекрасно осведомлены обо всех сплетнях в городе, так что для наших целей лучшего и желать нельзя! Заняв в этом пансионе комнату, я тут же отправилась на поиски неведомого. На Хай-стрит я встретила очень любезного полицейского, у которого спросила, как найти дом миссис Рейберн. Он знал, где находится дом, и объяснил, что нужно сесть на омнибус и за пенни доехать до «Герба рыболова», а оттуда пять минут пройти пешком. Я последовала его указаниям, и омнибус быстро привез меня за город к перекрестку, у которого располагается «Герб рыболова». Кондуктор был очень учтив и показал мне, как пройти к дому, так что я легко его нашла.

Это прекрасное старинное здание с садом; дом, довольно большой, построен, очевидно, в восемнадцатом столетии, с итальянской верандой, перед которой простирается зеленая лужайка, растет кедр и разбиты аккуратные клумбы, так что летом это, должно быть, просто райский уголок. Я немного посмотрела на дом со стороны дороги — подумала, что если меня кто-то заметит, подобное поведение не сочтут подозрительным, поскольку каждому хочется полюбоваться на такую красивую старинную усадьбу. Шторы почти на всех окнах опущены, как будто в большинстве комнат никто не живет, а снаружи я не увидела ни садовника, ни какой-либо другой прислуги — думаю, в это время года работы в саду почти никакой. При этом над одной из труб поднимался дымок, так что какие-то признаки жизни я все-таки заметила.

Немного пройдя по дороге, я повернула обратно и снова подошла к дому; на этот раз я увидела, как какая-то служанка поворачивает за угол, но она была уже слишком далеко, чтобы с ней заговорить. Поэтому я снова села в омнибус и отправилась пообедать в пансион «Вид с холма», намереваясь завязать знакомство со своими новыми соседками.

Разумеется, чтобы не показаться слишком заинтересованной, я сначала никак не упомянула дом миссис Рейберн, но завела общий разговор об Уиндле. Мне было не очень-то просто справиться с многочисленными вопросами трех дам, которые никак не могли понять, что делать приезжим в Уиндле в это время года, но думаю, что, сказав не так уж много неправды, я поселила в них мысль, будто недавно получила небольшое наследство (!) и теперь путешествую по Озерному краю, чтобы решить, где остановиться следующим летом. Я много говорила об этюдах — в детстве всех нас обучали азам акварельного рисунка, — так что я продемонстрировала довольно хорошую техническую осведомленность, что очень им понравилось!

Последний предмет разговора позволил мне как бы невзначай спросить о доме миссис Рейберн. Я восхитилась красотой здания и спросила, живет ли там кто-нибудь сейчас (естественно, я не выпалила все это разом, но сначала подождала, пока они назовут мне множество живописных мест в окрестностях, которые могли бы привлечь художника!). Миссис Пеглер, очень полная, жеманная и весьма БОЛТЛИВАЯ (!) дама, выложила мне о доме все подробности. Дорогой лорд Питер, если теперь я чего-то и не знаю о безудержной распущенности миссис Рейберн в ее молодые годы, поверьте, ЭТОГО ЗНАТЬ НЕ НУЖНО! Но что гораздо полезнее для дела, от той дамы я узнала имя постоянной сиделки миссис Рейберн. Это некая МИСС БУТ, бывшая медицинская сестра, ей около шестидесяти, и живет она с миссис Рейберн одна, если не считать слуг и экономки. Услышав, что миссис Рейберн так стара и слаба, да к тому же парализована, я высказала сомнение, не опасно ли иметь в таких обстоятельствах только одну сиделку, но миссис Пеглер сказала, что экономка — сама надежность, служит миссис Рейберн уже долгие годы и прекрасно справляется с уходом за хозяйкой, когда мисс Бут нужно отлучиться. То есть иногда мисс Бут все-таки выходит из дому! Никто из постояльцев с ней, похоже, не знаком, но говорят, ее часто видят в городе одетой в форму медицинской сестры. Мне удалось вытянуть из своих собеседниц довольно подробный ее портрет, так что если я ее увижу, то, осмелюсь предположить, смогу ее узнать!

Это все, что получилось разведать за один день. Надеюсь, я Вас не очень разочаровала, но должна признаться, мне пришлось выслушать целую кучу местных историй самого разного толка, а РЕШИТЕЛЬНО переводить разговор на миссис Рейберн я, конечно, не могла — это бы выглядело подозрительно. Извещу Вас, как только раздобуду хоть какие-то новые сведения.

Искренне Ваша,

Кэтрин Александра Климпсон

Мисс Климпсон закончила письмо у себя в комнате и, прежде чем спуститься, надежно спрятала его в своей вместительной сумке. Долгий опыт жизни в пансионах подсказывал ей, что мельком увиденный конверт с именем какой-либо титулованной особы, даже не самой значительной, возбудит нежелательное любопытство окружающих.

Авторитет ее, конечно, тут же возрастет, но сейчас мисс Климпсон меньше всего хотела привлечь всеобщее внимание. Она тихо прошла через вестибюль, выбралась на улицу и направилась в центр городка.

За день до этого мисс Климпсон взяла на заметку несколько кафе: одно явно процветало, два набирали популярность и конкурировали друг с другом, еще одно, несколько старомодное, постепенно приходило в упадок, а кроме того, имелся один «Лайонс»[87] и четыре непримечательных заведения, которые можно было не принимать в расчет, — там подавали напитки и торговали сладостями. На часах была половина одиннадцатого. Мисс Климпсон надеялась, что, проявив некоторую сноровку, в ближайшие полтора часа увидит всех жителей Уиндла, не отказывающих себе в утренней чашке кофе.

Опустив письмо в почтовый ящик, она задумалась, с какого кафе начать. Поразмыслила и решила отложить «Лайонс» до другого дня. Это был самый обычный «Лайонс», даже без оркестра и киоска с газированной водой. Основную клиентуру его, по-видимому, составляли клерки и домохозяйки. Что касается оставшихся четырех мест, самым многообещающим было «Центральное» — просторное, светлое, красочное кафе, из-за дверей которого доносилась музыка. Медицинские сестры обычно любят места с музыкой, попросторнее да посветлее. У «Центрального» был только один недостаток: каждый, кто идет от дома миссис Рейберн, сначала прошел бы мимо всех остальных кафе. Выходит, место не годилось в качестве наблюдательного поста. Гораздо больше преимуществ давал «Уютный уголок», откуда открывался вид на автобусную остановку. Там мисс Климпсон и решила начать операцию. Выбрав столик у окна, она заказала чашку кофе, диетическое печенье и заступила на дежурство.

Через полчаса, за которые ни одна дама в форме медицинской сестры так и не появилась, мисс Климпсон заказала еще чашку кофе и пирожные. В кафе то и дело заходили новые посетители, в основном женщины, но мисс Бут среди них явно не было. В половине одиннадцатого мисс Климпсон решила, что, задержись она чуть дольше, это будет выглядеть подозрительно, да и управляющему начнет действовать на нервы. Поэтому она расплатилась и ушла.

В «Центральном» было оживленнее, чем в «Уютном уголке», и в каком-то смысле удобнее: плетеные кресла вместо скамеек мореного дуба и расторопные официантки вместо медлительных полублагородных девиц в льняных платьях. Мисс Климпсон заказала чашку кофе и булочку с маслом. Все столики у окна были заняты, но ей удалось найти место рядом с оркестром, откуда она могла наблюдать за залом. При виде синего платка сердце мисс Климпсон учащенно забилось, но его обладательница оказалась резвой юной особой с двумя детьми и коляской, и надежда снова покинула мисс Климпсон. К двенадцати она поняла, что из «Центрального» придется уйти ни с чем.

Напоследок она решила заглянуть в «Восточное кафе» — заведение, для слежки абсолютно непригодное. Три комнаты неправильной формы тускло освещали сорокаваттные лампочки, скрытые под японскими абажурами, а многочисленные шторы и занавески из бисера еще больше затрудняли обзор. Мисс Климпсон со свойственной ей пытливостью заглянула во все укромные уголки, спугнув несколько парочек, и только после этого вернулась к столику у входа, чтобы выпить четвертую за утро чашку кофе. К половине первого мисс Бут так и не объявилась. «Теперь она уже не придет, — подумала мисс Климпсон. — Иначе ей придется сразу возвращаться, чтобы накормить свою подопечную обедом».

Она вернулась в «Вид с холма», и жареная баранина нисколько не возбудила ее аппетита.

В половине четвертого мисс Климпсон сделала очередную вылазку, намереваясь устроить вместо кофейной оргии чайную. На этот раз маршрут ее пролегал от дальнего конца городка по направлению к автобусной остановке, и она заглянула даже в «Лайонс» и четвертое невзрачное кафе. Мисс Климпсон сидела возле окна в «Уютном уголке», сражаясь с пятой по счету трапезой, и вдруг ее внимание привлекла куда-то спешившая женщина. Уже сгущались зимние сумерки, да и уличное освещение оставляло желать лучшего, но мисс Климпсон отчетливо различила прошедшую мимо полную женщину средних лет в черном сестринском платке и сером плаще. Вытянув шею, мисс Климпсон проследила, как медсестра добежала до остановки и втиснулась в автобус, который уехал в сторону «Герба рыболова».

— Какая досада! — сказала мисс Климпсон, когда автобус скрылся из виду. — Значит, где-то я ее проглядела. Хотя, возможно, она пила чай в гостях. Боюсь, день прошел впустую. А я на чай уже смотреть не могу!

К счастью, небеса наградили мисс Климпсон отличным пищеварением, потому что на следующий день вся программа повторилась. Возможно, конечно, мисс Бут выходила в город всего два-три раза в неделю или же только после обеда, но мисс Климпсон не хотела полагаться на удачу. По крайней мере, теперь она знала наверняка, что следить нужно за автобусной остановкой. На этот раз она заступила на пост в «Уютном уголке» ровно в одиннадцать и прождала до двенадцати. Ничего не произошло, и мисс Климпсон отправилась в пансион.

В три часа она вернулась. Официантка успела ее запомнить и удивленно, но вполне дружелюбно поинтересовалась, почему она так к ним зачастила. Мисс Климпсон ответила, что любит смотреть на прохожих, прибавив несколько добрых слов о самом кафе и качестве обслуживания. Кроме того, объяснила она, ей очень нравится старый кабачок напротив, и она подумывает его нарисовать.

— Да, вы знаете, сюда много художников ради этого приезжает, — сказала официантка.

Тут мисс Климпсон осенило, и на следующий день она явилась с карандашом и альбомом для рисования.

Как известно, жизненные обстоятельства своенравны: стоило мисс Климпсон заказать кофе, раскрыть альбом и несколькими штрихами набросать крышу старинного кабачка, как подъехал автобус, из которого вышла медицинская сестра в своей черно-серой одежде. Она не стала заходить в «Уютный уголок», но быстро пошла по противоположной стороне улицы, и ее черный платок развевался, словно флаг.

Недовольный возглас мисс Климпсон привлек внимание официантки.

— Как обидно! — сказала мисс Климпсон. — Забыла дома старательную резинку. Придется сходить купить новую.

Она бросила альбом и устремилась к дверям.

— Я накрою ваш кофе, чтобы он не остыл, мисс, — любезно сказала официантка. — Здесь недалеко, рядом с «Медведем», магазин мистера Бултила — это лучший писчебумажный магазин в городе.

— Спасибо, спасибо, — пробормотала мисс Климпсон и выбежала на улицу.

Вдалеке все еще развевался черный платок. Мисс Климпсон последовала за ним, стараясь держаться поближе к левой стороне тротуара. Платок нырнул в аптеку. Мисс Климпсон перешла дорогу чуть дальше и принялась рассматривать пеленки в соседней витрине. Вскоре платок вышел из аптеки, немного помедлил в нерешительности, повернулся и, пройдя мимо мисс Климпсон, зашел в обувной магазин.

«Если она за шнурками, то выйдет очень скоро, — подумала мисс Климпсон. — А вот если начнет мерить обувь, это может затянуться на целое утро». Она медленно прошла мимо двери. В этот момент из магазина как раз вышел покупатель, и мисс Климпсон, заглянув в открытую дверь, увидела мельком, как черный платок проследовал в дальний зал. Мисс Климпсон решительно распахнула дверь. У входа располагался прилавок со всякими мелочами, а над проходом, в котором исчез платок, висела надпись «Дамский отдел».

Покупая пару коричневых шелковых шнурков, мисс Климпсон терзалась сомнениями. Воспользоваться шансом — подойти прямо сейчас? Примерка обуви — обычно дело небыстрое. Человек надолго прикован к стулу в ожидании нужной пары, за которой по лестницам карабкается продавец, переставляя с места на место картонные коробки. К тому же завязать разговор с дамой, примеряющей обувь, не составит большого труда. Правда, есть одна загвоздка. Чтобы как-то оправдать собственное присутствие в данном отделе, придется и самой что-нибудь примерить. И что тогда? Продавец отбирает у вас правый ботинок, лишая возможности передвигаться, и испаряется. А что если ваша жертва в это время сделает покупку и преспокойно уйдет? Устремиться за ней, нелепо прыгая на одной ноге? Возбуждая подозрения, в спешке напялить собственную обувь и пулей вылететь за дверь, так и не завязав шнурки и неубедительно что-то бормоча про важную встречу, о которой вы только что вспомнили? А если вы, того хуже, оказались в двойственном положении — на одной ноге свой ботинок, а на другой магазинный? Что о вас подумают, когда вы внезапно броситесь вон, унося с собой не принадлежащие вам товары? Не превратится ли тут же преследователь в преследуемого?

Взвесив в уме все доводы, мисс Климпсон заплатила за шнурки и покинула магазин. Она и так уже утром убежала из кафе, не расплатившись, а больше одного безнаказанного правонарушения в день она вряд ли могла себе позволить.

Слежку чаще всего поручают детективу-мужчине, зачастую переодетому рабочим, посыльным или разносчиком телеграмм. Он может сколько угодно торчать на одном месте без дела, не привлекая внимания. Женщине-детективу непозволительно просто так стоять посреди улицы. Зато она может часами рассматривать витрины. Мисс Климпсон выбрала шляпный магазин. Она тщательно изучила обе витрины и с решительным видом вернулась к чрезвычайно элегантной шляпке с темной вуалью и декоративными элементами, напоминавшими кроличьи уши. И когда стороннему наблюдателю показалось бы, что она наконец приготовилась зайти внутрь и спросить о цене, из обувного магазина вышла медсестра. Мисс Климпсон с сожалением покачала головой, в последний раз взглянув на кроличьи уши, снова метнулась ко второй витрине, посмотрела на шляпки, помедлила еще в нерешительности — и бросилась прочь.

Медсестра была от нее уже ярдах в тридцати и двигалась быстро, как лошадь, завидевшая родную конюшню. Она снова перешла дорогу, засмотрелась было на разноцветную шерсть в витрине, но передумала и прошла мимо, свернув в «Восточное кафе».

Мисс Климпсон чувствовала себя как человек, который после долгой погони наконец накрыл бабочку стаканом. В ближайшее время добыча никуда не денется, и преследователь может перевести дух. Теперь главная трудность в том, чтобы извлечь ее оттуда без потерь.

Конечно, проще всего зайти в кафе и сесть рядом, если там окажется свободное место. Но неизвестно, будут ли вам рады. Подобная навязчивость — притом что в зале есть пустые столики — может показаться чрезмерной и подозрительной. Лучше подыскать какой-нибудь предлог — вроде оброненного платка или открытой сумочки. А если жертва сама не подает вам повода, его следует изобрести.

Писчебумажный магазин был всего через две двери. Мисс Климпсон отправилась туда и купила старательную резинку, три открытки с видами, мягкий карандаш и календарик, попросив все это упаковать. Затем она не торопясь пересекла улицу и зашла в «Восточное кафе».

В первом зале в одном углу сидели две дамы с маленьким мальчиком, в другом — пожилой господин со стаканом молока, а в третьем — две девушки за кофе и пирожными.

— Извините, — обратилась мисс Климпсон к двум дамам, — это, случайно, не ваш сверток? Он лежал прямо перед входом в кафе.

Старшая дама, которая явно прошлась в тот день по магазинам, беспокойно пересчитала свои многочисленные свертки, ощупывая каждый, чтобы припомнить, что в них лежит.

— Нет, это вроде бы не мое, хотя точно сказать не могу. Подождите-ка. Тут яйца, тут бекон, а тут что, Герти? Мышеловка? Нет, постойте, это микстура от кашля, это пробковые стельки для тети Эдит, это «Наггет»[88] — а, нет, это селедочный паштет, вот «Наггет». Господи помилуй, похоже, я и правда потеряла мышеловку, но этот сверток вроде бы не мой.

— Да нет, мама, — сказала молодая дама, — ты забыла, мышеловку привезут вместе с ванной.

— Ах да, конечно. Тогда все понятно. С ванной должны были отправить мышеловку и две сковороды, и, кажется, это все — а мыло у тебя, Герти. Так что это не наше, но все равно спасибо. Видимо, кто-то другой обронил.

Пожилой господин вежливо, но твердо заявил, что не имеет никакого отношения к свертку, а девушки в углу на вопрос мисс Климпсон только захихикали. Мисс Климпсон двинулась дальше. Во втором зале две девушки и два сопровождавших их юноши поблагодарили ее, но сказали, что это не их сверток.

Мисс Климпсон проследовала в третий зал. За одним столиком разместилась шумная компания с эрдельтерьером, а в самом дальнем укромном уголке «Восточного кафе» сидела медсестра и читала книгу.

Шумная компания ничего не могла сказать мисс Климпсон по поводу свертка, и она с сильно бьющимся сердцем устремилась к медсестре.

— Извините, — мило улыбнувшись, обратилась к ней мисс Климпсон, — кажется, это ваш сверток. Он лежал прямо у входа в кафе, и я уже спросила всех остальных посетителей.

Медсестра подняла взгляд от книги. Это была немолодая седая женщина с большими голубыми глазами, смотревшими пристально и неотрывно, к невольному смущению собеседника. Такие глаза, как правило, выдают некоторую неуравновешенность. Медсестра улыбнулась мисс Климпсон и вежливо ответила:

— Нет, нет, это не мое. Вы очень добры. Но все мои вещи при мне.

Она махнула рукой в сторону мягкого сиденья, которое огибало с трех сторон стол, стоявший в небольшой нише. Мисс Климпсон восприняла жест как приглашение и тут же села.

— Надо же, как странно, — сказала она, — я была уверена, что сверток обронил кто-то из посетителей. Что же мне теперь с ним делать? — добавила она и пощупала сверток. — Вряд ли это что-нибудь ценное, но никогда не знаешь наверняка. Наверное, нужно отнести в полицию.

— Вы можете передать сверток кассиру, — предложила медсестра. — Вдруг владелец вернется и спросит о нем.

— Конечно, так и сделаю! — воскликнула мисс Климпсон. — Как хорошо вы придумали. Так и правда будет лучше всего. Вы, наверное, сочтете меня ужасно глупой, но мне это даже в голову не пришло. Я сама вообще-то человек непрактичный, хотя очень ценю практичность в других. Да уж, мне ваша профессия совершенно не подошла бы. Я ведь теряюсь при малейшем происшествии.

Медсестра снова улыбнулась.

— Этому можно научиться, — сказала она. — В том числе, конечно, и путем самообучения. Не правда ли, все мелкие недостатки можно исправить, подчинив разум Высшему Контролю?

Она посмотрела на мисс Климпсон своим гипнотическим взглядом.

— Да, думаю, что так.

— Большая ошибка, — продолжила медсестра, закрывая книгу и откладывая ее в сторону, — полагать, будто в ментальной сфере одно может быть более значимо, чем другое. Простейшие наши мысли и действия также управляются высшими духовными центрами, нужно только это осознать.

К мисс Климпсон подошла официантка, чтобы принять заказ.

— Боже, я, кажется, вам помешала… — начала мисс Климпсон.

— Сидите-сидите, — остановила ее медсестра.

— Правда? Вы уверены? Потому что я бы не хотела прерывать ваши занятия…

— Ну что вы. Я живу уединенной жизнью и рада, когда находится с кем поговорить.

— Вы очень добры. Мне, пожалуйста, сконы с маслом и чай. Правда ведь, очаровательное кафе? Здесь так спокойно и уютно. Если бы еще эти люди с собакой поменьше шумели… Я как-то не люблю крупных животных — по-моему, они довольно опасны, вы не находите?

Ответ мисс Климпсон пропустила мимо ушей, так как в этот момент заметила название книги, лежавшей на столе: то ли дьявол, то ли ангел-хранитель (она не была вполне уверена) на серебряном блюдечке протягивал ей отличную приманку. Книга, напечатанная в издательстве «Спиритуалист-пресс», называлась «Могут ли мертвые говорить?».

На мисс Климпсон снизошло озарение: в голове ее мгновенно созрел план действий. Требовалось пойти на обман, от которого ее совесть в ужасе отшатнулась, но который должен был сработать наверняка. В душе мисс Климпсон шла борьба с лукавым. Можно ли оправдать дурной поступок, пусть и совершенный ради правого дела?

Она беззвучно взмолилась о наставлении на путь истинный, но ответом ей был лишь быстрый шепот на ухо: «Отличная работа, мисс Климпсон!» — и голос этот принадлежал лорду Питеру Уимзи.

— Простите, я вижу, вы изучаете спиритизм, — сказала она. — Как интересно!

Мисс Климпсон имела полное право утверждать, что если в чем и разбирается, так это в спиритизме. Сей цветок буйно расцветает в атмосфере пансионов. Много раз приходилось мисс Климпсон покорно слушать, в то время как на ее протестующий разум обрушивалась целая система понятий: уровни существования и медиумические посредники, перекрестная переписка и достоверные послания с того света, астральные тела, аура и эктоплазматические образования. Мисс Климпсон прекрасно знала, что церковь осуждает подобные предметы, но ей не раз приходилось работать компаньонкой у пожилых дам, и потому не однажды она была вынуждена совершать поклонение в доме Риммона.[89]

А вдобавок мисс Климпсон как-то довелось две недели прожить в Борнмуте в одной частной гостинице по соседству с забавным невысоким господином из Общества парапсихологических исследований.[90] Он был крупным специалистом по домам с привидениями и полтергейстам. Мисс Климпсон ему понравилась, и несколько вечеров он развлекал ее рассказами о трюках, которые проделывают медиумы. Под руководством этого господина она освоила столоверчение и научилась производить потрескивающие звуки; узнала, как отыскать на скрепленных грифельных досках процарапанные линии, по которым выводит послания от духов просунутый между досок кусок мела на длинной черной проволоке. Мисс Климпсон увидела хитроумное изобретение — резиновые перчатки, оставлявшие глубокие следы в чаше с парафином: если выпустить из них воздух, перчатки можно было аккуратно извлечь из застывшего парафина через отверстие не шире детского запястья. Она даже представляла себе теоретически, как заведенными за спину руками ослабить первый обманный узел, чтобы потом легко освободиться от всех остальных и скакать по темной комнате, колотя в тамбурин, хотя вас только что заперли в черном ящике со связанными руками и пригоршней муки в каждом кулаке. Мисс Климпсон тогда еще подивилась безмерной глупости и порочности рода людского.

Медсестра говорила без умолку, мисс Климпсон что-то машинально отвечала.

«Она еще новичок, — отметила про себя мисс Климпсон. — Читает руководство для спиритистов… Мыслит некритически… Не может ведь она не знать, что ту женщину давно разоблачили… Таких, как эта наивная душа, ни за что нельзя оставлять без присмотра — они как будто сами подстрекают других к мошенничеству… Не знаю, кто такая миссис Крейг, но дамочка, похоже, скользкая как угорь… Нужно держаться от этой миссис Крейг подальше — кажется, она слишком много знает… Если эта бедная обманутая душа клюнет на наживку, она проглотит что угодно».

— Надо же, как удивительно, — сказала мисс Климпсон вслух. — Но не кажется ли вам, что это чуточку опасно? Мне говорили, что я сама очень чувствительна, но я никогда не отваживалась попробовать. Благоразумно ли открывать свое сознание сверхъестественным влияниям?

— Если следовать правилам, это неопасно, — ответила медсестра. — Нужно только научиться ограждать душу оболочкой чистых мыслей — и тогда никакое зло не проникнет внутрь. Мне посчастливилось беседовать с близкими людьми, которых уже давно нет на свете…

Мисс Климпсон подлила воды в чайник и отправила официантку за пирожными с глазурью.

— …к сожалению, сама я не обладаю способностями медиума — по крайней мере, они пока не проявились. Одна я ничего не могу сделать. Миссис Крейг говорит, что всего можно добиться практикой и концентрацией. Вчера вечером я попробовала войти в контакт с помощью доски Уиджа,[91] но получались одни спирали.

— Думаю, ваше сознание слишком активно, — сказала мисс Климпсон.

— Полагаю, так и есть. Миссис Крейг говорит, я удивительно восприимчива. Вместе мы добиваемся поразительных результатов. Жаль, что она сейчас за границей.

Сердце в груди мисс Климпсон так и подпрыгнуло — она чуть не разлила чай.

— Так, значит, вы медиум? — спросила ее медсестра.

— Мне об этом говорили, — осторожно ответила мисс Климпсон.

— Интересно, если бы мы с вами попробовали… — сказала медсестра и жадно посмотрела на собеседницу.

— Вообще-то, мне не очень нравится…

— Прошу вас! Я вижу, вы чрезвычайно восприимчивы. У нас точно все получится. А бедные духи так жаждут пообщаться. Конечно, человека, в котором я не уверена, я бы ни за что об этом не попросила. Вокруг столько медиумов-мошенников…

«Ну, хоть это вы знаете!» — подумала мисс Климпсон.

— …но с вами можно ничего не опасаться. Увидите, как это изменит вашу жизнь. Раньше боль и страдания этого мира делали меня такой несчастной — ведь мы видим страдания повсюду, — но потом я поняла, что со смертью ничего не заканчивается и что все испытания только призваны подготовить нас к существованию на более высоком уровне.

— Что ж, я согласна попробовать, — медленно проговорила мисс Климпсон. — Правда, не могу сказать, что я во все это верю.

— Вы поверите, поверите.

— Нет, конечно, я видела некоторые странные вещи — и это не могли быть чьи-то фокусы, потому что я знала всех присутствующих, — и эти вещи никак нельзя объяснить…

— Пожалуйста, приходите ко мне сегодня вечером! — с жаром сказала медсестра. — Мы проведем всего один короткий сеанс и посмотрим, медиум вы или нет. Я уверена, вы настоящий медиум.

— Хорошо, — согласилась мисс Климпсон. — Кстати, как вас зовут?

— Кэролайн Бут, мисс Кэролайн Бут. Я сиделка, ухаживаю за парализованной дамой, что живет в большом доме у Кендал-роуд.

«Слава богу», — подумала мисс Климпсон, а вслух сказала:

— А моя фамилия Климпсон. Где-то у меня была визитная карточка… Нет, видимо, забыла. Я остановилась в «Виде с холма». Как мне до вас добраться?

Мисс Бут назвала ей адрес, сообщила, когда отходит автобус, и пригласила мисс Климпсон на ужин — та тотчас согласилась. Затем мисс Климпсон вернулась в гостиницу и написала несколько торопливых строк:

Дорогой лорд Питер,

полагаю, Вы задаетесь вопросом, куда я запропастилась. Но у меня наконец-то есть НОВОСТИ! Я ВЗЯЛА КРЕПОСТЬ ШТУРМОМ! Сегодня вечером иду в тот дом, так что можете ожидать СЕРЬЕЗНЫХ РЕЗУЛЬТАТОВ!!!

Очень тороплюсь.

Искренне ваша,

Кэтрин А. Климпсон

После обеда мисс Климпсон снова отправилась в город. Сперва она, как честная женщина, забрала из «Уютного уголка» свой альбом и оплатила счет, объяснив, что утром неожиданно встретила подругу и потому задержалась. Затем она прошлась по магазинам. В конце концов она подобрала металлическую мыльницу, которая полностью отвечала ее требованиям. Стенки мыльницы были немного выпуклые, так что, если ее закрыть и слегка сжать, она раскрывалась с сильным треском. При помощи некоторой изобретательности и лейкопластыря мисс Климпсон удалось прикрепить мыльницу к тугой резинке подвязки. Пристегнутая к худому колену, мыльница, если ее резко сдавить другим коленом, издавала такой прекрасный стук, который убедил бы и самого закоренелого скептика. До чая мисс Климпсон час поупражнялась, сидя перед зеркалом, чтобы не дергаться, проделывая данный трюк.

Помимо мыльницы мисс Климпсон приобрела кусок жесткой черной проволоки, какая используется для полей шляп. Сложенная пополам, согнутая так, чтобы образовать два угла, и примотанная к запястью, проволока становилась приспособлением, с помощью которого можно было неплохо раскачать легкий стол. Мисс Климпсон опасалась, что с тяжелым столом такой фокус не пройдет, но некогда было делать специальный заказ кузнецу. В любом случае попробовать стоило. Она отыскала свободное платье черного бархата с широкими рукавами и убедилась, что они надежно скрывают проволоку.

В шесть вечера мисс Климпсон облачилась в этот наряд, прикрепила к ноге мыльницу, сдвинув ее на внешнюю сторону, чтобы не испугать пассажиров в автобусе неуместным треском, надела тяжелый плащ с пелериной, взяла шляпу и зонтик. Первый шаг к завещанию миссис Рейберн был сделан.

Глава XVII

Ужин подходил к концу. Угощение было отменное, и сидели они в прекрасной старинной комнате, обшитой дубовыми панелями, с потолком и камином в стиле Адама.[92] Мисс Климпсон была сосредоточена и готова действовать.

— Давайте переместимся в мою комнату, — предложила мисс Бут. — Это единственное место, где нам будет действительно удобно. Вы ведь понимаете, почти все комнаты в доме заперты. Прошу меня извинить, я ненадолго отлучусь — накормлю миссис Рейберн ужином, устрою бедняжку поудобнее, и мы сразу начнем. Вернусь где-то через полчаса.

— Она, верно, совсем беспомощна?

— Совсем.

— Разговаривает?

— Не то чтобы разговаривает… Бормочет иногда, но ничего не разобрать. Такая жалость, правда? И это при ее-то деньгах. Смерть для нее будет истинным благословением.

— Бедная старушка! — вздохнула мисс Климпсон. Мисс Бут проводила гостью в маленькую гостиную, обставленную пестрой мебелью, и оставила ее среди кретоновых[93] чехлов и многочисленных безделушек. Мисс Климпсон пробежала глазами названия книг — сплошные романы, не считая, конечно, нескольких томов по спиритизму, — и принялась рассматривать каминную полку. Как и у любой медсестры, она была заставлена фотографиями. Среди множества групповых снимков в больнице и карточек с надписями «От благодарных пациентов» выделялась кабинетная фотография[94] усатого господина, одетого по моде девяностых годов: он стоял с велосипедом у каменного парапета смотровой площадки, очевидно, где-то над обрывом, а вдали виднелось ущелье. Тяжелую серебряную рамку украшал затейливый орнамент.

«Для отца слишком молод, — подумала мисс Климпсон, поворачивая рамку и доставая из нее фотографию. — Или возлюбленный, или любимый брат. Хм! „Моей дорогой Люси — от Гарри с вечной любовью“. Похоже, не брат. Адрес фотографа — Ковентри. Наверное, торговал велосипедами. Но что же с этим Гарри случилось? Они точно не поженились. Наверное, умер — или изменил своей любви. Фотография в дорогой рамке, причем стоит в самом центре; оранжерейные нарциссы в вазе — думаю, Гарри скончался. Что еще? Семейный портрет? Да. Внизу подписаны имена — очень удачно. Дорогая Люси с челкой, папенька и маменька, Том и Гертруда. Том с Гертрудой старше Люси, но они, может, еще живы. Папенька — священник. На заднем фоне довольно большой дом, как положено приходскому священнику. Адрес фотографа — Мейдстон. Так, а вот папа с дюжиной мальчиков. Значит, учительствовал в школе или давал частные уроки. Два мальчика в соломенных шляпах, украшенных лентой с рисунком „зигзаг“, — тогда школа все-таки вероятнее. А что это за серебряный кубок? Т. Бут и еще три имени, четверка Пембрук-колледжа — 1883 год.[95] Колледж не из дорогих. Может, папенька возражал против Гарри из-за его связи с велосипедами? А эта книга, видимо, школьная награда. Точно. Женский колледж в Мейдстоне. За выдающиеся успехи в английской литературе. Не идет ли она?.. Нет, ложная тревога. Молодой человек в хаки. „С любовью, твой племянник Дж. Бут“… Наверное, сын Тома. Интересно, вернулся ли он с войны? Так, теперь это точно она».

Когда дверь отворилась, мисс Климпсон сидела у камина, погруженная в чтение Реймонда.[96]

— Простите, что заставила вас ждать, — сказала мисс Бут. — Бедная старушка сегодня очень беспокойна. Часа через два придется снова ее проведать. Ну что, начнем? Мне не терпится попробовать.

Мисс Климпсон горячо ее поддержала.

— Обычно мы используем вот этот стол, — сказала мисс Бут, выдвигая вперед круглый бамбуковый столик с полкой под крышкой. Мисс Климпсон отметила про себя, что никогда в жизни не видела более подходящего реквизита для имитации паранормальных явлений, и вслух восторженно одобрила выбор миссис Крейг.

— Будем сидеть при свете? — спросила мисс Климпсон.

— Яркий свет не рекомендуется, — ответила мисс Бут. — Как мне объяснила миссис Крейг, духов отпугивают синие лучи солнечного и электрического света. Они создают помехи для вибраций. Поэтому обычно мы сидим у камина, выключив лампы, — возле огня достаточно светло и можно писать. Записывать будете вы или я?

— Думаю, лучше доверить это вам, у вас больше опыта, — сказала мисс Климпсон.

— Хорошо, — согласилась мисс Бут, взяла карандаш и блокнот, а затем погасила свет.

— Теперь нужно сесть и положить на столешницу кончики пальцев, но сильно не нажимать. Лучше, конечно, когда участники образуют круг, но вдвоем у нас не получится. Думаю, некоторое время разговаривать не стоит — сначала ведь надо установить контакт. С какой стороны сядете?

— Мне здесь очень удобно.

— Вы точно не против сидеть спиной к свету?

Мисс Климпсон была совсем не против.

— Что ж, отлично, так мы загородим стол от лучей.

— И я так подумала, — искренне ответила мисс Климпсон.

Они положили на стол кончики пальцев и погрузились в ожидание.

Прошло десять минут.

— Вы не почувствовали движения? — спросила мисс Бут.

— Нет.

— Иногда приходится ждать довольно долго.

Молчание.

— О! Кажется, я что-то уловила.

— У меня пальцы слегка покалывает.

— И у меня. Теперь уже скоро.

Пауза.

— Хотите отдохнуть?

— Запястья немного затекли.

— Так всегда бывает, пока не привыкнешь. Это через вас проходит сила.

Мисс Климпсон осторожно помассировала запястья. Тонкие черные крючки незаметно подвинулись к краям ее черного бархатного рукава.

— Я чувствую, вокруг нас сконцентрировалась сила. У меня мурашки бегают по спине.

— Давайте продолжим, — предложила мисс Климпсон. — Я достаточно отдохнула.

Молчание.

— Мне кажется, — прошептала мисс Климпсон, — как будто меня кто-то хватает сзади за шею.

— Не двигайтесь.

— И руки онемели до локтей.

— Тссс! У меня тоже.

Мисс Климпсон могла бы еще добавить, что у нее ноют дельтовидные мышцы, если бы знала, что они так называются. Обычный эффект от сидения за столом с руками на весу, когда ни на что не опираешься запястьями.

— У меня легкие покалывания во всем теле, — сообщила мисс Бут.

В этот момент стол резко подскочил. Мисс Климпсон немного переоценила усилия, необходимые, чтобы сдвинуть бамбуковый столик.

— О!

После недолгого перерыва столик снова затрясся, но на этот раз не так сильно, и вскоре уже без резких толчков двигался вверх-вниз. Мисс Климпсон обнаружила, что можно плавно приподнимать одну из тяжелых ножек стола и таким образом облегчить давление на крючки. Это было очень кстати — она уже начала беспокоиться, выдержат ли они.

— Попробуем с ним заговорить? — спросила мисс Климпсон.

— Подождите, — сказала мисс Бут. — Он хочет сдвинуться в сторону.

Мисс Климпсон молча удивилась: подумать только, какое у людей живое воображение, и услужливо повернула столик.

— Давайте встанем, — предложила мисс Бут.

Это было очень некстати — тяжело проделывать фокус с прыгающим столом, наклонившись и при этом стоя на одной ноге. Мисс Климпсон решила, что пора впасть в транс. Уронив голову на грудь, она тихо застонала. Одновременно она, отпустив крючки, отдернула от столика руки, и тот продолжил, подергиваясь, крутиться под их пальцами.

Вдруг взметнулся сноп искр, и из камина вылетел уголек. Мисс Климпсон вздрогнула, столик замер и с глухим стуком встал на место.

— Боже мой! — воскликнула мисс Бут. — Свет рассеял вибрации. Мисс Климпсон, с вами все хорошо?

— Да, да, — рассеянно отозвалась мисс Климпсон. — Что-нибудь случилось?

— Сила была невероятная, — ответила мисс Бут. — Со мной такое в первый раз.

— Кажется, я в какой-то момент уснула, — сказала мисс Климпсон.

— Вы впали в транс, — поправила ее мисс Бут. — Вами овладел медиумический посредник. Как вы — не очень устали? Готовы продолжать?

— Да, все хорошо, — ответила мисс Климпсон. — Разве что чуть-чуть клонит в сон.

— Вы поразительно сильный медиум, — восхитилась мисс Бут.

Мисс Климпсон мысленно с ней согласилась, незаметно вращая под столом затекшей ногой.

— На этот раз мы поставим перед камином экран, — сказала мисс Бут. — Так-то лучше. Отлично!

Они снова положили руки на столик, который почти сразу снова затрясся.

— Нельзя больше терять время, — сказала мисс Бут. Тихонько откашлявшись, она обратилась к столику: — Дух, ты здесь?

Стук!

Столик замер.

— Один стук — это «да», два раза — «нет»?

Стук!

Преимущество подобного допроса состоит в том, что спрашивающему приходится задавать наводящие вопросы, подсказывая таким образом ответы.

— Ты дух покойного?

— Да.

— Ты Федора?

— Нет.

— Ты один из духов, уже навещавших меня?

— Нет.

— Ты друг нам?

— Да.

— Ты нам рад?

— Да. Да. Да.

— Ты счастлив?

— Да.

— У тебя к нам какая-то просьба?

— Нет.

— Ты хочешь нам чем-то помочь?

— Нет.

— Ты говоришь от имени другого духа?

— Да.

— Он желает поговорить с моей подругой?

— Нет.

— Значит, со мной?

— Да. Да. Да. Да. (Столик сильно затрясся.)

— Этот дух женщина?

— Нет.

— Мужчина?

— Да.

У Мисс Бут перехватило дыхание.

— Это дух, с которым я много раз пыталась связаться?

— Да.

Пауза. Столик задрожал.

— Ты можешь поговорить с нами с помощью алфавита? Один стук — А, два — Б и так далее.

(«Запоздалая предосторожность», — подумала мисс Климпсон.)

Стук!

— Как тебя зовут?

Четыре постукивания, долгий вдох.

Стук.

— Г — А…

Много постукиваний подряд.

— Это была «Р»? Слишком быстро!

Стук!

— Г — А — Р — правильно?

— Да!

— Гарри?

— Да. Да. Да.

— Ах, Гарри! Наконец-то! Как ты там? Тебе хорошо?

— Да — нет — одиноко.

— Я была не виновата, Гарри.

— Да. Слабая.

— Но я не могла забыть о своем долге. Ты же помнишь, кто встал между нами!

— Да. О — Т…

— Нет, нет, Гарри! Это была моя ма…

— К — А — К — А! — торжествующе закончил за нее столик.

— Как ты можешь быть таким злым?

— Любовь важнее всего.

— Я знаю. Но ведь тогда я была совсем ребенком. Ты простишь меня?

— Простил. И мать простил.

— Как я рада. Что ты делаешь там, где ты теперь, Гарри?

— Жду. Помогаю. Искупаю вину.

— У тебя есть для меня какие-то указания?

— Езжай в Ковентри.

(Тут столик явно заволновался.)

— Ах, Гарри, это и правда ты! Не забыл нашу старую шутку. Скажи…

Внезапно столик сильно затрясся и разразился потоком непонятных букв.

— Чего ты хочешь?

— д-ж…

— Видимо, кто-то вмешался в разговор, — пояснила мисс Бут. — Кто ты?

— Д — Ж — О — Р — д — Ж.

(Очень быстро.)

— Джордж? Не знаю я никакого Джорджа, кроме сына Тома. Неужели с ним что-то случилось?

— Ха! Ха! Ха! Нет, не Джордж Бут — Джордж Вашингтон.

— Джордж Вашингтон?

— Ха! Ха!

(Столик неистово затрясся — казалось, медиум с трудом его удерживает. Мисс Бут, которая все это время записывала разговор, вновь положила руки на столик, отчего тот прекратил бешено скакать и стал невысоко подпрыгивать.)

— Кто здесь теперь?

— Понго.

— Кто ты такой, Понго?

— Ваш посредник.

— А кто только что говорил?

— Плохой дух. Он ушел.

— Гарри еще здесь?

— Нет.

— Кто-то еще хочет поговорить с нами?

— Хелен.

— Какая Хелен?

— Не помнишь? Мейдстон.

— Мейдстон? А, так это Элен Пейт?

— Да. Пейт.

— Надо же! Добрый вечер, Элен. Приятно получить от тебя весточку.

— Помнишь ссору?

— Какую ссору? В нашем дортуаре?

— Кейси, плохая девочка.

— Я не помню никакой Кейси, кроме Кейси Хёрли. Ты про нее?

— Кейси, безобразница, тушите свет!

— А, поняла, что ты хочешь сказать. Мы ели кексы после того, как тушили свет, — после отбоя.

— Да.

— Ты по-прежнему пишешь с ошибками, Элен.

— Мисс… Мисс…

— Миссисипи? Неужели до сих пор не выучила?

— Забавно.

— С тобой там много наших одноклассниц?

— Алиса и Мэйбл. Передают привет.

— Как мило. Передай им от меня привет.

— Хорошо. Солнце. Цветы.

— Что ты…

— П, — нетерпеливо перебил ее столик.

— Это снова ты, Понго?!

— Да. Устал.

— Нам остановиться?

— Да. До следующего раза.

— Хорошо. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Медиум утомленно откинулась на спинку стула — немудрено тут устать. Выстукивать буквы алфавита оказалось очень нелегко, и к тому же мисс Климпсон опасалась, как бы мыльница не выскользнула.

Мисс Бут включила свет.

— Потрясающе! — сказала она.

— Вы получили ответы на свои вопросы?

— Да. Неужели вы ничего не слышали?

— Я иногда теряла нить.

— Пока не привыкнешь, считать довольно трудно. Вы, должно быть, совсем вымотались. Давайте отдохнем и выпьем чаю. В следующий раз можно попробовать с доской Уиджа. С ней на ответы уходит гораздо меньше времени.

Мисс Климпсон задумалась. С одной стороны, это не так утомительно, с другой — неизвестно, сможет ли она управлять доской Уиджа.

Мисс Бут поставила на огонь чайник и взглянула на часы.

— Боже мой! Уже одиннадцать. Надо же, как быстро время пролетело. Мне нужно сбегать проведать старушку. Не хотите пока почитать записи вопросов и ответов? Я скоро вернусь.

Пока все идет успешно, подумала мисс Климпсон. Доверие она завоевала. Через пару дней можно будет приступать к исполнению плана. Правда, с Джорджем она чуть не провалилась. И зачем она только назвала Хелен? Надо было сказать Нелли — сорок пять лет назад в каждой школе нашлась бы хоть одна Нелли. Хотя в конечном счете не важно, что говорить, — второй участник сеанса во всем найдет смысл. Как же у нее теперь ныли руки и ноги. Мисс Климпсон устало подумала, не пропустила ли она последний автобус.

— Боюсь, он уже уехал, — ответила вернувшаяся в комнату мисс Бут на вопрос мисс Климпсон об автобусе. — Давайте вызовем такси. Естественно, за мой счет, дорогая. Даже не спорьте, я настаиваю — вы ведь специально приехали ради меня. Не правда ли, такие разговоры — это что-то необыкновенное? Гарри раньше никогда не появлялся — ах, бедный Гарри! Боюсь, я очень жестоко с ним поступила. Потом он женился, но, как видите, так и не смог меня забыть. Он жил в Ковентри, и мы на этот счет часто шутили — он сегодня об этом вспомнил. Интересно, о каких Алисе и Мэйбл говорила Элен? С нами учились Алиса Гиббонс и Алиса Роуч, обе такие милые; а Мэйбл — это, наверное, Мэйбл Херридж. Она много лет назад вышла замуж и уехала в Индию. Не помню, как ее фамилия по мужу, и после отъезда она мне не писала, но, скорее всего, она уже скончалась. А Понго, значит, новый посредник. Надо спросить его, кто он такой. Посредником миссис Крейг была Федора — рабыня при дворе Поппеи.[97]

— Поразительно! — воскликнула мисс Климпсон.

— Как-то она рассказала нам о своей жизни. Такая романтичная история. Ее бросили на растерзание львам за то, что она была христианкой и отказала самому Нерону.

— Ужасно интересно.

— Безумно! Но она не очень хорошо говорит по-английски, поэтому иногда ее нелегко понять. И время от времени она пропускает каких-то надоедливых духов. Вот Понго молодец, сразу отделался от Джорджа Вашингтона. Вы ведь еще придете? Пожалуйста, приходите завтра вечером!

— Конечно, если вы просите.

— Очень прошу! И в следующий раз вы обязательно должны спросить, есть ли какое-нибудь послание для вас.

— Непременно, — сказала мисс Климпсон. — Поверьте, для меня это настоящее откровение. Никогда не думала, что у меня такой необыкновенный дар.

И это была чистая правда.

Глава XVIII

Конечно, мисс Климпсон даже не пыталась скрыть от соседок по пансиону, где и как она провела вчерашний вечер. Ее полночное возвращение на такси успело возбудить страстное любопытство, поэтому она решила сказать правду, дабы избежать обвинений в менее невинных развлечениях.

— Дорогая моя мисс Климпсон, — обратилась к ней миссис Пеглер, — не подумайте, что я вмешиваюсь в чужие дела, но я обязана вас предупредить: не стоит вам связываться с миссис Крейг и ее друзьями. Уверена, сама мисс Бут — очень достойная женщина, но ее знакомства меня настораживают. Спиритизма я также не одобряю. Все эти попытки проникнуть в области, о которых нам не положено знать, до добра не доводят. Будь вы замужем, я бы объяснила вам поподробнее, но поверьте мне, подобные излишества самым пагубным образом влияют на характер.

— Ну что вы, миссис Пеглер, не стоит так говорить, — возразила ей мисс Этередж. — Одна моя подруга (уверяю вас, любой счел бы за честь числить ее среди своих друзей) увлекается спиритизмом и при этом обладает просто ангельским характером, живет как святая и благотворно влияет на других.

— Охотно верю, мисс Этередж, — ответила миссис Пеглер, приосанившись самым угрожающим образом, — но дело не в этом. Я не утверждаю, будто спиритист не может вести честную жизнь, я только говорю, что в большинстве своем это люди дурные и правдивости от них ждать не приходится.

— Я на своем веку повидала немало так называемых медиумов, — язвительно подхватила мисс Твилл, — и всем им без исключения я не верю ни на йоту, и даже еще меньше.

— В отношении многих медиумов это бесспорно, — согласилась мисс Климпсон, — и думаю, мало у кого было больше, чем у меня, возможностей в этом убедиться. Но в то же время я надеюсь, что некоторые из них если и заблуждаются, то заблуждаются искренне. А вы как считаете, миссис Лиффи? — добавила она, обратившись к хозяйке пансиона.

— Ну что же… — протянула миссис Лиффи, которую положение обязывало по возможности согласиться со всеми. — Я бы сказала, полагаясь на то, что я читала, а читала я, по правде говоря, немного, так как у меня не хватает времени на чтение, — так вот, все же я думаю, есть определенные доказательства, что в некоторых случаях — при самом тщательном наблюдении и контроле — в утверждениях спиритистов обнаруживается некое зерно истины. Не то чтобы я сама хотела в этом поучаствовать, упаси боже; подобно миссис Пеглер, я не очень расположена к людям такого сорта, хотя среди них, конечно, нередки исключения. Полагаю, этот вопрос должен быть надлежащим образом расследован…

— Согласна, — сказала миссис Пеглер. — Вы себе не представляете, как отвратительно мне вторжение женщин вроде миссис Крейг в сферы, которые для всех должны быть священны. Только подумайте, мисс Климпсон: эта особа, с которой я незнакома и знакомиться не намерена, как-то набралась наглости и написала мне, что на одном из своих сеансов получила для меня послание от моего дорогого мужа. Что со мной было — я вам не могу передать. Трепать почтенное имя генерала, да еще в связи с таким неприличным вздором! Естественно, она все выдумала от начала до конца — уж кто-кто, а генерал точно не имел никакого отношения к этим безобразиям. «Бред сивой кобылы» — так он с армейской прямотой называл спиритизм. Поэтому когда мне, вдове, вдруг заявляют, что мой покойный муж играл в доме миссис Крейг на аккордеоне и просил прочесть специальные молитвы, чтобы спасти его от загробных наказаний, я вижу не что иное, как намеренное оскорбление. Генерал прилежно посещал церковь и был ярым противником молитв об умерших и прочих католических штучек. А что касается посмертного наказания, генерал прожил безупречную жизнь, пусть и бывал временами резковат. А что до аккордеона, уверена, он нашел бы себе занятие получше — где бы он теперь ни находился.

— Какое бесстыдство, — сказала мисс Твилл.

— Кто такая эта миссис Крейг? — спросила миссис Климпсон.

— Никто не знает, — зловещим тоном ответила миссис Пеглер.

— Говорят, она вдова доктора, — подсказала миссис Лиффи.

— По мне, так это дама весьма сомнительных добродетелей, — добавила мисс Твилл.

— В ее-то возрасте, — продолжила миссис Пеглер, — носить серьги длиной чуть ли не в фут и краситься в рыжий цвет…

— И расхаживать в таких экстравагантных нарядах… — подхватила мисс Твилл.

— А еще у нее все время останавливаются какие-то странные субъекты, — сказала миссис Пеглер. — Миссис Лиффи, помните того чернокожего в зеленом тюрбане, который все читал свои молитвы прямо в палисаднике, пока наконец не вмешалась полиция?

— Мне вот интересно, откуда она берет деньги, — вставила мисс Твилл.

— Моя дорогая, уж поверьте, эта своего не упустит. Одному богу известно, что она проделывает с людьми на своих спиритических сеансах.

— Но что ее привело в Уиндл? — спросила мисс Климпсон. — Если ваши предположения верны, для таких занятий гораздо больше подходит Лондон или другой крупный город.

— Не удивлюсь, если она в бегах, — мрачно ответила миссис Пеглер. — Таким, как она, то и дело приходится переезжать с места на место.

— Столь суровое порицание миссис Крейг кажется мне не совсем оправданным, — заметила мисс Климпсон, — но должна признаться, что при плохом руководстве исследование паранормальных явлений чрезвычайно опасно, и, судя по тому, что я слышала от мисс Бут, миссис Крейг — неподходящая наставница для новичков. Разумеется, я решила, что мой долг — предостеречь мисс Бут; именно это я и пытаюсь сделать. В таком деле, конечно, требуется большая доля такта, иначе вы лишь восстановите человека против себя. Сперва нужно завоевать доверие и только потом — очень постепенно — прививать более разумные понятия.

— Как это верно! — поддержала ее мисс Этередж. В ее голубых глазах даже загорелось что-то вроде воодушевления. — Я сама однажды чуть не попала под влияние ужасного мошенника, но добрый друг наставил меня на путь истинный.

— Не знаю, по-моему, лучше держаться от всего этого подальше, — резюмировала миссис Пеглер.

Этот чудесный совет не возымел действия на мисс Климпсон, и вечером она снова отправилась в гости. Понго сначала изрядно потряс столик, но потом все же согласился побеседовать с помощью доски Уиджа, хотя поначалу никак не мог с ней освоиться. Он объяснил, что при жизни никогда не учился писать. На вопрос, кем он был, Понго сказал — акробатом в Италии эпохи Ренессанса, полное же его имя — Понгочелли. Он вел довольно беспутную жизнь, но загладил вину тем, что отказался бросить на произвол судьбы ребенка во время Великой чумы во Флоренции.[98] Понго заразился и умер от чумы, а теперь служил другим духам проводником и толмачом, дабы искупить свои грехи. Мисс Климпсон очень гордилась этой трогательной историей.

Джордж Вашингтон был в этот вечер крайне навязчив, но кроме него сеанс часто прерывали другие таинственные явления, которые Понго назвал «вмешательством завистников». Несмотря на все препятствия, снова объявился Гарри с утешительными вестями, а затем последовала беседа с Мэйбл Херридж, которая ярко расписывала свою жизнь в Индии. Даже если учесть все помехи, в целом вечер удался.

В воскресенье взбунтовавшаяся совесть не позволила медиуму провести очередной сеанс. Мисс Климпсон поняла, что просто не может, никак не может этого сделать. Она отправилась в церковь, где рассеянно выслушала рождественское обращение.

Однако в понедельник две дамы вновь собрались за бамбуковым столиком. Вот запись сеанса, сделанная мисс Бут.

Вечер, 7.30.

На этот раз мы сразу начали с доски Уиджа; через несколько минут громкий стук возвестил появление посредника.

Вопрос: Добрый вечер. Кто здесь?

Ответ: Понго. Добрый вечер! Храни вас Бог.

В. Мы очень рады, что ты с нами, Понго.

О. Хорошо, очень хорошо. Мы снова вместе.

В. Это ты, Гарри?

О. Да. Только передать привет. Тут толпа.

В. Чем больше, тем лучше. Мы рады поговорить со всеми друзьями. Что мы можем для тебя сделать? О. Помогайте. Слушайтесь духов.

В. Мы сделаем все, что ты попросишь, только скажи. О. Сварите свои мозги!

В. Уходи, Джордж, мы тебя не звали.

О. Тупицы, освободите линию!

В. Понго, ты не можешь его выгнать?

(Карандаш нарисовал противную рожу.)

В. Это твой портрет?

О. Это я. Дж. В. Ха-ха!

(Карандаш бешено задергался и столкнул доску за край стола. Когда доску положили наместо, карандаш вновь стал писать почерком, который, как мы думаем, принадлежит Понго.)

О. Я его выгнал. Очень шумит сегодня. Ф. завидует, посылает его мешать нам. Ничего. Понго сильнее.

В. А кто нам завидует?

О. Не важно. Плохой человек. Maladetta.[99]

В. Гарри еще здесь?

О. Нет. Другие дела. Тут дух, ему нужна помощь.

В. Кто это?

О. Очень трудно. Подождите.

(Карандаш нарисовал несколько больших галок.)

В. Что это за буква?

О. Глупые! Не торопитесь. Сложно. Попробую еще. (Несколько минут карандаш писал какие-то каракули, затем вывел большую букву «К».)

В. У нас буква «К». Правильно?

О. К-К-К.

В. У нас написано «К».

О. К — Р — Е (Снова кто-то вмешался.)

О. (почерком Понго) Она старается, но здесь сильное противостояние. Помогайте мыслями.

В. Хочешь, мы споем гимн?

О. (снова Понго, очень сердито) Глупые! Тихо! (Тут почерк опять поменялся.) М — О В. Это продолжение того слова?

О. Р — Н — А

В. Ты хочешь сказать «Креморна»?

О. (новым почерком) Креморна, Креморна. Получилось! Ура, ура, ура!

Тут мисс Бут повернулась к мисс Климпсон и озадаченно произнесла:

— Как странно. Ведь Креморна — это сценическое имя миссис Рейберн. Надеюсь… нет, не могла же она внезапно скончаться. Когда я от нее уходила, с ней все было в порядке. Может, мне пойти посмотреть, как она?

— А вдруг это какая-то другая Креморна? — предположила мисс Климпсон.

— Но имя-то очень редкое.

— Тогда давайте спросим, кто это?

В. Креморна, как твоя фамилия?

О. (карандаш двигается очень быстро) Ковент-Гарден — теперь легче.

В. Я тебя не понимаю.

О. Ковент! Ковент! Ковент! Глупая!

В. А! (боже мой, она перепутала театр и имя) Ты хочешь сказать Креморна Гарден?

О. Да.

В. Розанна Рейберн, актриса?

О. Да.

В. Ты умерла?

О. Нет. Странствую.

В. Ты все еще в своем теле?

О. Ни внутри, ни вовне. Жду. (ее перебивает Понго) Когда то, что вы называете разумом, уходит, дух блуждает и ждет Великой Перемены. Как вы не понимаете? Торопитесь. Очень сложно.

В. Прости нас. Ты в беде?

О. В большой беде.

В. Надеюсь, в этом не виноваты ни доктор Браун, ни я…

О. (Понго) Не говори глупостей. (Креморна) Мое завещание.

В. Ты хочешь изменить завещание?

О. Нет.

Мисс Климпсон: И прекрасно — не думаю, что такое разрешено законом. Что мы должны сделать с завещанием, миссис Рейберн?

О. Послать Норману.

В. Мистеру Норману Эркарту?

О. Да. Он знает.

В. Он знает, что с ним делать?

О. Ему нужно завещание.

В. Хорошо. Где нам его найти?

О. Не помню. Ищите.

В. Но оно в доме?

О. Говорю же, не помню. Глубоко. Я боюсь. Не получается, не получается…

(Буквы стали бледными и неровными.)

В. Постарайтесь вспомнить.

О. Оно в К — К — К… (ничего не разобрать, карандаш сильно дергается) Не выходит. (внезапно — уже другим почерком, очень уверенным) Освободите линию, освободите линию, освободите линию…

В. Кто это?

О. (Понго) Она ушла. Снова враждебное вмешательство. Ха! Ха! Уйдите! Все, конец. (Карандаш вышел из-под контроля медиума; когда его вернули на планшетку, на дальнейшие вопросы не отвечал.)

— До чего же досадно! — воскликнула мисс Бут.

— И вы, конечно, не знаете, где хранится завещание?

— Понятия не имею. Она сказала, в «к…» —что это может быть?

— Камера хранения в банке, — предположила мисс Климпсон.

— Но оттуда его может забрать только мистер Эркарт.

— Тогда почему же не забрал? Миссис Рейберн сказала, ему нужно завещание.

— Да, действительно. Значит, оно где-то в доме. Что начинается на «к»?

— Коробка, котомка, комод… Кровать? Да что угодно.

— Жаль, что ей не удалось договорить. Попробуем еще раз с ней связаться? Или поищем во всех подходящих местах?

— Давайте сначала поищем, а если не найдем, попытаемся снова с ней поговорить.

— Хорошая мысль. В одном из ящиков стола лежат ключи от разных ее сундучков и всего прочего.

— Тогда почему бы ими не воспользоваться? — без тени смущения спросила мисс Климпсон.

— Так и сделаем. Вы ведь мне поможете?

— Если вы считаете, что это необходимо. Я все-таки посторонний человек.

— Послание было обращено и ко мне, и к вам. Прошу вас, пойдемте со мной. Будете подбрасывать идеи, где искать.

Мисс Климпсон не стала спорить, и они вместе отправились наверх. Дело темное и довольно сомнительное — ей предстояло фактически ограбить беспомощную старушку ради какого-то незнакомого человека. Темное дело. Но раз это просьба лорда Питера, значит, цели благие.

Красивая, плавно изгибающаяся лестница вела к длинному, широкому коридору, стены которого от пола до потолка были завешаны портретами, этюдами, автографами писем в рамках, программками и всевозможными ностальгическими безделушками из старых артистических.

— Здесь и в этих двух комнатах — вся ее жизнь, — объяснила мисс Бут. — За эту коллекцию дали бы огромные деньги. Думаю, когда-нибудь ее продадут.

— А вы не знаете, кому отходят деньги по завещанию?

— Я всегда думала, мистеру Норману Эркарту — он ведь ее родственник, и притом единственный, кажется. Но мне об этом не говорили.

Она толкнула высокую дверь чудесной работы: резные панели, классический архитрав,[100] — и зажгла свет.

Комната была роскошная — три высоких окна, на потолке изящная лепнина с венками и факелами. Но эти чистые линии безнадежно портили чудовищные кусты роз на обоях и тяжелые плюшевые портьеры малинового цвета с золотой бахромой и шнурами — точь-в-точь занавес в викторианском театре. Вся комната до последнего фута была забита мебелью — рядом теснились несочетаемые столы в стиле Буля[101] и шифоньеры красного дерева; на хрупких узорчатых этажерках громоздились немецкие мраморные и бронзовые скульптуры; лакированные ширмы, бюро в стиле Шератона,[102] китайские вазы, алебастровые светильники, стулья и диваны всех форм, цветов и эпох наползали друг на друга, как растения в джунглях, борющиеся за существование. Это была комната женщины без вкуса и чувства меры, женщины, которая ни от чего не отказывалась и ничего не упускала, для которой обладание стало единственной опорой в мире, где ничто не вечно.

— Завещание может лежать или здесь, или в спальне, — сказала мисс Бут. — Я схожу за ключами.

Она открыла дверь справа. За ней на цыпочках двинулась мисс Климпсон, сгорая от любопытства.

Спальня выглядела еще ужаснее, чем гостиная. Маленькая электрическая настольная лампа слабо освещала огромную позолоченную кровать под длинными складками розового парчового балдахина, который поддерживали толстые золотые купидоны. В полутьме, куда не проникали тусклые лучи, вырисовывались безобразные шкафы, гардеробы и высокие комоды. На маленьком резном туалетном столике помещался массивный трельяж, а в чудовищном псише[103] посредине комнаты смутно отражались темные нагромождения мебели.

Мисс Бут открыла среднюю дверь самого большого гардероба. Дверь со скрипом отворилась, и сильно пахнуло франжипаном.[104] Видимо, в комнате ничего не менялось с тех самых пор, когда хозяйку поразили паралич и немота.

Мисс Климпсон бесшумно подошла к кровати. Под влиянием инстинкта она двигалась с кошачьей осторожностью, хотя было очевидно, что обитательницу комнаты уже ничто не испугает и не удивит.

Старое, очень старое лицо, такое крошечное среди груды подушек и простыней, казалось почти кукольным; невидящие глаза не мигая смотрели на мисс Климпсон. Лицо покрывала густая сеть мелких морщин, какие появляются на руках, если долго держать их в мыльной воде, но все глубокие морщины, которые вычерчивает жизненный опыт, успели разгладиться — мышцы уже давно не работали. Скукоженное личико вместе с тем выглядело припухшим. Мисс Климпсон оно напомнило почти сдувшийся розовый воздушный шарик. Дыхание, с тихим свистом вырывавшееся из вялых губ, только усиливало сходство. Из-под оборок ночного чепца выбилась пара сальных седых прядей.

— Подумать только, — сказала мисс Бут, — она вот тут лежит, а ее дух при этом может с нами общаться!

Мисс Климпсон внутренне содрогнулась, думая, какое совершает кощунство. Ей стоило огромных усилий тут же во всем не сознаться. На всякий случай она подтянула повыше подвязку с мыльницей, и резинка безжалостно впилась в ногу, напоминая о ее ужасных злодеяниях.

Но мисс Бут уже отвернулась и выдвигала один за другим ящики бюро.

Прошло два часа, а поиски были в самом разгаре. Буква «К» открывала необыкновенно богатые возможности. Мисс Климпсон потому ее и выбрала, и такая предусмотрительность полностью себя оправдала. При некоторой находчивости букву можно было приспособить к любому месту в доме, мало-мальски подходящему для того, чтобы спрятать бумаги. Что не относилось к классу кабинетов, кроватей, комодов, коробок, корзин или карточных столов, можно было назвать красным, коричневым или китайщиной,[105] а в крайнем случае — мебелью классического стиля, и поскольку все полки, ящики и отделения для бумаг были доверху забиты газетными вырезками, письмами и всевозможными сувенирами, очень скоро у следопытов разболелась голова и заныли спина и ноги.

— Я и не представляла, что может быть столько вариантов, — пожаловалась мисс Бут.

Сидевшая на полу мисс Климпсон устало согласилась. Волосы у нее на затылке безнадежно растрепались, а скромные нижние юбки были подвернуты чуть не до спрятанной мыльницы.

— Ужасно утомительно, да? — продолжала мисс Бут. — Не хотите прерваться? Я могу завтра и сама поискать. Мне неловко так вас эксплуатировать.

Мисс Климпсон задумалась. Если завещание найдут в ее отсутствие и тогда же отправят мистеру Норману Эркарту, успеет ли мисс Мерчисон добраться до бумаг прежде, чем они будут спрятаны или уничтожены? Неизвестно.

Нет, он его не уничтожит — просто спрячет. Если завещание перешлет мисс Бут, мистер Эркарт ни за что не станет от него избавляться: ведь уже есть свидетель, знающий о существовании документа. Но вот спрятать его на неопределенный срок он вполне способен — а сейчас время решает все.

— Ну что вы, я ни капельки не устала, — бодро заявила мисс Климпсон, выпрямилась и попыталась привести в порядок прическу, обычно очень аккуратную. В руках у нее была красная записная книжка, найденная в ящике одного из японских кабинетов,[106] и она принялась машинально перелистывать страницы. Ее взгляд зацепился за ряд чисел: 12, 18, 4, о, 9, 3, 15, и она вяло подумала: что бы это значило?

— Здесь мы уже все обыскали, — сказала мисс Бут. — Вряд ли что-то упустили, разве что тут где-нибудь есть потайной ящик.

— А может быть, завещание в книге?

— В книге! Боже мой, ну конечно! Как мы об этом сразу не подумали? В детективах завещания всегда прячут в книжки.

«Чаще, чем в жизни», — подумала мисс Климпсон, вставая и отряхивая юбку; вслух же она с живостью согласилась:

— Совершенно верно! А в доме много книг?

— Тысячи, — ответила мисс Бут. — В библиотеке на первом этаже.

— Надо же, не думала, что миссис Рейберн когда-то читала запоем.

— Вряд ли. Как мне объяснил мистер Эркарт, книги приобрели вместе с домом. Почти сплошь старинные тома в кожаных переплетах. Скука смертная.

Читать их невозможно — я пробовала. Зато отлично подходят, чтобы спрятать завещание.

Они вышли в коридор.

— Кстати, слуги не удивятся, почему мы бродим по дому среди ночи? — спросила мисс Климпсон.

— Они спят в другом крыле. К тому же я не скрываю, что у меня бывают гости. Когда у нас проходили наши увлекательные собрания, миссис Крейг часто засиживалась допоздна. Тут есть свободная спальня, в которой мои гости могут переночевать.

Мисс Климпсон не стала больше возражать, и они, спустившись по лестнице, прошли через холл в библиотеку. Их глазам предстало душераздирающее зрелище — все стены и ниши огромной комнаты были плотно заставлены книгами.

— Если бы только дух не настаивал так на предмете на букву «К», тогда… — произнесла мисс Бут.

— Что тогда?

— Тогда я бы предположила, что все бумаги хранятся здесь, в сейфе.

«Ну конечно, это же очевидно!» — мысленно простонала мисс Климпсон. Ее бы находчивость, да в другое русло… Ну что ж, не стоит пасовать перед трудностями.

— Так давайте посмотрим, — предложила мисс Климпсон. — Вдруг буква «К» обозначала что-то другое. Или это снова вмешался Джордж Вашингтон. Согласитесь, от него ведь вполне можно ожидать слов на букву «К».

— Но если завещание в сейфе, мистер Эркарт бы об этом знал.

Мисс Климпсон почувствовала, что ее выдумка становится уж слишком вольной.

— В любом случае лучше проверить, — заметила она.

— Но я не знаю комбинации, — ответила мисс Бут. — Разумеется, мистер Эркарт знает — может, стоит ему написать?

Тут мисс Климпсон посетило вдохновение.

— Кажется, я знаю комбинацию! — выпалила она. — В красной записной книжке, которую я недавно листала, был ряд из семи чисел. Я еще подумала, это какая-то специальная заметка на память.

— Красная книжка! — вскричала мисс Бут. — Вот оно что! И как мы сразу не догадались! Миссис Рейберн пыталась нам подсказать, где найти комбинацию!

Мисс Климпсон вновь благословила универсальность буквы «К».

— Я за ней сбегаю! — воскликнула она.

Когда мисс Климпсон вернулась в библиотеку, мисс Бут стояла перед повернутой в сторону секцией книжного шкафа, за которой скрывалась зеленая дверца встроенного сейфа. Дрожащими пальцами мисс Климпсон взялась за ручку с насечками и повернула ее.

Первая попытка оказалась неудачной, так как в записной книжке не объяснялось, в какую сторону крутить ручку, однако со второй попытки, как только стрелка указала на седьмое число, раздался долгожданный щелчок.

Мисс Бут потянула за ручку — тяжелая дверца подалась и открылась.

Внутри была связка бумаг. В глаза бросился длинный запечатанный конверт, лежавший сверху. Мисс Климпсон тут же его схватила.

«Завещание Розанны Рейберн.

5 июня 1920 года».

— Ну разве это не чудо! — воскликнула мисс Бут. Мисс Климпсон не могла с ней не согласиться.

Глава XIX

Мисс Климпсон осталась ночевать в свободной спальне.

— Думаю, нужно написать мистеру Эркарту о сеансе, — предложила она, — и объяснить, что, по-вашему, надежнее и вернее отправить завещание ему.

— Мистер Эркарт очень удивится, — отозвалась мисс Бут. — Даже не знаю, что он на это скажет. Юристы ведь, как правило, не верят в общение с духами. Кроме того, мистеру Эркарту может показаться подозрительным, что мы смогли сами открыть сейф.

— Но ведь дух сам указал нам, где искать код! Не станет же мистер Эркарт утверждать, что нужно было проигнорировать подобное послание? К тому же вы сразу докажете, что совесть у вас чиста, послав ему с письмом завещание. Это все равно как если бы вы попросили его приехать, проверить содержимое сейфа и собственноручно поменять код, разве нет?

— Но не лучше ли оставить завещание здесь? Пусть он сам его заберет.

— А вдруг бумаги нужны ему срочно?

— Тогда почему он за ними не приехал?

Мисс Климпсон с некоторым раздражением отметила, что по вопросам, не касающимся спиритизма, мисс Бут проявляет способности к независимому суждению.

— Возможно, он пока не знает, что ему нужно завещание. Возможно, духи предвидят необходимость, которая возникнет лишь завтра.

— И правда, это вполне вероятно. Если бы только люди больше полагались на данные им свыше чудесные наставления, сколько можно было бы предусмотреть, сколько предугадать! Думаю, вы правы. Сейчас найдем подходящий по размеру конверт, я напишу адрес и утром отошлю завещание.

— Письмо, наверное, лучше отправить заказной почтой, — сказала мисс Климпсон. — Если вы мне доверите конверт, я могу прямо с утра зайти на почту.

— Правда? Вы у меня камень снимете с души. Что же, полагаю, вы устали не меньше меня, так что я сейчас вскипячу воду для грелок, и ляжем спать. Вы посидите в гостиной? А я пока вам постелю. Нет-нет, не беспокойтесь, это пара минут. Мне часто приходится стелить постели.

— Тогда я присмотрю за чайником, — ответила мисс Климпсон. — Должна же от меня быть хоть какая-то польза.

— Хорошо. Чайник вскипит быстро. Вода в бойлере и так довольно горячая.

Оставшись одна на кухне, где подпрыгивал и свистел закипающий чайник, мисс Климпсон не стала терять ни минуты. На цыпочках она подошла к лестнице и прислушалась к удаляющимся шагам медсестры. Затем проскользнула в маленькую гостиную, схватила письмо в запечатанном конверте и тонкий, длинный нож для бумаг, который еще раньше заприметила, и поспешила обратно, на кухню.

Просто удивительно, как много времени проходит, прежде чем из носика чайника, казалось бы уже готового закипеть, появится долгожданный пар. Обманчивое пофыркивание и прерывистое посвистывание немилосердно терзают наблюдателя. В тот вечер мисс Климпсон подумала, что за время, пока чайник вскипел, можно было постелить хоть двадцать постелей. Но даже под пристальным взглядом чайник не может греться вечно. Спустя час, который на самом деле длился не дольше семи минут, мисс Климпсон, сгорая от стыда, с вороватым видом поднесла конверт к обжигающей струе пара.

— Главное — не торопиться, — говорила себе мисс Климпсон, — святые угодники, только не торопиться, иначе я его порву.

Она просунула нож под уголок конверта; он аккуратно отошел, и в этот момент в коридоре вновь послышались шаги мисс Бут.

Мисс Климпсон проворно закинула нож за плиту, отогнула уголок конверта, чтобы он снова не приклеился, и сунула его за крышку для блюда, висевшую на стене.

— Вода вскипела! — весело крикнула она. — Где тут грелки?

Нужно отдать должное самообладанию мисс Климпсон — грелки она наполнила недрогнувшей рукой. Мисс Бут поблагодарила ее и, взяв в каждую руку по грелке, отправилась наверх.

Мисс Климпсон извлекла из тайника конверт, достала завещание и быстро его просмотрела.

Документ был довольно короткий, и суть схватывалась легко, несмотря на юридические термины. Спустя три минуты она положила завещание обратно, провела языком по краешку конверта и заклеила его. Спрятав конверт в карман нижней юбки[107] — мисс Климпсон предпочитала одежду старомодную и практичную, — она отправилась на разведку в кладовую. Когда мисс Бут вернулась, мисс Климпсон безмятежно заваривала чай.

— Я подумала, чай подкрепит нас после всех трудов, — заметила она.

— Прекрасная мысль! — отозвалась мисс Бут. — Я как раз подумала, не выпить ли нам по чашечке.

Мисс Климпсон взяла чайник и пошла в гостиную, предоставив мисс Бут нести следом поднос с чашками, молоком и сахаром. Водрузив чайник на полку у камина и бросив взгляд на письмо, которое снова мирно лежало на столе, мисс Климпсон улыбнулась и удовлетворенно вздохнула. Она выполнила свою миссию.

Письмо мисс Климпсон лорду Питеру Уимзи

Вторник, 7 января, 1930

ДОРОГОЙ ЛОРД ПИТЕР!

Как Вы узнаете из утренней телеграммы, мои старания УВЕНЧАЛИСЬ УСПЕХОМ!! Хотя я НЕ ЗНАЮ, как оправдаться перед собственной совестью за методы, которыми я воспользовалась! Но надеюсь, Церковь учитывает необходимость обмана в некоторых профессиях, например полицейского или разведчика на войне, и полагаю, уловки, на которые я пошла, также подпадают под эту категорию. Впрочем, мои религиозные сомнения Вам едва ли интересны. Поэтому перехожу к тому, что я ВЫЯСНИЛА!!

В последнем письме я разъяснила Вам свой план, так что Вы знаете, что делать с самим завещанием, которое сегодня в одном конверте с письмом было своевременно отправлено заказной почтой мистеру Норману Эркарту. То-то он удивится!!! Мисс Бут составила превосходное сопроводительное письмо, которое я прочитала до отправки: оно объясняет все обстоятельства БЕЗ упоминания каких-либо ИМЕН!! Мисс Мерчисон я известила телеграммой о том, что скоро придет письмо, — надеюсь, ей удастся поприсутствовать при открытии конверта: так у нас будет еще один СВИДЕТЕЛЬ, способный подтвердить существование документа. Хотя вряд ли мистер Эркарт осмелится что-то с ним сделать. Возможно, мисс Мерчисон удастся изучить завещание более подробно, чего я сделать просто не успела (лорд Питер, это такая захватывающая история!

Жду не дождусь, когда приеду и смогу подробно все Вам рассказать), но на всякий случай вот содержание документа в общих чертах:

Собственность включает недвижимое (дом с земельным участком) и движимое имущество (правда, здорово я управляюсь с юридической терминологией?), последнее не могу точно оценить. Но суть в следующем: Вся недвижимость отходит Филиппу Бойзу. Пятьдесят тысяч фунтов (наличными) отходят Филиппу Бойзу.

Выжидательная собственность[108] (это ведь собственность, очищенная от налогов и долгов?) отходит мистеру Норману Эркарту, который назначается единственным душеприказчиком.

Несколько завещательных отказов в пользу благотворительных театральных фондов, но я не смогла запомнить подробности.

В отдельном параграфе объясняется, что завещательница оставляет большую часть имущества Филиппу Бойзу в знак того, что она прощает его семье дурное с ней обращение, за которое он не должен нести ответственности.

Завещание датировано пятым июня 1920 года, свидетели — Ева Габбинс, экономка, и Джон Бриггс, садовник.

Дорогой лорд Питер, надеюсь, для Вашего дела этих сведений будет достаточно. Я рассчитывала, что после того, как мисс Бут вложила завещание и письмо в общий конверт, я еще смогу достать его и внимательно прочесть, но она для пущей сохранности запечатала конверт личной печатью миссис Рейберн, и для того чтобы аккуратно открыть конверт, мне бы не хватило сноровки, хотя теоретически я знаю, что нужно воспользоваться нагретым ножом. Как Вы понимаете, я не могу сразу же уехать из Уиндла — после недавнего инцидента мой поспешный отъезд покажется очень странным. Кроме того, за несколько «сеансов» я намереваюсь предостеречь мисс Бут насчет миссис Крейг и ее «посредника» Федоры — сдается мне, эта миссис Крейг шарлатанка не хуже меня!!! Только без моих альтруистических мотивов!! Поэтому не удивляйтесь, если я вернусь в город примерно через неделю! Меня немного беспокоит, что это потребует дополнительных трат, и если подобные предосторожности покажутся Вам неоправданными, то дайте мне знать — и я тут же изменю свои планы. Желаю Вам удачи, лорд Питер!

Искренне Ваша,

Кэтрин А. Климпсон

Р. S.: Кстати, заметьте, я справилась с «заданием», почти уложившись в установленный недельный срок! Мне очень жаль, что не получилось закончить дело вчера, но я ужасно боялась все испортить спешкой!!

— Бантер, — сказал лорд Питер, поднимая глаза от письма, — я так и знал, что-то с этим завещанием нечисто.

— Да, милорд.

— Есть в завещаниях что-то такое, от чего самые мерзкие черты человеческой натуры вылезают на поверхность. Люди, в обычных обстоятельствах необыкновенно милые и прямые, становятся изворотливее штопора и бросаются на других с пеной у рта, лишь только заслышат «Завещаю…». Кстати, это напоминает мне, что неплохо бы отпраздновать хорошие новости, испив шампанского из серебряной кружки. Достаньте бутылочку «Поммери»[109] и передайте старшему инспектору Паркеру, что я хотел бы с ним перекинуться парой слов. И принесите мне те записи мистера Арбатнота. И еще, Бантер!

— Милорд?

— Свяжитесь по телефону с мистером Крофтсом, выразите ему мое почтение и скажите, что я нашел преступника и мотив и надеюсь в ближайшее время собрать доказательства и точно определить, каким образом было совершено преступление, — если только он добьется, чтобы слушание отложили хотя бы на неделю.

— Хорошо, милорд.

— Но на самом деле я понятия не имею, как все произошло, Бантер.

— Не сомневаюсь, вскоре все выяснится, милорд.

— Да, конечно, — небрежно отозвался Уимзи. — Конечно. Я не собираюсь волноваться из-за таких пустяков.

Глава XX

Мистер Понд снисходительно поцокал языком.

Мисс Мерчисон оторвала взгляд от пишущей машинки и посмотрела на него:

— Что-то случилось, мистер Понд?

— Ничего не случилось, — раздраженно ответил старший клерк. — Так, глупое письмо от глупой представительницы вашего пола.

— Обычное дело.

Мистер Понд насупился, почувствовав в тоне подчиненной неуместную дерзость. Взяв письмо и остальное содержимое конверта, он пошел в кабинет мистера Эр карта.

Мисс Мерчисон тут же подлетела к его столу, на котором лежал распечатанный конверт от заказного письма. Судя по почтовому штемпелю, отправлено из Уиндла.

«Как удачно, — отметила про себя мисс Мерчисон. — Мистер Понд в качестве свидетеля даже лучше меня. Хорошо, что это он распечатал конверт».

Мисс Мерчисон вернулась на место. Через несколько минут вернулся сдержанно улыбающийся мистер Понд.

Вскоре мисс Мерчисон, которая сидела нахмурившись над своими стенографическими записями, встала и подошла к старшему клерку.

— Вы умеете читать стенограммы, мистер Понд?

— Нет, — ответил он. — В мое время считалось, что это ни к чему.

— Никак не разберу вот эти значки, — сказала мисс Мерчисон. — То ли «стоит согласиться с», то ли «стоит согласовать с». А это ведь большая разница.

— Несомненно, — сухо отозвался мистер Понд.

— Наверное, лучше не рисковать, — сказала мисс Мерчисон. — Письмо нужно отправить сегодня же утром. Пожалуй, спрошу у начальника.

Мистер Понд в который раз недовольно фыркнул, возмущенный небрежностью машинистки.

Мисс Мерчисон решительно прошла через общий офис и без стука распахнула дверь в кабинет; при виде подобной бесцеремонности мистер Понд вновь заохал.

Мистер Эркарт стоял у каминной полки спиной к двери. Он резко обернулся, прикрикнув на мисс Мерчисон:

— Сколько раз вам говорить, мисс Мерчисон: прежде чем войти, стучитесь!

— Прошу прощения. Я забыла.

— Постарайтесь, чтобы впредь это не повторялось. Что там у вас?

Он не вернулся к своему столу, а так и остался стоять, прислонившись к каминной полке. Его голова с гладко зачесанными волосами четко вырисовывалась на фоне светло-коричневых панелей и была чуть запрокинута, как будто он пытался кого-то заслонить или с вызовом смотрел на противника.

— Я тут не могу разобрать стенограмму вашего письма к «Туку и Пибоди», — объяснила мисс Мерчисон, — поэтому решила, что лучше спросить у вас.

— Мне бы хотелось, чтобы вы сразу записывали текст разборчиво, — отчеканил мистер Эркарт, не отрывая от нее взгляда. — Если я диктую слишком быстро, так и скажите. По крайней мере, это избавит нас от дальнейших неприятностей.

Мисс Мерчисон вспомнила свод правил, который лорд Уимзи (и в шутку, и всерьез) однажды составил в качестве руководства для сотрудниц «кошачьего приюта». И сейчас ей особенно вспомнилось правило № 7: «Никогда не доверяйте тому, кто смотрит вам прямо в глаза. Он хочет, чтобы вы чего-то не заметили. Ищите это».

Под пристальным взглядом начальника она принялась осторожно осматривать кабинет.

— Еще раз прошу прощения, мистер Эркарт. Больше такое не повторится, — пробормотала она.

Прямо за головой адвоката у края панели обнаружилась странная темная линия, как будто панель не совсем плотно прилегала к рамке. Раньше мисс Мерчисон этого не замечала.

— Ладно, что вы там не можете разобрать?

Мисс Мерчисон задала свой вопрос, выслушала ответ и удалилась. Уходя, она успела быстро взглянуть на стол — завещания не было.

Она вернулась к работе и допечатала письма. Когда мисс Мерчисон принесла их на подпись, она украдкой еще раз взглянула на ту самую панель. Темная линия исчезла.

В половине пятого мисс Мерчисон поспешно покинула контору. Ей показалось, что болтаться поблизости будет неосмотрительно. Она быстро прошла по Хэнд-корт, свернула направо, на Холборн, затем опять направо — быстро пройдя Фезерстоун, сделала крюк по Ред-Лайон-стрит и вышла на Ред-Лайон-сквер. Спустя пять минут она уже прогуливалась по обычному своему маршруту — вокруг площади и туда-сюда по Принстон-стрит. Вскоре она издалека заметила тощую, сутулую фигуру — мистера Понда; он зашагал по Бедфорд-роу в сторону станции «Чансери-лейн». Через некоторое время появился и мистер Эркарт. Он чуть помедлил на пороге, посмотрел по сторонам, а затем перешел улицу и направился прямо к мисс Мерчисон. Сначала она подумала, что он ее заметил, и нырнула за стоявший на краю тротуара фургон. Под таким прикрытием она незаметно проскользнула к мясной лавке на углу улицы и стала внимательно изучать витрину с новозеландской ягнятиной и охлажденным пивом. Мистер Эркарт подошел еще ближе. Его шаги становились все слышнее — и вдруг затихли. Мисс Мерчисон принялась пожирать глазами кусок мяса с пометкой «4,5 фунта — 3 шиллинга, 4 пенса». Над ухом у нее раздался голос:

— Добрый вечер, мисс Мерчисон. Подбираете кусочек к ужину?

— А, мистер Эркарт, добрый вечер! Стою тут и думаю, как жаль, что Провидение не слишком заботится о том, чтобы и для одиноких людей находился подходящий кусочек.

— Вы правы, говядина и баранина могут надоесть.

— А от свинины бывает несварение.

— Совершенно верно. Пора бы положить конец вашему одиночеству, мисс Мерчисон.

Она хихикнула:

— Но, мистер Эркарт, это так неожиданно…

Лицо мистера Эркарта, покрытое странными пятнышками, залил румянец.

— Доброй ночи, — резко и очень холодно сказал он.

Мисс Мерчисон усмехнулась про себя, глядя ему вслед.

— Это его немного приструнит. Нечего фамильярничать с подчиненными. Они могут использовать это против вас.

Она подождала, пока мистер Эркарт скроется из виду на другом конце площади, затем вернулась по Принстон-стрит на Бедфорд-роу, перешла через дорогу и вновь вошла в контору. Сверху как раз спускалась уборщица.

— Миссис Ходжес, а это снова я! Мне нужно зайти в офис — вы не возражаете? Представляете себе, потеряла лоскуток шелка. Наверное, оставила в столе, а может, обронила где-нибудь. Вы его, случайно, не находили?

— Нет, мисс, я в вашем офисе еще не убирала.

— Тогда придется мне самой все обыскать. А я хотела попасть в «Борн» до половины седьмого. Какая досада!

— Ваша правда, мисс. Да еще в автобусах начинается такая толкотня. Заходите.

Она открыла дверь, и мисс Мерчисон влетела внутрь.

— Помочь вам поискать, мисс?

— Спасибо, миссис Ходжес, не беспокойтесь. Я уверена, ткань где-то здесь.

Миссис Ходжес взяла ведро и пошла за водой на задний двор. Как только мисс Мерчисон услышала тяжелые шаги вверх по лестнице на второй этаж, она поспешила в кабинет мистера Эркарта.

— Я обязана проверить, что там за этой панелью. Дома на Бедфорд-роу, высокие, симметричные, с плавными хогартовскими линиями,[110] напоминают о блеске былых времен. Изящество деревянных панелей в кабинете мистера Эркарта не могли испортить даже многочисленные слои краски; над камином красовалась гирлянда из цветов и плодов (для того периода, пожалуй, даже слишком пышная), окружавшая перевязанную лентой корзину. Если панель выдвигается с помощью тайной пружины, скорее всего, нужно нажать на какой-то выступ в украшениях. Мисс Мерчисон придвинула к камину стул и принялась шарить руками по декоративной гирлянде, нажимая на каждый выступ и внимательно прислушиваясь, не идет ли кто.

Профессионал с этой задачей справился бы в два счета, но мисс Мерчисон все свои знания о тайниках почерпнула из сенсационных романов,[111] и механизм никак ей не поддавался. Спустя четверть часа она была на грани отчаяния.

На лестнице послышались шаги миссис Ходжес. Мисс Мерчисон так резко отпрыгнула от панели, что стул покачнулся, и ей пришлось ухватиться за какой-то выступ, чтобы не упасть. Спустившись вниз, она поставила стул на место, обернулась — и увидела, что панель над камином отошла от стены.

Сначала она решила, что это чудо, но тут же поняла, что, падая, сдвинула рамку панели. Небольшой деревянный фрагмент отошел в сторону, открыв спрятанную панель с замочной скважиной посредине.

Она слышала, что миссис Ходжес возится где-то в дальних комнатах, но ее уже охватил азарт — и какая разница, что подумает уборщица. Мисс Мерчисон подперла дверь тяжелым стулом, чтобы никто не смог войти быстро и бесшумно. Мгновение — ну нее в руках отмычки Вилли Виртуоза: какое счастье, что она не успела их вернуть! И как удачно, что мистер Эркарт положился на скрытую панель, не позаботившись даже оснастить свой тайник английским замком!

Минута-другая возни с отмычками — и замок поддался. Мисс Мерчисон потянула на себя маленькую дверцу.

Внутри лежала связка бумаг. Мисс Мерчисон быстро их просмотрела, затем еще раз, с озадаченным видом. Расписки о получении ценных бумаг, акционерные сертификаты, трест «Мегатерий»… знакомые названия, только где она могла их слышать?..

Мисс Мерчисон вдруг сделалось нехорошо, и она резко села, держа в руках пачку бумаг.

Она внезапно поняла, что случилось с деньгами миссис Рейберн после того, как та доверчиво передала управление собственностью в руки мистера Эркарта, поняла, почему так важно было завещание. У нее голова пошла кругом. Мисс Мерчисон схватила со стола лист бумаги и принялась стенографическими значками записывать детали различных финансовых операций, засвидетельствованных в этих документах.

В дверь постучали.

— Вы тут, мисс?

— Одну минутку, миссис Ходжес. Кажется, я где-то здесь обронила лоскут.

Сильно пнув тяжелый стул, она надежно забаррикадировала дверь.

Нужно торопиться. В любом случае она уже записала достаточно, чтобы убедить лорда Питера поподробнее разузнать о делах мистера Эркарта. Мисс Мерчисон аккуратно положила бумаги в шкафчик. Там же сбоку лежало и завещание. Она внимательно посмотрела — в глубине шкафчика лежало что-то еще. Мисс Мерчисон протянула руку и вытащила таинственный предмет. Это оказался белый бумажный пакетик с ярлычком иностранной аптеки. Один край был надорван и снова загнут. Мисс Мерчисон разорвала пакетик — внутри обнаружилось около двух унций мелкого белого порошка.

Не считая спрятанных сокровищ и таинственных документов ничто не вызывает больше скандальных предположений, чем пакетик с неизвестным белым порошком. Мисс Мерчисон взяла еще один лист бумаги, отсыпала туда немного порошка, положила пакетик обратно в шкаф и заперла дверцу отмычкой. Дрожащими руками она задвинула на место деревянную панель, надавив на нее до упора, чтобы нечаянно не оставить тонкой щели.

Оттащив от двери стул, она радостно крикнула:

— Нашла, миссис Ходжес!

— Ну наконец-то! — сказала появившаяся в дверях миссис Ходжес.

— Вы только вообразите! — продолжала мисс Мерчисон. — Я рассматривала образцы тканей, когда меня позвал мистер Эркарт, — видимо, один лоскуток зацепился за платье, а в кабинете упал на пол.

Она с торжествующим видом показала уборщице шелковый лоскут. Еще днем она оторвала кусок от подкладки своей сумки (между прочим, очень хорошей сумки), что могло бы служить доказательством ее преданности своему делу, хотя доказательства тут были излишни.

— Боже ты мой, — воскликнула миссис Ходжес, — как же хорошо, что вы его нашли, правда, мисс?

— Я уже было отчаялась, — ответила мисс Мерчисон, — но оказалось, он лежал тут в темном углу. А теперь мне нужно бежать, иначе магазин закроется. Доброй ночи, миссис Ходжес.

Но задолго до того, как любезные гг. Борн и Холлингсворт закрыли свой магазин, мисс Мерчисон позвонила в дверь на третьем этаже дома на Пикадилли, 1100-А.

Совещание было в самом разгаре. Мисс Мерчисон увидела приветливого Фредди Арбатнота, встревоженного старшего инспектора Паркера, сонного лорда Питера и Бантера, который, сообщив о ее приходе, незаметно отошел в сторону и замер с почтительным видом.

— Ну что, мисс Мерчисон, принесли нам новости? Если да, то вы явились вовремя — орлы уже собрались.[112] Мистер Арбатнот, старший инспектор Паркер, мисс Мерчисон. А теперь давайте все присядем, и будет нам счастье. Хотите чаю, мисс Мерчисон? Или, может, желаете перекусить?

Мисс Мерчисон отказалась от угощения.

— Хм! — сказал Уимзи. — Пациентка отказывается от еды. В глазах дикий блеск. Во взгляде волнение. Губы приоткрыты. Пальцы теребят застежку сумки. Все симптомы указывают на острый приступ общительности. Рассказывайте, мисс Мерчисон, не щадите нас.

Гостья не заставила себя упрашивать. Она поведала о своих приключениях, с первого слова захватив внимание аудитории, которое не ослабевало до самого финала. А когда мисс Мерчисон достала завернутый в бумагу белый порошок, слушатели были так поражены, что разразились овацией, к которой даже осторожно присоединился Бантер.

— Вам этого достаточно, Чарльз? — спросил Уимзи.

— Должен признаться, я потрясен, — ответил Паркер. — Нужно, конечно, провести анализ порошка…

— Так и сделаем, мой осмотрительнейший друг, — сказал Уимзи. — Бантер, пожалуйста, подготовьте штатив и микрометрический винт. Бантер брал уроки, чтобы научиться проводить пробу Марша,[113] и достиг больших высот. Вы ведь тоже неплохо в этом разбираетесь, Чарльз?

— В общих чертах, — ответил тот.

— Тогда за дело, дети мои. А мы пока подведем итоги. Бантер удалился, а Паркер, делавший до этого записи в блокноте, откашлялся.

— Насколько я понимаю, — начал он, — дело обстоит так. Вы утверждаете, что мисс Вэйн невиновна, и беретесь ее оправдать, выдвигая обоснованное обвинение против мистера Нормана Эркарта. До сих пор все ваши доказательства касались мотива и подкреплялись свидетельством того, что мистер Эркарт пытался ввести в заблуждение следствие. Вы говорите, что ваше расследование достигло этапа, на котором в дело может и должна вмешаться полиция. Я склонен согласиться. Но хочу вас предупредить: вам все еще необходимо найти доказательства относительно способа преступления и возможности его совершить.

— Знаю я, знаю. Расскажите что-нибудь другое.

— Хорошо. Как вам угодно. Итак, у миссис Рейберн, или Креморны Гарден, богатой дамы с огромным состоянием, которое должно было кому-то отойти, оставались всего два родственника — Филипп Бойз и Норман Эркарт. Много лет назад миссис Рейберн поручила управление своими делами отцу мистера Эркарта, так как из всей семьи лишь с ним она сохранила добрые отношения. После смерти отца эти обязанности перешли к мистеру Эркарту, а в 1920 году миссис Рейберн по доверенности передала ему все свое имущество в единоличное управление. Кроме того, она составила завещание, далеко не поровну разделив наследство между двумя внучатыми племянниками. Филипп Бойз получал недвижимость и 50 тысяч фунтов, а Норману Эркарту, который назначался единственным душеприказчиком, доставались какие-то остатки. Когда вы спросили Эркарта о завещании, он намеренно вам солгал, сказав, что большая часть денег отходит ему, и даже предоставил документ, который якобы являлся черновиком завещания. Этот черновик датирован более поздним числом, чем завещание, обнаруженное мисс Климпсон, но нет сомнений, что Эркарт составил этот черновик в течение последних трех лет, если не в последние несколько дней. Более того, Эркарт мог добраться до настоящего завещания, но так его и не уничтожил, следовательно, оно не отменялось никакими последующими завещательными распоряжениями. Кстати, Уимзи, почему он все-таки просто не уничтожил документ? Как единственный живой наследник, он бы автоматически все получил.

— Возможно, ему это не пришло в голову. Или оставались в живых еще какие-то наследники. Помните, дядя в Австралии?

— Точно. В любом случае завещание он не уничтожил. В 1925 году миссис Рейберн разбил паралич, и она впала в детство. Значит, она уже не могла бы ни поинтересоваться состоянием дел, ни внести изменения в завещание.

Как нам сообщил мистер Арбатнот, примерно в то же время Эркарт пустился в рискованные спекуляции. Он ошибался, терял деньги, старался выкарабкаться, но увязал все глубже. Сильно пострадал от чудовищного краха треста «Мегатерий». Потерял он гораздо больше, чем мог себе позволить; благодаря изысканиям мисс Мерчисон, о которых, кстати, мне бы очень не хотелось упоминать в официальном отчете, мы знаем, что Эркарт долгое время злоупотреблял полномочиями доверенного лица, пользуясь средствами миссис Рейберн для своих финансовых спекуляций. В качестве обеспечения больших займов он предоставлял ее земельную собственность, а добытые таким образом деньги вкладывал в «Мегатерий» и прочие рискованные предприятия.

Пока миссис Рейберн жива, ему, казалось бы, ничего не грозило — выплачивай только необходимую сумму на содержание дома и домочадцев. Как ее поверенный, он оплачивал все счета, все расходы по хозяйству, он же выдавал жалованье слугам, и, пока деньги регулярно приходили, никто не смел совать нос в управление капиталом. Но сразу же после смерти миссис Рейберн ему пришлось бы отчитываться перед вторым наследником, Филиппом Бойзом, за растраченные средства.

И вот в 1929 году — примерно в то же время, когда между Филиппом Бойзом и Гарриет Вэйн произошел разрыв, — у миссис Рейберн случился тяжелый приступ; казалось, она не выживет. И хотя опасность миновала, положение ее было нестабильным. Почти сразу после этих событий Эркарт сближается с Бойзом и даже приглашает его пожить в своем доме. За время, что Бойз провел там, у него было три приступа, которые доктора объяснили гастритом, хотя подобные симптомы наблюдаются и при отравлении мышьяком. В июне 1929 года Бойз уезжает в Уэльс, и здоровье его поправляется.

В отсутствие Бойза у миссис Рейберн случается очередной приступ, и Эркарт спешит в Уиндл, при печальном исходе планируя, возможно, уничтожить завещание. Однако миссис Рейберн остается жива, и он едет в Лондон, где встречается с только что вернувшимся из Уэльса Бойзом. В тот вечер Бойз заболевает — симптомы те же, что и прошлой весной, только гораздо сильнее. Через три дня он умирает.

Эркарт теперь в безопасности. Как наследнику имущества, очищенного от долгов и завещательных отказов, после смерти миссис Рейберн ему отойдет все, что первоначально завещано Бойзу. Конечно, денег он не получит — их он уже давно присвоил и потерял, — но зато никто не потребует у него отчета об этих деньгах, а значит, его мошенничество останется в тайне.

Доказательства, касающиеся мотива, неоспоримы и гораздо более убедительны, чем те, что содержатся в деле мисс Вэйн.

Но остается одна неувязка, Уимзи. Когда и где мог он отравить Бойза? Мы знаем, что у мисс Вэйн был мышьяк, а также возможность без свидетелей дать его потерпевшему. У Эркарта для этого был один-единственный шанс — во время ужина с Бойзом, и если в этом деле и можно хоть что-то сказать наверняка, так это что мышьяк Бойзу дали не за ужином. Все, что Бойз съел или выпил, попробовали также Эркарт и/или слуги — за исключением бургундского, но экспертиза показала, что оно совершенно безвредно.

— Знаю, — сказал Уимзи, — это как раз и подозрительно. Вы когда-нибудь слышали, чтобы обыкновенный ужин окружали такими предосторожностями? Это же абсурд, Чарльз. Херес из свежеоткупоренной бутылки наливает служанка, затем суп, рыба и тушеная курица — блюда, которые можно отравить разве что целиком, но не после разделения на порции, далее омлет, как нарочно, приготовленный жертвой собственноручно, вино — бутылку, заметим, запечатывают и подписывают, — кроме того, все блюда доедают на кухне слуги. Такое ощущение, будто кто-то из кожи вон лез, пытаясь устроить ужин, способный рассеять любые подозрения. Вино — это последний штрих, который делает картину абсолютно неправдоподобной. Сами посудите: неужели в самом начале болезни, когда ни у кого еще не возникает подозрений и когда любящий кузен должен с ума сходить от беспокойства за своего занемогшего родственника, невиновному человеку придут в голову мысли о возможных обвинениях в отравлении? Если сам он был невиновен, значит, кого-то подозревал. А если подозревал, тогда почему не рассказал врачу, чтобы тот сделал необходимые анализы? С чего бы ему вообще пытаться оградить себя от обвинений, когда его никто и не думает обвинять, если только он не предполагал, что позже для этого найдутся веские причины? И потом, есть еще показания медсестры.

— Да. У нее-то были подозрения.

— И если бы Эркарт о них знал, то наверняка попытался бы их опровергнуть. Но думаю, он о них не догадывался. Здесь я полагаюсь на то, что вы сегодня нам рассказывали. Полиция снова побеседовала с медсестрой, мисс Уильямс, и та подтвердила, что Норман Эркарт прилагал все усилия, лишь бы не оставаться с больным наедине и не давать ему ни еды, ни лекарств — даже в ее присутствии. Не кажется ли вам, что это указывает на нечистую совесть?

— Вы не найдете юриста или присяжного, который в это поверит, Питер.

— Пусть так, но разве это не странно? Вот послушайте, мисс Мерчисон. Как-то раз медсестра что-то там делала в комнате Бойза, а лекарство стояло на каминной полке. И в ответ на какое-то замечание Бойз сказал: «Ну что вы, сестра, лекарство мне может дать и Норман, я не возражаю». И что, думаете, тот ответил «Конечно, дружище!», как сказали бы вы или я? Нет, он ответил: «Пусть лучше это сделает сестра. Я боюсь что-нибудь напутать». Как-то неубедительно, правда?

— Многие люди чувствуют себя неуверенно, ухаживая за больными, — заметила мисс Мерчисон.

— Да, но почти все способны перелить жидкость из бутылочки в стакан. Бойз ведь еще не был при смерти — он говорил вполне разумно и так далее. Эркарт специально старался себя обезопасить.

— Возможно, — сказал Паркер. — И все-таки, старина, когда же он, по-вашему, его отравил?

— Может быть, даже не за ужином, — предположила мисс Мерчисон. — Вы ведь сказали, что предосторожности слишком очевидны. А вдруг Эркарт хотел таким образом привлечь все внимание к ужину и отвлечь следствие от чего-то еще? Вот, к примеру, он пил виски — перед уходом или когда вернулся?

— К сожалению, нет. Бантер обхаживал Ханну Вестлок с таким старанием, что чуть не дошло до нарушения брачного обещания, и она утверждает, что открыла Бойзу дверь, когда тот приехал, после чего он сразу направился в свою комнату; Эркарта же в то время вообще не было дома — он явился за четверть часа до ужина, так что впервые за день кузены встретились в библиотеке за пресловутым бокалом хереса. Раздвижные двери из столовой в библиотеку были открыты, Ханна все время суетилась неподалеку, накрывая на стол, и она уверена, что Бойз пил только херес, и ничего, кроме хереса.

— И даже никаких таблеток для улучшения пищеварения?

— Ничего.

— А после ужина?

— Когда они доели омлет, Эркарт предложил выпить кофе. Бойз посмотрел на часы и сказал: «Прости, дружище, мне некогда — пора собираться на Даути-стрит». Эркарт сказал, что вызовет такси, и вышел из комнаты. Бойз свернул салфетку, встал и пошел в холл. Ханна Вестлок последовала за ним и подала ему пальто. Подъехало такси. Бойз укатил и с Эркартом так и не встретился.

— У меня складывается впечатление, — сказала мисс Мерчисон, — что показания Ханны Вестлок очень важны для алиби мистера Эркарта. Вам не кажется — и мне самой неприятно делать такое предположение, но все же — вам не кажется, что Бантер позволяет чувствам влиять на свои суждения?

— Он говорит, что Ханна, по его мнению, очень религиозная девушка, — ответил лорд Питер. — Он сидел рядом с ней в церкви и делил с ней сборник духовных гимнов.

— Но все это может оказаться обыкновенным лицемерием, — сказала мисс Мерчисон довольно мягко, так как сама была воинствующей рационалисткой. — Не доверяю я этим елейным особам.

— Я и не говорю, что это свидетельствует о ее добродетельности, — ответил Уимзи. — Я говорю, что это доказывает беспристрастность Бантера.

— Да ведь он сам похож на дьякона.

— Вам не приходилось видеть Бантера не при исполнении служебных обязанностей, — зловеще проговорил Уимзи. — А вот мне приходилось — и могу вас заверить: сборник гимнов способен смягчить его сердце не больше, чем неразбавленный виски — англо-индийскую печень. Нет уж, если Бантер утверждает, что Ханна говорит правду, она действительно говорит правду.

— Тогда ужин и напитки придется исключить, — сказала мисс Мерчисон, которая так и не согласилась с лордом Питером, но старалась смотреть на вещи широко. — А как насчет бутылки с водой в спальне?

— Черт! — вскричал Уимзи. — Вы молодец, мисс Мерчисон. О бутылке мы даже не подумали. Так, бутылка с водой… очень любопытно. Помните дело Браво, Чарльз, когда обозлившийся слуга подсыпал в бутылку кристаллы рвотного камня? А, Бантер, вот и вы! В следующий раз, держа Ханну за руку, не могли бы вы у нее спросить, пил ли мистер Бойз из бутылки в спальне перед тем самым ужином?

— Прошу прощения, милорд, но мне в голову уже приходила подобная версия.

— Серьезно?

— Да, милорд.

— Бантер, вы что же, никогда ничего не упускаете?

— Всегда к вашим услугам, милорд.[114]

— Тогда будьте добры, не разговаривайте, как Дживс. Меня это раздражает. Так что там с бутылкой?

— Как раз когда прибыла эта дама, милорд, я собирался отметить, что выяснил один небезынтересный факт, связанный с бутылкой воды.

— Вот это уже что-то, — сказал Паркер, разглаживая очередную страницу в блокноте.

— Я бы не стал этого утверждать, сэр. Ханна сообщила мне, что, когда мистер Бойз вернулся из путешествия, она проводила его в спальню и, как положено, удалилась. Не успела она дойти до лестницы, как мистер Бойз выглянул из-за двери и позвал ее. Он попросил ее, чтобы она налила воды в бутылку. Это ее немало удивило, так как она хорошо помнила, что наполняла ее, когда приводила комнату в порядок перед приездом мистера Бойза.

— Не мог ли он сам ее опустошить? — увлеченно спросил Паркер.

— Он никак не мог ее выпить, на это просто не хватило бы времени. Да и стакан явно не использовался.

Более того, бутылка не просто была пуста, она успела высохнуть изнутри. Ханна извинилась за это недоразумение, быстро сполоснула бутылку и налила в нее воды из-под крана.

— Да, любопытно, — сказал Паркер. — Но ведь вполне возможно, что она просто забыла ее наполнить.

— Прошу прощения, сэр, но Ханну так удивило это обстоятельство, что она даже рассказала о нем кухарке, миссис Петтикан, которая тут же ответила, что помнит, как та утром наливала воду.

— Тогда получается, что Эркарт или кто-то еще вылил воду и высушил бутылку, — сказал Паркер. — Только вот зачем? Что мы обычно делаем, когда видим, что в бутылке закончилась вода?

— Звоним, — тут же ответил Уимзи.

— Или просим кого-то помочь, — добавил Паркер.

— Или, — сказала мисс Мерчисон, — если мы не привыкли, чтобы за нами ухаживали, берем воду из кувшина в спальне.

— Точно!.. Бойз ведь привык вести более или менее богемный образ жизни.

— Но это уж очень идиотские уловки, — заметил Уимзи. — Зачем вообще подсыпать яд в кувшин, если можно просто отравить воду в бутылке? Зачем намеренно создавать трудности и таким образом привлекать к средству убийства лишнее внимание? Да и потом, нельзя было знать наверняка, что жертва воспользуется водой из кувшина, чего, кстати, и не произошло.

— Но его все-таки отравили, — заметила мисс Мерчисон. — И значит, яда не было ни в кувшине, ни в бутылке.

— Да, боюсь, что кувшин с бутылкой ни к чему нас не приведут. Как пу́сты, пу́сты наслажденья все![115] Теннисон.

— Зато этот эпизод меня убеждает, — сказал Паркер. — Слишком все гладко. Уимзи прав, не может алиби быть таким безупречным.

— Боже мой, мы убедили самого Чарльза Паркера, — обрадовался Уимзи. — Теперь дело в шляпе. Он ведь твердолобее любого присяжного!

— Так и есть, — скромно согласился Паркер. — Правда, я гораздо больше полагаюсь на логику и не впадаю в раж от речей прокурора. Я бы предпочел более объективные доказательства.

— Будет вам объективность. Вам подавай настоящий мышьяк. Как успехи, Бантер?

— Аппарат готов, милорд.

— Прекрасно. Посмотрим, сможем ли мы дать мистеру Паркеру то, что он хочет. Ведите нас.

В небольшой комнате, оснащенной раковиной, лабораторным столом и горелкой Бунзена (обычно помещение использовалось Бантером для занятий фотографией), стоял аппарат для проведения пробы Марша. Дистиллированная вода в колбе уже начинала закипать; Бантер приподнял небольшую стеклянную трубку, которая нагревалась над горелкой.

— Как вы можете заметить, милорд, — сказал Бантер, — все инструменты абсолютно чистые.

— Что-то я вообще ничего не вижу, — пожаловался Фредди.

— Как сказал бы Шерлок Холмс, так и должно быть, когда видеть нечего,[116] — великодушно пояснил Уимзи. — Чарльз, прошу вас подтвердить, что ничто не содержит мышьяка: вода, колба, трубка — и старый Джим Коббли и я.[117]

— Подтверждаю.

— Обещаешь ли ты любить, лелеять и беречь ее, в болезни и здравии… а, нет, извините, забежал на пару страниц вперед! Где там этот порошок? Мисс Мерчисон, вы можете засвидетельствовать, что этот запечатанный пакетик — тот самый, что вы принесли из конторы, и что в нем содержится загадочный белый порошок из закромов мистера Эр карта?

— Да.

— Поцелуйте Писание. Спасибо. А теперь…

— Постойте, — прервал его Паркер. — Вы не проверили сам конверт.

— Действительно. Всегда можно что-то упустить. Мисс Мерчисон, у вас, случайно, нет при себе еще одного конверта из конторы?

Мисс Мерчисон покраснела и принялась рыться в сумке.

— Ну, я сегодня днем черкнула пару слов подруге…

— В рабочее время, да еще на бумаге работодателя, — сказал Уимзи. — Как прав был старик Диоген, когда с фонарем искал честную машинистку! Ничего страшного. Давайте сюда конверт. Цель оправдывает средства.

Мисс Мерчисон достала из сумки конверт и вытащила из него записку. Конверт положили в ванночку, Бантер порезал его на мелкие кусочки и поместил их в колбу. Вода забурлила, но на стеклянной трубке не появилось ни пятнышка.

— Когда уже что-нибудь начнется? — поинтересовался мистер Арбатнот. — По-моему, вашим фокусам не хватает зрелищности.

— Сидите тихо, или я вас выведу, — приструнил его Уимзи. — Продолжайте, Бантер. С конвертом все ясно.

Бантер открыл второй конверт и аккуратно высыпал белый порошок в широкое горлышко колбы. Пять голов склонились над аппаратом. И вскоре в трубке — там, где ее касалось пламя горелки, — волшебным образом появился тонкий серебристый налет. С каждой секундой пятно темнело и разрасталось — и вот уже засияла металлическая сердцевина, окаймленная черно-коричневым ободком.

— Прекрасно, прекрасно, — одобрительно пробормотал Паркер с радостью профессионала.

— Кажется, у вас горелка чадит, — заметил Фредди.

— Это ведь мышьяк? — выдохнула мисс Мерчисон.

— Надеюсь, — ответил Уимзи, осторожно снимая трубку и поднося ее к свету. — Или мышьяк, или сурьма.

— Позвольте мне, милорд. Добавив немного раствора гипохлорита кальция, мы разрешим этот вопрос.

В напряженной тишине Бантер провел тест. Под воздействием обесцвечивающего раствора пятно растворилось и исчезло.[118]

— Значит, это мышьяк, — сказал Паркер.

— Еще бы! — небрежно бросил Уимзи. — Конечно, это мышьяк, я же вам говорил.

Голос его чуть дрогнул от плохо скрываемого торжества.

— И это все? — разочарованно протянул Фредди.

— А разве этого недостаточно? — удивилась мисс Мерчисон.

— Не совсем, — ответил Паркер, — но мы значительно продвинулись вперед. Теперь доказано, что у Эркарта был в распоряжении мышьяк; можно отправить запрос во Францию и попытаться узнать, успел ли он приобрести пакетик к прошлому июню. Нужно также отметить, что это обыкновенная белая мышьяковая кислота без примеси темно-серой краски или индиго, что вполне согласуется с результатами аутопсии. Это хорошо, но будет еще лучше, если нам удастся доказать, что у Эркарта была возможность дать мышьяк потерпевшему. Мы же успели доказать только то, что Эркарт не мог отравить Бойза за ужином, а также до или после него, чтобы прошло достаточно времени для проявления симптомов. Я признаю, что сама невозможность это сделать слишком уж обстоятельно подтверждается фактами, но чтобы убедить присяжных, мне потребуется что-нибудь посерьезнее довода credo quia impossibile.[119]

— Вот вам загадка — кто разберет?[120] — невозмутимо ответил Уимзи. — Мы просто что-то упускаем, вот и все. Скорее всего, что-то очевидное. Как только мне подадут положенные сыщику домашний халат и унцию табаку, я в два счета расщелкаю эту задачку. А вы пока, я надеюсь, приложите все усилия, чтобы законными и трудоемкими методами собрать те же доказательства, что наши друзья блестяще добыли методами менее традиционными, и приготовитесь арестовать нужного человека, когда придет время.

— С удовольствием, — ответил Паркер. — Не говоря уже о личных соображениях, вместо любой женщины мне будет приятнее увидеть на скамье подсудимых этого прилизанного типа. Если полиция допустила ошибку, то чем раньше мы все исправим, тем лучше.

В тот вечер Уимзи допоздна засиделся в своей библиотеке, где черный цвет оттеняли бледно-желтые тона, а с полок снисходительно смотрели высокие фолианты. В них воплощались поэтические красоты и веками накопленная мудрость, не говоря уже о тысячах потраченных фунтов. Но все эти советники молчаливо стояли на полках. На столах и стульях лежали алые тома — «Самые громкие уголовные процессы Британии»; знаменитые отравители, использовавшие мышьяк: Палмер, Притчард, Мейбрик, Седдон, Армстронг, Мадлен Смит, — соседствовали с мировыми авторитетами в области судебной медицины и токсикологии.

Хлынувшие из театров толпы разъехались по домам в седанах и такси, фонари освещали опустевшую широкую Пикадилли, изредка было слышно, как неторопливо грохочут по асфальту ночные грузовики; постепенно длинная ночь отступила, и слабый зимний рассвет нехотя пополз по прижавшимся друг к другу лондонским крышам. В своей маленькой кухне сидел Бантер, молчаливый и встревоженный, варил на плите кофе и раз за разом перечитывал одну и ту же страницу «Британского журнала фотографии».

В половине девятого из библиотеки позвонили.

— Милорд?

— Приготовьте ванну, Бантер.

— Хорошо, милорд.

— И кофе.

— Сию минуту, милорд.

— И поставьте на место все книги, кроме вот этих.

— Да, милорд.

— Теперь я знаю, как он это сделал.

— Правда, милорд? Примите мои поздравления.

— Но мне еще нужно это доказать.

— Второстепенная задача, милорд.

Уимзи зевнул. Через пару минут Бантер принес кофе, но Уимзи уже спал.

Бантер тихо расставил по местам книги и с интересом посмотрел на те, что лорд Питер оставил на столе. Это были «Дело Флоренс Мейбрик»,[121] «Судебная медицина и токсикология» Диксона Манна, книга с немецким названием, которое Бантер прочитать не смог, и «Шропширский парень» А. Э. Хаусмана.

Некоторое время Бантер задумчиво смотрел на книги, а затем тихо хлопнул себя по ноге.

— Ну конечно! — почти беззвучно прошептал он. — Какими же мы были безмозглыми баранами!

Он осторожно дотронулся до плеча лорда Питера:

— Ваш кофе, милорд.

Глава XXI

— Значит, вы за меня не выйдете? — спросил лорд Питер.

Заключенная покачала головой:

— Нет. По отношению к вам это было бы нечестно. И потом…

— Что?

— Я боюсь. Это ведь все равно что связать себя по рукам и ногам. Если хотите, я буду с вами жить, но замуж за вас не выйду.

Великодушное предложение было сделано таким мрачным тоном, что не вызвало у лорда Питера никакого энтузиазма.

— Но в таких отношениях тоже не все бывает гладко, — принялся убеждать ее Уимзи. — Простите, что позволяю себе подобные намеки, но, черт возьми, уж вы-то должны понимать, что часто люди просто живут вместе, но причиняют друг другу кучу неудобств и бранятся не хуже законных супругов.

— Знаю. Но зато вы сможете все оборвать, как только захотите.

— Но я не захочу.

— Захотите. У вас ведь семья, традиции. Жена Цезаря…[122] и так далее.

— Да черт с ней, с женой Цезаря! А что касается семейных традиций, что бы вы о них ни думали, они на моей стороне. Все, что делает Уимзи, правильно — и да помогут небеса тому, кто вздумает встать у него на пути. Даже наш пресловутый фамильный девиз гласит: «Прихоть Уимзи — закон», и с этим не поспоришь. Не то чтобы я при взгляде в зеркало находил в себе черты нашего родоначальника Джеральда де Уимзи, гарцевавшего на ломовой лошади у стен осажденной Акры,[123] но уж в делах брака я намерен поступать, как мне вздумается. И кто из родных меня остановит? Не порвут же они меня на части. Да что там, даже связей со мной не порвут. Простите за неловкий каламбур.

Гарриет рассмеялась:

— Я и не думаю, что они могут с вами порвать. Значит, вам не придется, как в викторианских романах, бежать со своей ужасной женой за границу и жить на захолустных курортах.

— Ни в коем случае.

— И люди забудут, что у меня когда-то был любовник?

— Мое прелестное дитя, они забывают такие вещи каждый день. Только этим и занимаются.

— Забудут, что меня обвиняли в убийстве любовника?

— А затем торжественно оправдали. И не важно, что у вас были серьезные причины желать его смерти.

— Хорошо, но я все равно за вас не выйду. Если люди способны все это забыть, значит, забудут и то, что мы не женаты.

— Они-то забудут. А вот я не забуду. Да уж, недалеко мы сегодня продвинулись. Скажите хотя бы, что сама мысль о совместной жизни не вызывает у вас отвращения.

— Но это ведь полнейший абсурд! — возмутилась девушка. — Как я могу воображать, что бы я сделала, а что нет, когда я даже не уверена, что выживу и окажусь на свободе?

— А что тут такого трудного? Я, например, могу сказать, как поступлю даже в самых невероятных обстоятельствах, а уж в вашем-то случае все ясно как божий день.

— Я так не могу, — ответила Гарриет, у которой силы, видимо, были на исходе. — Прошу вас, не спрашивайте меня больше. Я не знаю. Я не могу спокойно думать. Не могу себе представить, что будет после… после… следующих двух недель. Я просто хочу, чтобы меня выпустили отсюда и оставили в покое.

— Хорошо, — сказал Уимзи. — Больше я вас не побеспокою. Понимаю, это нечестно. Я злоупотребляю своим положением и так далее. В нынешних обстоятельствах вы не можете просто обозвать меня свиньей и выгнать вон. На самом деле я сейчас сам пойду вон — у меня назначена встреча с маникюршей. Очень милая девушка, правда, вместо «хотят» иногда говорит «хочут». Счастливо!

Маникюршу при содействии своих подчиненных разыскал старший инспектор Паркер. Личико у нее было детское и немного кошачье, взгляд цепкий, а манера держаться — очень завлекательная. Она без смущения согласилась поужинать с клиентом и нисколько не удивилась, когда тот таинственным шепотом сообщил, что у него есть к ней предложение. Девушка поставила пухлые локотки на стол, слегка склонила голову набок и приготовилась дорого продать свою честь.

Пока клиент разъяснял суть предложения, с девушкой происходили почти комические изменения. Глаза стали менее круглыми и менее невинными, волосы сами собой пригладились, а брови от неподдельного удивления резко поползли вверх.

— Я, конечно, могу так сделать, — произнесла она наконец, — только на что они вам сдались? Уж больно чудно.

— Скажем так, ради шутки, — ответил Уимзи.

— Нет, — сказала она, поджав губы. — Не нравится мне это. Глупость какая-то, понимаете? Вы поймите, если это шутка, то очень странная, а от таких шуток у девушки могут быть неприятности. Я это все к чему, это, случайно, не для тех фокусов — как же они называются-то — ну, на прошлой неделе еще в «Сьюзи’с Сниппетс» была колонка мадам Кристал про заклинания всякие, колдовство, оккультизм, в общем… вы не по этой части? Потому что, если это вы кому-то навредить хотите, я несогласная.

— Я не собираюсь лепить фигурку из воска, если вы это имеете в виду. Послушайте, вы из тех девушек, что умеют хранить секреты?

— Конечно. Я не болтушка. Кто-кто, а я всегда держу язык за зубами. Не то что обычные девчонки.

— Я сразу так и подумал. Потому и пригласил вас поужинать. А теперь слушайте.

Он чуть наклонился вперед и стал объяснять. Она смотрела на него снизу вверх, и на ее ярко накрашенном личике читался такой всепоглощающий интерес, что ее близкая подруга, ужинавшая за соседним столиком, чуть не задохнулась от зависти, решив, что милашке Мэйбл, похоже, посулили квартиру в Париже, новенький «даймлер» и ожерелье за тысячу фунтов; сделав эти умозаключения, близкая подруга в пух и прах разругалась со своим кавалером.

— Теперь вы можете себе представить, как много это для меня значит, — закончил Уимзи.

Милашка Мэйбл восхищенно вздохнула:

— Это все правда? Не выдумываете? Такого ни в одной фильме не увидишь!

— Да, правда, но вы должны молчать. Я доверился только вам. Не выдадите меня ему?

— Ему? Этой прижимистой свинье? Да ни за что! Я согласна. Все сделаю. Будет сложновато — придется поработать ножницами, а мы обычно обходимся без них. Но я что-нибудь придумаю. Верьте мне. Правда, они будут совсем небольшие — он часто приходит. Но я вам принесу все, что добуду. И договорюсь с Фредом. Его всегда Фред обслуживает. А Фред все сделает, если я попрошу. Что мне с ними делать, когда они будут у меня?

Уимзи достал из кармана конверт.

— Внутри вы найдете две закрытые коробочки для пилюль, — отчеканил Уимзи. — Не доставайте их, пока не получите образцы: коробочки специально обработаны, так что сейчас они химически абсолютно чистые — понимаете? Когда будете готовы, достаньте конверт, вытащите коробочки, в одну положите обрезки ногтей, в другую — волосы, сразу же их закройте, поместите в чистый конверт, запечатайте и отправьте вот по этому адресу. Поняли?

— Да, — сказала она и протянула руку за конвертом.

— Хорошая девочка. И никому ни слова.

— Ни-ко-му! — эхом повторила она и приложила палец к губам, показывая, какой это страшный секрет.

— Когда у вас день рождения?

— Ay меня нет дня рождения. Я не взрослею.

— Значит, я когда угодно могу послать вам подарок на день нерожденья.[124] Думаю, норковое манто — самое то.

— Манто — самое то, — передразнила она его. — Да вы, смотрю, поэт.

— Вы меня вдохновляете, — любезно отозвался он.

Глава XXII

— Я получил ваше письмо и решил зайти, — сказал мистер Эркарт. — Вы меня очень заинтересовали, написав, что у вас есть какие-то новые сведения о смерти моего бедного кузена. Разумеется, рад буду чем-нибудь помочь.

— Спасибо, — ответил Уимзи. — Прошу, садитесь. Вы, наверное, уже обедали? Но от кофе, надеюсь, не откажетесь. Если я правильно помню, вы пьете кофе по-турецки. У моего камердинера он получается отменно.

Мистер Эркарт согласился и похвалил мастерство Бантера, научившегося приготовлять этот приторный напиток, оскорбительный для европейского вкуса.

Бантер степенно поблагодарил гостя за добрые слова и предложил ему коробку с не менее тошнотворным лакомством, именуемым рахат-лукумом: он не только прилипает к нёбу и склеивает зубы, но еще и окутывает вас с ног до головы мучнистым облаком сахарной пудры. Мистер Эркарт тут же сунул в рот немалых размеров кусок и невнятно пробормотал, что это настоящая восточная сладость. Уимзи, жестко улыбнувшись, сделал пару глотков крепкого черного кофе без сахара и молока и налил себе выдержанного бренди. Бантер удалился, лорд Питер положил на колени записную книжку, взглянул на часы и начал свой рассказ.

Какое-то время он подробно излагал обстоятельства жизни и смерти Филиппа Бойза. Эр карт пил, ел и слушал, то и дело украдкой зевая.

Не сводя взгляда с часов, Уимзи перешел к истории с завещанием миссис Рейберн.

Мистер Эркарт с ошарашенным видом отставил в сторону чашку, вытер липкие пальцы носовым платком и уставился на Уимзи.

Через некоторое время он спросил:

— Позвольте узнать, откуда вы почерпнули эти удивительные сведения?

Уимзи махнул рукой.

— Это все полиция, — сказал он, — поразительная организация. Уж если они на чем сосредоточатся, такие вещи могут откопать — закачаешься. Полагаю, вы ничего не отрицаете?

— Я вас внимательно слушаю, — мрачно ответил Эркарт. — А когда вы завершите свое сенсационное выступление, я надеюсь понять, что именно я должен отрицать.

— О да, — отозвался Уимзи. — Постараюсь сформулировать это как можно яснее. Сам я, конечно, не юрист, но буду стремиться к максимальной четкости.

Еще некоторое время Уимзи что-то монотонно и немилосердно бубнил, а стрелки часов ползли вперед.

— Насколько я могу себе представить, — подытожил он сказанное по поводу мотива преступления, — отделаться от мистера Филиппа Бойза очень даже отвечало вашим интересам. По мне, он и правда был зануда и слизняк, так что на вашем месте я бы относился к нему примерно так же.

— То есть в этом и заключается ваше фантастическое обвинение? — спросил адвокат.

— Ну что вы. Я только подхожу к сути дела. «Тише едешь — дальше будешь» — вот девиз вашего покорного слуги. Понимаю, я украл семьдесят минут вашего драгоценного времени, но поверьте мне, этот час мы провели с пользой.

— Даже если предположить, что вся эта нелепица действительно имела место, — что я, кстати, категорически отрицаю, — заметил мистер Эркарт, — мне крайне любопытно узнать, как, по-вашему, я дал Бойзу мышьяк. Придумали какое-нибудь остроумное объяснение? Или попросту решили, что я подкупил кухарку и горничную, превратив их в соучастниц преступления? Согласитесь, последнее довольно безрассудно и к тому же открывает богатые возможности для шантажа.

— Настолько безрассудно, — ответил Уимзи, — что для такого предусмотрительного человека, как вы, это было бы совершенно неприемлемо. К примеру, запечатанная бутылка бургундского указывает на выдающиеся способности предугадывать последствия. Должен сказать, данное обстоятельство с самого начала привлекло мое внимание.

— Неужели?

— Вы спрашиваете, как и когда вы могли дать Бойзу яд. Точно не перед ужином. Заблаговременно опустошенная бутылка в спальне — ничто не осталось без внимания! — затем столько усилий, чтобы впервые встретиться с кузеном при свидетеле и ни в коем случае не оставаться с жертвой наедине, — полагаю, время до ужина можно исключить.

— Звучит убедительно.

— Херес, — задумчиво произнес Уимзи. — Бутылку откупоривают и тут же переливают херес в кувшин. Остатки куда-то исчезли, над этим можно бы поразмыслить. Но думаю, херес вне подозрений.

Мистер Эркарт иронично поклонился.

— Затем суп — его также пробовали кухарка с горничной и выжили. По мне, так и суп и рыбу можно пропустить. Порцию рыбы отравить гораздо проще, но для этого потребовалось бы содействие Ханны Вестлок, что уже противоречит моей теории. А теория для меня, мистер Эркарт, священна; вы бы, наверное, даже назвали ее догмой.

— Опасное умонастроение, — сказал мистер Эркарт, — но в данных обстоятельствах не стану с вами спорить.

— А кроме того, — продолжал Уимзи, — если бы яд содержался в супе или рыбе, то мог бы начать действовать еще до выхода Филиппа из дома — не возражаете, если я буду его так называть? Переходим к тушеной курице. Думаю, ей Ханна Вестлок с кухаркой могут выдать безукоризненный санитарный патент. И, кстати, судя по рассказам, курица удалась на славу. Говорю как человек в гастрономическом плане весьма искушенный, мистер Эр карт.

— Мне это хорошо известно, — учтиво отозвался тот.

— Остается только омлет. Чудесное блюдо, если его правильно приготовить и, что самое главное, немедленно съесть. А какая очаровательная идея — подать яйца и сахар прямо к столу, чтобы там же и приготовить омлет. К слову, от этого блюда прислуге ведь не досталось ни кусочка? Нет, конечно нет! Разве можно оставлять недоеденным такое чудное лакомство? Кухарка потом сама состряпает для себя и для горничной свежий омлет. Уверен, кроме вас с Филиппом последнее блюдо не попробовал никто.

— Так и есть, — ответил мистер Эркарт, — мне незачем это отрицать. Не забудьте только, что сам я этот омлет пробовал и не ощутил никакого недомогания. А кроме того, его собственноручно приготовил мой кузен.

— Именно так. Четыре яйца, если не ошибаюсь, с добавлением сахара и джема из общих запасов, так сказать. Нет, я не думаю, что стоит подозревать сахар или джем. Э… насколько мне известно, одно из яиц, принесенных к столу, было треснутое?

— Возможно. Я уже не помню.

— Нет? Ну, не страшно, вы же не под присягой говорите. А вот Ханна Вестлок помнит, как вы принесли яйца — вы ведь, кстати, сами их и купили, — заметили, что одно из них треснуло, и потому настоятельно рекомендовали его для омлета. Точнее говоря, вы сами и положили яйцо в миску.

— И что с того? — спросил мистер Эркарт уже не так небрежно.

— В треснутое яйцо проще простого ввести порошок мышьяка, — ответил Уимзи. — Я даже провел эксперимент с маленькой стеклянной трубкой. Хотя еще удобнее, наверное, использовать небольшую воронку. Мышьяк — вещество довольно тяжелое: в чайной ложке помещается целых семь или восемь гран. Так что он собирается на дне яйца, а если на поверхности и останутся какие-то следы, их легко стереть. Конечно, еще проще было бы влить мышьяк в жидком виде, но по некоторым причинам я поставил опыт с обыкновенным белым порошком. Он прекрасно растворяется.

Мистер Эркарт достал из портфеля сигару и принялся увлеченно ее раскуривать.

— Вы хотите сказать, что, после того как четыре яйца разбили, отравленное при перемешивании каким-то чудесным образом удержали в стороне и вместе с мышьяком поместили на одном конце сковороды? — поинтересовался он. — Или, может, мой кузен сам положил себе отравленную часть омлета и любезно оставил мне безвредную?

— Конечно нет, — ответил Уимзи. — Я только утверждаю, что яд содержался в омлете и попал туда через яйцо.

Мистер Эркарт бросил в камин спичку.

— Сдается мне, в вашей теории есть трещина — как и в том яйце.

— Но я еще ее не изложил. Следующая часть моей теории строится на самых пустяковых обстоятельствах. Позвольте их перечислить. Ваше нежелание пить за ужином, цвет лица, пара-тройка ногтей, несколько состриженных волос, за которыми вы так тщательно ухаживаете, — и вот, сложив все вместе и прибавив пакетик с белым мышьяком из секретного шкафчика в вашем кабинете, остается лишь перемешать — и опля! — пенька, мистер Эр карт, получается пенька.

Уимзи изобразил в воздухе петлю.

— Я вас не понимаю, — хрипло ответил адвокат.

— Ну как же, пенька — из которой плетут веревки, — пояснил Уимзи. — Пенька — превосходный материал. Ладно, вернемся к мышьяку. Вообще-то, как вы знаете, мышьяк людям противопоказан, однако в этой пресловутой Штирии[125] какие-то дремучие крестьяне вроде бы лопают его за милую душу. Сами они говорят, что мышьяк облегчает дыхание, благотворно влияет на цвет лица и делает гладкими волосы, поэтому его даже лошадям дают; не то чтобы у лошадей был какой-то особенный цвет лица, но вы меня поняли, надеюсь. Был еще ужасный господин по имени Мейбрик, который, по слухам, тоже принимал мышьяк. В любом случае хорошо известно, что некоторым людям после определенной тренировки удается съедать такие дозы, которые бы обычного человека прикончили. Хотя что я вам рассказываю, вы и так знаете.

— Впервые слышу.

— Вот как? Ну да ладно. Сделаем вид, будто вам все это в новинку. В общем, жил да был один господин — забыл, как его звали, но про это написано у Диксона Манна, — так вот, захотел он разобраться, в чем же фокус: долго ставил опыты на собаках и другом зверье, скармливал им мышьяк, многих уморил и наконец выяснил, что раствор мышьяка сразу действует на почки и потому чрезвычайно вреден для организма, а вот порошок можно давать день за днем, постепенно увеличивая дозу, и в конце концов человеческое нутро (знавал я одну даму в Норфолке, которая называла внутренности трубочками) приучается гонять мышьяк туда-сюда так, что вы даже глазом не моргнете. Я где-то читал, что это все благодаря лейкоцитам — знаете, такие маленькие белые штуковины, они как бы окружают попавший в кровь яд и вмиг его обезвреживают. Как бы там ни было, если принимать мышьяк достаточно долго — скажем, год, — у вас развивается что-то вроде иммунитета и от шести-семи гран порошка у вас даже живот не прихватит.

— Очень занимательно, — сказал мистер Эркарт.

— Похоже, эти штирийские селяне именно так и поступают, причем после приема мышьяка часа два или около того ничего не пьют, опасаясь, как бы яд не проник в почки и их не прикончил. Боюсь, медицинскую часть я изложил неважно, но суть, кажется, передал. И вот мне пришла в голову мысль: а что если вас, любезный, посетила гениальная идея — сначала приучить себя к мышьяку, а потом разделить с другом чудесный отравленный омлет? Друг бы умер, а вам хоть бы хны.

— Понимаю.

Адвокат облизнул губы.

— Что ж, цвет лица у вас хороший, чистый, правда, в паре мест от мышьяка появились небольшие пятнышки — такое случается, потом — у вас гладкие волосы и так далее, за едой вы стараетесь не пить, и в какой-то момент я сказал себе: «Питер, а вдруг?..» А когда у вас в шкафу нашли пакетик с белым мышьяком — не будем сейчас обсуждать как, — я подумал: «Так, так, так — и давно это началось?» Два года, любезно сообщил полиции ваш иностранный фармацевт. Правильно, да? Кажется, около двух лет назад и прогорел трест «Мегатерий»? Ладно, не хотите — не говорите. Затем мы добыли немножко ваших ногтей и волос, и — что бы вы думали? — они были просто нашпигованы мышьяком. И тут мы сказали: «Ага!» Потому я и пригласил вас сегодня к себе побеседовать. Подумал, вдруг у вас возникнут какие-то предложения.

— Я могу вам предложить только одно, — сказал мистер Эркарт, ужасно побледнев, но сохраняя самообладание, — хорошенько подумайте, прежде чем с кем-либо делиться этой вздорной теорией.

Не знаю, что вы вместе с полицией, которая, по-моему, способна на что угодно, успели мне подбросить, но распускать слух, будто я принимаю бог знает что, — это чистой воды клевета и, между прочим, подсудное дело. В последнее время я действительно принимал лекарство, содержащее незначительное количество мышьяка, — рецепт можно получить у доктора Грейнджера, — и вполне вероятно, что какие-то следы остались в моих волосах и коже, но помимо этого для ваших возмутительных обвинений нет никаких оснований.

— Никаких?

— Никаких.

— Тогда скажите на милость, — холодно произнес Уимзи, и в его сдержанном тоне послышалась угроза, — как вы ухитрились за вечер без сколько-нибудь заметных последствий употребить дозу мышьяка, достаточную, чтобы убить двух-трех человек? Эти противные сласти, которые вы тут вовсю уплетали с самозабвением, неприличным для вашего положения и возраста, обсыпаны мышьяком со всех сторон. И вы их съели, господь вас прости, полтора часа назад. Если бы мышьяк мог вам навредить, вы бы уже час корчились в агонии.

— Черт вас подери!

— Может, прислушаетесь к себе и найдете хоть парочку симптомов? — едко спросил Уимзи. — Принести вам таз? Или позвать врача? В горле не жжет? Внутренности не пронзает острая боль? Уже, конечно, поздновато, но при определенном старании у вас еще получится что-нибудь изобразить.

— Вы лжете. Вы бы на такое не осмелились. Это же убийство!

— Полагаю, не в данном случае. Но я готов подождать и убедиться.

Эркарт пристально на него посмотрел. Уимзи резко вскочил с кресла и навис над ним.

— На вашем месте я бы не стал прибегать к силе. Отравитель, знай свое место. И потом, я вооружен. Простите за мелодраматизм. Так будете корчиться от боли или нет?

— Вы сошли с ума.

— Зачем вы так? Ну же, старина, соберитесь. Поднатужьтесь. Показать вам, где уборная?

— Мне плохо.

— Конечно. Правда, тон не очень натуральный. Выходите из комнаты, прямо по коридору, третья дверь слева.

Адвокат спотыкаясь вышел. Уимзи вернулся в библиотеку и позвонил.

— Бантер, полагаю, мистеру Паркеру потребуется помощь в уборной.

— Хорошо, милорд.

Бантер удалился, а Уимзи стал ждать. Почти сразу издалека донеслись звуки потасовки. Вскоре в дверях появился очень бледный, взлохмаченный мистер Эркарт в сильно помятом костюме; Бантер и Паркер крепко держали его под руки.

— А ему правда стало плохо? — с интересом спросил Уимзи.

— Нет, — мрачно ответил Паркер, защелкивая на запястьях жертвы наручники. — Минут пять он клял вас на чем свет стоит, потом попытался выпрыгнуть в окно, но увидел, что лететь придется три этажа, рванулся в гардеробную и попал прямиком ко мне в руки. Послушайте, не дергайтесь, вам же больно будет.

— И он по-прежнему не знает, отравили его или нет?

— Похоже, ему так не кажется. В любом случае он особо ничего не изображал. Только попытался слинять.

— Слабовато, — заметил Уимзи. — Если б я хотел убедить окружающих, что меня отравили, то устроил бы что-нибудь посерьезнее.

— Да замолчите вы, ради бога, — сказал арестованный. — Вы провернули подлый, низкий фокус, и я попался. Вам этого мало? Пора бы уже заткнуться.

— А, так вы, значит, попались? — спросил Паркер. — Вообще-то, я вас предупреждал: лучше молчите. Но если вы теперь будете молоть языком, я не виноват. Кстати, Питер, вы ведь не отравили его на самом деле? Не то чтобы ему сделалось дурно, но это может повлиять на медицинское заключение.

— Да не травил я его, — ответил Уимзи. — Просто решил посмотреть, как он отреагирует на само предположение. Что ж, всего хорошего! Теперь это ваша забота.

— Мы за ним присмотрим, — сказал Паркер. — Только попросите Бантера вызвать такси.

После того как заключенный под охраной Паркера покинул библиотеку, Уимзи с бокалом в руках повернулся к Бантеру. Вид у него был задумчивый.

— Если верить поэту, умер старым Митридат.[126] Но я в этом сомневаюсь, Бантер. В данном случае — очень сомневаюсь.

Глава XXIII

На столе перед судьей, словно яркие флаги, ослепительно желтели хризантемы. И сама подсудимая, пока зачитывали обвинительный акт, с каким-то вызовом смотрела на собравшуюся в зале толпу. Пожилой судья, полный господин с лицом, более уместным в восемнадцатом столетии, выжидательно посмотрел на прокурора.

— Ваша честь, меня уведомили о том, что Корона не может предоставить никаких доказательств вины подсудимой.

По залу пронесся общий вздох — как будто листва зашелестела под порывом ветра.

— Правильно ли я понимаю, что обвинение против подсудимой отозвано?

— Таково распоряжение, ваша честь.

— В этом случае, — невозмутимо продолжил судья, повернувшись к присяжным, — вам остается лишь вынести вердикт «невиновна». Пристав, утихомирьте публику на галерее.

— Одну минуту, ваша честь, — сказал сэр Импи Биггс, поднявшись с места. Выглядел он величественно и очень внушительно. — От имени моей подзащитной — от имени мисс Вэйн, ваша честь, я с позволения вашей светлости скажу несколько слов. Против моей подзащитной было выдвинуто обвинение в убийстве, чудовищное обвинение, ваша честь, и я хотел бы подчеркнуть, ваша честь, что моя подзащитная покидает зал суда оправданная по всем пунктам. Насколько мне известно, ваша честь, в данном случае обвинение снято не за недостатком доказательств. Как я понимаю, ваша честь, полиция теперь располагает новыми сведениями, которые ясно доказывают невиновность моей подзащитной. Кроме того, ваша честь, мне известно, что задержан новый подозреваемый и вскоре будет проведено расследование. Ваша честь, эта дама должна выйти отсюда оправданной не только перед этим судом, но и перед судом общественным. Малейшая двусмысленность здесь, на мой взгляд, недопустима. Уверен, ваша честь, что многоуважаемый прокурор меня полностью поддерживает.

— Безусловно, — ответил прокурор. — Ваша честь, я уполномочен заявить, что Корона, отзывая обвинение против подсудимой, твердо убеждена в ее полнейшей невиновности.

— Очень рад это слышать, — сказал судья. — Подсудимая, полностью снимая с вас обвинения в ужасном преступлении, Корона самым достоверным образом подтверждает вашу невиновность. С этого момента ни у кого нет оснований для малейших подозрений в ваш адрес, и я сердечно поздравляю вас с благополучным завершением сурового испытания. А теперь, господа, хотя я всей душой поддерживаю тех, кто сейчас аплодирует, смею вам напомнить, что суд — это не театр и не футбольный матч, а посему все, кто не угомонится, будут выставлены из зала. Господа присяжные, признаете вы подсудимую виновной или невиновной?

— Невиновной, ваша честь.

— Очень хорошо. Подсудимая свободна и оправдана по всем пунктам. Следующее дело.

Так завершился сенсацией один из самых сенсационных процессов века.

Гарриет Вэйн, уже свободная, спустилась по ступеням и увидела ожидающих ее Эйлунд Прайс и Сильвию Марриот.

— Дорогая! — воскликнула Сильвия.

— Трижды ура! — крикнула Эйлунд.

Гарриет несколько рассеянно с ними поздоровалась.

— А где лорд Питер? — спросила она. — Я должна его поблагодарить.

— Не выйдет, — резко ответила Эйлунд. — Я видела, он укатил, как только зачитали вердикт.

— Да? — удивилась мисс Вэйн.

— Он к тебе зайдет, — сказала Сильвия.

— Не зайдет, — возразила Эйлунд.

— Почему? — спросила Сильвия.

— Слишком порядочный, — ответила Эйлунд.

— Боюсь, ты права, — сказала Гарриет.

— Мне он нравится, — заявила Эйлунд. — Нечего улыбаться. Правда нравится. Он не станет изображать из себя короля Кофетуа,[127] за что я снимаю перед ним шляпу. Если он тебе нужен, придется его позвать.

— Не собираюсь я его звать.

— Еще позовешь, — сказала Сильвия. — Я была права насчет того, кто убийца, и сейчас я тоже права.

В тот же вечер лорд Питер уехал в поместье герцога Денверского. Все семейство пребывало в крайнем волнении, и только вдовствующая герцогиня безмятежно вязала коврик, не обращая внимания на всеобщий ажиотаж.

— Послушай, Питер, — сказал герцог Денверский, — ты единственный способен повлиять на Мэри. Сделай же что-нибудь. Она собирается замуж за твоего друга полицейского.

— Знаю, — ответил Уимзи, — и что с того?

— Но ведь это абсурд, — сказал герцог.

— Ничего подобного, — возразил лорд Питер. — Чарльз один из лучших.

— Вполне вероятно, — сказал герцог. — Но не может ведь Мэри выйти за полицейского.

— А теперь ты меня послушай, — сказал Уимзи, взяв сестру под руку. — Оставьте Полли в покое. В начале расследования Чарльз ошибся, но ошибается он очень редко и в один прекрасный день станет большим человеком — он еще многого достигнет, не удивлюсь, если даже титул получит. А если хочешь с кем-нибудь поругаться, ругайся со мной.

— Господи! — воскликнул герцог Денверский. — Только не говори, что собрался жениться на служащей полиции.

— Не совсем, — ответил Уимзи. — Я собрался жениться на подсудимой.

— Что? — опешил герцог. — Боже мой, что ты сказал?

— Если только она согласится, — уточнил лорд Питер.

~

Dorothy L. Sayers

Strong Poison

Перевод с английского Марии Переясловой

This edition published by arrangement with David Higham Associates Ltd. and Synopsis Literary Agency

Составление серии и предисловие Александры Борисенко

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

Иллюстрации Наташи Ледвидж Сэйерс, Дороти Л.

© The Trustees of Anthony Fleming deceased, 1935

© Natacha Ledwidge, иллюстрации

© M. Переяслова, перевод на русский язык, 2013

© А. Борисенко, предисловие, 2013

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2013

© Т. Руссита, карта, 2013

© ООО «Издательство ACT», 2013 Издательство CORPUS ®

Не только Скотленд-Ярд: ЧАСТНЫЙ СЫСК И ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ

История Питера Уимзи и Гарриет Бэйн рассказана в четырех романах и новелле:

«Сильный яд» (Strong Poison) — 1930

«Где будет труп…» [Have his Carcase) — 1932

«Возвращение в Оксфорд» (Gaudy Night) — 1935

«Медовый месяц в улье» (Busman’s Honeymoon) — 1937

«Толбойз» (Talboys) —1942

Кроме того, о семейной жизни Питера и Гарриет повествует неоконченный роман «Престолы, господства» [Thrones, Dominations), завершенный в 1998 году писательницей Джилл Пейтон Уолш, а также «Письма семейства Уимзи», которые Дороти Л. Сэйерс публиковала в годы Второй мировой войны, — на их основе Уолш написала роман «Презумпция смерти» [A Presumption of Death), изданный в 2002 году.

Джилл Пейтон Уолш продолжает писать романы о героях Дороти Л. Сэйерс — последний вышел в 2010 году и называется «Изумруды Аттенбери» [The Attenhury Emeralds).

Примечания

1

Перевод с англ. С. Маршака, с изменениями.

2

Титулование детей пэров в Великобритании.

3

Реальный судебный процесс, состоявшийся в 1920 году в Уэльсе. Одно из немногих дел, где обвинение в убийстве пало на юриста. Стряпчий Гарольд Гринвуд обвинялся в отравлении мышьяком своей жены. Гринвуд был оправдан за недостатком доказательств.

4

Цитата из главы XII «Алисы в Стране чудес» Л. Кэрролла. Перевод с англ. Н. Демуровой.

5

Часть знаменитого рекламного слогана пива «Гиннесс» (Guinness is Good for You), придуманного в 1929 году. В 1930-е годы Джон Гилрой и Дороти Л. Сэйерс создали серию рекламных плакатов с символом продукта — туканом. Кроме того, Дороти Сэйерс написала стихи с этим слоганом для рекламы «Гиннесса».

6

Анри Дезире Ландрю (1869–1922) — знаменитый серийный убийца, получивший прозвище Синяя Борода. В послевоенное время через объявления о знакомстве заманивал на свою виллу вдов, чьи расчлененные тела сжигал в печи. Осужден за убийство одиннадцати человек, гильотинирован.

7

Лорд Джордж Джеффрис (1645–1689) — английский государственный деятель, канцлер при Иакове II. С 1682 года возглавлял Высший королевский суд, известен жестокостью и пренебрежением законом. Процесс над участниками восстания Монмута получил название «кровавые ассизы»: смертный приговор был вынесен более чем тремстам подсудимым, более восьмисот было отправлено в колонии в качестве рабов.

8

Черная шапочка в английском суде надевается судьей для оглашения смертного приговора.

9

Уимзи вспоминает слова Гамлета, обращенные к Офелии, изменяя концовку фразы (цитируется в переводе М. Лозинского). Олд-Бей-ли — название центрального уголовного суда Англии и Уэльса, расположенного в Лондоне неподалеку от собора Св. Павла.

10

Возможно, герцогиня имеет в виду человека, которого Конан Дойл спас отложного обвинения. Джордж Эдалжи, британский юрист, индиец по происхождению, в 1903 году был осужден за убийство домашнего скота. Дело приобрело всемирную известность после того, как в 1907 году за Эдалжи вступился Артур Конан Дойл и доказал его невиновность.

11

Имеется в виду Оскар Слейтер, в 1908 году обвиненный в убийстве престарелой мисс Марион Гилкрист. Являлся единственным подозреваемым; несмотря на наличие алиби, был осужден, предположительно за порочный моральный облик (жил с любовницей-проституткой, был известен полиции как гангстер и сутенер). Смертный приговор был заменен пожизненным заключением; в конце концов помогла активная кампания в защиту Слейтера, развернутая в прессе Артуром Конан Дойлом, — спустя 18 лет после осуждения его освободили.

12

Строка из «Королевских идиллий» (1859–1885) Альфреда Теннисона — цикла баллад о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Перевод О. Чуминой (цитируется по факсимильному изданию книги 1903 года).

13

Несколько измененные строки старинной шотландской баллады, переработанной Робертом Бернсом, «О, горе, горе». В балладе девушка сокрушается о покинувшем ее возлюбленном; Уимзи цитирует предпоследнее четверостишие:

О, знать бы прежде, до первых ласк,

Что скроют солнце тысячи туч!

Я б сердце замкнула в златой ларец

И в темный омут бросила ключ.

Перевод Г. Ефремова.

14

Строка из главы XXII поэмы А. Теннисона «Мод», опубликованной в 1855 году. Перевод А. Федорова, с изменениями. На это произведение написано множество пародий, одна из которых принадлежит Л. Кэрроллу: в главе II «Алисы в Зазеркалье» беседа цветов является пародийной вариацией одной из строф той же XXII главы «Мод».

15

Цитируются строки из популярной в конце XIX — начале XX века комической оперы С. Гилберта и А. Салливана «Корабль Ее Величества „Фартук“» (1878):

Он добрый англичанин!

За это заявленье

Честь ему и одобренье:

Он добрый англичанин!

А ведь мог быть турком, русским,

Пруссаком, хмырем французским

Или даже итальянцем!

Или даже итальянцем!

Но презрел он все соблазны

Неанглийских наций разных…

16

Фредерик Генри Седдон был обвинен в убийстве Элизы Мэри Бэрроу и казнен в 1912 году Во время процесса крайне неуважительным и самоуверенным поведением восстановил против себя присяжных, которые впоследствии вынесли обвинительный приговор.

17

Видимо, имеется в виду шуточная песня, заимствующая сюжет популярного в 1920-е годы анекдота о мальчике, который попросил у дантиста вырванный зуб, чтобы насыпать в дупло сахара и смотреть, как этот зуб мучается (в 20-е годы анекдот неоднократно встречается в американском журнале для бойскаутов «Жизнь мальчишек» / Boys’ Life). Шутку приписывают Максу Миллеру (1894–1963), английскому комику, актеру, автору и исполнителю песен.

18

Альфред Теннисон, «Лорд Берли». В балладе главный герой женится на простолюдинке, умолчав о своем знатном происхождении и богатстве, и лишь после венчания открывает ей правду.

19

Джон Мильтон, «Потерянный рай», книга 4. Перевод А. Штейнберга.

20

Цитата из романа Эрнеста Брамы «Золотые часы Кай Луня» (1922). Имеется в виду эпизод, в котором астролог вначале предсказывает императору несметные богатства, но вскоре переходит к восхвалению метафорических красот поэтического языка. Гарриет Вэйн цитирует слова императора, который пытается вернуть астролога к первому, более важному, предмету разговора.

21

Возможно, имеется в виду жительница Бремена Геше Готфрид (1785–1831), между 1813-м и 1827-м отравившая мышьяком пятнадцать человек. Среди жертв были трое ее детей, муж, мать, отец и брат — за всеми она самозабвенно ухаживала и за доброту была прозвана Бременским Ангелом. В 1828 году Геше Готфрид арестовали; около трех лет понадобилось следствию для того, чтобы доказать ее вину, и в 1831 году ее казнили на центральной площади города.

22

Сэр Джордж Эдвард Роби (Джордж Роби, 1869–1954) — английский комик и певец, прозванный «премьер-министром веселья». Выступал с песнями и репризами, часто переодетый в женское платье. В 1923 году сыграл Санчо Пансу в экранизации «Дон Кихота».

23

Цитата из книги Л. Кэрролла «Алиса в Стране чудес» — глава VII, «Безумное чаепитие». Перевод с англ. Н. Демуровой.

24

Согласно гипотезе (лат.).

25

Фредерик Уильям Фаррар (1831–1903) — англиканский богослов, декан Кентерберийского собора, писатель.

26

Прекрасные глаза (фр.).

27

Уимзи цитирует слова Белого Короля из главы VII «Алисы в Зазеркалье» Л. Кэрролла. Перевод Н. Демуровой, с изменениями.

28

Уимзи перефразирует старинную английскую пословицу: «Робкое сердце никогда не завоюет прекрасной дамы» (в письменных источниках встречается с XVI века). Ср.: «Храброе сердце злую судьбу ломает», — говорит Дон Кихоту Санчо Панса, отправляясь на поиски Дульсинеи. Перевод с исп. Н. Любимова.

29

Одна из четырех судебных сессий английского суда, продолжается с конца сентября — начала октября по конец декабря. Со Дня св. Илария Пиктавийского до конца апреля идет зимняя судебная сессия.

30

Комическая опера Гилберта и Салливана «Телохранитель короля», одним из героев которой является придворный шут Джек Пойнт, чью любовь отвергает Элси.

31

Миссис Мердл — героиня романа Ч. Диккенса «Крошка Доррит», светская дама, чрезвычайно чувствительная к правилам приличия.

32

Дом приходского священника часто является собственностью церкви, а на священника, получившего данный приход, возлагается обязанность содержать дом в надлежащем состоянии.

33

Строка из свадебного гимна, написанного Джоном Киблом (1792–1886), английским религиозным деятелем и поэтом.

34

Успех в узких кругах, который не приносит популярности и прибыли (фр.).

35

«Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его» (Еккл. 11:1).

36

Лорд Питер цитирует с искажениями фрагмент из Книги общей молитвы, по которой в англиканской церкви совершаются основные богослужения и таинства. Данный фрагмент читается в двадцать пятое воскресенье после Троицы, то есть в последнее воскресенье перед Рождественским постом.

37

По делу, относительно (лат.).

38

Уимзи, видимо, шутливо обыгрывает очень старое английское пожелание — «да не исхудает ваша тень».

39

Уимзи обыгрывает строки из поэмы А. Теннисона «Локсли Холл»:

По Весне кичится голубь блеском радужной каймы,

По Весне к любовной грезе чутки юные умы.

Перевод с англ. Д. Катара.

40

Уимзи с небольшими изменениями цитирует начало старинной английской баллады о двух сестрах:

К двум сестрам в терем над водой,

Биннори, о Биннори,

Приехал рыцарь молодой,

У славных мельниц Биннори…

Перевод с англ. С. Маршака.

41

Строка из поэмы Р. Браунинга «Роланд до Замка Черного дошел».

Перевод с англ. В. Давиденковой.

42

Перефразируются строки стихотворения Дж. Китса La Belle Dame sans Merci:

Смотри: как лилия в росе,

Твой влажен лоб, ты занемог.

В твоих глазах застывший страх,

Увяли розы щек.

Перевод с англ. В. Левина.

43

Намек на один из способов охоты на лис: для верности иногда заранее обходят известные лисьи норы и перекрывают их, чтобы лиса не могла укрыться внутри во время гона.

44

См. роман «Неприятности в клубе „Беллона“» (1928). (Прим, автора.)

45

Сыт (фр.).

46

«И простирали руки с любовью на берег противный». Вергилий, «Энеида», книга VI. Перевод с лат. И. Шершеневич. Именно эту строку цитирует в своей лекции о природе поэзии английский филолог Э.С. Бредли («Поэзия ради поэзии»). Ежегодная вступительная лекция была прочитана Бредли 5 июня 1901 года в Оксфорде и опубликована в том же году.

47

Неточная цитата из «Потерянного рая» Дж. Мильтона (книга I):

… Но, боль превозмогая, он достиг

Пучины серной, с края возопив

К бойцам, валяющимся, как листва

Осенняя, устлавшая пластами

Лесные Валамброзские ручьи,

Текущие под сенью темных крон

Дубравы Этрурийской…

Перевод с англ. А. Штейнберга.

48

Драма в елизаветинском духе «Книга шуток со смертью, или Трагедия дурака» английского писателя Томаса Ловелла Беддоуза (1803–1849). Построена на жажде мести и убийствах, некоторые сцены написаны в «вычурном готическом стиле».

49

Игра с фишками на доске, приобретшая особую популярность в Европе в XVIII и XIX веках. Двигаться можно по горизонтали и вертикали, «перепрыгивая» каждый раз через другую фишку; цель игры состоит в том, чтобы на доске осталась всего одна фишка. Происхождение игры предположительно связывается с узниками Бастилии, однако изобретатель ее неизвестен.

50

Кресло с регулируемым наклоном спинки и снимающимися подушками, названное по имени Уильяма Морриса (1834–1896), английского поэта и художника-прерафаэлита, который также занимался декоративно-прикладным искусством.

51

Дженни Рен — кукольная швея, героиня романа Ч. Диккенса, «Наш общий друг». Перевод с англ. В. Топер.

52

Гениальный сыщик из произведений Эдгара Аллана По.

53

Перефразированные строки из комической оперы У. Гилберта и А. Салливана «Микадо» (Pish-Tush’s Song).

54

Малая толика, немного (франц.).

55

Дешевый сорт эля, который разливают в общем баре и пьют прямо за стойкой.

56

August Bank Holiday, последний понедельник августа, один из официальных нерабочих дней в Великобритании.

57

Воскресная газета бульварного толка, приложение британского таблоида «Сан». Издавалась с 1843 года и пользовалась огромной популярностью.

58

Перефразированная строка из монолога Гамлета «Быть или не быть…»

Какие сны приснятся в смертном сне,

Когда мы сбросим этот бренный шум…

Перевод с англ. М. Лозинского.

59

Наиподлиннейшие слова {лат.).

60

Элеонора «Нелл» Гвин (1650–1687) — знаменитая английская актриса эпохи Реставрации, фаворитка Карла II. Исполняла в основном комические роли, считалась очень недалекой, хотя Джон Брайден позже писал о ее природном остроумии. После смерти оставила множество долгов.

61

Меблированные квартиры (фр.).

62

Лондонские театры, основной репертуар которых составляли комедии.

63

Первая строка известного мнемонического стихотворения, перечисляющего типы силлогизмов; слова ничего не означают — важны лишь сочетания гласных, которые обозначают определенные фигуры силлогизмов. Написано Уильямом Шервудом (1190–1249), средневековым английским логиком.

64

Колледж Сент-Джонс — один из колледжей Оксфорда, знаменитый юридической и медицинской кафедрами.

65

Колледж Баллиол — один из старейших и наиболее престижных колледжей Оксфорда, откуда вышло множество политических деятелей.

66

Об этих драматических событиях рассказано в романе Д. Сэйерс Clouds of Witness (1926), выходившем на русском языке под названием «Труп в оранжерее».

67

Убийство Рубена Леви описано в романе «Чье тело?» (Whose body? 1923). В этом романе читатель впервые знакомится с Питером Уимзи.

68

Намек на обстоятельства женитьбы Иакова на Рахили, которому пришлось служить за нее семь лет, прежде чем ее отец Лаван дал согласие на брак: «18 Иаков полюбил Рахиль и сказал: я буду служить тебе семь лет за Рахиль, младшую дочь твою. 19 Лаван сказал [ему]: лучше отдать мне ее за тебя, нежели отдать ее за другого кого; живи у меня. 20 И служил Иаков за Рахиль семь лет; и они показались ему за несколько дней, потому что он любил ее» (Быт. 29: 18–20).

69

Аллюзия на строки из поэмы Байрона «Паломничество Чайльд-Гарольда» (Песнь 4, 141), где гладиатор «растерзан ради римского праздника».

70

Уильям Арчибальд Спунер (1844–1930) — знаменитый оксфордский дон, преподаватель античной истории, философии и богословия. Его имя дало название одному из видов игры слов — спунеризмам (словосочетаниям, в которых меняются местами начальные буквы или слоги, что порождает комический эффект). Тут, по-видимому, имеется в виду каламбур «ночные рубашки — ручные барашки», который, как и многие другие спунеризмы, нельзя с полной уверенностью приписать самому доктору Спунеру.

71

Большой мягкий диван.

72

«Неоконченная симфония» си минор, одно из самых известных произведений Ф. Шуберта.

73

«Итальянский концерт» И.С. Баха (1735)-

74

Улица расположена в районе Уайтчепел — одном из беднейших в Лондоне. Район известен благодаря зверствам Джека Потрошителя в конце XIX века.

75

Медный духовой инструмент, предок тромбона, от которого он отличается меньшими размерами и более тихим звуком.

76

Старинный щипковый музыкальный инструмент, напоминающий арфу, но меньше по размерам.

77

Автор гимна — Туллий К. О’Кейн (1830–1912).

78

Перекличка с анекдотом, который в своей речи пересказывает один из лидеров аболиционизма в США, Уэнделл Филлипс (1811–1884). Он утверждал, что для создания истории испанских колоний потребовалось бы писать так же быстро, как говорила дама, которую обвинили во лжи, поскольку невозможно говорить со скоростью молнии и при этом

79

Затруднение, неудобство (фр.).

80

Старейший ресторан в Лондоне, основанный в 1798 году Томасом Рул ом.

81

Улица в районе Лондона Мэйфер, с XVIII века известная благодаря ателье, где на заказ шьют одежду самого высокого качества.

82

Мировая скорбь (нем.).

83

Петр Пустынник, или Петр Амьенский (ок. 1050–1115) — аскет, которому приписывалась организация Первого крестового похода.

84

Уимзи имеет в виду события, описанные в романе Clouds of Witness (1926): старший инспектор Паркер, расследуя убийство некоего Кат-карта, выясняет, что к преступлению причастна леди Мэри. Однако Уимзи доказывает, что она невиновна и солгала, чтобы защитить своего тайного любовника Гойлза, с которым собиралась сбежать в ночь, когда произошло убийство. Позже Гойлз показывает себя трусом и предателем, и леди Мэри, к радости Паркера, с ним расстается.

85

Очевидно, имеется в виду существующая в Англии и Ирландии традиция: 29 февраля в високосный год девушка может сделать предложение мужчине, и тот не имеет права ей отказать.

86

Макс Еирбом (1872–1956) — английский писатель, эссеист, художник-карикатурист, книжный иллюстратор. Неточно цитируется рассказ «А. В. Лейдер» из сборника «Семь человек» (1919): рассказчик недоволен, что письмо, в котором он пытался избавить случайного знакомого от чувства вины, тот счел трогательным, тогда как ему, рассказчику, хотелось быть убедительным.

87

Одна из крупнейших в Англии сетей кафе, существующая с 1894 года.

88

Крем для обуви австралийской фирмы «Киви», основанной в 1906 году.

89

Цитируется Четвертая Книга Царств (5:18): «И сказал Нееман: если уже не так, то пусть рабу твоему дадут земли, сколько снесут два лошака, потому что не будет впредь раб твой приносить всесожжения и жертвы другим богам, кроме Господа; 18 только вот в чем да простит Господь раба твоего: когда пойдет господин мой в дом Риммона для поклонения там и опрется на руку мою, и поклонюсь я в доме Риммона, то, за мое поклонение в доме Риммона, да простит Господь раба твоего в случае сем». Риммой — сирийское божество бури и воздуха.

90

Организация, основанная в 1882 году в Лондоне для исследования так называемых паранормальных явлений. На рубеже веков была известна своим научным, критическим подходом к предмету. Некоторые неологизмы, такие как «парапсихология» и «телепатия», появились в английском языке благодаря деятельности данного общества.

91

Доска Уиджа широко применялась на спиритических сеансах. На ее поверхность были нанесены буквы, слова «да» и «нет» и цифры, а ответы складывались из последовательности знаков, на которые указывала маленькая планшетка. Ее слегка придерживали пальцами участники сеанса и двигали в ту сторону, в которую их «тянуло». Иногда в саму планшетку вставляется карандаш — считается, что слова, которые выводит рука медиума, и есть послание от духов. Изобретена доска Уиджа в XIX веке американцем Э. Бондом, задумывалась как домашняя игра. Во время Первой мировой войны стала использоваться для общения с духами.

92

Английский классицистический стиль оформления интерьеров, созданный архитектором Робертом Адамом. Стиль господствовал в Англии в 1759–1775 годах, большое влияние оказал на позднего Чиппендейла. Потолки в интерьерах Адама декорировали легкой, изящной лепниной, камины украшали орнаментом из стали, латуни и привезенного Робертом Адамом из Китая сплава серебра, меди, цинка и никеля.

93

Кретон — плотная хлопчатобумажная ткань с геометрическим орнаментом в виде клеток и полосок, на которые иногда еще наносился набивной рисунок. Кретон шел на чехлы для мебели, обивку, драпировки, занавеси, оклеивание стен, верхнюю одежду

94

Формат фотографии 4,25 дюйма на 6,5 дюйма, завоевавший популярность в 70-е годы XIX века и сменивший, таким образом, «фотовизитки» (снимки 2,125 дюйма на 3,5 дюйма). Первоначально создавался для съемок пейзажей, но вскоре стал самым распространенным форматом портретных снимков. Название отсылает к кабинетному шкафу — такие карточки идеально подходили по размерам для размещения на полке.

95

Имеется в виду команда колледжа из четырех человек, выступающая на соревнованиях по гребле.

96

Возможно, имеется в виду Эрнест Реймонд (1888–1974) — английский писатель, эссеист и мемуарист, ныне почти забытый, но в свое время чрезвычайно популярный. В 1914 году посвящен в духовный сан. Побывал на Первой мировой войне. В 1922 году вышел его дебютный роман «Скажите Англии», действие которого происходит сначала в английской частной школе, а затем на Первой мировой. Роман был встречен критикой неодобрительно: звучали обвинения в пошлости, претенциозности и сентиментальности. Однако публика приняла книгу тепло, так как многим читателям в начале 20-х годов хотелось видеть войну в романтическом свете — как пору подвигов.

97

Скорее всего, имеется в виду Поппея Сабина, вторая жена императора Нерона.

98

Видимо, здесь говорится о чуме 1348 года, которая весной добралась до Флоренции. Описание ужасов эпидемии можно найти в начале «Декамерона» Боккаччо.

99

Проклятый (искаж. итал.).

100

Верхний косяк двери.

101

Мебель в стиле Буля ассоциируется с интерьерами эпохи Людовика XIV Шкафы украшены богатой инкрустацией из латуни, бронзы, рога и т. д.

102

Один из стилей, принадлежащих к классицизму, характеризуется строгими линиями и геометрическим орнаментом из ценных пород дерева.

103

Старинное напольное зеркало в раме, которое можно устанавливать в наклонном положении.

104

Духи с ароматом цветов плюмерии — тропического дерева, растущего в Америке.

105

Китайские мотивы в оформлении французской и английской мебели XVIII века.

106

Шкаф с несколькими полками для хранения различных ценных мелочей.

107

Такой карман обычно крепился к поясу и располагался впереди на юбке.

108

Часть наследства, которая может быть получена упомянутым в завещании лицом лишь после того, как умрет лицо, по завещанию наследующее эту собственность.

109

Одна из крупнейших и наиболее знаменитых марок шампанского вина в регионе Шампань.

110

Уильям Хогарт (1697–1764) — английский художник, иллюстратор, знаменитый автор сатирических гравюр. В своем трактате «Анализ красоты» защищал эстетические принципы рококо, отдавая предпочтение волнистым линиям, по его мнению наиболее красивым и изящным.

111

Сенсационный роман — жанр массовой литературы в Англии, расцвет которого пришелся на 60-70-е годы XIX века. В романах с запутанным сюжетом раскрывалось какое-либо страшное преступление. Популярность жанру принесли Эллен Вуд, Уилки Коллинз, Чарльз Рид, Мэри Элизабет Браддон.

112

Отсылка к Евангелию от Матфея: «…ибо, где будет труп, там соберутся орлы» (Мф. 24:28).

113

Название качественной реакции на мышьяк, описание которой было опубликовано в 1836 году Джеймсом Маршем.

114

Бантер цитирует одну из коронных фраз Дживса, героя П. Г. Вудхауза. Перевод с англ. М. Гилинского.

115

Строка из «Королевских идиллий» А. Теннисона («Удаление короля»), часть предсказания, которое дух сэра Гевейна нашептывает королю Артуру во сне:

Как пусты, пусты наслажденья все!

Уйдешь, король, заутра ты из мира.

Прости! Тебя покоя остров ждет,

А должен я носиться с буйным ветром.

Как пусты, пусты наслажденья все!

Перевод с англ. О. Чюминой.

Эта же строка цитируется в детективном романе Э.К. Бентли «Последнее дело Трента», который Дороти Сэйерс очень ценила.

116

Намек на диалог между Шерлоком Холмсом и доктором Стерндейлом в рассказе А. Конан Дойла «Дьяволова нога» (в книге «Его прощальный поклон»):

— Откуда вы знаете?

— Я следил за вами.

— Я никого не видел.

— Так и должно быть, когда за вами слежу я.

Измененный перевод А. Ильфа.

117

«И старый Джим Коббли и я» — рефрен старинной народной песни «Поездка на ярмарку», который стал шуточным эквивалентом фразы «и все остальные» (особенно это касается случаев, когда приходится перечислять множество лиц или предметов):

Не дашь ли лошадку нам, дядюшка Том? —

В гору да под гору,

Рысью и вскачь, —

На ярмарку завтра мы едем верхом:

Билл Брюэр,

Джек Стюэр,

Боб Симпл,

Дик Пимпл,

Сэм Хопкинс,

Джон Хок

И старый Джим Коббли и я!

Перевод с англ. С. Маршака.

118

При таком же воздействии сурьма не исчезает.

119

Верю, ибо невозможно (лат.).

120

Уимзи произносит первую строчку старинной детской загадки:

Вот вам загадка — кто разберет?

Мальчик на ветке зеленой живет.

Прутик в руках,

Набрал косточек в рот.

Кто он, скажи, —

Дам тебе грот.

(Грот — английская серебряная монета в четыре пенса, вышла из обращения в 1662 году. Отгадка — боярышник.)

121

В 1889 году Флоренс Мейбрик обвинили в отравлении мужа, Джеймса Мейбрика, который был гораздо старше жены. Медицинская экспертиза обнаружила в теле мышьяк, но в недостаточном для летального исхода количестве. Среди обстоятельств дела особенно важно то, что мистер Мейбрик сам регулярно принимал мышьяк в небольших дозах, так как в то время он считался тонизирующим средством и афродизиаком.

122

Гарриет намекает на ставшее пословицей изречение Цезаря: «Жена Цезаря должна быть вне подозрений». Его вторая жена Помпея следила за устроительством религиозного празднества Доброй Богини, на котором разрешалось присутствовать лишь женщинам. Однако стало известно, что в здание проник переодетый в женское платье мужчина. Разгорелся скандал, и Цезарь, занимавший в то время должность великого понтифика, развелся с женой, хотя и признавал, что она может быть невиновна.

123

Осада Акры (1189–1191) — одно из ключевых событий Третьего крестового похода. После взятия города там целое столетие располагалась столица Иерусалимского королевства.

124

Реминисценция на главу VI «Алисы в Зазеркалье» Л. Кэрролла, в которой Шалтай-Болтай убеждает Алису, что гораздо приятнее получать подарки «на день нерожденья», то есть триста шестьдесят четыре дня в году Перевод с англ. Н. Демуровой.

125

С середины XIX века в печати обсуждался обычай крестьян из австрийской провинции Штирия принимать мышьяк для укрепления здоровья. Факты подтверждаются работой К. Маклагана, опубликованной в 1864 году в «Эдинбургском медицинском журнале». Первое сообщение появилось в печати в 1851 году и вызвало огромный интерес в Англии как среди медиков, так и среди дилетантов.

126

Строка из LXII стихотворения книги «Шропширский парень» А. Э. Хаусмана:

Царь на Востоке был: цари

Там пировали до зари,

От сотни блюд часы подряд

Подспудно получая яд.

Царь начал собирать с нуля

Все яды, что родит земля.

Он с малых доз сполна познал

Ее убойный арсенал

И улыбался, с виду прост,

Заздравный подымая тост.

Приправив мясо мышьяком,

Следила чернь за ним тайком,

Стрихнином напитав вино,

Глаза поднять боялась, но,

Вся с лицами белей рубах,

Вкушала ядовитый страх. —

Нам летописи подтвердят,

Что умер старым Митридат.

Перевод с англ. А. Белякова.

127

Существует легенда о Кофетуа, короле Африки, который отказывался жениться, пока не встретил прекрасную нищенку, которую и сделал королевой. История упоминается в «Бесплодных усилиях любви» У. Шекспира, вдохновила Э. Берн-Джонса на картину «Король Кофетуа и нищенка»; сюжет ее также лежит в основе стихотворения А. Теннисона «Нищенка».

Content

Дороти Л. Сэйерс
Сильный яд

Жизнь и приключения Дороти Ли Сэйерс

Дороти Л. Сэйерс. Сильный яд

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

~

Примечания