Дороти Ли Сэйерс

Возвращение в Оксфорд

Женщины в Оксфорде

Не дай мне Бог сойтись на бале

Иль при разъезде на крыльце

С семинаристом в желтой шале

Иль с академиком в чепце!

А. С. Пушкин

…Не правда ли, как славно

Суровым стенам пол переменить?[1]

Альфред Теннисон

«Возвращение в Оксфорд» (Gaudy Night) — роман, который был особенно дорог Дороти Л. Сэйерс. В этой книге ей удалось наконец уйти от легкой, игровой интонации детективной головоломки и заговорить о том, что волновало ее всерьез. Многие поклонники ее таланта были разочарованы: где былая легкость? Где кровавые убийства? Современный читатель может добавить к этим вопросам свои: почему эти ученые дамы так боятся даже пустякового скандала? И зачем выбирать между наукой и любовью? На это можно лишь ответить, что история, рассказанная в романе, — часть другой, не менее захватывающей истории. Истории о долгой борьбе, о стойкости и о блистательной победе.

«Академия для женщин»

Ученые женщины были всегда. Во все века рождались отщепенки, интересовавшиеся математикой и астрономией, знавшие древние языки и писавшие научные трактаты, но это были исключения из всех правил, и даже для самых выдающихся женских умов не существовало никакой карьеры в собственном смысле слова. Общественные институции их попросту не учитывали — к примеру, женщина не могла стать членом Королевского общества, объединявшего ученых Англии.

Время от времени раздавались призывы допустить женщин к университетскому образованию, но в них всегда чувствовался привкус утопии. В конце XVII века Даниэль Дефо, вдохновленный трактатом одной ученой дамы, написал эссе, в котором гневно вопрошал, отчего ученые мужи лишают возможности образования — этой божьей благодати! — тех, кто дал жизнь их сыновьям. Какое право имеют священники обделять половину своей паствы? Дефо предлагает создать «Академию для женщин», где они смогут свободно учиться без всяких помех и вторжений. Эта Академия не будет монастырем, добавляет он. Никакого целибата, никаких строгих правил — женщины смогут уходить и приходить, когда захотят.

В XVIII веке в Англии появился кружок интеллектуалов, которых прозвали «синими чулками». Это была компания мужчин и женщин, собиравшихся в разных салонах Лондона, чтобы вести интеллектуальные беседы. В нее входили такие известные личности, как художник Джошуа Рейнольдс, актер Дэвид Гаррик, лексикограф Самюэль Джонсон. Королевой кружка считалась Элизабет Монтегю — весьма образованная и состоятельная дама, в чьем доме в Мэйфэре все они часто собирались. Собственно, синие чулки носил мужчина, писатель и натуралист Бенджамин Стилингфлит, но вскоре так стали называть всю группу. Модный кружок часто служил темой для сплетен и газетных статей, дошло даже до того, что в одной статье анонимный автор призывал Оксфорд и Кембридж открыть свои двери перед «остроумными и учеными леди».

В XIX веке нравы стали строже, прозвище «синий чулок» теперь воспринималось как презрительное и обидное. Викторианский идеал женщины не предусматривал глубоких познаний в науках. От девушки из хорошей семьи ожидали, что она будет немного музицировать, немного рисовать, читать чувствительные романы и ждать появления жениха. А после свадьбы станет мудрым капитаном домашнего корабля, ангелом в доме, примером слугам и детям, опорой мужу.

Разумеется, ученые женщины никуда не делись. Ярким примером может служить Мэри Сомервиль (в ее честь позже назвали один из первых женских колледжей). Она родилась в Шотландии, была замечательно хороша собой. Самостоятельно выучив латынь, чтобы читать в оригинале сочинения Ньютона, Мэри впоследствии стала выдающимся математиком и астрономом. Дважды была замужем — в первом браке скучала и, как говорят, имела обыкновение во время приемов прятать под веером листочки с математическими задачами и решать их украдкой. Благодаря второму мужу она попала в общество интеллектуалов, где ей было самое место. Умерла в Неаполе, в возрасте 92 лет, оставив множество научных трудов.

Мэри Сомервиль — «академик в чепце».

Большинство девочек из семей среднего класса получали очень ограниченное образование — главным образом дома, с гувернантками, хотя и женские школы тоже существовали. При этом преподавательская работа была, в сущности, единственным пристойным занятием для незамужней женщины. А таких было немало — в середине XIX века в Великобритании, согласно переписи населения, женщин насчитывалось на полмиллиона больше, чем мужчин. Беда в том, что сама гувернантка зачастую тоже была очень плохо обучена, полностью зависима от хозяйских капризов и никак не защищена социально. Тут, как правило, не шла речь о вдохновенном увлечении науками — самая известная гувернантка в литературе, героиня романа Шарлотты Бронте «Джен Эйр», с радостью бросает преподавание, чтобы стать преданной женой и матерью.

Но вышло так, что именно забитые гувернантки, а не состоятельные ученые дамы, стали причиной реформы, имевшей далеко идущие последствия. В 1843 году было создано благотворительное Общество помощи гувернанткам (Governesses’ Benevolent Institution), которое приняло решение выдавать будущим преподавательницам сертификаты, проводить экзамены и тем самым упрочить их профессиональное и финансовое положение. Результаты первых экзаменов оказались весьма плачевными. В 1847 году при Кингс-колледже в Лондоне открылись вечерние курсы для женщин (они назывались «Лекции для леди»). Лекции имели бешеный успех, пришлось открывать дополнительные дневные курсы. И в 1848 году, под непосредственным патронажем королевы Виктории, было создано первое высшее учебное заведение для женщин — Квинс-колледж. Уровень обучения был далек от университетского — по сути, это было среднее образование. Преподавали в колледже мужчины.

Поэт-лауреат Альфред Теннисон написал по этому поводу поэму «Принцесса», в которой в шутливо-утопическом духе описывается женский университет, где расхаживают строгие дамы-прокторы, почтенные вдовицы-деканы и прекрасные школярки с золотыми кудрями.

Важно отметить, что Квинс был открыт не только для гувернанток, но и для любых слушательниц, которые хотели посещать занятия и могли за них заплатить. Из этого колледжа вышли две женщины, оказавшие колоссальное влияние на женское образование в Англии, — Фрэнсис Мэри Басс и Доротея Бил. Обе они возглавили школы для девочек, которые работали по высоким академическим стандартам и постепенно вышли на уровень, не уступавший лучшим мужским школам. В то время идея равного образования для мальчиков и девочек большинству казалась совершенно дикой и неосуществимой — но мисс Басс и мисс Бил это нисколько не смущало.

Женщины в мужской Академии: сговорчивый Кембридж

Кампания за женское образование расширялась и набирала силу. Одним из главных борцов и стратегов этой кампании стала Эмили Сара Дэвис. Эмили Дэвис была дочерью священника из Саутгемптона. Переехав в Лондон в начале 1860-х годов после смерти отца, она попала в круг ранних феминисток и суфражисток — ее ближайшей подругой была легендарная Элизабет Гарретт Андерсон, первая в Англии женщина-врач, которая в 1874 году создала и возглавила первый в Великобритании женский медицинский колледж. Цели, которые ставила перед собой Эмили Дэвис, были не менее грандиозными.

С 1850-х годов Оксфорд и Кембридж проводили «экзамены на местах» — по всей Англии мальчики из разных школ получили возможность написать экзаменационные работы, чтобы преподаватели двух старейших университетов оценили их знания (это был необходимый шаг, поскольку большинство школ работали без всяких стандартов). Эмили Дэвис решила добиться, чтобы на эти экзамены допускали и девочек. Оксфорд был готов провести отдельные «девичьи» экзамены, но мисс Дэвис была категорически против такого подхода. Кембридж оказался более сговорчивым и согласился на эксперимент — разумеется, девочки сдавали экзамен отдельно, но им были даны те же экзаменационные задания, что и мальчикам. Мисс Дэвис рисковала: могло не найтись достаточно желающих, результаты могли оказаться удручающе низкими, все предприятие могло обернуться провалом. Но не обернулось — в большой степени благодаря директрисам передовых школ. В целом девочки справились с заданиями на удивление хорошо, и их участие в кембриджских экзаменах для школьников стало постоянным. Но мисс Дэвис на этом не остановилась.

Эмили Дэвис, 1901 г.

Когда в 1864 году Королевская комиссия решила проверить состояние среднего образования, мисс Дэвис настояла, чтобы женские школы были включены в проверку. Даже школы для мальчиков были по большей части сочтены неблагополучными, но школы для девочек — за исключением заведений мисс Басс, мисс Бил и еще нескольких директрис — продемонстрировали безнадежно низкий уровень знаний, бессистемность и поверхностность. Вывод комиссии о преподавательницах звучал как приговор: «Их самих не учили, и они не умеют учить».

Комиссия высказала убеждение, что способности к обучению равны у обоих полов, что обучение не вредит здоровью девочек и что женские школы нуждаются в какой-то форме контроля. Эти выводы были чрезвычайно прогрессивными, и последствия не заставили себя ждать. В частности, стали открываться новые школы для девочек, работающие по принципам, заложенным мисс Басс и мисс Бил. Этим школам требовались обученные преподавательницы — вопрос о высшем образовании для женщин становился все более насущным.

Женский университет из поэмы Теннисона.

Рис. Джорджа дю Морье, «Панч», 1866 г.

Многие пионеры женского образования считали, что обучение девочек не должно заканчиваться в 17–18 лет, что, начав учиться в хорошей школе, способная девушка должна иметь возможность и дальше утолять жажду знаний. Очевидным путем к этому были уже доказавшие свою жизнеспособность женские курсы и лекции, которые теперь можно было поднять на новый, университетский уровень. Этим путем пошла Энн Джемайма Клаф, дочь ливерпульского торговца хлопком. В 1866 году она организовала специальные лекции для женщин, которые читались университетскими преподавателями на севере Англии — в Ливерпуле, Манчестере, Лидсе. Затем курсы распространились по всей стране, и мисс Клаф обратилась в Кембридж с просьбой о специальном экзамене для женщин старше восемнадцати. Такие экзамены начали проводить в 1869 году.

Тем временем Эмили Дэвис, не желая довольствоваться женскими курсами и женскими экзаменами, решила, что создаст собственный колледж, который будет работать по стандартам мужского университета. Поскольку Кембридж проявлял бóльшую гибкость, чем Оксфорд, она обратилась за помощью к нескольким тамошним преподавателям, которые поддерживали идею женского образования, сформировала комитет, начала сбор средств. С самого начала мисс Дэвис открыто формулировала свою цель — добиться, чтобы женщин допускали к экзаменам на степень и чтобы впоследствии они могли стать полноправными членами университета.

Денег удалось собрать немного. И все-таки мисс Дэвис сняла небольшой домик в Хитчине, в 26 милях от Кембриджа, нашла нескольких донов, готовых ездить к ученицам на поезде, и в октябре 1869 года пять первых студенток приступили к учебе.

В тот же год молодой кембриджский дон Генри Сиджвик, активно участвовавший в организации курсов мисс Клаф, предложил проводить в Кембридже лекции, которые помогли бы женщинам готовиться к женским экзаменам. Предприятие имело большой успех, в Кембридж стали прибывать слушательницы. Было очевидно, что нужен какой-то пансион, где они могли бы жить. Генри Сиджвик предложил Эмили Дэвис объединить усилия. Этот план казался разумным со всех сторон — учитывая скудость ресурсов и организационные сложности, от объединения выиграли бы все. Но мисс Дэвис наотрез отказалась — ей не нужны были специальные женские экзамены, она хотела, чтобы ее студентки учились на тех же условиях, что и мужчины. Объединения не произошло.

Вместо этого в Кембридже, где еще недавно и присутствия женщины никто не мог себе представить, было создано два женских колледжа вместо одного. Мисс Дэвис, несмотря на финансовые трудности, сумела собрать достаточно средств, чтобы начать строительство на купленном ею участке в деревушке Гиртон, в двух с половиной милях от центра Кембриджа. В 1873 году состоялся переезд, колледж получил имя Гиртон.

Генри Сиджвик вместе с мисс Клаф в 1871 году открыл Ньюнем (хотя называться так он стал только в 1875 году). Мисс Клаф стала его первым ректором.

Женщины в мужской Академии: неподатливый Оксфорд

Как мы помним, в 1862 году Оксфорд отказался допустить школьниц к своим проверочным экзаменам. В 1866-м последовали еще одна просьба и еще один отказ, но в 1870-м Оксфорд все-таки ответил согласием. На экзаменах 1873 года произошел неожиданный инцидент: лучшая работа была подписана «Э. М. Э. Х. Роджерс», способному кандидату была тут же предложена стипендия в Вустер (один из оксфордских колледжей). И тут выяснилось, что Э. М. Э. Х. Роджерс — леди восемнадцати лет от роду, Энни Мэри Энн Хенли Роджерс. Вустер смущенно отозвал стипендию и преподнес девушке несколько книг. И речи не могло быть о том, чтобы допустить ее к учебе.

Неизвестно, как долго смог бы Оксфорд оборонять свои священные рубежи, но тут произошло знаменательное событие: донам разрешили жениться.

Уже с середины XIX века в старейшем университете Англии начали проводиться реформы. Либеральные реформаторы пытались урезать привилегии знати, осовременить программу, которая не менялась столетиями, более равномерно распределить нагрузку между профессорами и тьюторами, ослабить религиозные ограничения и т. д. Все эти новшества приживались очень медленно, при упорном сопротивлении университетских консерваторов. В 1871 году был принят законодательный акт, который открыл доступ в университет студентам любых вероисповеданий (до этого Оксфорд был строго англиканским). Религиозная реформа положила конец целибату преподавателей (до этого обзаводиться семьей имели право только профессора и главы колледжей). Д. Болдсон, автор книги «Оксфордская жизнь», пишет, что как современная история начинается с Великой французской революции, так история современного Оксфорда начинается со статута 1877 года, согласно которому члены университета получили право вступать в брак.

Изменение действительно оказалось революционным. В университете появились молодые жены — в основном это были образованные женщины, дочери профессоров и священников, ярые сторонницы женского образования. В Оксфорде еще с середины 1860-х годов пытались, как и в Кембридже, организовать лекции для женщин, но только теперь эта инициатива приобрела настоящий размах. Правда, лекторы не всегда благосклонно воспринимали новые веяния. Известно, что искусствовед и художник Джон Рескин отказался пускать женщин на цикл своих лекций, объяснив, что «шляпкам» там делать нечего, они будут только занимать место: «Я буду говорить об углах, градусах, цветах, призмах… и о прочих вещах, недоступных женскому уму». Однако отделаться от «шляпок» оказалось не так легко.

В Оксфорде образовалось целое общество борцов за женское образование, был создан специальный комитет. Мужчины принимали во всем этом живейшее участие — оксфордские жены почти всегда могли положиться на поддержку своих мужей, а часто и отцов, многие из которых занимали высокое положение в университетской иерархии. Так, молодая женщина по имени Берта Джонсон, жена историка из колледжа Олл-Соулз, тут же привлекла мужа к чтению лекций по истории, которые имели огромный успех. Многие другие выдающиеся преподаватели охотно приняли участие в начинании. Слушательницам курсов разрешили заниматься в Радклиф-Камере — одном из зданий оксфордской Бодлеанской библиотеки. По инициативе Торольда Роджерса, отца той самой Энни Роджерс, которая чуть не получила стипендию в Вустер, был принят университетский статут, обеспечивавший проведение специальных экзаменов для женщин старше восемнадцати лет. Наряду с традиционными предметами — латинским, греческим, математикой, историей и т. д. — в экзаменационные курсы были включены английская словесность и современные языки, которые тогда не входили в экзаменационную программу Оксфордского университета. Эти предметы были введены специально для женщин (которые зачастую плохо знали древнегреческий и латынь), но впоследствии оказались востребованы и мужскими колледжами. По результатам экзаменов женщины получали сертификаты.

Как и в Кембридже, естественным следствием введения курсов стала идея создания специальных женских пансионов, или «холлов», которые тогда еще не называли себя колледжами, но фактически представляли собой такую же структуру, как мужские колледжи Оксфорда (в Оксфорде и Кембридже колледжи всегда были в первую очередь местом проживания студентов). Члены инициативной группы съездили в Кембридж, чрезвычайно вдохновились успехами Гиртона и Ньюнема и решительно взялись за дело.

Еще одна фантазия «Панча» на тему прекрасных школярок.

Рис. Джорджа дю Морье, 1873 г.

Однако, как и в Кембридже, между организаторами возникло непреодолимое разногласие. Впоследствии его окрестили борьбой между «лагерем Крайст-Черч» и «лагерем Бэйлиола» — разумеется, в каждый лагерь входили представители многих колледжей, а также их жены и другие энтузиасты женского образования. Более консервативный «лагерь Крайст-Черч» считал, что женский колледж должен быть англиканским (ректор колледжа Кибл епископ Эдвард Талбот заметил, что неплохо бы церкви раз в жизни оказаться в голове передового начинания, вместо того чтобы плестись в хвосте). Более либеральный «лагерь Бэйлиола» настаивал на том, что колледж должен быть основан на принципе свободы вероисповедания.

Этот конфликт оказался неразрешимым. В Оксфорде, как и в Кембридже, одновременно было создано два женских колледжа — Леди-Маргарет-Холл и Сомервиль, будущая alma mater Дороти Сэйерс.

Первые шаги

Несмотря на разногласия, два противоположных лагеря продолжали работать в тесном сотрудничестве. Для поддержки обоих женских колледжей 22 июня 1878 года была создана единая организация с длинным названием «Ассоциация продвижения женского образования в Оксфорде» (Association for Promoting the Education of Women in Oxford, AEW).[2] Ассоциация брала на себя организацию всех лекций и занятий, установление правил и уставов, а также многие другие функции. Члены Ассоциации работали неутомимо, эффективно и совершенно безвозмездно.

Нужно сказать, что хотя многие университетские преподаватели тесно сотрудничали с Ассоциацией, Оксфордский университет как официальная структура полностью игнорировал женщин и все с ними связанное. Вопрос о том, смогут ли женщины посещать лекции и занятия того или иного профессора, пустят ли их в аудитории и лаборатории того или иного колледжа, оставался всецело на усмотрение лектора, тьютора или ректора.

Конечно же и сопротивление было значительным — как внутри университета, так и вне его. Уже давно раздавались голоса, утверждавшие, что женское образование губительно для нации. Было довольно широко распространено убеждение, что занятия вредят женскому здоровью, особенно репродуктивному — считалось, что ученые женщины не смогут рожать. Университетских донов, впрочем, волновало не столько женское здоровье, сколько собственные удобства. Не нарушат ли женщины покой и уединение университетских садов? Не будут ли отвлекать студентов? Не станут ли назойливо вмешиваться в академическую жизнь?

С самого начала Ассоциация решила действовать очень осторожно — ни в коем случае не раздражать университетское сообщество, держаться тише воды ниже травы. Для этого нужно было прежде всего отмежеваться от образа «новой женщины», феминистки и суфражистки, и создать образ скромной и трудолюбивой школярки, которая, обладая всеми достоинствами викторианской леди, сочетает их с любознательностью и жаждой знаний. Ассоциация с большой тщательностью подошла к выбору ректоров.

Англиканский Леди-Маргарет-Холл, который описывал свое будущее существование как «жизнь англиканской семьи», предложил пост главы колледжа Элизабет Вордсворт, внучатой племяннице знаменитого поэта. Ее отец был в то время епископом Линкольнским (а прежде возглавлял мужскую частную школу Харроу), брат Джон преподавал в Брэйзноузе (а позже стал епископом Солсберийским), дедушка был в свое время ректором Тринити-колледжа в Кембридже — словом, мисс Вордсворт была тесно связана и с высшим англиканским духовенством, и с академической средой. Сама она получила прекрасное домашнее образование — знала латынь, древнегреческий, древнееврейский, итальянский, французский и немецкий языки, много читала, считалась блестящей собеседницей.

Сомервиль, обещавший своим будущим обитательницам «жизнь английской семьи», выбрал Маделен Шоу-Лефевр, чьи родственники принадлежали к академической и политической элите. Отец ее служил вице-канцлером Лондонского университета, брат был членом парламента от партии либералов. Сама мисс Шоу-Лефевр, по воспоминаниям современников, казалась воплощением женственности и элегантности, даже когда работала в саду. Она была художницей и путешественницей, успела побывать в Северной Америке, Вест-Индии, в Тринидаде (говорят, ее наброски так вдохновили писателя Чарльза Кингсли, что он тоже отправился в эти дальние края).

Ректоры с самого начала во всем поддерживали друг друга, обе посетили Кембридж, чтобы набраться мудрости у мисс Дэвис и мисс Клаф (которые к тому времени, преодолев разногласия, тоже выступали единым фронтом), но не собирались в точности копировать кембриджский опыт.

Оба колледжа расположились на некотором расстоянии от центра Оксфорда — Леди-Маргарет-Холл чуть дальше, на взятых в долгосрочную аренду землях колледжа Сент-Джонс, среди садов, прямо у реки Черуэлл; Сомервиль чуть ближе, на территории Уолтон-Хауса, который тоже принадлежал Сент-Джонсу (позже его удалось выкупить). Денег у первых колледжей было совсем мало, так что обставляли помещения всем миром — друзья и единомышленники присылали мебель, ковры, картины и т. д.

Неясно было, удастся ли набрать студенток. Несмотря на то, что оплата была очень скромной в сравнении с мужскими колледжами, сама идея тратить деньги на образование дочерей была в то время довольно непопулярной. Считалось, что таким образом семья обделяет сыновей, которым предстоит зарабатывать себе на хлеб, что для женщины образование — лишь игрушка, причем вредная, которая, возможно, помешает ей выйти замуж и устроить свою жизнь. Перед образованной женщиной и впрямь не открывалось никаких радужных перспектив, хотя она и могла обеспечить себе заработок преподаванием. Кроме того, затея казалась рискованной и сомнительной — не повредит ли университетская среда девичьей скромности? Мисс Вордсворт, приводя в порядок помещения колледжа, жаловалась, что чувствует себя «как лысый, который на всякий случай носит с собой расческу».

Тут снова большую роль сыграли мисс Басс, мисс Бил и другие директрисы передовых школ, которые без устали убеждали родителей своих лучших учениц в необходимости дальнейшего образования.

В 1879 году Леди-Маргарет-Холл набрал девять студенток, а Сомервиль — двенадцать. Два маленьких, плохо оснащенных корабля пустились в дерзкое и опасное плаванье.

Прекрасная школярка — мифы и реальность

С самого начала своего существования женские колледжи столкнулись с весьма скептическим, а порой и откровенно враждебным отношением со стороны «широкой общественности». Многие газеты и журналы публиковали карикатуры и разного рода юмористические скетчи, изображающие ужасы женской учености. К примеру, сатирический журнал «Панч» в 1883 году напечатал изображение «магистерши искусств» со скорпионьим жалом, торчащим из-под академической мантии, а в 1888 году разразился целой серией картинок, на которых девушки-студентки отвлекают от занятий молодых людей. Интересно, что карикатуристы щедро награждали женщин мантиями и учеными званиями задолго до того, как университеты оказали им эту честь. Возможно, вид женщины в мантии казался художникам особенно гротескным.

В 1884 году знаменитые авторы комических опер Гилберт и Салливан написали пародию на уже упоминавшуюся поэму Теннисона под названием «Принцесса Ида» — бойкие арии, высмеивающие студенток, быстро приобрели популярность.

Открылся женский колледж! Какой безумный бред!

Зачем учить прелестниц тому, что им во вред?

Опасения скептиков были чрезвычайно противоречивы. Девушки станут «синими чулками», утратят все свои женские качества и превратятся в неопрятные пугала. Девушки будут носить легкомысленные наряды и отвлекать студентов. Девушки никогда не выйдут замуж. Девушки станут выходить замуж за тьюторов. Они не смогут учиться, потому что не способны к наукам. Они вытеснят мужчин из всех сфер жизни. Громче всего звучал аргумент о противоестественности «смены ролей» — многие журналы печатали стихотворения и эссе, призывающие женщин оставаться женщинами.

Магистерша искусств.

«Панч», 1883 г.

Почтенная мисс Вордсворт с ее светским лоском и величественная мисс Шоу-Лефевр, словно сошедшая с картины Гейнсборо, должны были, казалось, одним своим видом усмирить все опасения разом. И мисс Вордсворт, и мисс Шоу-Лефевр вводили своих воспитанниц в оксфордское светское общество — девушки поочередно посещали обеды и чаепития в сопровождении наставниц. Студенткам предписывалось соблюдать опрятность, но не одеваться слишком нарядно. Им надлежало иметь безукоризненные манеры, избегая как чрезмерной застенчивости, так и чрезмерной бойкости. И ни при каких условиях нельзя было привлекать к себе излишнее внимание окружающих. Известен случай, когда мисс Шоу-Лефевр попросила одну из студенток сменить шляпку. «Но ведь она мне к лицу!» — возразила та. «Даже слишком», — был ответ.

Мисс Шоу-Лефевр удалось приручить даже такого убежденного врага женского образования, как Джон Рескин. Забыв свою неприязнь к «шляпкам», он с удовольствием навещал Сомервиль и вел беседы с ректором, радуясь, что почтенный возраст позволяет ему «запросто приходить на чай и смотреть, как девочки играют в мяч». Рескин преподнес колледжу несколько ценных подарков — собрание собственных сочинений (19 томов в синем сафьяне), картины, геологические образцы и сапфиры, которые позже были вправлены в колье и стали частью парадного облачения ректора.

Условия жизни в женских колледжах были не просто скромными, а прямо-таки спартанскими. Все первые студентки вспоминают сквозняки, отсутствие горячей воды, скудную пищу и строжайшие правила. В Сомервиле на семерых студенток приходилась одна ванная комната, которая одновременно служила спальней служанке (служанок с самого начала по оксфордскому обычаю называли «скаутами»). Девушки не имели права покидать колледж без разрешения, на занятия они ходили группами и непременно в сопровождении «дуэньи». «Дуэньи» специально нанимались Ассоциацией за небольшую плату и невозмутимо вязали во время лекций. Иногда, впрочем, эту роль приходилось выполнять ректорам. Мисс Вордсворт имела обыкновение прерывать лектора вопросом или замечанием.

Девушкам категорически запрещалось общаться с мужчинами-студентами до и после лекций. Правило это соблюдалось до того свято, что одна из студенток, встречая возле лекционной аудитории друга детства, делала вид, что она с ним не знакома. Из этого правила, впрочем, случались исключения — одной из студенток было разрешено без сопровождения посещать лекции родного брата «ввиду ее несомненного внешнего сходства с лектором», другая приходила без «дуэньи» на чай к Чарльзу Латвиджу Доджсону (он же знаменитый Льюис Кэрролл), поскольку таково было его категорическое требование.

И все-таки, при всех внешних ограничениях, девушки, приехавшие учиться в Оксфорд и Кембридж, наслаждались небывалой свободой. Прежде всего, у каждой из них появилась своя комната (позже Вирджиния Вулф назовет так свое эссе о женщинах и университетах). Конечно, собственная спальня была дома у многих девушек, но женская комната традиционно не считалась местом для уединенных занятий. Женщину в любой момент могли призвать к тем или иным домашним делам, покой библиотеки и кабинета был ведом лишь мужчинам. Здесь же одиночество, необходимое для сосредоточенной учебы, было их священным правом. Никто не считал их эгоистками за то, что они посвящали все свое время учебе, никто не говорил, что девушке вредно сидеть за книгами.

Помолвка студентки и дона.

Карикатура 1880 года.

Кроме того, им предоставили свободу общения — не светского и поверхностного, а интеллектуально насыщенного, с разговорами допоздна, спорами на философские темы, коллективным сочинением стихов и пьес. Здесь собрались девушки из разных слоев общества, которые никогда бы не встретились при других обстоятельствах (в Сомервиле, по очевидным причинам, социальный и национальный состав был особенно пестрым). И наконец, посещая лекции и занятия оксфордских профессоров, они оказались под влиянием лучших умов Англии.

В сущности, в конце XIX века жизнь оксфордских студенток гораздо больше, нежели жизнь студентов, напоминала тот строгий монашеский идеал, который был так дорог сердцу университетских консерваторов. Мужчины, живя в своих старинных колледжах, среди сокровищ архитектуры и живописи, уделяли много внимания комфорту и развлечениям, изысканной еде и отменным винам, в то время как женщины неустанно трудились в своих холодных кельях. Именно такую картину рисуют два забавных скетча, опубликованных в журнале «Мюррэйз» в 1888 году. В одном из них описан типичный день студента, в другом — студентки. Юноша просыпается поздно, пропускает лекции, проводит весь день на реке и в клубах, кутит с друзьями. Девушка встает ни свет ни заря, занимается целый день, прерываясь лишь для того, чтобы прогуляться или сходить на заседание литературного общества.

Вскоре студенток стали обвинять уже не в легкомыслии, а в занудстве и педантичности. «Большинство студенток — школьные училки в зародыше: они все понимают буквально, пишут подробнейшие конспекты лекций <…> не заботятся о своей внешности и возят сотни книг в плетеных корзинках на раме велосипеда», — пишет поэт Джон Бетжемен. Правда, добавляет он, ходят слухи о веселых вечеринках с какао, но никто ничего не знает наверняка.

Вечеринка с какао. «Иллюстрейтед Лондон ньюс», 1920 г.

Рис. Уилтона Уильямса.

Невидимки на марше

План основателей оксфордских женских колледжей удался в полной мере — десятилетиями они ухитрялись оставаться практически невидимыми, все это время продолжая неуклонно продвигаться вперед.

Будущий премьер-министр Гарольд Макмиллан, учившийся в Оксфорде в 1912–1914 годах, вспоминает: «Женщин не было. Это было совершенно мужское, монастырское сообщество. Мы знали, что где-то существуют женские колледжи, но для нас они не существовали». Еще поразительней пассаж из «Возвращения в Брайдсхед» Ивлина Во: «И вот сюда, в строгий монашеский Оксфорд, на гребную неделю хлынула толпа представительниц женского пола числом в несколько сот человек, они щебетали и семенили по булыжнику мостовых и по ступеням старинных лестниц, осматривали красоты архитектуры и требовали развлечений…»[3] Действие происходит в 1923 году — женщины учатся в «монашеском Оксфорде» более сорока лет.

А тем временем жизнь женских колледжей, невидимая внешнему миру, шла своим чередом. Специальные экзамены для женщин, казавшиеся еще недавно великим достижением, вскоре себя изжили. Эмили Дэвис оказалась права: чтобы женское образование принимали всерьез, женщины должны были начать сдавать те же экзамены, что и мужчины. В Кембридже это произошло в 1881 году, а через два года оксфордская Ассоциация женского образования подала петицию о допуске женщин к экзаменам на степень бакалавра и получила решительный отказ. Звучали обычные доводы: женщины должны быть помощниками мужчин, а не их соперниками; они не выдержат напряжения; античная литература может оказать на них дурное влияние.

Гости. «Иллюстрейтед Лондон ньюс»,

1913 г. Рис. С. Бегга.

Однако женщины не опускали рук, вербовали сторонников, и второе голосование увенчалось успехом. Возможно, свою роль сыграло то, что у многих голосовавших были дочери. Это была серьезная победа — студентки Сомервиля долгое время отмечали годовщину голосования как один из главных праздников в году. Их радость разделяли не все. Настоятель Чичестерского собора Джон Бергон, читая проповедь в Нью-колледже, заявил присутствовавшим в часовне женщинам: «Низшими по отношению к нам Бог сотворил вас, и низшими вы останетесь до конца времен». Паства встретила эти слова дружным смехом.

Своя комната. «Иллюстрейтед Лондон ньюс»,

1920 г. Рис. Уилтона Уильямса.

К концу XIX века в Оксфорде было уже пять женских учебных заведений. В 1886 году Элизабет Вордсворт, ректор Леди-Маргарет-Холла, получила наследство и основала колледж для девушек из бедных семей, назвав его Сент-Хью в честь своего отца. В 1897 году появился колледж Сент-Хильда, детище уже не раз упоминавшейся здесь Доротеи Бил. Кроме того, существовало Объединение приходящих студенток — девушек, которые жили на квартирах или у родственников и при этом посещали занятия. Эта организация, как и все колледжи, находилась под крылом Ассоциации женского образования. Впоследствии она была преобразована в колледж Сент-Энн.

Оксфордские студентки учились, сдавали экзамены на степень, многие получали высшие оценки. Однако официально женщины по-прежнему не имели никакого отношения к Оксфордскому университету — они не являлись его членами, не принимали участия в управлении, не получали ученых степеней. Несмотря на все свои труды и достижения, они все еще сидели на краешке стула.

Сомервиль: от пансиона к колледжу

Сомервиль с самого начала выделялся среди первых женских колледжей — прежде всего установкой на свободу вероисповедания и явным либерализмом. В этом смысле он больше всего напоминал Бэйлиол — не случайно Сэйерс сделала лорда Питера выпускником именно этого «старинного учреждения».

Колледж был назван в честь уже упоминавшейся ученой дамы Мэри Сомервиль, причем наследники отдали в колледж ее библиотеку и разрешили взять их семейный герб.

Сомервиль не посрамил свою ученую покровительницу — он всегда был первым по академическим достижениям, больше других колледжей стремился к переменам, его питомицы славились свободомыслием, а иногда и дерзостью. Студенткам Сомервиля не запрещалось курить, они первыми стали играть в хоккей в укороченных юбках (да еще красных!), в то время как остальные благопристойно волочили по траве неудобные длинные подолы.

Герб Сомервиля.

В разные годы из Сомервиля вышло немало ярких личностей — премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер, премьер-министр Индии Индира Ганди, лауреат Нобелевской премии по химии Дороти Ходжкин, писательница Айрис Мердок и многие, многие другие.

Сомервиль первым из всех женских заведений стал настоящим колледжем. В 1880-х годах речь все-таки шла скорее о пансионах, в которых не было ни научных сотрудников, ни преподавателей. Им неоткуда было взяться — женщин с официальным университетским образованием просто не существовало. Но ситуация стала меняться, когда появились первые выпускницы. Мисс Шоу-Лефевр ушла со своего поста в 1889 году. Она всегда старалась создать в колледже домашнюю, семейную обстановку и сравнивала женский колледж с деревенской усадьбой, куда съехались гостить друзья: каждый может проводить время в одиночестве или присоединяться к коллективным занятиям.

Агнес Кэтрин Мэйтленд, пришедшая на смену Маделен Шоу-Лефевр, принялась создавать учебное учреждение. Она обладала большим управленческим и финансовым опытом и полностью обратила его на благо колледжа. Прежде всего она наняла собственных тьюторов. Помощниц ректора и раньше называли этим университетским словом, но их обязанности были не столько академическими, сколько административными. Теперь же у Сомервиля появились собственные преподаватели. Это неизбежно вело к отделению от Ассоциации женского образования — колледж мог сам теперь руководить занятиями своих студенток. Возник чрезвычайно острый конфликт, в результате которого подала в отставку Берта Джонсон, возглавлявшая Ассоциацию со дня ее основания.

Но мало было собрать под своей крышей колледжа молодых ученых, следовало еще и создать условия для научной работы. Сомервиль первым ввел оплачиваемый годовой отпуск для ученых занятий, первым назначил пенсии своим сотрудникам, первым (в 1902 году) учредил стипендию для исследователей, назвав ее именем Мэри Сомервиль. Одним из условий получения этой стипендии было проживание в колледже в течение трех лет. Это было важно, поскольку дома женщины по-прежнему не имели возможности серьезно работать — считалось, что прежде всего они должны заниматься домашними делами, заботиться о родственниках, помогать с детьми замужним сестрам и т. д.

Хоккейный матч. «Иллюстрейтед Лондон ньюс», 1920 г.

Рис. Уилтона Уильямса.

Кроме того, мисс Мэйтленд собрала средства на серьезную перестройку колледжа (в романе Сэйерс мы находим отголоски этого процесса). Главным ее достижением стала библиотека — впервые у женского колледжа появилось отдельное библиотечное здание. У Сомервиля к тому времени была довольно ценная коллекция книг, рассеянная по разным помещениям. Благодаря пожертвованиям выпускниц новое здание удалось открыть в 1904 году — на торжественной церемонии присутствовал сам вице-канцлер. Вскоре после этого Сомервиль получил в дар библиотеку известного борца за права женщин Джона Стюарта Милля.

Сомервиль: борьба за степени

В 1906 году мисс Мэйтленд внезапно скончалась, что стало страшным ударом для всего колледжа. Новым ректором назначили мисс Эмили Пенроуз, которой предстояло сыграть решающую роль в борьбе за ученые степени.

Мисс Пенроуз была выпускницей Сомервиля, первым ректором с полноценным университетским образованием. Кроме того, она была первой женщиной, получившей наивысшую оценку по античной литературе — самому престижному оксфордскому предмету. Архивариус и историк Сомервиля Полин Адамс пишет, что вряд ли кто посмел бы заикнуться об интеллектуальной неполноценности женщин в ее присутствии.

Мисс Пенроуз могла бы стать государственным деятелем или полководцем — она обладала удивительной прозорливостью, талантом стратега и неисчерпаемым терпением. В общении она была довольно застенчива и скованна, не умела вести светскую беседу, порой своей величавой сдержанностью и чрезвычайно высоким ростом наводила страх на студенток. Полин Адамс отмечает, однако, что в броне мисс Пенроуз имелись кое-какие трещины — «иногда способность видеть проблему со всех сторон мешала ей принять решение, кроме того, она была подвержена сильным головным болям и безумно боялась кошек».

Мисс Пенроуз продолжила начинания мисс Мэйтленд: укрепление преподавательского состава и расширение колледжа. При ней появилась большая трапезная, просторная профессорская, новые жилые комнаты. Но самой главной ее реформой стала новая система обучения, которая впоследствии дала Сомервилю неоценимые преимущества.

Дело в том, что учеба женщин не подчинялась никаким строгим правилам. Они не являлись членами университета и не придерживались трехступенчатой системы экзаменов. Мужчины в самом начале обучения сдавали экзамены первой ступени, которые должны были подтвердить их школьные знания, затем в середине обучения — экзамены второй ступени, и наконец — экзамены на степень. Полный курс составлял три или четыре года (по-разному для разных дисциплин), с обязательным проживанием в университете. Для женщин ни одно из этих условий не было обязательным, режим их учебы был гораздо более гибким, промежуточные экзамены они зачастую не сдавали вовсе.

Студентки в библиотеке. «Иллюстрейтед Лондон ньюс», 1920 г.

Рис. Уилтона Уильямса.

Мисс Пенроуз все это изменила. С начала ее правления студентки Сомервиля стали сдавать все экзамены и соблюдать все сроки. Более того, она перестала принимать студенток, которые не были готовы пройти полный учебный курс. В 1908 году Сомервиль ввел вступительные экзамены, потом стал выдавать собственные дипломы (другим колледжам Ассоциация женского образования выдавала сертификаты). Мисс Пенроуз говорила, что главный аргумент в пользу присуждения ученых степеней — количество женщин, которые могут претендовать на них по праву. Как и Эмили Дэвис, она считала, что женщины должны стать полноправными членами университета.

Мисс Пенроуз шла к своей цели весьма осторожно и дипломатично — мемуаристы отмечают исключительный такт, прекрасные манеры, отсутствие малейшего напора. В этом она следовала опробованной тактике своих предшественниц. Тем не менее она не готова была поступаться принципами. В 1910 году студентки и выпускницы Сомервиля создали суфражистское общество, поддерживая развернувшуюся в стране борьбу за избирательные права для женщин. Женские колледжи Оксфорда традиционно отмежевывались от суфражисток, считая, что их задачам подобный союз может только навредить. Но мисс Пенроуз неожиданно встала на сторону суфражистского студенческого движения, вызвав тем самым негодование многих коллег и благотворителей (Сомервиль в тот год лишился нескольких крупных пожертвований). Возможно, с характерной для нее проницательностью она понимала: у женщин появились шансы на победу, их время пришло.

Пришло время и для того, чтобы снова поднять вопрос о женских степенях. К этому моменту университеты Англии давно уже присуждали ученые степени своим выпускницам (Университет Лондона — с 1878 года), а в дублинском Тринити-колледже степени могли получать также выпускницы Оксфорда и Кембриджа, прошедшие полный курс и сдавшие экзамены. Это было недешевое удовольствие, и тем не менее сотни женщин прибывали на пароходе в Дублин, чтобы уехать оттуда в мантиях. Их прозвали «пароходными леди».

Оксфорд и Кембридж, однако, не сдавались. Первый раз Оксфорд отказал женщинам в степенях в 1896 году, галантно предложив им оставаться «почетными гостями». Верный друг женских колледжей Артур Сиджвик, брат Генри Сиджвика, основавшего Ньюнем, ядовито заметил, что университет выбрал странный способ оказать почет гостям, оставив их без заслуженного вознаграждения. Даже «Панч», обычно иронически относившийся к ученым дамам, на этот раз был на их стороне. Карикатура, появившаяся в журнале по следам оксфордского голосования, показывала самоуверенного ученого мужа, прогоняющего от дверей богиню мудрости Минерву.

«Женщин не принимаем». «Панч», 1897 г.

Рис. Линли Самбурна.

Студенческая гостиная. «Иллюстрейтед Лондон ньюс», 1920 г.

Рис. Уилтона Уильямса.

Кембридж, ставивший на голосование вопрос о степенях для женщин в 1897 году, был далек не только от галантности, но и от вежливости. Студенты вывесили из окна чучело «синего чулка» на велосипеде с лозунгом «Никаких мантий для Гиртона!». Когда выяснилось, что члены университета проголосовали против степеней, растерзанное и обезглавленное чучело было вброшено в ворота Ньюнема.

Новая волна обсуждений началась в 1913 году, дебаты затянулись. Казалось, дело сдвинулось с мертвой точки. Но в 1914 году началась война, и всем стало не до голосований. Война изменила положение женщин гораздо радикальнее, чем любой статут.

Война и победа

Как замечает Полин Адамс, война застала врасплох даже мисс Пенроуз. Оксфорд опустел — почти все студенты, аспиранты и молодые преподаватели ушли на фронт. Женщины неожиданно оказались в большинстве. Впрочем, многие студентки тоже пошли служить санитарками, переводчицами и даже водителями. Однако университетские власти настойчиво призывали их остаться в Оксфорде и продолжать образование. Университет впервые заметил своих женщин.

Те, кто остались, тоже брались за разную военную работу — Дороти Сэйерс, например, помогала наладить быт семьям бельгийских беженцев. Некоторые преподавательницы пытались совмещать преподавание и поездки на места военных действий, где они служили в разного рода волонтерских организациях.

В лазарет Радклифа стали прибывать раненые. Поскольку Сомервиль находился по соседству, он временно был занят под госпиталь. Студенткам Сомервиля пришлось переехать в Ориэл — один из старинных колледжей, который стоял практически пустым. У Ориэла был отдельный внутренний двор, девушки могли поселиться там вполне автономно. Арку, соединяющую этот двор с остальным колледжем, заложили кирпичом во имя благопристойности. Ректор Ориэла опасался, чтобы, не дай бог, не появились «какие-нибудь Пирам и Фисба».[4]

Девушкам пребывание в самом центре Оксфорда было внове, и, несмотря на то, что бытовые условия существенно ухудшились, жизнь в старинном колледже будоражила их воображение. Дороти Сэйерс описывает в письме к родителям, как в Ориэл забрел какой-то старый выпускник и, увидев хорошенькую девушку с букетом цветов, вскричал: «Что за ужасное зрелище!» В 1919 году, когда многие мужчины-студенты уже вернулись в колледж после войны, а Сомервиль все еще был занят госпиталем, произошел памятный эпизод, вошедший в сомервильский эпос. Пьяные студенты, придя с пирушки, топором выбили брешь в стене, отделявшей их от студенток Сомервиля. Поднялась паника, разбудили обоих ректоров. Несмотря на то что студенты быстро угомонились и попросили прощения, мисс Пенроуз лично сторожила пробоину до утра. После преподаватели написали юмористическую поэму о событиях той ночи.

Когда англичане говорят «Великая война», они имеют в виду Первую мировую. Потери были страшными — целое поколение молодых британцев осталось на полях сражений. Вера Бриттен, одна из студенток Сомервиля, потеряла жениха, брата и двух ближайших друзей детства. Сама она всю войну служила санитаркой, в том числе на линии фронта. Вернувшись в Оксфорд, она, как и многие другие, не могла отделаться от ощущения игрушечности, несерьезности академической жизни. Только вчера девушки перевязывали раненых, водили тяжелые грузовики, хоронили ровесников, а сегодня от них требуют ходить по улицам в сопровождении «дуэньи»! Да и те, кто не был на фронте, едва ли могли продолжать жить по-старому. В 1918 году к ректору Сомервиля явилась студенческая делегация: девушки просили отменить устаревшие дисциплинарные правила. «Подождите еще немного», — попросила мисс Пенроуз.

Как всегда, она была права. В 1918 году женщины Англии получили избирательное право. В 1920 году Оксфордский университет без сопротивления принял статут о присуждении женщинам ученых степеней. Кембриджу для этого потребовалась еще одна война — они последовали примеру Оксфорда только в 1948 году.

Оксфорд проявил такт и благородство в отношении пяти женщин, возглавлявших женские учебные заведения. Не имея на то формального права, все пятеро получили почетную степень магистра искусств.

Студентки могли претендовать на степень бакалавра искусств при условии, что у них сданы все экзамены, включая промежуточные. Тут-то все и оценили дальновидную политику мисс Пенроуз. Студентки и выпускницы Сомервиля оказались в самом выгодном положении — уже четырнадцать лет они учились по мужским правилам.

Не всем так повезло, многим пришлось сдавать недостающие экзамены. Сдавали их не только студентки, но и выпускницы — почтенные матери семейств и директрисы школ потянулись в Оксфорд, чтобы снова сесть на студенческую скамью (иногда бок о бок с собственными дочерьми) и написать экзаменационные работы. Для них эта степень уже не имела практического значения, но она служила символом всего, что было им дорого.

Сохранилась фотография мисс Пенроуз, стоящей рядом с Гилбертом Мюрреем, старым другом Сомервиля. Они идут из Театра Шелдона, где мисс Пенроуз впервые надела мантию магистра искусств. В лице ее читаются усталость, удовлетворение, спокойное достоинство. Великий полководец одержал свою победу.

Дороти Сэйерс и Гарриет Вэйн в Оксфорде 1930-х годов

Во вступлении к роману «Возвращение в Оксфорд» Дороти Сэйерс уверяет читателя, что колледж Шрусбери — плод ее воображения. Но списан он конечно же с ее alma mater — Сомервиля. Сомервиль узнается в отдельных персонажах, событиях, архитектурных деталях. Сэйерс даже попросила знакомого архитектора нарисовать ей схему Шрусбери, чтобы ее родной колледж не проявлялся в тексте так явно.

Дороти Сэйерс училась в Сомервиле с 1912 по 1915 год, в эпоху правления мисс Пенроуз. Ее учеба пришлась на самое бурное время — она застала борьбу за степени, войну, временный переезд в Ориэл. В 1915 году Сэйерс получила высшую оценку по современным языкам, а в 1920 году была среди первых студенток, надевших мантии бакалавра искусств.

Мисс Пенроуз и Гилберт Мюррей, 1920 г.

Фото из архива колледжа Сомервиль.

Ее героиня, Гарриет Вэйн, училась на десять лет позже, в более спокойные двадцатые. Правда, после триумфа и эйфории наступила реакция. Студенты стонали, что теперь Кембридж будет смеяться над ними и все приличные люди захотят учиться там. Университетские клубы и союзы один за другим отказывали студенткам в членстве. Археологическое общество объявило, что у женщин «недостаточно души, чтобы по-настоящему ценить древность». До 1925 года девушки могли посещать мужские колледжи только с письменного разрешения ректора и в сопровождении «дуэньи». Смешанным компаниям из юношей и девушек запрещалось сидеть в кафе между 14.00 и 17.30 часами. В 1927 году университет принял унизительный статут об ограничении количества студенток и запрете на создание новых женских колледжей.

В 1935 году, когда происходит действие романа, многие тяготы и ограничения остались позади. Тьюторы жалуются Гарриет, что нынешняя молодежь швыряет мантии где попало и загорает на газоне в нижнем белье. Девушки тридцатых действительно вели гораздо более свободную жизнь, чем их предшественницы, — они больше не были заперты в тесном мирке колледжа, свободно перемещались по университету, участвовали в спектаклях и дебатах, бегали от прокторов, перелезали через заборы, крутили романы с молодыми людьми. Их уже не прогоняли из библиотек и лабораторий, а экзамены они зачастую сдавали успешнее, чем мужчины.

Когда же Оксфорд последует примеру Кембриджа?

«Иллюстрейтед Лондон ньюс», 1920 г. Рис. Уилтона Уильямса.

И все-таки, как только возникает малейший намек на скандал, женский колледж закрывается словно устрица — он по-прежнему не может позволить себе ни малейшей огласки, по-прежнему должен ежедневно доказывать свою благонадежность. Университетские женщины оставались под подозрением.

Некоторые опасения противников женского образования и впрямь оказались небеспочвенными: опыт свободы, интеллектуальных занятий, своей комнаты действительно делал ученых женщин не слишком пригодными к браку. Кроме того, в то время большинство женщин должны были выбирать одно из двух: работу или семью. Мужские колледжи давно освободились от монастырских порядков, женские продолжали их придерживаться — все тьюторы, исследователи и ректоры были незамужними. Конечно, встречались женщины, которым удавалось совмещать любимое дело и счастливую семейную жизнь, но такие случаи были крайне редки.

Одной из ученых женщин, повисших между небом и землей, была сама Дороти Сэйерс. Ей удалось совместить замужество и литературный труд, но равновесие оказалось слишком хрупким, и она пыталась нащупать точку опоры. В начале тридцатых ее детективное творчество стало заходить в тупик — так и не придумав, что делать дальше со своими героями, она решила вместо детектива написать «серьезный» роман, в котором выпускница университета, вышедшая замуж и растящая детей, вдруг понимает, что ее истинное призвание — творческая, интеллектуальная деятельность. Как раз в это время Сэйерс пригласили в Оксфорд произнести речь на торжественной церемонии — ее тьютор, мисс Милдред Поуп, покидала Сомервиль после сорока лет преподавания, чтобы занять пост профессора в Манчестере.

Мисс Поуп была выдающимся специалистом по французской словесности, одним из первых сомервильских тьюторов и всеобщей любимицей. В романе она появляется в образе мисс Лидгейт: «Она была блестящим ученым, но моральные дилеммы словно бы оставались невидимыми для ее прямого невинного взгляда. Сама будучи человеком безукоризненной порядочности, она с удивительной широтой и благородством принимала недостатки других. Как знаток литературы она могла бы назвать все грехи мира, но едва ли была способна распознать их в реальной жизни. Казалось, сам факт ее присутствия обезоруживал и обеззараживал любое зло, совершенное другими».

Милдред Поуп, прообраз мисс Лидгейт.

Портрет работы Г. Д. Ганна из архива колледжа Сомервиль.

Впоследствии Сэйерс вспоминала, что, готовя речь, задалась вопросом: за что в первую очередь следует благодарить университетское образование? И ответила себе: за привычку к интеллектуальной честности и цельности. И вдруг она поняла, что точка опоры найдена. Оксфорд разрешит все ее затруднения одним махом — выведет из тупика ее героев, позволит всерьез говорить о женском выборе, обеспечит детективным сюжетом: «Сюжет, в котором интеллектуальная честность окажется единственной постоянной величиной в вечно колеблющемся мире, поможет мне сказать то, что я хотела сказать всю жизнь».

Дороти Сэйерс произнесла блестящую речь во славу любимого тьютора. А вернувшись, села писать роман. Она придумала колледж Шрусбери, с ректором, деканом, казначеем и целым штатом женщин-донов. А за ними стояли тени мисс Басс и мисс Бил, мисс Дэвис и мисс Пенроуз, и сотен других — чудачек, провидиц, истинных леди, «синих чулков»…

И наконец, на узких улочках Оксфорда Гарриет Вэйн и лорд Питер Уимзи смогли встретиться как равная с равным — два магистра искусств в совершенно одинаковых мантиях.

Александра Борисенко

Литература

Pauline Adams. Somerville for Women: An Oxford College, 1879–1993. Oxford: Oxford University Press, 1996.

Judy G. Batson. Her Oxford. Nashville: Vanderbilt University Press, 2008.

Vera Brittain. Testament of Youth: An Autobiographical Study of the Years 1900–1925. New York: The Macmillan Company, 1933.

Vera Farnell. A Somervillian Looks Back. Oxford: Privately printed at the University Press, 1948.

Susan J. Leonardi. Dangerous by Degrees: Women at Oxford and the Somerville College Novelists. New Brunswick; London: Rutgers University Press, 1989.

Patricia Marks. Bicycles, Bangs, and Bloomers: The New Woman in the Popular Press. Lexington: The University Press of Kentucky, 1990.

Jane Robinson. Bluestockings: The Remarkable Story of the First Women to Fight for an Education. London, Penguin Books, 2009.

От переводчиков

Вступление, написанное переводчиком, — самый старый жанр переводоведения. Переводчику всегда приходится в чем-то оправдываться, объяснять читателю спорные решения, отчитываться за неизбежные потери. Впрочем, и писателя не минует эта участь — сама Дороти Сэйерс в своем вступлении просит прощения у Оксфордского университета и отдельных колледжей за разного рода писательские вольности.

Нам тоже есть в чем покаяться. Прежде всего, мы изменили название романа, поскольку перевести его во всей многозначности было, увы, невозможно. Gaudy Night — это одновременно встреча выпускников, просто «безумная ночь» и цитата из пьесы Шекспира «Антоний и Клеопатра». В романе словосочетание встречается во всех трех вариантах: герои несколько раз говорят «What a gaudy night!» — «Что за безумная ночь!» после разного рода ночных приключений, Питер Уимзи цитирует Шекспира: «Let’s have one other gaudy night» — «Проведем/ Еще раз ночь в бывалом оживленьи» (пер с англ. Б. Пастернака), ну и, разумеется, все начинается с выпускного вечера — Gaudy.

В последнем значении слова заключено наше оправдание. Дело в том, что Gaudy — не любая встреча выпускников, а только оксфордская. Поэтому слово «Оксфорд» имплицитно присутствует в названии. Мы осознаем, что название «Возвращение в Оксфорд» перекликается с названием другого оксфордского романа — «Возвращения в Брайдсхед» Ивлина Во, но его книга в те годы еще не была написана, так что мы не рискуем навлечь на нашего автора обвинения в плагиате.

Кроме того, мы хотим извиниться за обилие сносок и незнакомых слов (вроде дона, скаута, тьютора и пр.). Дороти Сэйерс приоткрыла своему читателю дверь в очень странный, очень особенный мир. Там, за средневековыми стенами, среди зеленых газонов и старинных библиотек, люди разговаривают на языке, непонятном для непосвященных. Тут и местные оксфордские названия, и университетский жаргон, и бесконечные цитаты из Библии, Шекспира, Шеридана, Бэкона, малых елизаветинцев и так далее. Эти люди и их мир — главное в этой книге, так что стоит попытаться понять их, хотя бы отчасти.

Мы также снабдили перевод предисловием, кратким глоссарием, картами, схемами и иллюстрациями, чтобы читатель смог лучше представить себе окружение героев и особенности жизни женского колледжа в первой половине XX века.

Наконец, мы хотим выразить благодарность тем, кто помогал нам разбираться в оксфордских реалиях и других тонкостях. Бесценную помощь оказали нам преподаватели и сотрудники Оксфордского университета Оливер Реди, Георгий Кантор, Антонина Калинина, Нина Кругликова, а также писательница Сара Фут, программист и знаток водного спорта Александр Неймарк и президент компании «Аминекс» Брайан Холл (который знает все на свете).

Мы выражаем глубокую признательность библиотекарю Сомервиля Энн Мэнуэл и архивариусу Бэйлиола Энн Сандерс за экскурсии по этим колледжам, материалы и пояснения.

Мы многим обязаны также авторам двух подробных комментариев к книге, размещенных в интернете, — Биллу Пешелю и Джерри Фридману.[5]

Разумеется, любые неточности, которые могли вкрасться в текст вопреки всем нашим усилиям и помощи друзей, остаются полностью на нашей совести.

Александра Борисенко

Екатерина Кузнецова

Дороти Л. Сэйерс

Возвращение в Оксфорд

Университет есть Рай; Реки Знания там текут, Искусства и Науки оттуда проистекают. Сады совета суть Horti conclusi (как сказано в Песни Песней), сады запертые, и Fontes signati, колодези заключенные; бездонные глубины непостижной мудрости там.

Джон Донн[6]

От автора

Нелепо было бы отрицать, что Оксфордский университет и город Оксфорд (in aeternum floreant[7]) существуют на самом деле и что там находятся многие колледжи и здания, упомянутые в этой книге. Но именно поэтому особенно важно подчеркнуть, что ни один из героев, помещенных мной в эти знакомые декорации, не имеет никакого соответствия в реальной жизни. Колледж Шрусбери с его донами, студентами и скаутами — всецело плод моего воображения, как и зловещие события, происходящие в его стенах, которые не основаны ни на каких реальных событиях, происходивших где бы то ни было и когда бы то ни было. Авторы детективов в силу своей неблаговидной профессии обязаны выдумывать драматические события и неприятных людей и, я полагаю, вправе пофантазировать о том, как подобные люди и события могли бы повлиять на жизнь невинного и упорядоченного сообщества. Но эти фантазии никоим образом не означают, что таковое сообщество действительно подвергалось или может подвергнуться нежелательному вторжению.

И все же я чувствую, что необходимо принести извинения — прежде всего Оксфордскому университету за то, что я навязала ему придуманных мною канцлера и вице-канцлера, а также колледж со ста пятьюдесятью студентками, превысив тем самым предел, установленный статутом.[8] Далее с глубоким смирением я прошу прощения у колледжа Бэйлиол — ведь я не только обременила его таким беспокойным выпускником, как лорд Питер Уимзи, но и имела чудовищную наглость воздвигнуть колледж Шрусбери на его обширной и священной крикетной площадке. Я также прошу прощения у Нью-колледжа, колледжа Крайст-Черч и особенно у колледжа Квинс за безумства некоторых молодых джентльменов, у колледжа Брэйзноуз — за излишнюю игривость джентльмена средних лет, а у колледжа Модлин — за неловкое положение, в которое я поставила воображаемого помощника проктора. Что же до городской свалки, то она существует или существовала, и за нее я извиняться не стану.

Директору и сотрудникам моего собственного колледжа Сомервиль я приношу благодарность за щедрую помощь в объяснении прокторских предписаний и принципов университетской дисциплины — они, однако, ни в коей мере не ответственны за особенности устройства и дисциплинарные правила колледжа Шрусбери, многие из которых я выдумала в своих собственных целях.

Читатели, неравнодушные к хронологии, могут вычислить из фактов, известных им о семействе Уимзи, что действие происходит в 1935 году, однако, придя к этому заключению, не стоит горько сетовать на то, что не упомянут юбилей короля, или на то, что я распорядилась по своему усмотрению погодой и фазами луны. Как бы правдоподобен ни был фон, единственная родина писателей — Заоблачный город,[9] где они только шутят, отравляют ради шутки; ровно ничего предосудительного.[10]

Глава I

На дурака расставленная снасть,

Паук, что лижет жвалы, кровь почуя,

Бездонная разинутая пасть,

Во тьму которой кубарем лечу я,

О пагубная, пагубная страсть!

Своим рассудком за тебя плачу я.[11]

Сэр Филип Сидни

Гарриет Вэйн сидела за письменным столом и смотрела в окно на Мекленбург-сквер.[12] Поздние тюльпаны выстроились словно на параде, а четверо ранних игроков в теннис энергично выкрикивали счет беспорядочной и не слишком умелой игры. Но Гарриет не видела ни тюльпанов, ни игроков. Перед ней на бюваре лежало письмо, но и оно расплывалось перед глазами, уступая место другой картине. Она видела прямоугольный двор серого здания, выстроенного современным архитектором в стиле, который не был ни старым, ни новым, но примирительно протягивал руки прошлому и будущему. В окружении серых стен зеленел ухоженный газон с цветочными клумбами по углам и белым каменным бордюром. За ровными крышами, крытыми котсуолдским шифером, возвышались кирпичные дымоходы домов постарше, имевших менее официальный вид: внутренний двор все еще хранил уютную память о некогда располагавшихся здесь викторианских жилищах, давших приют первым робким студенткам колледжа Шрусбери. Дальше рядами тянулись деревья вдоль Джоветт-уок, а за ними виднелись старинные фронтоны и башня Нью-колледжа. Галки кружили на фоне хмурого неба.

Память расставила во дворе живые фигурки. Студентки прогуливаются парами. Студентки бегут на лекции, торопливо накинув мантии поверх летних платьев, а ветер треплет академические шапочки, превращая их в нелепое подобие шутовских колпаков. В привратницкой стоят велосипеды, в прикрепленных к раме корзинках — стопки книг, на руль намотаны мантии. Седеющая женщина-дон[13] идет по газону, глядя вперед невидящим взглядом, мысли ее заняты аспектами философии XVI века, рукава полощутся по ветру, а плечи ссутулены под тем особым академическим углом, который позволяет уравновешивать тяжелые складки поплина.[14] Два студента-коммонера[15] в поисках преподавателя — с непокрытой головой, руки в карманах — громко рассуждают о лодках. Ректор и декан[16] (первая — седовласая и величественная, вторая — приземистая, бодрая, похожая на птичку-чечетку) оживленно совещаются о чем-то под аркой, ведущей в Старый двор. Высокие стрелки дельфиниума трепещут на сером фоне — они напоминали бы синее пламя, если бы пламя могло быть таким ярко-синим. Шрусберская кошка, задрав хвост, деловито и независимо шагает по направлению к буфету.

Все это так далеко в прошлом, так законченно и самодостаточно, словно бы мечом отсечено от горьких лет, лежащих в промежутке. Сможет ли она вернуться туда? И что скажут ей эти женщины — этой Гарриет Вэйн, которая получила Первую степень по английской литературе, уехала в Лондон писать детективы, жила с человеком, за которым не была замужем, попала под суд за убийство этого человека и тем снискала сомнительную славу? Не такой карьеры ожидал от своих выпускниц колледж Шрусбери.

Она никогда туда не возвращалась, сначала потому, что слишком любила этот город и решительно оторваться от него казалось легче, чем длить расставание, и еще потому, что родители умерли, оставив ее без единого пенни, и попытки заработать на жизнь занимали все ее время и мысли. А после неприглядная тень виселицы легла между нею и этим залитым солнцем двором с его серыми стенами и зеленым газоном. Но теперь?..

Она снова взяла в руки письмо. Это была горячая просьба приехать в Шрусбери на встречу выпускников — такая просьба, в какой трудно отказать. Подруга, которую Гарриет не видела со дня окончания колледжа, теперь далекая, замужняя, внезапно заболела и хочет повидать ее, прежде чем уехать за границу на сложную и опасную операцию. Мэри Стоукс — как прелестна, как грациозна была она в роли мисс Пэтти,[17] когда они ставили пьесу на втором курсе! Очаровательная девушка с прекрасными манерами, любимица однокурсниц. Так странно, что она захотела дружить с Гарриет Вэйн — неловкой, угловатой, отнюдь не пользовавшейся всеобщей благосклонностью. Мэри вела, Гарриет следовала за ней: когда они плавали на плоскодонке по Черуэллу, прихватив термосы и клубнику; когда лезли на Модлин-тауэр перед восходом в Майское утро и чувствовали, как башня покачивается под ними в такт мерным ударам колокола; когда засиживались допоздна у камина с кофе и имбирной коврижкой — именно Мэри играла первую скрипку в их нескончаемых разговорах о любви и искусстве, о религии и гражданских правах. Все друзья считали, что Мэри рождена для Первой степени, и лишь немногословные, непроницаемые доны не удивились, когда пришли списки с именем Гарриет в Первом классе и Мэри — во Втором. С тех пор много воды утекло — Мэри вышла замуж, и о ней почти ничего не было слышно, если не считать болезненного упорства, с которым она возвращалась в колледж, не упуская ни единой возможности. А Гарриет оборвала все старые связи, нарушила половину заповедей, втоптала в грязь свою репутацию и заработала кучу денег, к ее ногам пал богатый и остроумный лорд Питер Уимзи, и она могла бы выйти за него замуж, если бы пожелала, она была полна силы и горечи и осыпана сомнительными дарами славы. Прометей и Эпиметей поменялись ролями,[18] одному достался ящик бед, другому — голая скала и орел, и уже никогда, думала Гарриет, никогда не встретиться им на равных, как прежде.

— Да что ж такое! — сказала Гарриет. — Что за трусость, в самом деле! Поеду — и будь что будет. Никто не сможет сделать мне больнее, чем было. Да и какое это имеет значение?

Она заполнила форму-приглашение, надписала адрес, решительно приклеила марку и побежала бросить письмо в ящик — быстро, чтобы не передумать.

Возвращалась она неторопливо, через парк. Поднялась по каменной лестнице работы Адама[19] к себе в квартиру, безрезультатно перерыла кладовку, вновь вышла на лестничную площадку и отправилась на чердак. Вытащив оттуда старинный сундук, Гарриет отперла его и подняла крышку. В ноздри ударил пыльный, спертый дух. Книги. Надоевшие платья. Старые туфли. Старые рукописи. Выцветший галстук, некогда принадлежавший ее мертвому любовнику, — ужасная находка. Она дошла почти до самого дна и извлекла на свет божий большой темный сверток. Мантия, которую она надевала лишь однажды — на присуждение ученой степени магистра искусств, — совсем не пострадала от долгого затворничества. Твердые складки легко расправились, ни морщинки. Гордо сверкал багряный шелк капюшона. Только академическая шапочка кое-где была побита молью. Когда Гарриет встряхнула ее, бабочка-крапивница, пробужденная от спячки, вылетела на яркий свет окна и тут же попала в паутину.

Гарриет радовалась, что может теперь позволить себе собственный маленький автомобиль. Ее приезд в Оксфорд не будет напоминать прежние прибытия на поезде. Еще на несколько часов можно отодвинуть унылый призрак умершей юности, можно притвориться незнакомкой, просто приезжей — состоятельной женщиной, чего-то добившейся в жизни. Нагретая дорога вилась позади, на фоне зеленых пейзажей вставали города, окружали ее вывесками гостиниц, заправками, магазинами, полицией, детскими колясками, а потом оставались позади и тут же забывались. Июнь умирал среди роз, живые изгороди тускнели, обретая темно-зеленый оттенок, бесстыдство красного кирпича, красовавшегося вдоль дороги, напоминало о том, с какой неумолимостью настоящее застраивает пустые поля прошлого. Гарриет пообедала в городке Хай-Уиком, солидно, с комфортом — заказала полбутылки белого вина, оставила щедрые чаевые. Ей хотелось как можно разительней отличаться от той студентки, что когда-то поглощала сэндвичи и кофе из термоса, присев где-нибудь на скамеечке под деревом. Когда становишься старше, начинаешь ценить условности. Платье, выбранное для приема в саду, было аккуратно сложено в чемодане — оно будет хорошо сочетаться с мантией. Длинное, строгое, из простого черного креп-жоржета, абсолютно безупречное. Под ним лежит платье для торжественного ужина: насыщенный лиловый оттенок, прекрасный покрой без неуместного оголения спины или декольте, которые могли бы оскорбить взгляд покойных ректоров, взирающих с облагороженных временем дубовых панелей в трапезной.

Хедингтон. Уже совсем близко. Несмотря на все усилия, живот свело холодным спазмом. Вот Хедингтонский холм, на который так трудно было въезжать на велосипеде. Сейчас, когда она с достоинством спускалась на четырех пульсирующих цилиндрах, он уже не казался столь крутым, однако каждый лист, каждый камень приветствовал ее с назойливой фамильярностью старого однокашника. Узкая улочка с множеством неряшливых лавок, похожая на главную улицу какой-нибудь деревни. Кое-что здесь подремонтировали, расширили, но Гарриет не видела существенных перемен, за которые можно было бы ухватиться.

Модлин-бридж. Модлин-тауэр. Здесь все совсем по-старому — бессердечное, равнодушное постоянство творенья человеческих рук. Надо собраться с духом. Лонг-Уолл-стрит, Сент-Кросс-роуд. Стальная рука прошлого сжимает горло. Ворота колледжа — вот оно. У входа со стороны Сент-Кросс-роуд — новый привратник, имя Гарриет ничего ему не сказало, он проверил список. Она отдала ему чемодан, поставила машину в гараж на Мэнсфилд-лейн,[20] а после, с мантией, перекинутой через руку, пересекла Новый двор, потом Старый и дальше сквозь уродливый кирпичный проем вошла в здание Берли.

На лестнице и в коридоре она не встретила никого из однокурсников. У дверей студенческой гостиной три женщины значительно старше ее приветствовали друг друга с не по летам бурным девичьим восторгом, но она была не знакома ни с кем из них и прошла молча, неузнанная, словно привидение. Войдя в отведенную ей комнату, Гарриет припомнила, что во время учебы здесь жила студентка, которую она особенно недолюбливала, — впоследствии та вышла замуж за миссионера и уехала в Китай. За дверью висела короткая мантия нынешней владелицы. Судя по книжным полкам, она изучала историю; судя по личным вещам, это была первокурсница с пристрастием ко всему современному и очень плохим вкусом. Узкая кровать, на которую Гарриет бросила свои вещи, была покрыта тканью ядовито-зеленого цвета с крайне неприглядным футуристическим узором. Над кроватью висела ужасная картина в неоархаической манере. Хромированная лампа нелепого вида, казалось, презрительно шипела на стол и шкаф, которые были предоставлены колледжем и являли собой образчик стиля Тоттенхем-Корт-роуд.[21] Всю эту дисгармонию венчала и подчеркивала странная алюминиевая статуэтка, стоящая на комоде, — конструкция, похожая на гигантский погнутый штопор. Надпись на подставке гласила: «Устремленность».

С удивлением и облегчением Гарриет обнаружила, что в шкафу имеются вешалки для платьев. Зеркало, в соответствии с давней шрусберской традицией, представляло собой квадрат фут на фут и висело в самом темном углу. Она распаковала чемодан, сняла жакет и юбку, накинула халат и отправилась на поиски ванной. На переодевание она отвела себе сорок пять минут. Система горячего водоснабжения всегда была одним из главных удобств Шрусбери. Гарриет уже не помнила точно, где на этом этаже ванные, но вероятно, там, за углом налево. Две кухни с надписями на дверях: «Мыть посуду после 11 вечера запрещено». Три туалета: «Пожалуйста, тушите за собой свет». А вот и четыре ванных комнаты: «Запрещается принимать ванну после 11 вечера». Внизу отчаянная приписка: «Если студенты не прекратят нарушать режим, ванные комнаты будут запираться в 10.30. В совместном быту необходимо хоть немного считаться с окружающими». Подпись: Л. Мартин, декан.

Гарриет выбрала самую большую ванную. Там тоже висели объявления — правила пожарной безопасности и надпись большими буквами: «ЗАПАС ГОРЯЧЕЙ ВОДЫ ОГРАНИЧЕН. ПОЖАЛУЙСТА, БЕРЕГИТЕ ВОДУ». С забытым чувством подчинения дисциплине Гарриет закрыла сток пробкой и пустила воду. Вода была обжигающе горячей,[22] но эмаль в ванне облупилась, да и пробковый коврик видал лучшие дни.

После ванны Гарриет почувствовала себя лучше. На пути в комнату ей опять повезло: не встретился никто из знакомых. Ей вовсе не хотелось стоять в купальном халате и ностальгически болтать о прошлом. Через одну дверь от своей комнаты она увидела табличку «Миссис Г. Этвуд». К счастью, дверь была закрыта. На следующей двери таблички не было, но как раз когда Гарриет проходила мимо, ручка повернулась изнутри и дверь начала медленно открываться. Гарриет быстро проскочила к себе. Как ни глупо, сердце ее бешено колотилось.

Черное платье сидело как перчатка. У него была маленькая квадратная кокетка и узкие рукава, строгость которых несколько смягчалась кружевными манжетами, доходящими до середины ладони. Оно напоминало средневековое одеяние — лиф туго обтягивал талию, юбка крупными складками ниспадала до пола. Матовая ткань как бы стушевывалась на фоне тускло поблескивавшего академического поплина. Гарриет накинула на плечи тяжелую мантию, так чтобы передние складки легли ровно, торжественно, словно церковное облачение. С капюшоном пришлось повозиться, прежде чем вспомнился правильный изгиб у ворота — чтобы был виден яркий шелк. Она незаметно закрепила капюшон на груди — одно плечо черное, другое — красное. Надевая шапочку, Гарриет вынуждена была пригнуться, чтобы видеть себя в зеркале, — похоже, обитательница комнаты была очень маленького роста. Мягкая шапочка легла плоско, симметрично, угол ровно по центру лба. Зеркало отразило ее бледное лицо с прямыми черными бровями, крупным носом, несколько широковатым по строгим канонам красоты. Глаза, глядевшие на нее из зеркала, казались усталыми, но взгляд их оставался вызывающим и настороженным — слишком много страшного они видели. Рот выдавал щедрость натуры, успевшей раскаяться в этой щедрости, твердая складка в углах губ обещала не уступать ни пяди. Сейчас, когда густые волнистые волосы были убраны под академическую шапочку, лицо казалось собранным, словно перед битвой.

Она нахмурилась, глядя на свое отражение, провела руками по складкам мантии и, словно разозлившись на зеркало, резко повернулась к окну, выходящему во внутренний (он же Старый) двор. На самом деле это был скорее даже не двор, а сад, вытянутый в длину и окруженный зданиями колледжа. В одном его конце в тени деревьев прямо на траве были расставлены столы и стулья. В другом виднелась Новая библиотека — оголенные стропила в лесах. Несколько групп женщин пересекали газон. Гарриет с раздражением отметила, что большинство из них неправильно носят академическую шапочку, а одна имела глупость надеть бледно-желтое платье с муслиновыми оборками, которое нелепо торчало из-под мантии. «С другой стороны, — подумала Гарриет, — в ярких цветах есть что-то средневековое. Да и мужчины в этом смысле ничуть не лучше женщин. Я однажды видела, как старый Хаммонд шагал в процессии на День памяти основателей:[23] мантия доктора музыки,[24] серый фланелевый костюм, коричневые ботинки, да еще голубой галстук в крапинку, и никто ему слова не сказал».

Она внезапно рассмеялась и наконец-то почувствовала себя увереннее. «Этого у меня никто не отнимет. Что бы я ни сделала, это останется: стипендиат, магистр искусств, domina,[25] старший член Университета (statutum est quod Juniores Senioribus debitam et congruam reverentiam tum in private tum in publico exhibeant[26]). Это место завоевано, неотъемлемо, почтенно».

Она твердым шагом вышла из комнаты и постучала в дверь через одну от ее собственной.

Четыре женщины шли по саду — медленно, потому что Мэри не могла идти быстро. Гарриет размышляла на ходу: «Это ошибка… Большая ошибка. Не надо было приезжать. Мэри славная, всегда была славной, и она так рада меня видеть, но нам совсем не о чем говорить. И мне теперь придется навсегда запомнить ее такой — с измученным лицом, со взглядом человека, признавшего свое поражение. И она запомнит меня такой, какой увидела сегодня, — ожесточенной. Она сказала: „Видно, что ты преуспела в жизни“. Я знаю, что это значит».

Хорошо, что Бетти Армстронг и Дороти Коллинз взяли беседу на себя. Одна из них разводит собак, у другой — книжный магазин в Манчестере. Они явно не теряли связи все эти годы, поскольку обсуждают дела, а не людей, у них много общих интересов. Мэри Стоукс (теперь Мэри Этвуд) будто бы отгорожена от этих женщин болезнью, замужеством и — что толку притворяться — каким-то умственным застоем, который не имеет отношения ни к болезни, ни к замужеству. «Наверное, — подумала Гарриет, — у нее такой сорт ума, рано расцветает и быстро вянет. И вот она, моя старинная подруга, расспрашивает меня с вымученной, предупредительной вежливостью о моих книгах. А я с такой же вымученной, предупредительной вежливостью расспрашиваю ее о детях. Нам не нужно было встречаться. Это ужасно».

Дороти Коллинз оборвала поток ее мыслей, спросив что-то о контрактах с издателями, и ответа хватило как раз на остаток пути к Старому двору. Энергичная фигура устремилась к ним по дорожке и остановилась с радостным восклицанием: «Да это же мисс Вэйн! Как приятно, мы так давно вас не видели». Гарриет с благодарностью последовала за деканом — она была искренне привязана к этой женщине, которая писала ей добрые, веселые письма в те дни, когда веселая доброта была для Гарриет дороже всего на свете. Три однокурсницы дисциплинированно продолжили путь — они уже успели засвидетельствовать свое почтение декану.

— Как чудесно, что вы смогли приехать!

— Правда, смелый поступок? — сказала Гарриет.

— Глупости! — решительно заявила мисс Мартин. Она склонила голову набок и окинула Гарриет проницательным птичьим взглядом. — Даже не думайте! Никто вам слова дурного не скажет — не такие уж мы сушеные мумии. В конце концов, считается только работа, которую делаешь, верно? Кстати, ректор мечтает вас повидать. Она в восторге от «Песков преступления». Надо бы поймать ее, пока не прибыл вице-канцлер. Как вам показалась Стоукс? То есть Этвуд, никогда не могу запомнить все эти замужние фамилии.

— Просто ужас, — призналась Гарриет. — Я вообще-то приехала сюда, чтобы с ней повидаться. Но, боюсь, это была не лучшая идея.

— А! — сказала мисс Мартин. — Она перестала расти. Я помню, вы дружили, но мне-то всегда казалось, что у нее голова как у птенца: выглядит большой, а толку мало. Но конечно, я надеюсь, что операция пройдет успешно. Такой ветер, не могу управиться со своей шапочкой. А ваша сидит отлично, как вам это удается? И, я вижу, на нас обеих подобающий сабфуск.[27] Видели Триммер в этом ужасном канареечном абажуре?

— А, так это Триммер. Как она поживает?

— Ох, она увлеклась всяким духовным целительством. Сила, свет, любовь и тому подобное. Ага, вот и ректор.

Колледжу Шрусбери везло с ректорами. В первые годы им руководила женщина с положением в обществе; в трудное время борьбы за ученые степени его возглавил гений дипломатии; теперь же, когда колледж стал частью университета, его позиции укрепляла сильная личность. Доктор Маргарет Баринг с достоинством носила свои цвета — серый и алый.[28] Она великолепно задавала тон на всех публичных мероприятиях и умела тактично исцелять уязвленное самолюбие непримиримых и враждебных донов-мужчин. Она любезно приветствовала Гарриет и спросила, что та думает о новом библиотечном крыле, которое вот-вот будет завершено в северной части Старого двора. Гарриет послушно повосторгалась видимой частью здания, сказала, что библиотека, несомненно, украсит колледж, спросила, когда работы будут окончены.

— К Пасхе, надеюсь. Может быть, мы увидим вас на открытии?

Гарриет вежливо ответила, что будет с нетерпением ждать этого дня, и, заметив вдалеке развевающиеся полы мантии вице-канцлера, тактично удалилась, чтобы присоединиться к группе выпускников.

Мантии, мантии, мантии. Иногда трудно узнать человека, которого не видел десять лет. Вон там, в голубом капюшоне с «кроличьей шкуркой», кажется, Сильвия Дрейк — значит, она получила наконец степень бакалавра литературы. Степень мисс Дрейк была в колледже притчей во языцех, так долго она трудилась над своей диссертацией, бесконечно приходя в отчаяние и переписывая все от начала до конца. Наверное, она не помнит Гарриет, которая училась несколькими курсами младше, но Гарриет помнит ее отлично — она вечно врывалась в студенческую гостиную, щебеча о средневековых Судах любви.[29] Господи! Вон та ужасная женщина — Мюриэл Кэмпшотт, и она направляется прямо к Гарриет с явным намерением возобновить знакомство. Кэмпшотт всегда глупо улыбалась. Она и сейчас глупо улыбается. И одета во что-то ужасающе зеленое. Сейчас скажет: «Как вы придумываете свои сюжеты?» Именно это она и сказала, черт ее побери. А тут еще подошла Вера Моллисон. Она спросила:

— Вы сейчас что-нибудь пишете?

— Да, конечно, — ответила Гарриет. — А вы все еще преподаете?

— Да, все там же, — ответила мисс Молиссон. — Боюсь, мои достижения очень малы в сравнении с вашими.

Поскольку в ответ на это можно было только отмахнуться со скромным смешком, Гарриет так и сделала. В толпе началось движение, все стали стягиваться к Новому двору и выстраиваться вдоль бордюра позади цветочных клумб: здесь должна была состояться торжественная церемония открытия новых часов. Официальный голос просил гостей освободить проход для процессии. Гарриет использовала это как предлог, чтобы отвязаться от Веры Моллисон и пристроиться позади группы женщин, чьи лица были ей незнакомы. На другой стороне двора она видела Мэри Этвуд и других однокурсниц. Они махали ей. Она помахала в ответ. Нет, она не пойдет к ним через газон. Она останется здесь, незаметная песчинка в праздничной толпе.

Часы, словно предчувствуя скорое появление на публике, мелодично зазвонили из-под своей драпировки и пробили три. Шаги зашуршали по гравию. В арке появилась процессия — «змейка» из немолодых людей, идущих парами. Они были одеты с неуместной пышностью, оставшейся от былой, более возвышенной эпохи, и шагали с тем небрежным достоинством, которое так характерно для университетских церемоний в Англии. Они пересекли двор, выстроились на бордюре перед часами, доны-мужчины сняли свои тюдоровские береты и академические шапочки в знак уважения к вице-канцлеру, лица женщин-донов приняли выражение молитвенной серьезности. Вице-канцлер начал свою речь тонким, негромким голосом. Он сказал несколько слов об истории колледжа, галантно упомянул достижения, которые нельзя приписать лишь течению времени, отпустил сухую замысловатую шуточку об относительности и снабдил ее латинской цитатой, отметил щедрость жертвователя и незабываемые заслуги покойного члена совета, в чью память установлены часы. Он объявил, что счастлив снять покров с этих прекрасных часов, которые так удачно дополнят красоту двора — двора, добавил он, который хоть и построен совсем недавно, занимает тем не менее достойное место среди древних благородных зданий, что составляют гордость нашего университета. Именем канцлера и Оксфордского университета… Его рука потянулась к шнуру, на лице декана отразилось волнение, разрешившееся широкой улыбкой, когда драпировка упала без каких-либо досадных накладок и катастроф, несколько активных выпускников зааплодировали первыми. Ректор в короткой изысканной речи поблагодарила вице-канцлера за присутствие на церемонии и добрые слова в адрес колледжа. Золотая стрелка на циферблате сдвинулась, и гармоничный перезвон возвестил четверть часа. По толпе пронесся вздох удовлетворения, процессия пустилась в обратный путь и скрылась в арке, церемония счастливо завершилась.

Гарриет, двинувшись за остальными, к своему ужасу, обнаружила, что Вера Моллисон снова протиснулась к ней и тараторит без умолку: по ее мнению, все авторы детективов должны питать живейший интерес к часам, поскольку многие алиби построены на часах и сигналах времени. В их школе однажды произошел любопытный случай, который, как ей кажется, мог бы стать чудесным сюжетом для детективного рассказа, попади он в руки к настоящему писателю. Она как раз мечтала увидеть Гарриет и рассказать ей все по порядку. Решительно утвердившись на газоне Старого двора в значительном отдалении от столов с закусками, она принялась излагать «любопытный случай», который требовал пространных предваряющих разъяснений. Увидев женщину-скаута,[30] разносившую чай, Гарриет взяла с подноса чашку и тут же пожалела об этом — чашка лишала ее свободы маневра и, казалось, приковывала к мисс Моллисон на веки вечные. И тут она ощутила прилив благодарности — в поле зрения показалась Фиби Такер. Умница Фиби, ничуть не изменилась. Гарриет торопливо извинилась перед мисс Моллисон, попросила ее закончить рассказ о часах как-нибудь в другой раз, протиснулась через толпу мантий и сказала:

— Привет!

— Привет! — отозвалась Фиби. — О, это ты! Слава богу! Я думала, здесь нет никого из наших, кроме Триммер и этой ужасной Моллисон. Пойди возьми сэндвичей, они недурны, как ни странно. Как ты? Процветаешь?

— Неплохо.

— По крайней мере, ты занята чем-то стоящим.

— Как и ты. Пойдем присядем где-нибудь. Расскажи мне, что ты раскапываешь.

Фиби Такер изучала историю, потом вышла замуж за археолога, и это сочетание оказалось поразительно удачным. Они раскапывали кости, камни и черепки в отдаленных уголках мира, писали трактаты и читали лекции в научных обществах. В свободное время они произвели на свет трех жизнерадостных отпрысков, которых то и дело подбрасывали любящим бабушкам и дедушкам, чтобы снова устремиться к камням и костям.

— Мы только что вернулись с Итаки. Боб страшно заинтересовался вновь открытыми захоронениями, он придумал совершенно революционную теорию о погребальных обрядах. Пишет работу, в которой противоречит всем выводам Ламбарда, а я помогаю — выправляю эпитеты на более сдержанные и вставляю дипломатичные сноски. То есть Ламбард, конечно, старый идиот, но необязательно так прямо и говорить. Ледяная вежливость звучит еще убийственней, правда?

— Безусловно.

Ну вот, хоть кто-то не изменился ни на йоту, несмотря на годы и замужество. В своем нынешнем настроении Гарриет была склонна этому радоваться. После подробных расспросов о захоронениях она спросила про детей.

— О, они становятся все забавнее. Ричард — это старший — стал проявлять интерес к раскопкам. Его бабушка была просто в ужасе, когда на днях обнаружила, что он терпеливо, по правилам раскапывает мусорную кучу садовника и составляет коллекцию костей. Ее поколение так боится грязи и микробов. Они правы, конечно, но детям это, кажется, не вредит. Так что отец выделил ему ящик для хранения находок. Мама возмущается, что мы ему потакаем. Я думаю, в следующий раз надо взять Ричарда с собой, хотя мама, конечно, будет очень волноваться, потому что там антисанитария и от греков можно подцепить черт знает что. Слава богу, все дети получились довольно умные, такая скука быть матерью болванов, а ведь это чистая лотерея. Если бы можно было придумывать их, как героев книжки, это было бы большим облегчением для людей с упорядоченным умом.

От этого беседа естественно перешла к биологии, факторам Менделя,[31] «Дивному новому миру»[32] и оборвалась лишь с появлением бывшего тьютора[33] Гарриет, которая отделилась от толпы выпускников. Гарриет и Фиби дружно бросились к ней. Мисс Лидгейт осталась верна себе. Она была блестящим ученым, но моральные дилеммы словно бы оставались невидимыми для ее прямого невинного взгляда. Сама будучи человеком безукоризненной порядочности, она с удивительной широтой и благородством принимала недостатки других. Как знаток литературы она могла бы назвать все грехи мира, но едва ли была способна распознать их в реальной жизни. Казалось, сам факт ее присутствия обезоруживал и обеззараживал любое зло, совершенное другими. Через ее руки прошло множество учеников, и в каждом из них она находила только хорошее, так что не смогла бы поверить, будто они способны сделать что-то по-настоящему дурное, как Ричард III или Яго. Да, ее ученицы могли быть несчастливы, да, они могли запутаться в сетях непостижимых искушений, от которых, по счастью, была избавлена сама мисс Лидгейт. Если она слышала о краже, о разводе, а то и о чем-нибудь похуже, она озадаченно хмурила брови и думала, до какого же отчаяния нужно было дойти, чтобы совершить такую ужасную вещь. Только однажды Гарриет слышала, как мисс Лидгейт говорила о ком-то с явным неодобрением — это случилось, когда одна из ее бывших учениц написала популярную книгу о Карлейле.[34] «Ни научного исследования, ни критического осмысления, — был ее вердикт. — Насобирала старых сплетен и даже не удосужилась проверить их правдивость! Неряшливо, безвкусно, рассчитано на дешевый успех. Мне за нее стыдно». Но даже тогда она добавила: «Наверное, она очень нуждается в деньгах». Однако своей ученицы Гарриет Вэйн мисс Лидгейт нисколько не стыдилась. Напротив, она тепло приветствовала ее, пригласила зайти в воскресенье утром, с одобрением отозвалась о ее книгах и похвалила за то, что даже в детективах Гарриет придерживается академических стандартов английского языка.

— Вся профессорская читает вас с упоением, — добавила она. — Мисс де Вайн, например, горячая поклонница вашего таланта.

— Мисс де Вайн?

— Ах, ну конечно, вы ее не знаете. Наш новый исследователь-стипендиат. Она прекрасный человек, и я знаю, что она хочет поговорить с вами о ваших книгах. Вы должны с ней познакомиться! Она у нас на три года. В колледже мисс де Вайн будет жить только со следующего семестра, но она уже несколько недель в Оксфорде, работает в Бодлеанке.[35] Она пишет прекрасное исследование о финансовой системе эпохи Тюдоров, получается невероятно увлекательно, даже для тех, кто, как я, вообще ничего не смыслит в деньгах. Мы так рады, что колледж предложил ей стипендию имени Джейн Барраклаф. Она — замечательный ученый, но у нее был трудный период.

— Кажется, я о ней слышала. Она возглавляла какой-то провинциальный колледж?

— Да, она три года была провостом Флэмборо, но эта работа не очень ей подходила, слишком много административных обязанностей, хотя, конечно, она прекрасно разбирается в финансах. Но она была перегружена — ведь еще надо вести собственные исследования, принимать экзамены на докторскую степень, возиться со студентами — университет и колледж вместе ее совершенно вымотали. А она из тех, кто всегда выкладывается целиком. Еще, я думаю, у нее возникли трудности в личном общении. Она заболела, ей пришлось уехать за границу на пару лет. Она только недавно вернулась в Англию. Ну и, конечно, с финансовой точки зрения все очень изменилось, когда она ушла из Флэмборо. Приятно думать, что следующие три года мисс де Вайн сможет писать свою книгу, не беспокоясь об этой стороне дела.

— Я теперь вспомнила, — сказала Гарриет. — Кажется, на прошлое Рождество объявляли конкурс.

— Наверное, вы видели объявление в ежегоднике Шрусбери. Мы, конечно, считаем за честь ее принять. На самом деле ей следовало бы занять профессорский пост, но не думаю, что она вынесет преподавательскую нагрузку. Чем меньше мисс де Вайн будет отвлекаться, тем лучше, ведь она действительно настоящий ученый. А вот и она, вон там… О боже! Кажется, ее поймала мисс Габбинс. Помните мисс Габбинс?

— Смутно, — отозвалась Фиби. — Кажется, когда мы поступили, она была уже на третьем курсе. Золотое сердце, но страшная зануда, всегда всех усыпляла на общих собраниях.

— Она очень добросовестный человек, — сказала мисс Лидгейт. — Но у нее несчастный дар нагонять на всех смертельную скуку. Очень жаль, она ведь толковая и надежная. С другой стороны, для ее нынешнего поста это не очень важно — служит где-то библиотекарем, мисс Гильярд наверняка помнит, где именно, и, кроме того, исследует семейство Бэконов. Такая трудяга. Но, кажется, она подвергла бедную мисс де Вайн допросу с пристрастием, это не очень хорошо. Пошли на выручку?

Шагая по газону следом за мисс Лидгейт, Гарриет почувствовала прилив ностальгии. Вот бы опять оказаться в спокойном, тихом месте, где ценятся только интеллектуальные достижения, вот бы разматывать, неустанно и незаметно, клубок последовательных рассуждений, вдали от всего, что так отвлекает и развращает, — агентов, контрактов, издателей, рекламщиков, интервьюеров, читательских писем, искателей славы, охотников за автографами, конкурентов, — вот бы оставить все личные связи, личные склоки, личные обиды, вгрызаться во что-то скучное и основательное, крепнуть постепенно, как буковые деревца в Шрусбери, — тогда, может быть, удалось бы забыть ужас и хаос прошлого или, по крайней мере, увидеть события в их истинной перспективе. Потому что ведь на самом деле совсем не важно, что человек любил, и грешил, и страдал, и избежал смерти, — все это не стоит одной сноски в никому не известном научном журнале, устанавливающей приоритет рукописи или восстанавливающей утерянную подписную йоту. Именно из-за этой рукопашной борьбы с намерениями и характерами других людей, которые работают локтями, сражаясь за место под софитами, начинаешь так преувеличивать важность случайных, в сущности, событий своей жизни. Однако она сомневалась, что способна теперь уйти от всего этого. Уже давно она сделала решающий шаг, оставив позади серые стены оксфордского рая. Нельзя войти дважды в одну и ту же реку, даже если эта река — Айсис. Сейчас ее бы раздражала здешняя замкнутая безмятежность — во всяком случае, Гарриет пыталась убедить себя в этом.

Силясь собраться с мыслями, которые разбрелись невесть куда, она обнаружила, что ей собираются представить мисс де Вайн. Гарриет сразу увидела, что перед ней ученый совсем другого склада, чем, например, мисс Лидгейт. Еще более мисс де Вайн отличалась от самой Гарриет и от всего, чем Гарриет могла бы стать в будущем. Перед ней стоял борец, для которого квадратный двор Шрусбери был естественной и уместной ареной, солдат, лишенный личных привязанностей и преданный лишь факту.

Если мисс Лидгейт оставалась блаженно не затронутой внешним миром и принимала его с искренней теплотой милосердия, то эта женщина, гораздо лучше знающая жизнь, могла всему назвать цену и убрать со своего пути все, что ей мешает. Худое оживленное лицо с глубоко посаженными серыми глазами, сияющими за толстыми стеклами очков, выдавало восприимчивость к новым впечатлениям, но за этой впечатлительностью скрывался ум, твердый и неподатливый как гранит. Верно, нелегко ей было возглавлять женский колледж, подумала Гарриет. Кажется, слово «компромисс» отсутствует в ее словаре, а управлять — всегда значит идти на компромисс. Едва ли она потерпит отклонение от цели или нетвердость в суждениях. Если что-либо встанет на пути ее служения истине, она сметет без гнева и без жалости любое препятствие — даже если это будет ее собственная репутация. Эта женщина страшна в своем упорстве, когда идет к цели, — и тем более обманчивой может быть ее терпимость и скромность в тех случаях, когда она не считает себя специалистом в обсуждаемом предмете.

Гарриет услышала, как мисс де Вайн говорит мисс Габбинс:

— Я полностью согласна, что историк должен быть точен в деталях, но пока вы не учли все обстоятельства и всех действующих лиц, вы рассуждаете голословно. Пропорции и отношения между элементами так же важны, как сами элементы, и если в этом ошибиться, можно серьезно исказить картину.

Мисс Габбинс, на лице которой отражалось ослиное упрямство, как раз собиралась возразить, но тут мисс де Вайн увидела тьютора по английской словесности и, извинившись, отошла. Мисс Габбинс пришлось отступить, и Гарриет с сожалением отметила ее неопрятную прическу, неухоженное лицо и большую английскую булавку, которой мантия была приколота к платью.

— Боже правый! — воскликнула мисс де Вайн. — Кто эта утомительная молодая женщина? Кажется, она очень недовольна моей рецензией на книгу мистера Уинтерлейка о графе Эссексе. По ее мнению, я должна была разорвать беднягу на клочки из-за пустячной ошибки — он на несколько месяцев переставил какую-то дату, относящуюся, представьте себе, к ранней истории семейства Бэконов. И ей при этом и дела нет, что это в высшей степени серьезная и новаторская книга, раскрывающая отношения двух чрезвычайно загадочных персонажей.

— Она изучает семейную историю Бэконов, — пояснила мисс Лидгейт. — Потому и приняла это так близко к сердцу.

— Большая ошибка видеть свой предмет, не учитывая его масштаба по сравнению с окружением. Ошибку, конечно, надо поправить, и я поправила ее в личном письме к автору, как и надлежит поступать с мелкими неточностями. Но автор явно нашел ключ к отношениям между этими двумя людьми и тем самым обогатил науку.

— Ну, вы, кажется, заняли твердую позицию, — заметила мисс Лидгейт. Ее крепкие зубы сверкнули в широкой улыбке. — А я вам привела человека, с которым вы рады будете познакомиться. Это мисс Гарриет Вэйн — тоже большой мастер точной детали.

— Мисс Вэйн? — Собеседница обратила к Гарриет свои близорукие сверкающие глаза, и все лицо ее просияло. — Как я рада! Позвольте сказать, что я с огромным удовольствием прочитала вашу последнюю книгу. Думаю, это ваша лучшая вещь — хотя, конечно, я не компетентна судить с научной точки зрения. Я обсуждала ее с профессором Хиггинсом, он тоже ваш поклонник, и он сказал, что там есть намек на интересную возможность, о которой он прежде не думал. Он не уверен, что это сработает, но постарается выяснить… Скажите, на что вы опирались?

— Ну, я обращалась за консультацией к специалисту… — начала Гарриет, ощущая спазм неуверенности и от души проклиная профессора Хиггинса. — Но, конечно…

В этот момент мисс Лидгейт углядела вдалеке очередную бывшую ученицу и убежала. Фиби Такер потерялась еще раньше, когда они шли по газону, так что Гарриет осталась один на один со своей участью. Десять долгих минут мисс де Вайн безжалостно выворачивала наизнанку мозг своей жертвы, вытряхивая оттуда факты — так усердная служанка вытряхивает сор из ковра, выбивает его, проветривает, чистит, а потом снова укладывает на место и разглаживает твердой рукой. К счастью, появление декана повернуло беседу в другое русло.

— Слава богу, вице-канцлер уходит. Теперь можно избавиться от этого старого пыльного бомбазина и показать наконец свои платья! Стоило ли так рваться к степеням ради счастья париться в жаркий день в полном академическом облачении? Все, отбыл! Давайте мне эти отнюдь не праздничные одежды, я отнесу их в профессорскую! На вашей есть бирка, мисс Вэйн? Умница! А то у меня в кабинете уже висят три неопознанные мантии. Они там с конца триместра, понятия не имею чьи! Эти маленькие неряхи, кажется, считают, что мы должны следить за их вещами! Везде разбрасывают свои мантии и потом надевают какие попало. Когда кого-нибудь штрафуют за отсутствие академической одежды, всегда оказывается, что ее стащили. И они вечно грязные, как кухонные тряпки. Студентки вытирают ими пыль и раздувают огонь. Я вот думаю: как наше усердное поколение лезло из кожи вон, чтобы завоевать право на мантии, — а молодежи на них совершенно плевать! Разгуливают одетые как попало, точно сошли с иллюстрации к «Истории Пенденниса»,[36] — так несовременно с их стороны! То, что они считают последней модой, — всего лишь подражание студентам-мужчинам, которые учились здесь полвека назад.

— Ну, нас, старых выпускниц, тоже едва ли станут описывать в восторженных письмах, — заметила Гарриет. — Посмотрите, например, на Габбинс.

— Ах, дорогая моя! Такая страшная зануда! И вся держится на одних булавках. Хоть бы шею помыла.

— Я думаю, — педантично вставила мисс де Вайн, — что это естественный цвет ее кожи.

— Тогда надо есть морковку для очищения организма! — отрезала мисс Мартин, отбирая у Гарриет ее мантию. — Нет, не беспокойтесь, у меня это и минуты не займет — брошу их в окно профессорской. И не смейте убегать, а то я ни за что вас не найду!

— У меня волосы растрепаны? — спросила мисс де Вайн, которая, лишившись мантии и шапочки, оказалась вдруг не чужда человеческой слабости.

— Ну-у, — протянула Гарриет, рассматривая пучок густых серо-стальных волос, из которого торчали бесчисленные погнутые шпильки, напоминающие крокетные[37] воротца. — Они немного распустились.

— Всегда так, — посетовала мисс де Вайн, беспомощно пытаясь вправить шпильки. — Надо постричься, наверное, будет меньше хлопот.

— А мне нравится так. Вам идет большой пучок. Можно я попробую?..

— Буду вам очень признательна, — сказала мисс де Вайн, с облегчением позволив Гарриет заняться непокорными шпильками. — У меня ужасно неловкие пальцы. И вообще у меня где-то есть шляпа, — добавила она, обведя неуверенным взглядом двор колледжа, словно шляпа могла сыскаться на какой-нибудь ветке. — Но надо дождаться декана — она просила. Ох, спасибо, так гораздо лучше. Чувствуешь себя намного уверенней. А вот и мисс Мартин. Мисс Вэйн любезно согласилась убрать волосы Белой Королеве.[38] Но может, мне все же надеть шляпу?

— Не сейчас, — решительно отчеканила мисс Мартин. — Я собираюсь выпить чаю, и вы тоже. Умираю от голода! Я весь день таскалась за профессором Бонифейсом — ему девяносто семь, и он практически выжил из ума — и орала ему в глухое ухо до одурения. Который час? Я как индюшка Марджори Флеминг[39] — мне «много раз плевать» на встречу выпускников. Надо срочно чего-нибудь съесть и выпить. Давайте-ка двинемся к столу, пока мисс Шоу и мисс Стивенс не слопали все мороженое.

Глава II

«Это свойственно всем меланхоликам, — говорит Меркуриалис, — если им однажды втемяшилась в голову какая-нибудь причуда, она будет самым упорнейшим образом, неистово и неотвязно занимать их». Invitis occurrit [Она владеет ими], что бы они ни предпринимали, и они не в силах избавиться от нее; они принуждены размышлять об этом на тысячу ладов против собственной воли, perpetuo molestantur, nec oblivisci possunt, она беспрестанно их тревожит, в обществе других людей или наедине с собой, за едой, занятиями, во всякое время и в любом месте, non desinunt ea, quae minime volunt, cogitare [они не в силах заставить себя выкинуть из головы вещи, о которых им меньше всего хотелось бы размышлять]; особенно если это было что-то оскорбительное, тогда они не в состоянии это забыть.[40]

Роберт Бертон

Ну, пока вроде все идет неплохо, думала Гарриет, переодеваясь к ужину. Были, конечно, и неприятные минуты — хотя бы попытка возобновить общение с Мэри Стоукс. Еще она столкнулась с тьютором по истории, мисс Гильярд, которая всегда ее недолюбливала, и та сказала, иронически скривив губы и подбавив яду в голос: «Говорят, мисс Вэйн, что с тех пор, как мы видели вас в последний раз, вы приобрели самый разнообразный опыт». Но было и немало хорошего, такого, что позволяло надеяться на постоянство в Гераклитовой вселенной. Она чувствовала, что сможет, пожалуй, пережить торжественный ужин, хотя Мэри Стоукс предусмотрительно устроила так, чтобы они сидели рядом, и это не радовало. К счастью, по другую сторону будет сидеть Фиби Такер (в здешней обстановке Гарриет привычно называла их про себя Стоукс и Такер).

Когда процессия медленно поднялась за Высокий стол и была произнесена благодарственная молитва, Гарриет поразило, какой страшный шум стоит в трапезной. Он оглушал, обрушивался на нее всем весом и грохотом ревущего водопада, звенел в ушах, словно молот обезумевшего кузнеца, он разрывал воздух металлическим треском, как пятьдесят тысяч наборных машин разом. Это две сотни женщин одновременно тараторили высокими, резкими голосами. Она совсем позабыла это ощущение, но теперь вспомнила, как в начале каждого триместра ей казалось, что, если гвалт продолжится еще хоть минуту, она точно сойдет с ума. Обычно через неделю ощущение притуплялось. Но сейчас шум атаковал ее отвыкшие нервы с удвоенной яростью. Кто-то кричал ей прямо в ухо, она, кажется, кричала в ответ. Гарриет с беспокойством взглянула на Мэри — как выносит все это больной человек? Та, казалось, ничего не замечала — она была оживленнее, чем днем, и что-то весело вопила в ухо Дороти Коллинз. Гарриет повернулась к Фиби:

— Боже! Я и забыла, что здесь такой галдеж. Если кричать, то охрипнешь как ворона. Лучше буду выть тебе в ухо пароходной сиреной. Ты не против?

— Нисколько. Я прекрасно тебя слышу. И зачем только бог дал женщинам такие визгливые голоса? Не то чтобы меня это очень раздражало. Мне это напоминает ссоры туземцев. Кстати, еда неплохая. Суп гораздо лучше, чем был при нас.

— Специально постарались к празднику. Кроме того, новый казначей, я слышала, неплохо справляется, кажется, она специалист по внутренней экономике. Старая добрая Стрэдлс не снисходила до таких мелочей, как еда.

— Да, но мне нравилась Стрэдлс. Она была ко мне очень добра, когда я свалилась больная перед самыми экзаменами на степень. Помнишь?

— А что с ней сталось, когда она ушла?

— О, она теперь финансовый распорядитель в Бронте-колледже. Финансы ведь ее конек, она настоящий гений во всем, что касается цифр.

— А что та женщина — как ее? Пибоди? Фрибоди? Ну, знаешь, которая всегда заявляла, что цель ее жизни — стать казначеем в Шрусбери?

— Ох, господи! Она совсем свихнулась на какой-то новой религии и стала жить в секте, где все ходят в набедренных повязках и наслаждаются свободной любовью, орехами и грейпфрутами. Агапемон[41] и всякое такое. Если ты о Бродриб.

— Точно, Бродриб, я же говорю, похоже на Пибоди! Надо же, была такая практичная, так строго одевалась!

— Видимо, это реакция. Подавленные эмоции, инстинкты и тому подобное. Она ведь при всем при том была ужасно сентиментальна.

— Ну да. Вечно подлизывалась. У нее была grande passion[42] к мисс Шоу. Но мы все были тогда страшно скованные.

— Ну, нынешнее поколение от этого не страдает, вот уж кто абсолютно раскован.

— Да ладно тебе. Мы тоже пользовались некоторой свободой. Не так, как было до степеней. Мы не были монашками.

— Ну, мы все-таки родились еще до войны, нас воспитывали в довольно строгих правилах. У нас было чувство ответственности. А Бродриб происходила из какой-то страшно суровой семьи — унитариев, пресвитерианцев, что-то такое. Нынешние — настоящее военное поколение.

— Да. И кроме того, не мне кидать камни в Бродриб.

— Господи, ну это же совсем другое дело! Одно — естественное, а другое… Не знаю, какая-то атрофия серого вещества. Она даже книгу написала!

— О свободной любви?

— Да! Высшая Мудрость высшего Замысла мировой Души. Чудовищный синтаксис.

— Силы небесные. Ужас-то какой. Интересно, почему всякие причудливые религии так плохо влияют на грамматику?

— Потому что это загнивание интеллекта. Я уж не знаю, одно ли вызывает другое или все это следствия какой-то общей причины. Вот и Триммер лечит внушением, и Хендерсон подалась в нудистки…

— Не может быть!

— Вон она сидит — поэтому такая смуглая.

— И платье на ней кошмарного покроя. Видимо, у них правило: если нельзя прийти голой, оденься как можно хуже.

— Я иногда думаю, что немного здоровой, жизнерадостной порочности пошло бы на пользу большинству из нас.

В этот момент мисс Моллисон, сидевшая на той же стороне стола за три места от них, перегнулась через соседей и что-то прокричала.

— Что?! — прокричала в ответ Фиби.

Мисс Моллисон перегнулась еще дальше, так придавив Дороти Коллинз, Бетти Армстронг и Мэри Стоукс, что те чуть не задохнулись.

— Надеюсь, от рассказов мисс Вэйн кровь не стынет в жилах?

— Нет, — ответила Гарриет. — Напротив, у меня кровь стынет в жилах от рассказов миссис Бэнкрофт.

— Почему?

— Она рассказывает мне про однокурсниц.

— О! — с беспокойством отозвалась мисс Моллисон.

Появление баранины с зеленым горошком заставило ее отклониться назад, так что соседки снова смогли вздохнуть. Но, к ужасу Гарриет, вопрос и ответ привлекли внимание темноволосой, решительной женщины в больших очках и с незыблемой прической, которая сидела прямо напротив. Она подалась вперед и заговорила с пронзительно американским акцентом:

— Вы меня не помните, мисс Вэйн? Я провела в колледже только один триместр, но я бы вас узнала где угодно. Я всегда рекомендую ваши книги моим американским друзьям, которые интересуются британскими детективами, — я говорю им, что вы изумительно пишете.

— Вы очень любезны, — затравленно пробормотала Гарриет.

— И у нас есть замеча-а-тельный общий друг, — продолжала дама в очках.

О боже, подумала Гарриет. Какое еще чучело сейчас извлекут из небытия? И кто эта устрашающая особа?

— В самом деле? — переспросила она, пытаясь выиграть время и яростно роясь в памяти в попытке вспомнить собеседницу. — И кто же это, мисс…

— Шустер-Слэтт, — подсказал голос Фиби в самое ухо.

— …Шустер-Слэтт?

(Ну конечно! Прибыла в летний триместр, когда Гарриет училась на первом курсе. Должна была изучать юриспруденцию. Покинула колледж в конце триместра, потому что правила Шрусбери слишком ограничивали ее свободу. Присоединилась к Обществу приходящих студентов и милосердно избавила всех от своего присутствия.)

— Какая память — вспомнили мое имя! Вы удивитесь, но благодаря своей работе я часто общаюсь с вашей британской аристократией.

«Черт!» — подумала Гарриет. Пронзительный голос мисс Шустер-Слэтт перекрывал даже шум трапезной.

— Ваш чудный лорд Питер был очень любезен со мной и страшно заинтересовался, когда узнал, что мы с вами вместе учились в колледже. Такой обходительный мужчина.

— У него прекрасные манеры, — ответила Гарриет, но намек получился слишком тонким.

Мисс Шустер-Слэтт продолжала:

— Он с таким энтузиазмом отнесся к моей работе…

Интересно, что у нее за работа, подумала Гарриет.

— И конечно, я хотела, чтобы он рассказал мне о своих увлекательных расследованиях, но он такой скромный, из него слова не вытянешь… Скажите, мисс Вэйн, он носит это милое стеклышко в глазу, потому что плохо видит, или это старая английская традиция?

— У меня никогда не хватало нахальства спросить, — ответила Гарриет.

— Ах эта ваша британская сдержанность! — воскликнула мисс Шустер-Слэтт.

И тут же вступила Мэри Стоукс:

— О, Гарриет, расскажи нам о лорде Питере! Он, должно быть, очарователен, если хоть немного похож на свои фотографии! Ты ведь его хорошо знаешь?

— Я работала с ним над одним делом.

— Это, наверное, было восхитительно. Расскажи, какой он.

— Учитывая, что он вытащил меня из тюрьмы, — сказала Гарриет с сердитым отчаянием, — и, возможно, спас от виселицы, я, разумеется, нахожу его приятным во всех отношениях.

— О! — вспыхнула Мэри Стоукс, отшатываясь от яростного взгляда Гарриет, будто от удара. — Прости, я не думала…

— Ну вот, — перебила мисс Шустер-Слэтт, — боюсь, я была страшно бестактна. Мама всегда мне говорила: «Сэди, ты такая бестактная! В жизни не видела такой бестактной девочки». Но я увлекающаяся натура, меня заносит. Не успеваю остановиться и подумать. И в работе то же самое. Не считаюсь ни со своими чувствами, ни с чужими. Просто иду и спрашиваю — и обычно получаю ответ.

После чего мисс Шустер-Слэтт, с бóльшим тактом, чем можно было бы ожидать, триумфально увела беседу в сторону собственной работы, которая оказалась каким-то образом связана со стерилизацией неприспособленных и поощрением браков между представителями интеллигенции.

Гарриет тем временем огорченно спрашивала себя, какой бес в нее вселился — зачем было демонстрировать все худшие свои черты при одном упоминании имени Уимзи? Он не сделал ей ничего дурного, только лишь спас от постыдной смерти и предложил непоколебимую личную преданность, не требуя и не ожидая благодарности ни за одно, ни за другое. Не очень-то красиво, что в ответ она только и способна, что огрызаться. Все дело в том, думала Гарриет, что у меня комплекс неполноценности, и, к сожалению, то, что я это осознаю, ничуть не помогает. Он мог бы так понравиться мне, если бы мы встретились на равных…

Ректор постучала по столу. В трапезной воцарилась благословенная тишина. Мисс Шоу встала, чтобы произнести тост во славу университета.

Она говорила проникновенно, разворачивая великий свиток истории, превознося гуманитарные науки, возвещая Pax Academica[43] миру, охваченному смутой. «Оксфорд не раз называли родиной проигранных битв: если любовь к знанию ради знания — битва, проигранная в остальном мире, то пусть хотя бы здесь эта любовь найдет себе верный приют».

Это великолепно, но это не война,[44] подумала Гарриет. И вдруг, позволив воображению то вплетаться в слова оратора, то уходить в сторону, она увидела это именно как священную войну, и сразу же все разнородное, абсурдное в своей пестроте собрание болтающих женщин вдруг предстало в единстве со всеми мужчинами и женщинами, для которых интеллектуальная цельность значит больше, чем материальное благополучие, — защитники цитадели человеческой души, чьи разногласия забыты перед лицом общего врага. Быть верным своему призванию, какие бы безум ства ты ни совершал в личной жизни, — это и есть путь к душевному покою. Свободного гражданина этого великого города нельзя пленить, нельзя унизить — здесь у всех равные права.

Именитый профессор, вставший, чтобы ответить на тост, говорил о том, что есть различия в дарованиях, но дух тот же.[45] Однажды взятая нота звенела на устах каждого оратора и в ушах каждого слушателя. И отчет о прошедшем учебном годе, представленный ректором, не прозвучал диссонансом — все эти назначения, степени, стипендии были домашними, бытовыми деталями, без которых сообщество не смогло бы существовать. В блеске торжественной встречи выпускников каждый осознавал, что он — славного града житель.[46] Может быть, старого и старомодного, с неудобными зданиями и узкими улицами, где пешеходы глупо бранятся о праве прохода,[47] но стоит этот град на священных холмах,[48] и шпили его упираются в небо.

Гарриет уходила из трапезной в приподнятом настроении, к тому же выяснилось, что она приглашена на кофе к декану.

Она приняла приглашение, предварительно убедившись, что Мэри Стоукс не претендует на ее общество — врач велел ей рано ложиться. Гарриет отправилась в Новый двор и постучала в дверь мисс Мартин. В гостиной она обнаружила Бетти Армстронг, Фиби Такер, мисс де Вайн, мисс Стивенс (казначея), еще одного члена колледжа по имени мисс Бартон и нескольких выпускников, которые окончили колледж раньше ее. Декан, разливая кофе, весело помахала ей рукой:

— Проходите! Здесь настоящий кофе. А с кофе в трапезной ничего нельзя сделать, Стив?

— Разве только создать специальный фонд, — сказала мисс Стивенс. — Вы, верно, не пытались посчитать, сколько стоит напоить двести человек первоклассным кофе.

— Да, понимаю, — отозвалась мисс Мартин. — Так утомительна эта жалкая бедность. Я, пожалуй, скажу про это Флакетт. Помните Флакетт — богатую девушку со странностями? Была на вашем курсе, мисс Фортескью. Она только что ходила за мной по пятам — хотела передать в дар колледжу аквариум с тропическими рыбками. Говорила, что они оживят естественнонаучную аудиторию.

— Если бы рыбки оживили еще и лекторов, — ответила мисс Фортескью, — это было бы совсем неплохо. Лекции мисс Гильярд по конституционному развитию были в наши дни просто пыткой.

— О боже! Это конституционное развитие! Ох, ведь оно и до сих пор читается — каждый год она начинает примерно с тридцатью слушателями, а к концу остаются только два-три прилежных темнокожих студента,[49] которые записывают в тетрадочку каждую ее фразу. Те же лекции, слово в слово, — никаким рыбкам не под силу их оживить. Ну вот, а я ей говорю: «Это очень мило с вашей стороны, мисс Флакетт, но не думаю, что рыбки тут приживутся. Им ведь нужна специальная система обогрева, верно? И это лишняя работа садовникам». У нее был такой разочарованный вид, что я отправила ее к казначею.

— Ну что ж, — сказала мисс Стивенс, — я поговорю с Флакетт и предложу ей создать кофейный фонд.

— Это было бы куда полезнее рыбок, — согласилась декан. — Боюсь, порой мы воспитываем в своих стенах странных личностей. Хотя вы знаете, Флакетт — уникальный специалист по жизненному циклу печеночного сосальщика.[50] Кто-нибудь хочет бенедиктину[51] к кофе? Давайте-ка, мисс Вэйн. Алкоголь развязывает язык, а мы хотим узнать побольше о вашем новом детективе.

Гарриет кратко описала сюжет, над которым работала.

— Простите за прямоту, мисс Вэйн, — сказала мисс Бартон, подаваясь вперед, — но странно, что после всего, что вы пережили, вас тянет писать книги подобного рода.

На лице декана отразилась тревога.

— Ну, во-первых, — возразила Гарриет, — у писателя нет особого выбора, пока он не заработает много денег. Если вы сделали себе имя на книгах определенного рода, а потом переключились на другой жанр, то продажи, скорее всего, упадут, такова суровая правда жизни. — Она помолчала. — Я знаю, что вы думаете — что человек с утонченными чувствами предпочел бы зарабатывать мытьем полов. Но полы я бы мыла плохо, а детективы пишу довольно хорошо. И я не считаю, что утонченные чувства должны мешать мне делать мою работу.

— Совершенно верно, — сказала мисс де Вайн.

— Но вы не можете не признать, — настаивала мисс Бартон, — что ужасные преступления и страдания невинных подозреваемых следует принимать всерьез, а не превращать в интеллектуальную игру.

— Я принимаю их всерьез в реальной жизни. Как все. Но не будете же вы утверждать, что человек, переживший любовную драму, не имеет права написать легкомысленную комедию нравов?

— Но разве это то же самое? — нахмурилась мисс Бартон. — У любви есть более легкомысленная сторона, у убийства же ее нет.

— Возможно, если вы имеете в виду комическую сторону. Но есть интеллектуальная сторона расследования.

— Вы расследовали преступление в реальной жизни, верно? И что вы чувствовали?

— Это было интересно.

— И вас не смущает, учитывая ваш опыт, что вы послали человека под суд и на виселицу?

— По-моему, нечестно задавать такой вопрос мисс Вэйн, — вмешалась мисс Мартин. И добавила извиняющимся тоном, обращаясь к Гарриет: — Мисс Бартон интересуют социологические аспекты преступления, она считает, что пенитенциарная система нуждается в реформе.

— Считаю, — сказала мисс Бартон. — Наше отношение ко всему этому кажется мне совершенно дикарским и отвратительным. Я видела много убийц, когда посещала тюрьмы, и большинство из них безобидные недалекие люди, несчастные создания, иногда даже с психическими отклонениями.

— Думаю, вы отнеслись бы к вопросу иначе, если бы встретились с жертвами, — ответила Гарриет. — Зачастую это люди еще более недалекие и безобидные, чем убийцы. Но они обычно остаются в тени. Даже присяжные не обязаны осматривать тело, если только сами не хотят. Но я видела труп в Уилверкомбе, я нашла его, и это было чудовищное зрелище — вы представить себе не можете насколько.

— Не сомневаюсь, — сказала мисс Мартин. — Мне более чем хватило описания в газете.

— И кроме того, — продолжала Гарриет, обращаясь к мисс Бартон, — вы ведь не видите убийцу при исполнении. Вы видите его, когда он пойман, посажен в клетку и очень несчастен. Но тот убийца в Уилверкомбе был хитрым, алчным мерзавцем, готовым убивать снова и снова, если его не остановят.

— Это безусловный аргумент за то, чтобы их ловить, — сказала Фиби, — что бы с ними потом ни делали.

— И все-таки не слишком ли это хладнокровно — ловить убийц в качестве интеллектуального упражнения? — спросила мисс Стивенс. — С полицией понятно, это их работа.

— По закону, — ответила Гарриет, — это обязанность каждого гражданина. Но большинство людей об этом не знает.

— А этот Уимзи, — не унималась мисс Бартон, — который, кажется, сделал себе из этого хобби, он смотрит на поимку преступников как на обязанность или как на интеллектуальное упражнение?

— Не знаю, — сказала Гарриет. — Но мне повезло, что он выбрал такое хобби. В моем случае полиция ошиблась — я не виню их, но так уж вышло. Поэтому я рада, что был кто-то еще.

— Вот это благородные слова, — объявила мисс Мартин. — Если бы меня обвинили в том, чего я не совершала, я бы на стенку лезла.

— Но взвешивать доказательства — моя работа, — напомнила Гарриет. — И я не могла не видеть, что у полицейских весьма сильная позиция. Это ведь формула, вроде a + b, просто в этом случае был еще неизвестный фактор.

— Как эта штука, которая все время возникает в новой физике, — сказала мисс Мартин. — Постоянная Планка, или как ее там.

— Несомненно, чем бы дело ни кончилось и кто бы в нем ни участвовал, — внесла свою лепту мисс де Вайн, — главное — собрать все факты.

— Да, в том-то и дело, — согласилась Гарриет. — Факт заключается в том, что я не совершала убийства, а мои чувства не имеют значения. Если бы я убила его, то, вероятно, чувствовала бы себя совершенно правой и возмущалась бы тем, что со мной дурно обращаются. А так я считала и считаю, что обречь кого бы то ни было на мучительную смерть от яда — совершенно непростительный поступок. Но то, что в этом обвинили именно меня, — просто несчастный случай, как если бы я упала с крыши.

— Я должна извиниться, что подняла эту тему, — сказала мисс Бартон. — Спасибо, что так откровенно мне отвечали.

— Сейчас я уже могу это обсуждать. Сначала не могла. Но это ужасное убийство в Уилверкомбе заставило меня посмотреть на все по-новому, с другой стороны.

— Скажите, — спросила декан, — а что из себя представляет лорд Питер?

— Вы имеете в виду, каков он на вид? Или каково с ним работать?

— Ну, все примерно знают, каков он на вид. Пэр с Мэйфэра. А каков он в беседе?

— Довольно занятный. Я бы сказала, берет большую часть беседы на себя.

— И вы остаетесь в тени его веселья и остроумия?

— Я как-то встретила его на выставке собак, — неожиданно сообщила мисс Армстронг. — Он великолепно изображал высокородного осла на прогулке.

— Значит, он либо смертельно скучал, либо что-то расследовал, — смеясь, пояснила Гарриет. — Я знаю этот его легковесный тон, чаще всего это камуфляж, хоть и неизвестно, что под ним скры вается.

— Ну, что-то точно есть, — сказала мисс Бартон, — потому что он явно очень умен. Но обладает ли он помимо интеллекта еще и чувствами?

— Я не стала бы, — Гарриет задумчиво рассматривала пустую чашку, — обвинять его в душевной черствости. Например, он был очень расстроен, когда отправил в тюрьму преступника, который был ему симпатичен. Но на самом деле он очень сдержан, несмотря на всю свою обманчивую манеру.

— Может быть, он просто застенчив, — доброжелательно предположила Фиби Такер. — Разговорчивые люди часто застенчивы. Мне их жаль.

— Застенчив? Нет, едва ли, — возразила Гарриет. — Может быть, это нервы — что за дивное слово, столько всего может значить. Но вряд ли он нуждается в жалости.

— И за что бы его жалеть? — добавила мисс Бартон. — Не думаю, что в нашем достойном жалости мире следует тратить это чувство на молодого человека, у которого есть все, чего он только может пожелать.

— Он примечательная личность, если так, — сказала мисс де Вайн серьезным тоном, однако в глазах ее мелькнула лукавая искра.

— И не такой уж он молодой, — заметила Гарриет. — Ему сорок пять.

(Именно столько было мисс Бартон.)

— Какую надо иметь самонадеянность, чтобы жалеть людей! — воскликнула мисс Мартин.

— Вот-вот, — подхватила Гарриет, — никому не нравится, когда его жалеют. Большинству нравится жалеть себя, но это совсем другое дело.

— Сказано едко, но до боли правдиво, — сказала мисс де Вайн.

— Но я все-таки хочу знать, — упорствовала мисс Бартон, не давая себя отвлечь, — есть ли у этого светского дилетанта какое-нибудь занятие помимо всех этих хобби вроде расследований, коллекционирования книг — и, кажется, он еще в крикет играет в свободное время?

Гарриет, которая уже некоторое время дивилась тому, как отлично ей удается держать себя в руках, ощутила неодолимое раздражение.

— Не знаю, — сказала она. — А какая разница? Почему он должен делать что-то еще? Ловить преступников — нелегкая и небезопасная работа. Она занимает много времени и сил, и его самого запросто могут ранить или убить. Да, возможно, он делает это для забавы, но делает как следует. Наверняка многие, как и я, имеют основания быть ему благодарными. Разве этого мало?

— Я совершенно согласна, — сказала мисс Мартин. — Мне кажется, все должны быть благодарны людям, которые делают за нас грязную работу и не ждут награды, каковы бы ни были их резоны.

Мисс Фортескью горячо ее поддержала.

— У меня в загородном коттедже в прошлое воскресенье засорилась сточная труба, — сказала она, — и один отзывчивый сосед пришел и прочистил ее. В процессе он ужасно выпачкался, и я все время извинялась, а он сказал, что не стоит его благодарить, потому что он любопытен от природы и любит трубы. Может, это и неправда, но даже если правда, мне-то уж точно не на что жаловаться.

— Кстати, о трубах… — оживилась казначей…

Разговор принял менее личный и более легкий характер (потому что невозможно представить себе людей, которые не способны оживленно беседовать о сточных трубах), и вскоре мисс Бартон ушла спать. Декан вздохнула с облегчением.

— Надеюсь, вы не обиделись. Мисс Бартон ужасно прямолинейна, и она твердо решила высказать свое мнение. Она прекрасный человек, но с чувством юмора у нее не очень. По ее мнению, все должно делаться только с самыми возвышенными намерениями.

Гарриет извинилась за резкость.

— По-моему, вы прекрасно держались. И ваш лорд Питер кажется очень интересным человеком. Но это не повод заставлять вас обсуждать его, беднягу.

— Если хотите знать мое мнение, так в университете все слишком подробно обсуждается, — заметила казначей. — Мы спорим и о том и о сем, и зачем и почему, вместо того чтобы просто взять и сделать.

— Но разве не надо сначала понять, что мы хотим сделать? — возразила мисс Мартин.

Услышав начало доброй академической перебранки, Гарриет улыбнулась Бетти Армстронг. И десяти минут не прошло, как кто-то помянул «шкалу ценностей». Через час они все еще спорили. Наконец из уст казначея прозвучала цитата: «Бог создал целые числа, остальное — дело рук человека».[52]

— Ах, боже мой! — воскликнула мисс Мартин. — Давайте только обойдемся без математиков. И физиков. С ними мне не справиться.

— А кто только что поминал постоянную Планка?

— Я! И горько о том жалею. Отвратительная штука.

Запальчивость декана от души рассмешила всю компанию. Пробило полночь, все стали расходиться.

Мисс де Вайн обратилась к Гарриет:

— Я пока еще живу не в колледже. Можно мне вас проводить?

Гарриет согласилась, гадая, о чем с ней хочет поговорить мисс де Вайн. Они вместе вышли из Нового двора. Взошла луна, раскрасив все вокруг холодными мазками черного и серебряного — эти суровые тона контрастировали с теплыми желтыми огоньками окон, за которыми все еще болтали и смеялись вновь встретившиеся старые друзья.

— Как будто снова учеба, — сказала Гарриет.

— Да. — Мисс де Вайн странно улыбнулась. — Если бы вы послушали под этими окнами, то убедились бы, что весь шум от женщин средних лет. Старые уже легли, спрашивая себя, неужели они так же плохо сохранились, как их сверстницы. Они сегодня переволновались, и у них болят ноги. Молодые трезво беседуют о жизни и повседневных обязанностях. Но те, кому сорок, притворяются, будто они снова студентки, и им это нелегко дается. Мисс Вэйн, я восхищалась сегодня тем, как вы говорили. Беспристрастность суждений — редкая добродетель, и очень немногим людям она нравится, и в себе, и в других. Если вы нравитесь кому-то, несмотря на это качество, а уж тем более из-за него, такая симпатия дорогого стоит, потому что она искренняя и потому что с этим человеком вы тоже можете быть искренней.

— Наверное, так и есть, — кивнула Гарриет, — но почему вы мне это говорите?

— Поверьте, не для того, чтобы вас обидеть. Но я думаю, многих настораживает, что вы чувствуете то, что чувствуете, а не то, что должны бы чувствовать, по их мнению. Было бы непростительной ошибкой обращать внимание на этих людей.

— Да, — согласилась Гарриет, — но я принадлежу к их числу. Я сама себя настораживаю. И сама никогда не знаю, что я чувствую.

— Это не важно, главное — не пытаться заставить себя чувствовать то, что положено.

Они вошли в Старый двор, и древние буки, самая почтенная из всех институций Шрусбери, укрыли их колеблющимися, изменчивыми тенями, чей узор был обманчивей темноты.

— Но ведь приходится делать выбор, — сказала Гарриет. — И когда мечешься между двумя желаниями — как узнать, какое из них по-настоящему важно?

— Мы можем узнать это только тогда, когда оно берет над нами верх, — ответила мисс де Вайн.

Узорная тень соскользнула на них, словно серебряная цепь. Одна за одной все башни Оксфорда пробили четверть первого — нескладным каскадом дружеского разногласия. У входа в здание Берли мисс де Вайн пожелала Гарриет спокойной ночи и широким шагом, чуть сутулясь, зашагала прочь и исчезла под аркой трапезной.

Странная женщина, подумала Гарриет, и удивительно проницательная. Трагедия жизни Гарриет произошла от желания «чувствовать что положено» к человеку, чьи чувства к ней тоже не выдержали испытания на искренность. И вся последующая неуверенность в своих целях проистекала из твердого намерения никогда больше не спутать стремление к чувству с самим чувством. «Мы можем узнать, что желание по-настоящему важно, только когда оно возьмет над нами верх». Есть ли хоть что-то неизменное в этом тумане неопределенностей? Да, пожалуй: работа — и это несмотря на, казалось бы, серьезные причины оставить эту работу и взяться за что-то другое. Сегодня она доказывала другим разумность своего выбора, но никогда не чувствовала потребности доказывать это самой себе. Она писала то, что считала необходимым писать, и, хотя недавно ей стало казаться, что она может делать это лучше, у нее не было никаких сомнений, что именно это и есть ее призвание. Работа незаметно взяла над ней верх — значит, она по-настоящему важна.

Гарриет еще некоторое время расхаживала туда-сюда по двору, слишком возбужденная, чтобы идти спать. Взгляд ее внезапно упал на клочок бумаги, небрежно брошенный на аккуратный газон. Она машинально подняла бумажку, как ей показалось, чистую, а войдя в Берли, попыталась рассмотреть ее поближе. Это была обычная писчая бумага, и на ней — грубо накорябанный карандашом, словно бы детский, рисунок. Это был неприятный рисунок, совсем не то, что ожидаешь найти на университетском газоне. По-садистски похабный. Он изображал обнаженную, утрированно женственную фигуру, подвергающую варварски унизительному наказанию фигурку неопределенного пола в мантии и академической шапочке. Это был нездоровый рисунок, грязный, издевательский, безумный.

Какое-то время Гарриет с отвращением смотрела на него, в голове ее роились вопросы. Затем она отнесла бумажку наверх в ближайший туалет, бросила в унитаз и спустила воду. Надлежащая участь для подобного изображения, тут и делу конец, но лучше бы вообще не видеть эту пакостную картинку.

Глава III

Лучше поступает тот, кто, раз уж не возможно не допустить любви, удержи вает ее в подобающем ей месте и полностью отделяет от своих серьезных дел и действий в жизни; ибо если она од нажды вмешается в дела, то взбаламучивает судьбы людей так сильно, что люди никак не могут оставаться верны ми своим собственным целям.[53]

Фрэнсис Бэкон

В профессорской всегда считалось, что воскресенье — лучшая часть встречи выпускников. Официальный ужин и речи остались позади, выпускницы, живущие в Оксфорде, и чрезвычайно занятые гости, которые никак не могли остаться дольше чем на один вечер, покинули колледж. Люди разбрелись, можно спокойно поболтать на досуге с друзьями, не опасаясь, что какая-нибудь очередная зануда возьмет тебя за пуговицу и заведет бесконечный разговор.

Гарриет нанесла официальный визит ректору, посетив прием, на котором подавали херес и печенье, после чего направилась в Новый двор навестить мисс Лидгейт. Комната тьютора по английской словесности была завалена гранками будущей книги о просодических элементах английского стиха от «Беовульфа» до Бриджеса.[54] Поскольку мисс Лидгейт пыталась довести до совершенства принципиально новую просодическую теорию (а застывшее совершенство в научной работе недостижимо), то ей потребовалась новая сложная система условных знаков, которая включала в себя двенадцать разных шрифтов. И так как почерк мисс Лидгейт был неразборчив, а опыт общения с типографией — минимален, на данный момент было напечатано пять вариантов гранок на разных стадиях завершенности и две тетради сфальцованных полос. Приложение все еще оставалось в машинописном виде, а важнейшее предисловие, призванное дать ключ ко всей теме, только предстояло написать. Едва какой-либо раздел переходил в состояние последней вычитки, мисс Лидгейт вдруг понимала, что большой кусок рассуждений необходимо перенести из одной главы в другую. Каждое такое изменение, разумеется, требовало дорогостоящей контрольной корректуры и удаления соответствующих абзацев в пяти версиях набора,[55] поэтому, когда нужно было вписать какую-либо поправку, ученики и коллеги обнаруживали мисс Лидгейт в своего рода бумажном коконе, беспомощно перерывающей кипы гранок в поисках перьевой ручки.

— Боюсь, я ужасно плохо разбираюсь в практической стороне книгоиздания, — пожаловалась мисс Лидгейт, потирая висок, в ответ на вежливые расспросы Гарриет про ее magnum opus.[56] — Это все страшно запутано, а я совсем не умею разговаривать с наборщиками. Хорошо, что у нас будет мисс де Вайн! Вот у кого упорядоченный ум. Ее рукописи — урок нам всем, а ведь работа у нее куда более замысловатая, чем у меня, — все эти тонкости елизаветинских платежных документов и тому подобное, она умеет все так аккуратно рассортировать и выстроить в ясное, четкое повествование. Еще она понимает, как правильно делать сноски, чтобы их можно было всунуть в текст. Мне всегда казалось, что это страшно трудно, и хотя мисс Харпер любезно печатает все мои материалы, но и она, скажем прямо, знает об англосаксах куда больше, чем о наборщиках. Вы ведь помните мисс Харпер? Она поступила на два года раньше вас, Вторая степень по английской литературе, живет на Вудсток-роуд.

Гарриет сказала, что сноски — это ужасно утомительно, и спросила, можно ли посмотреть какую-нибудь часть книги.

— Если вам правда интересно, — ответила мисс Лидгейт, — но я не хочу вам докучать. — Она достала несколько тетрадей оттисков из набитого бумагами ящика. — Не уколитесь, тут приколото несколько рукописных страниц, и еще тут вставки и надписи на полях, но я вдруг придумала, как значительно улучшить мою систему условных обозначений, так что приходится все менять. Думаю, — добавила она нервно, — что наборщики будут сердиться.

Гарриет мысленно согласилась с этим прогнозом, но сказала в утешение, что в издательстве «Оксфорд юниверсити пресс»[57] наверняка привыкли расшифровывать рукописи ученых.

— Иногда я сомневаюсь, что я ученый, — вздохнула мисс Лидгейт. — Пока я обдумываю проблему, все получается четко и ясно, но как только начинаю излагать свои выводы на бумаге, сразу запутываюсь. Как вы управляетесь с сюжетами? Все эти расписания поездов, от которых зависит алиби, — это ведь страшно трудно держать в голове.

— Я сама всегда запутываюсь, — призналась Гарриет. — Мне никогда не удавалось придумать сюжет без, по крайней мере, шести вопиющих ошибок. К счастью, девять читателей из десяти тоже запутываются, так что это не важно. А десятый пишет мне письмо, и я обещаю исправить неточность в следующем издании, но никогда этого не делаю. В конце концов, я пишу книги для развлечения, это совсем не то, что научная работа.

— Тем не менее у вас всегда был ум ученого, — сказала мисс Лидгейт. — И ведь образование, которое вы получили, помогает вам, правда? Я думала, вас ждет академическая карьера.

— Вы разочарованы, что я не стала ученым?

— Вот уж нет, я только рада, что наши студентки выходят в свет и делают такие разные и интересные вещи, если только они делают их хорошо. И, должна сказать, большинство отлично справляется, каждая в своей сфере.

— А каковы нынешние?

— Ну, — сказала мисс Лидгейт, — у нас есть просто прекрасные студентки, и они поразительно много занимаются, учитывая, сколько всего они еще успевают вне учебы, только иногда я беспокоюсь, что они переутомляются и слишком мало спят. Тут ведь еще и молодые люди, и автомобили, и вечеринки, их жизнь настолько полнее, чем у довоенного поколения, пожалуй, даже полнее, чем в ваши дни. Боюсь, нашего старого ректора хватил бы удар, если бы она увидала сегодняшний колледж. Я сама порой вздрагиваю, и даже декан — вот уж у кого широкие взгляды! — и та считает, что трусы и бюстгальтер не самый подходящий туалет, чтобы загорать на газоне. И дело даже не в мужчинах-студентах, они-то ко всему привыкли, но ведь главы мужских колледжей приходят с визитом к ректору, и хорошо бы они могли пройти по двору Шрусбери, не краснея. Мисс Мартин пришлось настоять на купальниках, пусть с открытой спиной, но это специальная одежда для загорания, а не нижнее белье!

Гарриет согласилась, что это было разумно.

— Рада, что вы так считаете! — воскликнула мисс Лидгейт. — Нам, старшему поколению, очень трудно удерживать равновесие между традицией и прогрессом — если, конечно, это прогресс. Сегодня никто не считается с авторитетом, и в целом, я думаю, это к лучшему, но очень трудно управлять каким бы то ни было учреждением в таких условиях. Наверняка вы хотите кофе. Нет, правда, я сама всегда пью кофе в это время! Кажется, там на кухне мой скаут. Энни! Принесите, пожалуйста, вторую чашку для мисс Вэйн.

Гарриет к этому моменту съела и выпила вполне достаточно, но вежливо приняла угощение, принесенное на подносе горничной в красивой униформе. Когда дверь за ней закрылась, Гарриет заметила, как улучшилось обслуживание в Шрусбери по сравнению с прежними годами, и снова услышала похвалу в адрес казначея.

— Хотя, боюсь, мы можем лишиться Энни, которая обслуживает нашу лестницу, — добавила мисс Лидгейт. — Мисс Гильярд считает, что она слишком независима. И немного рассеянна, пожалуй, что есть, то есть. Но ведь она, бедняжка, вдова с двумя детьми и по-хорошему вообще не должна была идти в услужение. Ее муж занимал какую-то приличную должность, но этот несчастный человек сошел с ума или что-то в этом роде и застрелился или как-то еще свел счеты с жизнью, оставив ее совсем без средств, так что она рада любой работе. За ее дочками присматривает миссис Джукс — помните Джуксов, в ваше время они занимали Сент-Кросс-лодж? Сейчас они живут на Сент-Олдейт, и Энни может навещать детей по выходным. И для нее хорошо, и миссис Джукс приработок.

— А Джукс вышел на пенсию? Он же не очень старый?

— Бедный Джукс! — На добром лице мисс Лидгейт отразилось огорчение. — С ним произошла печальная история, и нам пришлось с ним расстаться. К сожалению, оказалось, что он не вполне честен. Но мы наняли его в качестве приходящего садовника, — добавила она, повеселев. — Теперь у него меньше соблазнов в смысле посылок и тому подобного. Он всегда так усердно работал, но играл на скачках и конечно же попал в затруднение. Так неприятно для его жены.

— Она добрая женщина, — согласилась Гарриет.

— Она ужасно расстроилась из-за всего этого. И Джукс тоже, надо отдать ему должное. Очень грустная сцена вышла у них с казначеем, когда она сказала, что ему придется уйти. Он совершенно потерял самообладание.

— Да-а, — протянула Гарриет. Джукс всегда был несдержан на язык.

— О, я уверена, он искренне жалел о содеянном. Он объяснил, как все вышло, как одно вело к другому. Мы все ужасно огорчились. Кроме, может быть, декана — она всегда недолюбливала Джукса. Ну, в общем, мы собрали немного денег, чтобы дать взаймы его жене для оплаты долгов, и они честно нам все возвратили, выплачивали по несколько шиллингов в неделю. Я уверена, что теперь, когда он снова встал на путь истинный, то уже с него не сойдет. Но конечно, нельзя было его оставить. Невозможно чувствовать себя спокойно, если не можешь полностью доверять привратнику. Нынешний, Паджетт, очень надежный и к тому же занятная личность. Попросите декана процитировать вам его чудные присказки.

— Он выглядит как аллегория неподкупности, — сказала Гарриет. — Но вряд ли студенты ему за это благодарны. Джукс ведь брал взятки, если, например, поздно приходишь.

— Мы этого опасались, — ответила мисс Лидгейт. — Конечно, это слишком ответственный пост для человека с не очень сильным характером. Так что все к лучшему.

— И Агнес тоже нет, я вижу.

— Да, в ваше время она была главным скаутом. Работа стала ей тяжела, и она ушла на покой. К счастью, мы смогли выделить ей небольшую пенсию. Как вы знаете, наши ресурсы приходится распределять очень осторожно, чтобы хватило хоть на что-то. И еще мы придумали нанять ее на мелкие работы — она чинит одежду студенткам и отвечает за постельное белье колледжа. Удачно получилось, особенно потому что калека сестра, которая с ней живет, может делать часть работы, и это пополняет их бюджет. Агнес говорит, что сестре так гораздо легче, она не чувствует себя обузой.

Гарриет не впервые поразилась неустанной совестливости управляющих колледжа. Ничьи интересы не были забыты, и бескрайняя добрая воля компенсировала вечную скудость средств.

Еще немного поговорив о прежних донах и студентах, они перешли к Новой библиотеке. Собрание книг давно уже переросло свой старый приют в Тюдоровском здании и наконец сможет занять надлежащее место.

— И когда это случится, — сказала мисс Лидгейт, — можно будет считать, что ансамбль колледжа обрел завершенность. Тем из нас, кто помнит, как преподаватели с десятком студенток ютились в одном старом домишке, это кажется просто чудом. А на лекции нас возили в сопровождении старших, на повозке, запряженной ослом! Должна сказать, мы все поплакали, когда старую добрую развалюху сносили, чтобы освободить место для библиотеки. С ней было столько связано!

— Еще бы! — сочувственно отозвалась Гарриет. Она не сомневалась, что в прошлом не нашлось бы и мгновения, о котором эта опытная и в то же время невинная душа не вспоминала бы с безмятежным удовольствием. Приход еще одной выпускницы прервал их разговор с мисс Лидгейт. Охваченная смутной завистью, Гарриет вышла из комнаты и тут же наткнулась на настойчивую мисс Моллисон — пришлось выслушивать все мельчайшие детали инцидента с часами. Она не без удовольствия уведомила собеседницу, что мистер Мейсон[58] уже додумался до этой идеи. Неутомимая мисс Моллисон продолжала увлеченно терзать свою жертву расспросами про лорда Питера Уимзи, про его манеры, нрав, внешность, и когда ее сменила мисс Шустер-Слэтт, раздражение Гарриет только усилилось. На сей раз ей пришлось выслушать длинный монолог о стерилизации неприспособленных, естественным следствием которой (по всей видимости) была кампания по принуждению к браку приспособленных. Гарриет согласилась, что интеллектуалки должны выходить замуж за себе подобных и рожать от них детей, однако добавила, что английские мужья тоже имеют право голоса в этом вопросе, а они обычно нисколько не стремятся жениться на интеллектуалке.

Мисс Шустер-Слэтт заявила, что английские мужья необыкновенно милы и что она как раз готовит опросник, который необходимо распространить среди молодых людей Соединенного Королевства, чтобы выяснить их матримониальные предпочтения.

— Но англичане не заполняют опросников, — сказала Гарриет.

— Не заполняют опросников?! — вскричала потрясенная мисс Шустер-Слэтт.

— Нет, — заверила Гарриет. — Как нация мы не верим в опросники.

— Это ужасно, — сказала мисс Шустер-Слэтт. — Но я надеюсь, по крайней мере, вы вступите в наш британский филиал Лиги за матримониальный союз приспособленных. Наш президент, миссис Дж. Поппельхинкен, — замечательная женщина. Вы будете от нее в восторге. Она прибудет в Европу в следующем году. А пока я приехала сюда, чтобы заниматься агитацией и изучать вопрос с точки зрения английского образа мыслей.

— Боюсь, вам предстоит трудная работа. Интересно, — добавила Гарриет (которой хотелось поквитаться с мисс Шустер-Слэтт за вчерашнее), — так ли бескорыстны ваши мотивы? Может быть, вы собираетесь изучать очарование английских мужей самым практическим образом?

— А теперь вы надо мной смеетесь, — ответила мисс Шустер-Слэтт с невозмутимым дружелюбием. — Нет, я всего лишь рабочая пчела, а весь мед достается королевам.

— Как все кругом меня изобличает,[59] — пробормотала себе под нос Гарриет.

Можно было бы ожидать, что в Оксфорде удастся отдохнуть от Питера Уимзи и вопросов брака. И хотя сама она обладала пусть сомнительной, но славой, ее раздражал тот факт, что лорд Питер — гораздо более яркая знаменитость и из них двоих люди явно больше интересуются им. Но если уж говорить о браке, то здесь самое место, чтобы трезво оценить этот институт. Что хуже, быть Мэри Этвуд (урожденной Стоукс) или мисс Шустер-Слэтт? Что лучше, быть Фиби Бэнкрофт (урожденной Такер) или мисс Лидгейт? И были бы все эти люди такими, как сейчас, если бы вышли замуж или, наоборот, остались одинокими?

Она забрела в студенческую гостиную, где не было никого, кроме бесцветной, плохо одетой женщины, читающей иллюстрированную газету. При появлении Гарриет она подняла глаза и неуверенно сказала:

— Добрый день! Мисс Вэйн, верно?

Гарриет лихорадочно рылась в памяти. Эта женщина была явно намного старше ее, ближе к пятидесяти, чем к сорока. Кто, черт возьми…

— Вряд ли вы меня помните, — сказала та. — Кэтрин Фримантл.

(Господи, Кэтрин Фримантл! Но она ведь старше всего на два года. Блестящая, умная, живая, лучшая студентка своего выпуска. Господи боже мой, что же с ней случилось?)

— Конечно же я вас помню, — ответила Гарриет, — но я ужасно плохо запоминаю имена. Чем вы занимаетесь?

Как выяснилось, Кэтрин Фримантл вышла замуж за фермера, и все пошло вкривь и вкось. Падение цен, болезни, церковная десятина и налоги, молочный комитет, рыночный комитет, работа до седьмого пота, чтобы только выжить и поднять детей. Гарриет достаточно читала и слышала про спад в сельском хозяйстве, чтобы понимать, насколько это обычная история. Ей было стыдно за то, что она так благополучна, стыдно за свой цветущий вид. Она чувствовала, что скорее согласилась бы снова оказаться под угрозой виселицы, чем в том аду, где живет Кэтрин. Это была своего рода сага, но сага, полная абсурда. Гарриет довольно резко прервала жалобы на жестокосердие церковных уполномоченных:

— Но, мисс Фримантл, то есть миссис… миссис Бендик, это же просто нелепо, что вы всем этим занимаетесь. Выращиваете фрукты, встаете ни свет ни заря кормить птицу, не разгибаете спины, как рабыня. Вы могли бы гораздо больше зарабатывать, если бы писали что-нибудь или нашли еще какую-то умственную работу, а физическим трудом занимался бы кто-нибудь другой.

— Это правда, но вначале я считала иначе. Я приехала с возвышенными идеями о благородстве физического труда. И кроме того, моему мужу не понравилось бы, если бы я не разделяла его интересов. Конечно, мы тогда не думали, что все так повернется.

Какая глупость — так разбазарить свои способности, подумала Гарриет. Весь этот блестящий, вышколенный интеллект запряжен в воз, который могла бы тащить любая деревенская девка, причем с куда большим успехом. Но вероятно, есть что-то, ради чего стоило на это пойти. Она задала вопрос без обиняков.

— Стоило ли оно того? — переспросила миссис Бендик. — Ну да, конечно. Работа не напрасна — служишь земле.

И она дала Гарриет понять, что эта суровая и нелегкая служба гораздо благороднее, чем плетение словес на бумаге.

— Это я готова признать, — сказала Гарриет. — Плужной лемех как предмет благороднее бритвы. Но если ты прирожденный цирюльник, то лучше все-таки быть цирюльником, хорошим цирюльником и, если захочется, использовать прибыль, чтобы усовершенствовать лемех. Это твоя работа — не важно, благородная или не очень.

— Ну, теперь это и есть моя работа, — сказала миссис Бендик. — Нельзя ничего вернуть. Когда бросаешь занятия, ум ржавеет. Если без конца мыть полы, готовить на всю семью, копать картошку, кормить скотину, то твое лезвие тупится. Не надо думать, что я не завидую той легкой жизни, которую ведете все вы, — я завидую. Я приехала сюда из сентиментальных побуждений, и лучше б я этого не делала. Я старше вас на два года, а выгляжу старше на двадцать. Никто из вас не разделяет моих интересов, а мне ваши занятия кажутся пустой игрой. Вы все ничего не знаете о настоящей жизни. Живете как во сне. — Она помолчала, а потом добавила другим, смягчившимся голосом: — Но этот сон по-своему прекрасен. Так странно думать, что и я когда-то занималась наукой. Не знаю, может, вы и правы. Наука и литература переживут цивилизацию, которая их поро дила.

Гарриет процитировала:

Слово бессмертное

Жить будет вечно.

Канут в безмолвие

Взгляд и улыбка,

Но не умолкнут

Лютня и скрипка.[60]

Она задумчиво смотрела в окно на залитый солнцем двор.

— Любопытно, я думала в точности о том же самом, хотя и по другому поводу. Послушайте, я вами страшно восхищаюсь, но, по-моему, вы неправы. Я уверена, что каждый должен делать свою работу, какой бы незначительной она ни была, а не пытаться заставить себя делать чужую, даже самую благородную.

Произнося это, она вспомнила свой разговор с мисс де Вайн — вот и еще один аспект проблемы.

— Все это очень хорошо, — ответила миссис Бендик, — но иногда выходишь замуж за чужую работу.

И правда, но Гарриет предлагали выйти замуж за работу настолько близкую ее собственной, что разница уже не имела значения. А заодно и за богатство, которое делало любую работу необязательной. И снова она почувствовала, что ей несправедливо дается то, к чему многие гораздо более достойные люди стремятся напрасно.

— Наверное, замужество и само по себе важная работа? — спросила она.

— Да. Мое замужество сложилось вполне удачно, но иногда я думаю, что, может быть, мой муж был бы счастливее с другой женой. Он никогда этого не говорит, но я чувствую… Он знает, что я скучаю по… некоторым вещам, и иногда ему это неприятно. Не представляю, почему я вам это все рассказываю, — никогда ни с кем об этом не говорила, а мы ведь почти и не знакомы.

— И я даже не проявила участия. Наоборот, была груба и невежлива.

— Пожалуй, — согласилась миссис Бендик. — Но у вас очень красивый голос.

— Ох ты господи.

— Наша ферма стоит на границе с Уэльсом, и везде звучит этот безобразный местный выговор. Знаете, по чему я больше всего скучаю? По культурной речи. По тому самому оксфордскому произношению, которое все вечно высмеивают. Забавно, правда?

— Мне кажется, шум в обеденном зале заставляет вспомнить клетку с павлинами.

— Да, но, выйдя из зала, можно услышать правильную речь. Не все так говорят, конечно, но некоторые. Вы, например, говорите правильно, да еще красивым голосом. Помните Баховский хор?[61]

— А как же. А как у вас с музыкой на валлийской границе? Валлийцы хорошо поют.

— У меня не остается времени на музыку. Но я стараюсь учить детей.

Гарриет воспользовалась моментом, чтобы пуститься в надлежащие расспросы о детях. Позже она оставила миссис Бендик с тяжелым чувством, будто увидела чистокровного рысака, запряженного в телегу с углем.

Воскресный ланч в трапезной был обычным, не праздничным. Многие не пришли, отвлекшись на дела в городе. Остальные являлись когда хотели, сами брали еду с буфетных стоек и поглощали ее, собираясь в щебечущие группки там, где отыщется место. Гарриет, взяв тарелку с ветчиной, оглянулась в поисках компании и обрадовалась, увидев Фиби Такер, которой дежурная женщина-скаут подавала тарелку с холодным ростбифом. Они уселись на дальнем конце длинного стола, стоявшего параллельно Высокому и перпендикулярно остальным. Отсюда им было видно все помещение, включая Высокий стол и буфетные стойки с едой. Переводя взгляд с одной сотрапезницы на другую, Гарриет спрашивала себя: которая? Которая из этих обычных, жизнерадостных женщин обронила вчера на газон тот рисунок? Потому что ведь этого никогда не узнать, а значит, смутное подозрение касается каждого. Покоя вековечного оплот — это прекрасно,[62] но кто знает, что может затаиться под заросшими мхом камнями. Ректор, сидя в резном кресле, наклонила свою величавую голову и улыбнулась какой-то шутке декана. Мисс Лидгейт с гостеприимным рвением порхала вокруг очень старой выпускницы, которая с годами почти ослепла. Помогла подняться на три ступеньки помоста, принесла ей тарелку с едой, положила салат. Мисс Стивенс (казначей) и мисс Шоу (тьютор по современным языкам) собрали вокруг себя трех выпускниц солидных лет и достижений — издалека их беседа казалась оживленной и не лишенной юмора. Мисс Пайк, тьютор по классической филологии, была увлечена разговором с высокой крупной женщиной, которую узнала Фиби Такер — она шепнула Гарриет, что это выдающийся археолог, и в мгновение внезапно установившейся относительной тишины неожиданно прозвенел высокий голос мисс Пайк:

— Похоже, что курган в Алосе — единичный феномен. Вот погребальные камеры в Теотокосе…

Потом волны шума снова сомкнулись над их дискуссией. Две другие преподавательницы, которых Гарриет не узнала (они начали работать после ее выпуска), обсуждали, как казалось по их жестам, дамские шляпы. Мисс Гильярд, чей ядовитый сарказм не способствовал единению с коллегами, медленно пережевывала пищу, вперившись взглядом в принесенный с собой трактат. Мисс де Вайн пришла с опозданием, села возле мисс Гильярд и принялась поглощать ветчину, рассеянно уставившись в пространство.

В зале сидели выпускницы разных лет — всех типов, возрастов, по-разному одетые. Может, вот эта странная женщина с покатыми плечами, в желтом балахоне и сандалиях, с волосами, заплетенными в две косы и свернутыми в «бублики» над ушами? Или приземистая кудрявая дама в твиде, жилете мужского покроя и с лицом, напоминающим багажник кэба? Или затянутая в корсет крашеная блондинка лет шестидесяти, в шляпке, куда более подходящей восемнадцатилетней дебютантке в Аскоте?[63] Или одна из бесчисленных женщин, на чьих нарочито оптимистичных лицах как будто стоит печать «школьная учительница»? Или некрасивая особа неопределенного возраста за соседним столом, похожая на председательницу какого-нибудь комитета? Или вон то невероятное создание, одетое во что-то неуместно розовое (она выглядит так, будто ее засунули на зиму в ящик, а потом вынули, отряхнули и вновь пустили в обращение)? Или интересная, хорошо сохранившаяся деловая женщина лет пятидесяти с безупречным маникюром, которая вступает в разговор со всеми подряд и сообщает, что она только что открыла новый парикмахерский салон «в двух шагах от Бонд-стрит?»[64] Или худая, изможденная, трагическая фигура в черном марокене,[65] похожая на тетушку Гамлета, а на самом деле — тетушка Беатрис, которая ведет колонку о домашнем хозяйстве в «Дэйли меркюри»? Или костлявая карга с лошадиным лицом, посвятившая себя общинному движению?[66] Или та неутомимо жизнерадостная пышка, которая была чрезвычайно ценным секретарем какого-то генерального секретаря и сама командовала секретарями? Лица мелькали и исчезали как во сне, оживленные и совершенно непроницаемые.

За дальним столом в углу трапезной, словно в ссылке, сидели с полдюжины нынешних студенток, оставшихся в Оксфорде в ожидании устного экзамена — viva voce. Они болтали между собой, демонстративно игнорируя вторжение в их колледж всех этих старых кляч, какими они и сами станут через десять, двадцать, тридцать лет. У них был типичный для конца триместра помятый вид. Бедняжки, подумала Гарриет. Среди них была странная, застенчивая на вид рыжеволосая девушка с тусклыми глазами и суетливыми пальцами, а рядом с ней сидела красавица брюнетка — из-за ее лица могли бы вспыхнуть войны, если бы в нем была хоть искра жизни. И еще нескладная, нелепая молодая особа с очень неумелым макияжем — у нее был жалкий вид, как будто она вечно пыталась завоевывать сердца, но неизменно терпела поражение. Самой интересной из них была девушка, лицо которой напоминало живое пламя, а одежда выглядела нарочито нелепой, — однажды весь мир окажется у ее ног, что бы из этого ни вышло. Остальные были хоть и разными, но непримечательными. Впрочем, как раз непримечательные люди, подумала Гарриет, самые непредсказуемые. О них вообще не думаешь до поры до времени, а потом — раз! — что-то совершенно неожиданно взрывается, как подводная мина, а ты стоишь оглушенный среди плавающих осколков.

Трапезная продолжала бурлить, скауты бесстрастно смотрели из-за стоек. «А что они о нас думают, один бог знает», — подумала Гарриет.

— Изобретаешь особенно изощренное убийство? — раздался голос Фиби у нее над ухом. — Или составляешь несокрушимое алиби? Я уже третий раз прошу тебя передать соус.

— Прости, — сказала Гарриет, передавая соусник. — Я думаю о непроницаемости человеческих лиц.

Она заколебалась и уже готова была рассказать Фиби о неприятном рисунке, но та задала какой-то вопрос, и момент был упущен. И все-таки случай с рисунком вывел ее из равновесия. Позже, проходя через трапезную, она остановилась у портрета Мэри, графини Шрусберской, в чью честь был назван колледж. Портрет был отлично выполненной копией того, что висит в колледже Сент-Джон в Кембридже. Необычное лицо с выразительными чертами, капризным ртом и уклончивым, скрытным выражением глаз всегда волновало ее — даже в студенческие годы, в том возрасте, когда портреты давно умерших знаменитостей, развешанные по стенам, вызывают лишь иронию, а не почтительные раздумья. Она не знала, никогда не пыталась выяснить, почему колледж Шрусбери выбрал себе столь зловещую патронессу. Дочь знаменитой Бесс из Хардвика[67] была великой интеллектуалкой и мятежницей. Неуправляемая в отношениях с мужчинами, не устрашенная Тауэром, хранившая презрительное молчание перед лицом Тайного совета; упрямый бунтарь, надежный друг и безжалостный враг. Леди, чья любовь к крепкому словцу поражала даже в тот грубый век. Она казалась абсолютным воплощением всех тех ужасающих качеств, которые, согласно распространенному мнению, развивает в женщине ученость. Ее мужу, «великому и славному графу Шрус берскому», домашний мир достался дорогой ценой, поскольку, как заметил Фрэнсис Бэкон, «миледи, графиня Шрусберская, величием превосходила супруга». Можно ли придумать замечание более уничижительное? Перспективы матримониальной кампании мисс Шустер-Слэтт казались довольно печальными: судя по всему, великая женщина должна либо умереть незамужней, либо найти себе мужа, превосходящего ее величием. А это существенно ограничивает выбор великим женщинам, поскольку, хотя мир, безусловно, порождает великих мужчин, обыкновенных и посредственных встречается все же гораздо больше. С другой стороны, великий мужчина может жениться на ком захочет, не ограничивая свой выбор великими женщинами, — напротив, считается желательным и подобающим, чтобы он выбрал женщину без малейшей претензии на незаурядность.

«Хотя, конечно, — напомнила себе Гарриет, — женщина может достичь величия или, по крайней мере, почета, просто будучи прекрасной женой и матерью, как мать Гракхов,[68] в то время как мужчин, прославившихся лишь тем, что они прекрасные мужья и отцы, можно пересчитать по пальцам одной руки. Карл I был злосчастным королем, но примерным семьянином. Однако вряд ли его можно назвать лучшим в мире отцом, и дети не оправдали его ожиданий. Да, быть хорошим отцом либо страшно трудная, либо весьма неблагодарная профессия. За спиной любого великого мужчины стоит великая жена или великая мать — по крайней мере, так говорят. Интересно, за спиной скольких великих женщин отыщутся великие отцы или мужья? Хорошая тема для исследования. Элизабет Баррет?[69] Что ж, у нее был великий муж, но он был велик сам по себе, а не прославился как „мистер Баррет“… Сестры Бронте? Это вряд ли. Королева Елизавета? Ее отец был примечательной личностью, но преданная любовь к дочерям едва ли была определяющей чертой его характера.[70] И она упорно не желала обзаводиться мужем. Королева Виктория? Можно попытаться увидеть великого мужа в бедном Альберте, но герцог Кентский совсем не годится в примерные отцы».[71]

Кто-то прошел по трапезной позади нее, это оказалась мисс Гильярд. Из чистого озорства Гарриет решила вызвать на спор эту несговорчивую даму и изложила ей свою идею исторического исследования.

— Вы забываете о физических достижениях, — сказала мисс Гильярд. — Многие певицы, танцовщицы, пловчихи и чемпионки по теннису всем обязаны своим преданным отцам.

— Но их отцы не знамениты.

— Не знамениты. Мужчины, которые держатся в тени, непопулярны у обоих полов. Я думаю, даже ваши литературные способности не заставят людей оценить их добродетели. Особенно если вы будете выбирать для исследования женщин, выдающихся именно своим интеллектом. Боюсь, это будет очень короткий трактат.

— За неимением материала?

— Именно. Знаете ли вы хоть одного мужчину, который бы искренне восхищался женщиной за ее ум?

— Ну, — сказала Гарриет, — во всяком случае, не много.

— Может быть, вам кажется, что вы знаете одного такого мужчину, — заметила мисс Гильярд с горечью. — Всем нам в тот или иной период жизни так кажется. Но и этот один, возможно, не так прост.

— Очень может быть, — ответила Гарриет. — Кажется, вы не очень высокого мнения о мужчинах, то есть о мужском характере как таковом.

— Да, — согласилась мисс Гильярд, — не очень. Но у них определенно есть талант навязывать свою точку зрения всему обществу. Женщины чувствительны к мужскому неодобрению. Мужчины равнодушны к женскому. Они презирают тех, кто их критикует.

— А вы лично презираете мужскую критику?

— От всей души, — ответила мисс Гильярд. — Но она наносит вред. Посмотрите на университет. Мужчины были так добры, проявляли такое сочувствие к женским колледжам. Но на важные университетские посты женщин не назначают. Это уже ни к чему. Женщины могут работать — в некотором смысле, наша работа вне критики, а мужчины благодушно взирают на то, как мы возимся в своей песочнице.

— Как и подобает примерным отцам, — пробормотала Гарриет.

— Вот именно! — Мисс Гильярд зашлась неприятным смехом.

Здесь что-то личное, подумала Гарриет. Какая-то история. До чего же трудно не ожесточиться из-за личного опыта. Она отправилась в студенческую гостиную и внимательно посмотрела на себя в зеркало. В глазах тьютора по истории мелькнуло нечто, чего она не хотела бы обнаружить в собственном взгляде.

Воскресная вечерняя молитва. Колледж не требовал определенного вероисповедания, но какая-то форма христианской службы считалась необходимой для жизни сообщества. Часовня с витражными окнами, простыми дубовыми панелями и безыскусным алтарем казалась средним арифметическим всех сект и вероучений. Идя в часовню, Гарриет вспомнила, что не видела своей мантии со вчерашнего дня, когда декан отнесла ее в профессорскую. Не желая вторгаться без приглашения в святая святых, она отправилась на поиски мисс Мартин, которая, как выяснилось, забрала обе мантии к себе в комнату. Когда Гарриет надевала мантию, рукав с громким стуком задел ближайший стол.

— Господи, что это? — воскликнула мисс Мартин.

— Мой портсигар, — сказала Гарриет. — Я думала, что потеряла его. Теперь вспоминаю: у меня не было карманов, и я сунула его в рукав. В конце концов, должна же быть польза от этих рукавов.

— Ох, мои под конец триместра превращаются в склад грязных платков. Когда в комоде не остается ни одного чистого, скаут выворачивает рукава моей мантии. Самая обширная коллекция насчитывала двадцать две штуки — правда, у меня тогда неделю был жуткий насморк. Ужасно антисанитарная одежда. А вот ваша шапочка. Капюшон оставьте здесь — потом за ним вернетесь. Что вы сегодня делали? Я вас почти не видела.

И снова Гарриет совсем уже было собралась рассказать о неприятном рисунке — и снова сдержалась. Зачем делать из мухи слона? Зачем думать о такой ерунде? Она пересказала свою беседу с мисс Гильярд.

— О, это ее конек! — воскликнула мисс Мартин. — Ее сервиз, как сказала бы миссис Гэмп.[72] Конечно, мужчины не любят, когда их щелкают по носу, но кто же это любит? По-моему, с их стороны очень благородно было пустить нас в свой драгоценный университет. Столетиями они были здесь хозяевами и повелителями, им нужно время, чтобы свыкнуться с переменами. Да что там, мужчине нужны долгие месяцы, чтобы смириться с новой шляпкой жены! И как раз когда она собирается отдать ее старьевщику, он говорит: «Какая на тебе милая шляпка, где ты ее купила?» А она отвечает: «Дорогой Генри, я купила ее в прошлом году, и ты сказал, что я в ней выгляжу как обезьяна шарманщика». Мой зять каждый раз так делает, и сестра просто сходит с ума от злости.

Они поднялись по ступенькам часовни.

В конце концов все получилось неплохо. Совсем не так, как она ожидала. Конечно, грустно сознавать, что она выросла из дружбы с Мэри Стоукс, и немного утомительно, что сама Мэри этого не понимает. Гарриет давно заметила, что не может лучше относиться к людям только потому, что он заболели или умерли, — или потому, что когда-то они очень ей нравились. Некоторые счастливцы проходят по жизни, так и не сделав подобного открытия, это обычно называется «душевность». Но все же есть старые друзья, которых приятно было повидать, — декан, например, или Фиби Такер. И все удивительно хорошо к ней отнеслись. Конечно, некоторые любопытствовали и задавали глупые вопросы про «этого Уимзи», но явно не со зла. За исключением мисс Гильярд, но в ней всегда было что-то немного извращенное, неуютное.

Пока машина ехала по Чилтерн-Хиллс, Гарриет, улыбаясь, вспоминала свой прощальный разговор с деканом и казначеем.

— Напишите нам поскорее новую книгу! И помните, что, если в Шрусбери произойдет преступление, мы позовем вас его расследовать.

— Хорошо, — сказала Гарриет, — телеграфируйте, когда найдете в кладовой изуродованный труп. И пусть мисс Бартон хорошенечко полюбуется останками, чтобы она меньше протестовала, когда преступница понесет наказание.

А что, если они правда найдут труп в кладовой? То-то удивятся. Колледж гордился тем, что в нем никогда не случалось ничего дурного. Самое страшное, что может здесь произойти, — это если какая-то студентка «собьется с пути». Вся профессорская впала в транс от того, что привратник присвоил парочку посылок. Благослови их бог, как они освежающе невинны, как успокоительно знать, что они бродят под древними буками и размышляют об ὄν καὶ μὴ ὄν[73] и о финансах времен королевы Елизаветы.

«Я сломала лед, — думала Гарриет, — и вода оказалась не такой уж холодной. Буду возвращаться иногда. Буду возвращаться».

Для ланча она выбрала приятный паб и с аппетитом поела. Потом вспомнила, что портсигар так и лежит в рукаве мантии. Мантия была здесь же — Гарриет принесла ее с собой, перекинув через руку, оставалось только взять из рукава портсигар. Оттуда выпал листок — обычный листок писчей бумаги, сложенный вчетверо. Нахмурившись от неприятного воспоминания, она развернула его.

На нем были наклеены буквы, явно вырезанные из заголовков газет:

МЕРЗКАЯ УБИЙЦА. КАК ТЫ СМЕЕШЬ СЮДА ЯВЛЯТЬСЯ?

Вот черт! И ты, Оксфорд?

Несколько мгновений она сидела неподвижно. Потом зажгла спичку и поднесла ее к листку. Он тут же занялся огнем, и ей пришлось бросить его на тарелку. Но даже тогда серые буквы проступали на потрескивающем черном фоне, пока Гарриет ложкой не растерла их в пыль.

Глава IV

И знай, что ты меня не в силах очернить

(Свою изменчивость желая объяснить),

Как сам себя готов казнить я без пощады.

Ты хочешь так? Изволь. Чужими станут взгляды;

Знакомство кончится; моя забудет речь

О милом имени — чтоб было невозможно

Мне выдать прежнюю любовь неосторожно,

И тем от клеветы его не уберечь.[74]

Вильям Шекспир

В жизни каждого бывают события, которые благодаря странному совпадению времени и состояния души позже обретают символическое значение. Поездка на встречу выпускников в Шрусбери была из их числа. Вопреки мелким неурядицам и несуразностям она имела для Гарриет отчетливый смысл и пробудила в душе давнее желание — долго оно таилось за зарослями иллюзий, но теперь вновь предстало взору, открытое всем ветрам, как башня на холме. Две фразы звенели у нее в ушах. Одна — слова декана: «В конце концов, считается только работа, которую делаешь, верно?», другая — плач по безвозвратно ушедшему: «Когда-то я тоже занималась наукой».

«Время пришло, — изрекла Медная Голова, — время было, время ушло».[75] Филипп Бойз погиб, кошмарные призраки той мерзкой полуночи понемногу рассеивались. Ведомая слепым инстинктом, Гарриет ринулась в работу — и отвоевала себе островок хрупкой безопасности. Быть может, еще не поздно обрести ясность взгляда и ума? Но что тогда делать с теми путами, которые, не слабея с годами, намертво привязали ее к безрадостному прошлому? И что делать с Питером Уимзи?

В последние три года отношения их были довольно странными. После того жуткого убийства, которое они вместе расследовали в Уилверкомбе, Гарриет ощутила, что ситуация становится непереносимой, — и потому поспешила осуществить давно взлелеянный план, благо теперь репутация ее упрочилась и доход позволял. Взяв подругу в компаньонки и секретарши, она отправилась в путешествие по Европе, останавливаясь то здесь, то там — где просто понравится или приглянутся декорации для новой истории. В финансовом отношении путешествие себя оправдало. Гарриет собрала материал для двух больших романов (действие одного должно было происходить в Мадриде, другого — в Каркассоне), написала серию детективных рассказов о гитлеровском Берлине и ряд путевых заметок — словом, поездка окупилась с лихвой. Перед отъездом она попросила Уимзи ей не писать. Он принял этот запрет с неожиданной кротостью.

— Понимаю. Конечно. Vade in pace.[76] Если что, вы найдете старую фирму по прежнему адресу.

Время от времени она натыкалась на его имя в английских газетах — других вестей о нем не было. Поэтому в начале июня, когда она возвратилась домой, ей казалось, что после столь долгой разлуки их отношения сами собой завершатся прохладным дружеским прощанием. Наверное, Питер уже успокоился и с облегчением вернулся к обычной жизни — как и она. В Лондоне Гарриет нашла себе новую квартиру на Мекленбург-сквер и засела за роман о Каркассоне.

Пустячный случай вскоре после возвращения дал ей возможность проверить себя. Вместе с одной остроумной молодой писательницей и ее мужем-адвокатом она поехала в Аскот — развлечься и изучить местный колорит для нового рассказа: по сюжету жертва должна была упасть замертво прямо в Королевской ложе, в то время как взгляды всех зрителей были прикованы к финишу. Рассматривая — снаружи, разумеется — эту святыню, Гарриет вдруг заметила, что местный колорит включает знакомые плечи, облаченные в до боли безукоризненный костюм, и столь же знакомый попугайский профиль, четко очерченный под щегольски сдвинутым к затылку светло-серым цилиндром. Волны летних шляп пенились вокруг цилиндра, а он выделялся на их фоне, как довольно причудливая, но дорогая орхидея в букете роз. Прислушавшись к разговорам, Гарриет поняла, что летние шляпы ставят на аутсайдеров и что цилиндр явно потешается над их наставлениями. В любом случае от недостатка женского внимания он не страдал.

«Ну и отлично, — подумала Гарриет, — значит, волноваться не о чем».

Она вернулась домой, радуясь своей холодности и самообладанию. Три дня спустя, когда она читала в утренней газете, что на литературном обеде была замечена «мисс Гарриет Вэйн, известная писательница», внезапно зазвонил телефон. Знакомый голос звучал на удивление глухо и неуверенно:

— Мисс Гарриет Вэйн? Это вы, Гарриет? Я слышал, вы вернулись? Можно как-нибудь пригласить вас на ужин?

Ответить можно было по-разному, например, официально и холодно: «Простите, а кто это?» Но вопрос застал ее врасплох, а природная честность заставила промямлить:

— О, Питер… Спасибо. Я даже не знаю…

— Что? — Голос на том конце зазвучал насмешливо. — У вас все вечера расписаны до свистка пресловутого рака?

— Разумеется, нет, — ответила Гарриет, не желая показаться надутой и самовлюбленной знаменитостью.

— Тогда выбирайте вечер.

— Сегодня я свободна, — сказала Гарриет, надеясь, что такая поспешность вынудит его отменить приглашение.

— Отлично, — сказал он. — Я тоже. Так вкусим же сладости свободы. Кстати, у вас поменялся номер телефона.

— Да… я переехала.

— Может быть, мне заехать за вами? Или встретимся в семь у «Феррары»?

— У «Феррары»?

— Да. В семь, если для вас это не рано. Потом пойдем в театр, надеюсь, вы не против. Значит, до вечера. Спасибо.

Он повесил трубку прежде, чем она успела возразить. Сама бы она ни за что не выбрала «Феррару». Слишком модное место, слишком на виду. Туда ходили все, кому это было по карману, и все равно благодаря заоблачным ценам ресторан всегда оставался полупустым. А это значит, что там не скрыться от любопытных глаз. И если цель ваша — положить конец отношениям, то идти за этим в «Феррару» — не лучшая идея.

Как ни странно, они с Питером впервые ужинали в Вест-Энде. Примерно год после суда Гарриет не желала выходить в свет, даже если бы могла позволить себе вечернее платье. В те дни он водил ее в самые немноголюдные и изысканные рестораны в Сохо, а зачастую и вовсе брал машину и отправлялся со своей мрачной и мятежной спутницей в какой-нибудь придорожный трактир, где была проверенная кухня. У Гарриет не хватало запала отказываться, и, вероятно, эти прогулки не давали ей окончательно впасть в тоску, хотя часто непробиваемая веселость лорда Питера бывала награждена словами, полными горечи и безнадежности. Вспоминая то время, Гарриет в равной мере поражалась терпению Питера и досадовала на его настойчивость.

Он встретил ее у дверей «Феррары» привычно мелькнувшей кривой улыбкой и бойкими речами, но был церемонно вежлив, чего Гарриет за ним не помнила. С явным интересом, даже с азартом выслушал он рассказ о заграничном турне, а она — вполне предсказуемо — обнаружила, что на карте Европы он ориентируется как в своем поместье. Попутно он рассказал пару забавных случаев, приключившихся в поездках с ним самим, добавил несколько замечаний о ситуации в современной Германии, обнаружив глубокое знание предмета. Ее удивило, что он в курсе всех нюансов международной политики, — она и не думала, что его всерьез интересует общественная жизнь. Неожиданно для себя она вступила с ним в яростный спор об Оттавской конференции,[77] от которой лорд Питер почему-то не ждал ничего хорошего, — а к тому времени, как подали кофе, ей настолько не терпелось опровергнуть его возмутительные взгляды на разоружение,[78] что она совсем забыла, с какой целью пришла в ресторан (и была ли у нее какая-то цель). В театре она изо всех сил напоминала себе, что пора уже сказать что-то решительное, но отстраненно-дружеский тон беседы не располагал к тому, чтобы сменить тему.

После спектакля он посадил ее в такси, спросил, какой адрес назвать шоферу, церемонно осведомился, можно ли ее проводить, и уселся на соседнее сиденье. Тут-то и надо было действовать, но, как назло, он благодушно лопотал что-то о георгианской архитектуре Лондона. И только когда они уже ехали по Гилфорд-стрит, наконец повисло молчание — но первым нарушил его Питер (Гарриет слишком долго готовилась к броску):

— Насколько я понимаю, Гарриет, ничего нового вы мне не ответите?

— Нет, Питер. Простите, но мне нечего больше сказать.

— Понял. Не беспокойтесь. Я постараюсь не слишком вам надоедать. Но если изредка мы сможем видеться — вот как сегодня, — я буду очень вам благодарен.

— Думаю, это будет нечестно по отношению к вам.

— Если других доводов у вас нет, то позвольте мне самому решать, что будет честно. — Тут он не упустил случая подтрунить над собой. — Старые привычки так просто не изжить. Я не обещаю, что полностью изменюсь. С вашего позволения, я, как и прежде, буду просить вашей руки — нечасто, строго в определенные дни: в ваш день рождения, в День Гая Фокса и в годовщину коронации. Но можете относиться к этому как к формальности. Попросту не обращайте внимания.

— Питер, ну зачем валять дурака?

— Ах да. И еще, конечно, в День дурака.

— Я надеялась, вы давно про это забыли.

— У меня совершенно неуправляемая память. То сотворит недолжное, то не сотворит должного. Но полной забастовки ни разу не устроила.

Такси уже подъезжало, шофер напряженно оглядывался по сторонам. Уимзи помог Гарриет выйти из машины и с серьезным видом подождал, пока она отыщет ключ. Затем сам открыл ей дверь, попрощался и уехал.

Поднимаясь по каменной лестнице, Гарриет сознавала: все осталось по-прежнему, побег не удался. Она вновь билась в старой сети, в той же мучительной неразрешенности. В Уимзи она заметила какую-то перемену, но, разумеется, легче от этого с ним не стало.

Лорд Питер сдержал обещание и почти ее не беспокоил. Надолго покидал Лондон, вел какие-то расследования — некоторые из них попадали в газеты, другие же так и оставались покрыты мраком. Потом на целых полгода уехал за границу, не предоставив иного объяснения, кроме как «по делам». Однажды летом он ввязался в какое-то расследование, в ходе которого ему пришлось устроиться в рекламное агентство. Работа в конторе показалась ему занятной, но вскоре дело пришло к странному и мучительному завершению.[79] Однажды он заставил себя прийти в ресторан на заранее назначенный ужин, но ни есть, ни говорить был не в силах. В конце концов он признался, что у него сильный жар и раскалывается голова, и позволил Гарриет проводить его до дома. Она всерьез встревожилась и не успокоилась, пока не привела Питера в квартиру и не сдала с рук на руки верному Бантеру. Дворецкий заверил, что болезнь эта — всего лишь реакция на переутомление: такое часто случается по завершении сложного дела, но быстро проходит. Через два дня больной сам ей позвонил, извинился и условился о новой встрече, на которую явился в весьма приподнятом расположении духа.

Кроме этого случая, Гарриет ни разу не переступала его порога. Он тоже ни разу не нарушил уединения ее квартиры на Мекленбург-сквер. Раза два или три она из вежливости пригласила его зайти, но он упорно находил отговорки — хотел, судя по всему, чтобы ее новое жилище было свободно от неловких воспоминаний. Совершенно очевидно, это не был дешевый способ набить себе цену — скорее уж попытка загладить какую-то вину. Он продолжал просить ее руки с периодичностью раз в три месяца, но всегда делал это так, что вспылить в ответ было бы очень невежливо. Как-то раз первого апреля из Парижа пришла телеграмма, состоявшая из одной-единственной латинской фразы. Начиналась она безрадостно: «Num…?»[80] Как известно, частица num «предполагает отрицательный ответ». Гарриет прочесала грамматический справочник на предмет форм вежливого отказа и ответила еще лаконичней: «Benigne».[81]

Мысленно возвращаясь к своей поездке в Оксфорд, Гарриет осознала, что эта поездка выбила ее из колеи. Она уже смирилась было с неизбежным присутствием Уимзи в ее жизни — как смирилась бы с присутствием динамита на военном заводе. Но в Оксфорде она обнаружила, что само имя его до сих пор взрывоопасно — что стоит посторонним сказать о нем слово, не важно, в порицание или в похвалу, в ней тут же вскипает ярость. Все это рождало страх: а ну как динамит есть динамит, каким бы безобидным он ни казался в силу привычки?

В гостиной на каминной полке лежала записка, испещренная мелким неразборчивым почерком Питера. Записка извещала, что по просьбе старшего инспектора Паркера Уимзи покидает Лондон и едет на север страны расследовать какое-то убийство. Поэтому он с сожалением сообщает, что не сможет встретиться с Гарриет на этой неделе. Не соблаговолит ли она оказать ему любезность и найти применение билетам, которые иначе пропадут?

Гарриет поджала губы, обдумывая последнюю дипломатически-осторожную фразу. После того скандального случая, еще в первый год их знакомства, когда он посмел послать ей подарок на Рождество, а она в порыве оскорбленного самолюбия вернула этот подарок с язвительной отповедью, Питер тщательно следил за тем, чтобы не дарить ей ничего материального. Исчезни он с лица земли — ничто среди ее вещей не напомнило бы о нем. Теперь же она в задумчивости разглядывала билеты. Можно отдать их кому-нибудь или пойти самой и пригласить подругу. Но ей не очень-то хотелось сидеть весь спектакль рядом с призраком Банко,[82] оспаривающим соседнее место. В итоге она вложила билеты в конверт, чтобы послать той семейной паре, которая возила ее в Аскот, затем порвала и выбросила записку. С призраком Банко было покончено. Гарриет вздохнула свободнее и перешла к следующей заботе.

Нужно было подготовить к переизданию три старых романа. Перечитывать собственные сочинения — занятие не самое вдохновляющее, и к концу чтения Гарриет была изнурена и недовольна собой. Нет, написано-то хорошо, а если рассматривать эти книги как интеллектуальное упражнение — и вовсе отлично. Но чего-то в них не хватало: теперь, при повторном чтении, складывалось впечатление, будто бы автор намеренно отгораживается от собственных чувств и взглядов. Неприятно было перечитывать сцену, где два ее героя спорили, остроумно и поверхностно, о семейной жизни. Сцена вышла бы куда лучше, если бы она не боялась выдать себя. Но ей мешало чувство, что она и так слишком увязла в гуще событий, слишком вовлечена в происходящее, никак не справится с назойливой, бесцеремонной реальностью. Если бы только она сумела отстраниться от себя самой, к ней бы вернулись и уверенность и самообладание. Все-таки, при всех оговорках, блаженны ученые: это у них «око просто»,[83] они видят лишь свой предмет, не отвлекаясь на сучки и бревна в своем глазу, на свою частную жизнь.

— Частную, как же! — пробормотала Гарриет, раздраженно заворачивая гранки в оберточную бумагу. — Разве скроешься от посторонних глаз?

Ты не одна и в час, когда одна.

О, как мне стать отдельным от тебя![84]

Она была несказанно рада, что избавилась от билетов.

Так что когда Уимзи вернулся наконец из своей северной экспедиции, Гарриет была настроена воинственно. На этот раз он пригласил ее отужинать в клубе «Эгоист» — необычный для него выбор. Встретиться условились воскресным вечером, в их распоряжении был отдельный зал. Гарриет рассказала о своей поездке в Оксфорд, не преминув огласить список выпускниц, чьи выдающиеся способности совершенно увяли в замужестве. Он миролюбиво с ней согласился — да, такое и в самом деле бывает — и упомянул какого-то талантливого художника, переродившегося под влиянием честолюбивой жены и начавшего бездумно штамповать академические портреты.

— Иногда, конечно, — бесстрастно продолжал Уимзи, — дело в ревности или эгоизме. Но чаще всего это просто глупость. Они ничего такого не хотят. Удивительно, сколь мало людей вообще хотят от своих действий чего-то определенного.

— А по-моему, супруги и не могут вести себя иначе, чего бы они там ни хотели. Проблема в самом влиянии чужой личности. В этом все зло.

— Да. Благие намерения — не гарантия безопасности. Впрочем, гарантий ведь вообще нет. Вы, конечно, можете заявить, что не намерены иметь никакого отношения к чужой душе. Но вы уже имеете к ней отношение — просто потому, что существуете. А не существовать довольно трудно с чисто практической точки зрения. Иными словами, все мы уже есть — вопрос, что с этим делать.

— Ну, пожалуй, некоторые люди сами считают личные отношения главным делом жизни. Что ж, их право. Но как быть с остальными?

— Ужасно неудобно, правда? — подхватил он с оживлением, которое разозлило Гарриет. — Как вы думаете, может, им вообще исключить любые человеческие отношения? Это довольно затруднительно. Как нарочно, на пути встанет какой-нибудь мясник, или булочник, или квартирная хозяйка, или кто там еще. Или, может быть, пускай люди с мозгами сидят себе сиднем, а люди с сердцем о них заботятся?

— Так часто бывает.

— И впрямь. — Он снова подозвал официанта. Гарриет уже в пятый раз уронила салфетку. — Почему, кстати, из гениев получаются ужасные мужья, и так далее? И что прикажете делать тем несчастным, кого угораздило родиться с умом и сердцем?

— Простите, что все роняю — шелк такой скользкий. Да, вы правы, это большая проблема. Если честно, я думаю, в таком случае придется выбирать.

— И никаких компромиссов?

— Не думаю, что тут возможен компромисс.

— О времена! Англичанка поносит священный компромисс!

— Ну, я не совсем англичанка. Во мне есть примесь шотландской и ирландской крови.

— Это и значит, что вы подлинная англичанка. Какому еще народу придет в голову хвалиться своей смешанной кровью? Я и сам англичанин до мозга костей, но именно потому, что на одну шестнадцатую француз, не считая обычных примесей. Так что компромисс у меня в крови. Ну так вот. Меня-то вы куда отнесете — к тем, которые с сердцем или которые с умом?

— В уме вам не откажешь, — сказала Гарриет.

— А кто возражается, Бетси?[85] Да и в сердце вы мне отказать не можете — разве что в своем.

— У вас, как у остроумцев елизаветинской поры, по два смысла на одно слово.

— Слово было ваше. И себе вам тоже придется кое в чем отказать. Амплуа Цезаревой жертвы требует жертв.

— Какой жертвы?

— Ну как же: скотины без сердца.[86] Вы, кажется, снова уронили салфетку?

— Нет, на этот раз сумку. Она у вас под левой ногой.

— О… — Питер огляделся, но официанта и след простыл. — Что ж, — продолжал он, не двигаясь с места, — конечно, люди с сердцем должны заботиться о людях с умом, но, видите ли…

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — сказала Гарриет, — потом подниму.

— Просто у меня сломаны два ребра. Я не уверен, что если полезу под кресло, то потом вылезу обратно.

— О господи! Я-то думала, почему вы держитесь как-то натянуто. Что же вы сразу не сказали? Сидели тут как мученик и вводили меня в заблуждение.

— Все я делаю не так, — горестно проговорил он.

— И как это вас угораздило?

— Просто упал со стены — самым прозаическим образом. Я немного спешил — с той стороны стоял довольно непривлекательный тип с ружьем. И ладно бы стена, но под ней была садовая тачка. И ладно бы сломанные ребра, но там еще и пластырь. Приклеился намертво, зараза, и зверски чешется.

— Какой кошмар. Очень вам сочувствую. А что же тип с ружьем?

— А, этот… Боюсь, повседневные заботы его больше не тревожат.

— А сложись иначе, это вас бы они не тревожили?

— Возможно. А я бы больше не тревожил вас. Будь у меня ум в ладу с сердцем, я бы, наверное, обрадовался такой перспективе. Но в тот момент ум мой был сосредоточен на работе, так что я предпочел спастись бегством — и обеспечил себе возможность окончить дело.

— Ох, Питер. Я рада, что все обошлось.

— Правда? Вот видите, даже самый мощный ум не вполне бессердечен. Так, дайте подумать. Просить вашей руки сегодня не положено, и вряд ли несколько ярдов пластыря дают мне право на поблажку. Но если вы не против, кофе мы выпьем в гостиной — этот стул не мягче садовой тачки и почему-то впивается в тех же самых местах.

Он осторожно встал. Пришел официант, поднял сумку, а заодно несколько писем, которые Гарриет забрала у почтальона, выходя из дому, и, не распечатывая, сунула во внешний карман сумки. Уимзи провел ее в гостиную, усадил в кресло, затем, скорчив гримасу, тяжело опустился на низкий диван.

— Что, тяжко?

— Когда уже доковылял, то ничего. Простите, что всегда являюсь на наши встречи в таком немощном состоянии. Это я, конечно, нарочно — чтобы привлечь ваше внимание и вызвать сочувствие, но боюсь, мои маневры слишком очевидны. Что вы будете с кофе — бренди или ликер? Будьте добры, Джеймс, два бренди.

— Хорошо, милорд. Это лежало под вашим столиком, мадам.

— В коллекцию оброненных вещей? — поинтересовался Уимзи, но увидел, что Гарриет, пробежав глазами открытку, вспыхнула и нахмурилась. — Что такое?

— Ничего, — ответила Гарриет, засовывая коряво исписанную карточку в сумку.

Он взглянул на нее:

— И часто вы получаете такие письма?

— Какие «такие»?

— Подметные.

— Теперь не очень. Одно мне подкинули в Оксфорде. Но было время, когда они приходили с каждой почтой. Не волнуйтесь, я привыкла. Досадно только, что не додумалась просмотреть почту перед уходом. И ужасно, что выронила эту открытку у вас в клубе — слуги могли прочесть.

— Эх вы, горе луковое. Можно мне взглянуть?

— Не надо, Питер, пожалуйста.

— Дайте сюда.

Не поднимая глаз, она протянула ему записку.

А твой титулованный ухажер любит суп с мышьяком? За какие услуги он тебя отмазал?

— Дрянь какая, — сказал он с горечью. — Значит, вот во что я вас втравил — мог бы и сам догадаться. Да, боюсь, что мог бы. Но вы ничего не рассказывали, а я пошел на поводу у собственного эгоизма.

— Вы тут ни при чем. Это неизбежные последствия. Ничего не поделаешь.

— Я мог бы подумать головой и не подставлять вас под удар. Видит бог, вы усердно старались от меня избавиться. Сказать по правде, вы испробовали все способы — кроме этого.

— Я знала, что вам это будет неприятно. Я не хотела вас задеть.

— Не хотели меня задеть?

Она вдруг осознала, что эти слова кажутся ему бредом.

— Правда не хотела, Питер. Да, знаю, я говорила вам много гадостей. Но всему есть предел. — Внезапно на нее накатила ярость. — Боже, неужто вы и правда обо мне такого мнения? Неужто вы думаете, что я способна на любую подлость?

— Но вы были вправе сказать мне, что мое присутствие усложняет вам жизнь.

— Да? И что, я должна была упрекать вас, что вы портите мне репутацию — хотя портить там было уже нечего? Или указала бы вам, что вы, спасибо вам большое, спасли меня от виселицы, но, увы, не от позорного столба? Мое имя изваляно в грязи, но извольте обращаться с ним как с белой лилией? До такого лицемерия я пока не дошла.

— Понимаю. И все же я осложняю вашу жизнь. А вы великодушно об этом молчали.

— Зачем вы заставили показать вам открытку?

— Затем, — отвечал он, доставая спички и поджигая уголок открытки, — затем, что если от урода с ружьем я всегда готов убежать, то прочим неприятностям предпочитаю смотреть в лицо. — Он кинул горящую записку на поднос, потом сгреб пепел в кучку, а Гарриет сидела и вспоминала о той записке, которую нашла в рукаве мантии. — Вам не за что себя корить. Вы ничего мне не говорили, я сам все понял. Признаю свое поражение и готов с вами проститься. Так?

Официант принес бренди. Гарриет сидела, не отрывая взгляда от своих рук, плотно сцепленных в замок. Несколько минут Питер молча смотрел на нее, потом мягко сказал:

— Не стоит огорчаться. У вас кофе стынет. В конце концов, я теперь тоже могу сказать: «Не тобою побеждена я. Это рок».[87] Самолюбие мое не пострадало, а это уже что-то.

— Послушайте, Питер. Боюсь, я сегодня непоследовательна. Я шла сюда с твердым намерением все это прекратить. Но только я могу сама за себя постоять. Я… я… — голос ее дрожал, — да будь я проклята, слышите, если позволю какому-то уроду или какой-то анонимке с вами разделаться!

Он выпрямился — так резко, что радостный возглас тут же перешел в болезненный стон.

— Черт бы побрал этот пластырь! Гарриет, вы геройский герой. Дайте мне вашу руку — и будем биться до конца! Эй, что это вы… В этом клубе не плачут. Здесь это не принято, если вы будете так себя вести, мне придется иметь дело с комитетом. Тогда они, наверное, вообще не будут пускать сюда женщин.

— Простите меня, Питер.

— И пожалуйста, не надо класть сахар в мой кофе.

Позже вечером, после того как Гарриет вызволила стонущего и сквернословящего Уимзи из недр дивана и отправила домой отдыхать — сколько позволят сердечные муки и проклятый пластырь, — она думала о том, что если кого здесь и победил рок, то точно не Питера. Он прекрасно знал старый бойцовский прием — используй силу противника против него самого. И все же она была уверена: если бы, когда он спросил «Так?» — она доброжелательно, но твердо ответила: «Мне жаль это говорить, но так и правда будет лучше», — дело было бы кончено.

— Хорошо бы он уже занял твердую позицию, — пожаловалась Гарриет той самой подруге, что ездила с ней в Европу.

— Он и занял, — ответила здравомыслящая подруга. — Он-то знает, чего хочет. Это ты не знаешь — вот в чем все дело. Конечно, завершать отношения — грязная работа, но с чего ты взяла, что он должен делать ее за тебя, тем паче когда сам он вовсе не хочет разрыва? Что же до анонимок, просто не обращай внимания.

Подруге легко было говорить — жизнь, хоть и полная трудов и забот, не слишком ее потрепала.

— Питер считает, мне надо нанять секретаршу, чтоб выпалывала анонимки.

— Что ж, — заметила подруга, — весьма дельный совет. Но ты, разумеется, ему не последуешь — это же он посоветовал.

— За кого ты меня принимаешь? — сказала Гарриет и наняла секретаршу.

Несколько месяцев все было спокойно. Она старалась больше не ввязываться в дискуссии об уме и сердце. В подобных спорах вечно рискуешь затронуть личные вопросы, а на этом поле Питер, с его живостью ума и самообладанием, легко обыгрывал ее, сам оставаясь неуязвимым. Пробить его броню она не могла, разве что с помощью совсем уж грубых приемов, но Гарриет начинала бояться своих вспышек ярости.

О Шрусбери ничего не было слышно. Только однажды в Михайловом триместре в одной бестолковой лондонской газете мелькнула заметка «Студенточки лишились нарядов», оповестившая общественность, что некто развел во дворе Шрусбери костер и сжег на нем мантии и что «хозяйка» колледжа приняла дисциплинарные меры. Новости про женщин всегда имели успех. Гарриет написала в газету язвительное письмо, указав редактору, что «студенточек» принято именовать «студентками» или вообще «студентами», а доктор Баринг занимает пост ректора. Результатом стало только то, что в газете опубликовали другую заметку, озаглавив ее «Прекрасные школярки» и упомянув «прелестных барышень-ученых».[88]

Она не упустила случая гневно сообщить Уимзи — первому подвернувшемуся под руку представителю мужской половины человечества, — что подобного рода пошлости то и дело слышишь, когда среднестатистический мужчина берется рассуждать об интеллектуальных интересах женщин. Уимзи ответил, что от дурных манер его всегда тошнит — но чем лучше, например, журналистский обычай называть иностранных монархов просто по имени, без титула?

Однако недели за три до конца Пасхального триместра колледж вновь потребовал внимания Гарриет — на этот раз дело коснулось ее лично и потому встревожило сильнее.

Февраль, плача и неистовствуя, переходил в март, а Гарриет получила письмо от декана.

Моя дорогая мисс Вэйн!

Хотела Вас спросить, удастся ли Вам выбраться в Оксфорд в следующий четверг на церемонию открытия нового библиотечного крыла, на которой будет присутствовать канцлер? Как Вы знаете, дата официальной церемонии назначена уже давно — а в самих зданиях, мы надеялись, можно будет жить уже к началу этого триместра. Но, к сожалению, из-за споров с конторой подрядчика и болезни архитектора мы сильно запаздываем, едва успеваем закончить работы к открытию. Честно признаться, помещения первого этажа до сих пор не отделаны. Но, разумеется, мы не могли просить лорда Оукаппла перенести визит, он же так занят — ну что ж, в конце концов, важнее ведь библиотека, а не преподавательские комнаты, хотя бедняжкам и некуда приткнуться.

Мы — и я, и доктор Баринг — очень бы хотели, чтобы Вы приехали (хотя, конечно, у Вас так много других дел). Нам бы очень помог Ваш совет, поскольку в колледже творятся весьма неприятные вещи. Конечно, мы понимаем, что автор детективов — не полицейский, но я знаю, что вы принимали участие и в настоящем расследовании, и уверена, что Вы гораздо лучше нашего сумеете выследить злоумышленника.

Только не подумайте, что нас режут в собственных постелях! Но, пожалуй, в чем-то наш случай будет даже посложнее простого честного убийства! Видите ли, нас изводит некий полтергейст и анонимщик в одном лице — можете представить, насколько это омерзительно. Похоже, первые подметные письма стали приходить некоторое время назад, но поначалу никто не обращал на них особого внимания. Я думаю, каждый хоть раз сталкивался с подобными посланиями, и хотя даже не все из них пришли по почте, понятно, что человеку со стороны не составило бы труда подбросить их в привратницкую, а то и в сам колледж. Другое дело — наглая порча имущества: последний случай был настолько вопиющим, что с этим пора уже что-то сделать. Бедная мисс Лидгейт — ее монументальный труд, «Просодия английского стиха» — вы помните, как она работала над рукописью, — искалечили и изуродовали самым гнусным образом, некоторые важные страницы и вовсе уничтожили, так что теперь их придется писать заново. Бедняжка чуть не плакала — и что самое страшное, похоже, к этому причастен кто-то из колледжа. Мы думаем, что кто-то из студенток затаил зло на профессорскую — только это уже не безобидная выходка, а чудовищная низость.

Полицию мы вызвать не можем — если бы Вы видели эти письма, то поняли бы, что огласка тут недопустима, а Вы сами знаете, как быстро передаются сплетни. Думаю, Вы видели ту отвратительную статейку про сожженные во дворе мантии. Это было в ноябре, и мы так и не нашли виновника. Разумеется, вначале мы решили, что имеем дело с глупым розыгрышем, но теперь предполагаем, что все это звенья одной цепи.

Так что если бы Вы нашли время приехать, нам бы очень пригодился Ваш опыт и мы были бы Вам бесконечно признательны. Должен же тут быть хоть какой-то выход — больше это безобразие продолжаться НЕ МОЖЕТ. Но как выследишь кого бы то ни было в колледже, где 150 человек студентов, а двери открыты и днем и ночью?

Боюсь, письмо получилось сумбурным, но я очень взволнована: открытие близится, экзаменационные листы, вступительные и студенческие, сыплются и сыплются, «как листва осенняя, устлавшая пластами лесные Валамброзские ручьи»[89]. Очень надеюсь увидеть Вас в четверг.

Искренне Ваша

Летиция Мартин

Вот ведь досада! Ничто не могло бы так повредить женщинам в университете — в любом университете, не только в Оксфорде. Конечно, в любое сообщество могут проникнуть нежелательные лица, но если в колледже пышным цветом цветут такого рода психологические выверты, родители попросту побоятся отпускать туда невинных дочек. Пусть даже не дойдет до настоящей беды (хотя никогда не знаешь, до чего доведет людей травля), все равно грязное белье будет выставлено на всеобщее обозрение — и ничего хорошего это колледжу не сулит. Поскольку, как всегда, хоть девять десятых всей грязи окажутся клеветой, оставшаяся десятая поднимется со дна колодца истины — ее-то все и запомнят.

Кто знал это лучше ее самой? Гарриет криво улыбнулась, перечитывая письмо. «Нам бы очень пригодился Ваш опыт» — да уж, опыта у нее хоть отбавляй. Разумеется, декан ничего не имела в виду и не подумала, что от этих слов кляча станет брыкаться.[90] Самой мисс Мартин в голову бы не пришло, что человеку, обвиненному в убийстве, а потом оправданному, могут писать оскорбительные письма, и, само собой, она не сообразила, что просить совета в подобном деле у печально известной мисс Вэйн — все равно что говорить о веревке в доме повешенного. Пример той наивной бестактности, к какой склонны женщины, ушедшие из мира и посвятившие себя науке. Декан пришла бы в ужас, поняв, что по-хорошему Гарри-ет ни в коем случае не следует призывать на помощь в таком деле, ведь даже в Оксфорде, даже в Шрусбери…

Да, даже в Шрусбери — во время встречи выпускников. Вот оно что. Ту записку она нашла в рукаве мантии, когда была в Шрусбери на встрече выпускников. А еще та картинка, что валялась во дворе. Была ли картинка, или записка, или обе они очередным доказательством того, что мир враждебен к Гарриет? Или же они как-то связаны с последовательными нападками на колледж? Странно было бы, если бы за такой короткий срок в одном колледже объявилось целых два злонамеренных сумасшедших. Но если сумасшедший всего один, это значит очень неприятную вещь — и тогда Гарриет просто обязана вмешаться, по крайней мере, рассказать то, что знает. В жизни бывают случаи, когда личные чувства и мотивы надо отбросить ради общих интересов — и это именно такой случай.

Гарриет нехотя подошла к телефону и заказала звонок в Оксфорд. Ожидая соединения, она обдумывала дело в свете открывшихся новых фактов. Декан не сообщила никаких подробностей относительно подметных писем — сказала только, что в них чувствуется озлобленность против профессорской и что их автор явно имеет отношение к колледжу. Казалось бы, естественно приписать жестокие выходки студенткам, но декан не знала того, что знала Гарриет. Истерзанное, больное воображение само себя растравливало: «переспелая девственность», «противоестественный образ жизни», «полоумные старые девы», «неудовлетворенные желания и подавленные импульсы», «нездоровая атмосфера» — на ум приходили все новые обороты, которые, конечно, подхватит молва. Неужели именно это и скрывается в башне на холме? Неужели башня эта похожа на башню леди Аталии из «Озорного ветра»,[91] на обитель разрушенных надежд, извращений и безумия? Если «будет око твое просто», значит, «тело твое светло будет»[92] — но разве это «око просто» вообще существует в природе? «Но что прикажете делать тем несчастным, кого угораздило родиться с умом и сердцем?» У них око заведомо не «просто». И самим им непросто — но проще ли всем остальным? (С филологической точки зрения это был сомнительный каламбур, но мысль верная.) Что ж, если таков расклад, то что все же выбирать: ум или сердце? Может быть, приходится идти на компромисс — просто чтобы не сойти с ума? Но, согласившись на компромисс, человек обрекает себя на изнурительную внутреннюю войну, на «одежду, обагренную кровью»,[93] — и, с тоской подумала Гарриет, на неизбежные последствия войны: инфляцию, спад производства и разброд в правящих кругах.

Тут на другом конце сняли трубку и раздался взволнованный голос декана. Гарриет, не забыв протараторить, что не умеет расследовать непридуманные преступления, выразила понимание и сочувствие и спросила об одной принципиально важной, на ее взгляд, детали:

— Каким почерком написаны эти письма?

— В том-то и трудность. По большей части они склеены из газетных вырезок. Так что почерка не опознать.

Все ясно. Это не два разных злоумышленника, а один и тот же. Что ж, идем дальше.

— Там просто непристойности, или оскорбления, или угрозы?

— И то, и другое, и третье. Всякие ругательства, каких бедная мисс Лидгейт просто не знает: для нее предел грубости — драма времен Реставрации. И поток угроз — кому грозят позором, кому виселицей.

Да, и в самом деле башня леди Аталии.

— Кому-нибудь, кроме преподавателей, они приходят?

— Трудно сказать, нам же про это не сообщают. Но кажется, нескольким студенткам прислали.

— И их то присылают по почте, то подбрасывают в привратницкую?

— Да, в последнее время стали писать на стенах и по ночам подсовывают под двери. Похоже, это кто-то из колледжа.

— Когда пришло первое письмо?

— Насколько я знаю, впервые письмо прислали мисс де Вайн в Михайловом триместре. Поскольку это был ее первый триместр в колледже, мы решили, что у кого-то с ней личные счеты. Но вскоре анонимки подкинули и другим людям, и стало понятно, что дело не в том. Такого у нас еще никогда не случалось. Сейчас мы думаем, что надо присмотреться к первому курсу.

Как раз первокурсницы — вне подозрений, не то что все прочие, подумала Гарриет. Вслух же заметила:

— Не стоит торопиться с выводами. Люди могут долгое время вести себя вполне обычно, пока чего-нибудь не случится. В том-то и трудность, что во всех других отношениях подобные злоумышленники выглядят нормальными людьми. Это может быть кто угодно.

— Вы правы. Боюсь, это может быть даже кто-то из нас. Вот что ужасно. Да, конечно, что говорить — немолодые девственницы и так далее. Но страшно представить, что, может, в эту самую минуту ты сидишь рядом с человеком, у которого в мыслях вот такое. Как вы думаете, а сама она, бедолага, знает, что делает? Мне уже снятся кошмары — а вдруг это я сама хожу во сне и пишу людям гадости? Боже, я так боюсь за церемонию открытия! Придет к нам бедный лорд Оукаппл, а эта гадюка станет брызгать ядом ему на ботинки. А вдруг и ему подкинут анонимку?

— Думаю, — сказала Гарриет, — я и в самом деле к вам приеду. По правде говоря, я не лучший помощник в таком деле, но приеду все равно. При встрече я вам все объясню.

— Это будет очень любезно с вашей стороны. Уверена, вы найдете какое-нибудь решение. Я так понимаю, вы захотите посмотреть улики. Да? Хорошо. Каждую бумажку будем беречь у сердца. Наверное, стоит брать их пинцетом, чтобы не оставлять отпечатков пальцев?

Гарриет усомнилась, что отпечатки пальцев здесь помогут, но посоветовала все же принять меры предосторожности, просто из принципа. Затем попрощалась под несмолкающие благодарности на том конце провода и так и застыла с трубкой в руках. Есть ли ей с кем посоветоваться? Есть, но ей вовсе не хотелось обсуждать с ним подметные письма, тем паче — то, что творится за стенами университетских башен. Она решительно повесила трубку и отодвинула телефонный аппарат.

Но на следующее утро она проснулась в другом настроении. Иногда личные чувства и мотивы надо отбросить ради общего блага. Так она сказала — значит, отбросит. Уимзи может быть полезен колледжу — и она попросит его о помощи. Приятно ей или нет, хочется или нет ей услышать «я же вам говорил» — она спрячет свою гордость в карман и обратится к нему за советом. Она приняла ванну и оделась, окрыленная сознанием своей бескорыстной преданности благому делу. Затем прошла в гостиную и с удовольствием позавтракала, все еще лучась самодовольством. Она уже доедала тосты с джемом, когда пришла секретарша и принесла утреннюю почту. Среди писем была записка от Питера, сочиненная явно наспех и посланная накануне с вокзала Виктория.

Срочно вызвали, еду за границу. Сначала в Париж, потом в Рим. Куда потом — одному богу известно. Если буду Вам нужен — per impossibile[94], — со мной можно связаться через посольства, или же пишите на Пикадилли, мне перешлют. В любом случае первого апреля ждите письма.

П. Г. Б. У.

Post occasio calva.[95] Не будешь же закидывать посольства рассказами о череде смутных и непонятных мелких происшествий в одном оксфордском колледже, тем паче если адресат твой занят собственными расследованиями и колесит по Европе. Судя по всему, его вызвали по очень срочному делу — записка была написана в спешке и довольно коряво, словно бы нацарапана в последний момент, уже в такси. Гарриет позволила себе развлечься, гадая, что же произошло: может, застрелили принца Руритании,[96] или вновь объявился Великий Мошенник, или цивилизации угрожает международный заговор и на нее хотят направить Смертельный Луч — в той литературе, к которой она и сама была причастна, такое случается на каждом шагу. Но что бы ни произошло, одно было ясно: помощи ждать не от кого, надо действовать самой и утешаться сознанием своей независимости.

Глава V

Девичество есть картина изящная, как ее называет Бонавентура, благостная сама в себе и, если угодно поверить паписту, похвальная. И хотя иное неудобство, раздражение, одиночество и т. д. и присущи таковым особам… все же сии беды легко выносимы и не более чем игрушки по сравнению с известными нередкими обременениями супружества… И мне порою думается, что неплохо было бы среди многочисленных богатых Холостяков найтись такому благотворителю, кто построил бы монашескую Коллегию для старых, обветшалых, неказистых или ропотливых девиц, дабы поселить в ней тех, кто утратил свои первые любови, или встретился с иным несчастьем, или по любой другой причине хочет вести жизнь одинокую. Остальное же, говорю я, суть игрушки в сравнении, которые довольно вознаграждаются бесчисленными радостями и несравненными преимуществами Девичества.[97]

Роберт Бертон

Гарриет подъезжала к Оксфорду под ледяным ливнем, который умудрялся просочиться даже через швы откидного верха и заставлял дворник работать в полную силу. Уже это одно делало поездку совсем не похожей на ту, июньскую, но главная перемена была в ее чувствах. Тогда Гарриет ехала в колледж неохотно, с тяжелым сердцем: блудная дочь, она хоть и не опустилась до мрачной романтики свиных рожков, но и не надеялась на откормленного тельца.[98] Теперь колледж сам узнал, что значит пятно на репутации, и обратился к ней за помощью, не слишком заботясь о морали, но уповая на ее профессиональные навыки. Не то чтобы Гарриет так уж волновала эта загадка и не то чтобы она рассчитывала ее разгадать, но теперь на нее можно было смотреть просто как на работу, которую предстоит сделать. В июне каждый указатель заставлял ее думать: «Еще не скоро — еще тридцать миль можно не волноваться — еще двадцать миль едем спокойно — еще десять миль, это не скоро». Теперь, напротив, она торопилась добраться в Оксфорд как можно быстрее — вероятно, отчасти виной тому была погода. Она съехала по Хедингтонскому холму, думая только о том, как бы машину не занесло, пересекла Модлин-бридж, ограничившись лишь едким замечанием в адрес стайки велосипедистов, пробормотала «слава богу», добравшись до ворот на Сент-Кросс-роуд, и радушно поздоровалась с привратником Паджеттом.

— Доброе утро, мисс. Гадкая нынче погода. Декан распорядилась, мисс, поселить вас в гостевой комнате в Тюдоровском здании, сама она сейчас на встрече, но к чаю вернется. Вы знаете, где гостевая комната, мисс? Наверно, в ваше-то время ее не было. Так вот, это на Новом мосту, мисс, между Тюдоровским зданием и Северной пристройкой, где раньше был коттедж, только теперь-то его снесли, поднимаетесь по главной лестнице, идете мимо Западной аудитории, той, где раньше была студенческая гостиная, мисс, пока не сделали новый вход и не сдвинули лестницу, потом направо и по коридору примерно до середины. Как бы вы не заплутали, мисс. Это только скауты вам могут показать, да где ж их сейчас найти.

— Спасибо, Паджетт. Я не заплутаю. Сейчас только поставлю машину в гараж.

— Не беспокойтесь, мисс. Льет как из ведра. Я сам позже ее поставлю. Пусть постоит немножко так, кому она мешает. И чемодан ваш я отнесу, мисс, я б вас и проводил, да только вот не могу отлучиться, пока миссис Паджетт из буфета не вернется.

Гарриет вновь попросила его не беспокоиться.

— Если знать, мисс, тут пройти-то несложно. Но из-за всех этих перестановок — тут оттяпают, там надстроят, еще где-нибудь что-нибудь поменяют — наши прежние леди часто путаются.

— Я не запутаюсь, Паджетт.

И в самом деле, ей не составило труда отыскать таинственную гостевую комнату, ориентируясь по передвинутой лестнице и снесенному коттеджу. Из окон она могла обозревать Старый двор, а вот Новый двор не просматривался, и большая часть здания Библиотеки была скрыта за пристройкой Тюдоровского здания.

Выпив чаю у декана, Гарриет и заметить не успела, как оказалась в профессорской, где собралось внеплановое заседание под предводительством ректора. Ей предъявили материалы дела — сложенные в кучку горестные плоды чьей-то извращенной фантазии. Там было штук пятнадцать подметных писем — их специально хранили для исследования. Чуть меньше половины — картинки вроде той, что Гарриет в июне подобрала на газоне. Еще были записки, в самых неблаговидных выражениях извещавшие разных членов колледжа, что их грехи падут на их же голову, что в приличном обществе им не место и что если они не оставят в покое мужчин, пусть не ждут ничего хорошего. Некоторые из этих посланий пришли по почте, другие кто-то подбросил на подоконник или под дверь, и все они были составлены из букв, вырезанных из газет и наклеенных на дешевую писчую бумагу. Еще было две записки к студенткам: одна к старшекурснице, безобидной девушке с хорошими манерами, которая готовилась к выпускным экзаменам по классической филологии, другая — к мисс Флаксман, чрезвычайно одаренной второкурснице. Последняя записка была сформулирована яснее, чем все прочие, — в ней упоминалось реальное имя. «Не оставишь в покое Фаррингдона, …, — пеняй на себя». В середине стояло грязное ругательство.

Оставшиеся материалы были представлены, во-первых, брошюрой мисс Бартон «Положение женщин в современном государстве». Как-то воскресным утром библиотечный экземпляр этой книги обнаружили весело потрескивающим в камине в студенческой, которая располагалась в здании Берли. Во-вторых, к делу были приобщены гранки и рукопись «Просодии английского стиха» мисс Лидгейт. С ними произошла следующая история. Мисс Лидгейт наконец внесла в гранки все необходимые исправления и уничтожила ранние редакции своей работы. После этого она передала гранки вместе с рукописью предисловия мисс Гильярд, которая согласилась прочесть текст и проверить точность исторических ссылок. Мисс Гильярд утверждала, что получила текст в субботу утром и отнесла к себе в комнату (которая располагалась на той же лестнице, прямо над комнатой мисс Лидгейт). Затем она ходила с гранками в библиотеку (старую, в Тюдоровском здании, которую теперь должна была заменить новая) и там их читала, сверяясь со справочниками. В тот день, по ее словам, она была в библиотеке одна — только у дальних стеллажей она заметила кого-то незнакомого. Потом мисс Гильярд ушла в трапезную обедать, а бумаги оставила на столе. После обеда она повела группу первокурсниц на реку, проверить, насколько они искусны в парной гребле. Вернувшись наконец в библиотеку, она обнаружила, что бумаги со стола исчезли. Сначала она подумала, что это мисс Лидгейт, увидев свой труд на столе, решила его забрать и внести новые важнейшие исправления. Поэтому она пошла к мисс Лидгейт, но той не было в комнате. По ее собственным словам, мисс Гильярд удивило, что коллега забрала материалы, не оставив даже записки, но по-настоящему встревожилась она только перед ужином, когда, в очередной раз стучась в комнату к мисс Лидгейт, вдруг вспомнила, что та собиралась на пару дней уехать в Лондон. Разумеется, тут же начались поиски и расспросы, но успехом они не увенчались. И только в понедельник утром, после службы, гранки обнаружили в профессорской — они были разбросаны по столу и по полу. Нашла их мисс Пайк — она первая из донов зашла в комнату. Скаут, которая убирала в профессорской, уверяла, что до службы там ничего не валялось, а выглядели бумаги так, будто их подбросили в окно — что было нетрудно сделать. Однако никто не заметил под окнами ничего подозрительного, хотя допросили весь колледж, особенно тех, кто позже прочих пришел в часовню и у кого окна напротив профессорской.

Найденные гранки были сплошь измалеваны типографскими чернилами. Все исправления на полях были начерно закрашены, то тут, то там уродливыми буквами были накорябаны ругательства. Рукописное предисловие сожгли, о чем победно сообщала надпись из больших букв, вырезанных откуда-то и наклеенных на первой странице прямо поверх текста.

Вот такими новостями мисс Гильярд пришлось встретить мисс Лидгейт, вернувшуюся в колледж в тот же день после завтрака. Попробовали выяснить, когда именно гранки унесли из библиотеки. Удалось опознать человека в дальнем эркере — им оказалась мисс Берроуз, библиотекарь. Она, однако, сказала, что не видела мисс Гильярд — в библиотеку та пришла позже, а на обед ушла раньше. Не видела она и гранок на столе — по крайней мере, не обратила внимания. В субботу в библиотеке было мало посетителей, но второкурсница, которая в три часа зашла свериться с позднелатинским словарем Дьюкенджа и, сняв книгу с полки, положила ее на стол, уверяла, что заметила бы гранки, если бы было что замечать. Студентку звали мисс Уотерс, она училась французской словесности у мисс Шоу.

Неудобно получилось со свидетельством казначея: та видела мисс Гильярд у дверей профессорской как раз в понедельник утром, перед службой. Но мисс Гильярд объяснила, что только до двери и дошла: она собиралась в профессорскую за забытой мантией, но потом вспомнила, что оставила ее в Елизаветинском здании, и отправилась туда, еще не успев войти в комнату. Она сердито осведомилась, уж не подозревает ли казначей, что это она испортила гранки. «Разумеется, нет, — заверила мисс Стивенс, — но если бы мисс Гильярд заходила в профессорскую, она бы знала, были ли гранки в комнате на тот момент, и, соответственно, помогла бы установить или terminus a quo, или же, напротив, terminus ad quem».[99]

Этим список вещественных доказательств исчерпывался, не считая того факта, что у колледжского секретаря и финансового распорядителя мисс Эллисон пропала большая бутылка типографских чернил. Ни в субботу вечером, ни в воскресенье распорядитель в свой кабинет не заходила и могла сказать только, что в час дня в субботу бутылка была еще на месте. Дверь кабинета она никогда не закрывала, поскольку деньги хранились в другом месте, а все ценные бумаги были заперты в сейфе. А ее помощница жила не в колледже и в выходные не приходила.

Больше интереса для следствия не представляло почти ничего — разве что на стенах в коридорах и туалетах то и дело появлялись грубые надписи. Но надписи эти, конечно, сразу же стирали, поэтому осмотреть их было нельзя. Разумеется, после пропажи и порчи гранок следовало принять административные меры. Доктор Баринг обратилась ко всему колледжу и призвала очевидцев дать показания. Но никаких показаний не последовало, и ректор написала приказ, запрещающий разглашать информацию о происходящем за пределами колледжа: всякому, кто поставит в известность прессу, университетскую или национальную, грозило строгое дисциплинарное взыскание. Кроме того, члены Шрусбери осторожно навели справки в других женских колледжах и выяснили, что такого рода безобразия нигде больше не творятся.

Поскольку на данный момент все факты свидетельствовали о том, что нападки на колледж начались не раньше прошлого октября, подозрение закономерно пало на студенток первого курса. Когда доктор Баринг дошла до этого пункта, Гарриет сочла, что пора вмешаться.

— Боюсь, — сказала она, — что мои показания позволят исключить и первый курс, и вообще большую часть студенток. — И, борясь с неловкостью, она рассказала о двух подметных письмах, которые обнаружила во время встречи выпускников.

— Благодарю вас, мисс Вэйн, — сказала ректор, когда Гарриет окончила свой рассказ. — Мне искренне жаль, что вам пришлось пережить столь неприятные мгновения. И разумеется, ваше свидетельство существенно сужает круг подозреваемых. Если злоумышленник присутствовал на встрече выпускников — значит, скорее всего, это либо кто-то из немногих студенток, которые тогда остались в колледже из-за устных экзаменов, или кто-то из скаутов, или же одна из нас.

— Да. Боюсь, что именно так.

Доны переглянулись.

— Очевидно, — продолжала доктор Баринг, — это не может быть одна из выпускниц, поскольку выходки продолжаются уже довольно долго. Не может это быть и кто-то из посторонних, кто в колледже не живет, — некоторые письма подбрасывали в комнаты прямо под дверь, а кроме того, установлено, что надписи на стенах появлялись уже после полуночи. Таким образом, виновника следует искать среди сравнительно небольшого круга лиц — среди тех трех категорий, что я обозначила.

— И конечно же, — добавила мисс Берроуз, — гораздо вероятнее, что это кто-то из скаутов, а не одна из нас. Мне трудно даже вообразить, чтобы кто-то в профессорской опустился до таких гнусностей. Но что до людей другого класса…

— Вы несправедливы, — парировала мисс Бартон. — Я совершенно убеждена, что мы не должны поддаваться классовым предрассудкам.

— Насколько я знаю, у всех наших скаутов безупречная репутация, — сказала казначей. — Можете быть уверены, я с большим тщанием подбираю персонал. Те, кто не ночует в колледже, — уборщицы и другие слуги, разумеется, вне подозрений. Кроме того, напомню, бóльшая часть скаутов живет в своем крыле. При этом главный вход в нашем крыле на ночь запирается, а все окна первого этажа зарешечены. Запасной вход отгорожен от остальных зданий колледжа железной калиткой. Так что попасть из скаутского крыла в наше можно одним-единственным способом — через буфет. Но и он на ночь запирается. Ключи хранятся у главного скаута, Кэрри. Она работает в колледже уже пятнадцать лет, и, полагаю, ей можно доверять.

— Никогда не понимала, — язвительно вставила мисс Бартон, — зачем запирать на ночь бедных слуг. Прямо как диких зверей. А все остальные ходят где пожелают. Впрочем, в данном случае все оказалось к лучшему.

— Вы прекрасно знаете, почему мы так делаем, — сказала казначей. — У служебного входа нет привратника, кроме того, через стены колледжа нетрудно перелезть. Решетки стоят на всех окнах первого этажа, выходящих на улицу или на Кухонный двор, — в наших комнатах в том числе. Что же до буфета, то его запирают для того, чтобы студенты не таскали еду — насколько я знаю, при моей предшественнице они только этим и занимались. Так что, как видите, ограничения касаются членов колледжа в той же мере, что и скаутов.

— А кто из скаутов живет в других зданиях? — спросила финансовый распорядитель.

— В каждом здании их по нескольку человек, — ответила казначей. — Все они женщины порядочные и уже давно у нас служат. У меня с собой нет списка, но, кажется, в Тюдоровском здании их три, в Елизаветинском — то ли три, то ли четыре, и еще четыре живут в мансардах в Новом дворе. В Берли живут только студенты. А, и еще, конечно, есть личная прислуга ректора и горничная в лазарете — она живет там же, где фельдшер.

— Я проверю своих слуг и выясню, не причастен ли кто-нибудь из них к этому делу, — сказала доктор Баринг. — Казначея я попрошу навести справки о горничной из лазарета. И не лишним будет следить за теми скаутами, которые ночуют в колледже, — это в их же интересах.

— Вы не можете не признать… — с горячностью начала было мисс Бартон.

— Это в их же интересах, — твердо повторила ректор. — Вы совершенно правы, мисс Бартон, нет оснований подозревать скаутов более, нежели нас самих. Но именно поэтому нужно как можно скорее снять с них подозрения.

— Несомненно, — сказала казначей.

— Что же до того, каким образом устроить проверку, — продолжала ректор, — касается ли дело скаутов или кого угодно, я уверена, что чем меньше людей будут знать детали, тем лучше. Возможно, мисс Вэйн выскажет какое-нибудь дельное предложение, мне лично или же…

— Вот-вот, — мрачно прервала ее мисс Гильярд. — Или же кому? Насколько я понимаю, никому из нас доверять нельзя.

— К сожалению, это правда, — согласилась ректор, — и сама я тоже под подозрением. Нет нужды говорить, что я всецело доверяю членам колледжа, всем вместе и каждому по отдельности, однако же я убеждена, что, как и в случае со скаутами, в наших интересах принять все возможные меры предосторожности. Вы что-то хотели сказать, проректор?

— Несомненно, тут вовсе не нужно делать различий, — сказала мисс Лидгейт. — Я готова подвергнуться любым следственным процедурам.

— Вас-то как раз ни в чем не заподозришь, — заметила декан. — Вы же больше всех пострадали.

— В какой-то мере мы все тут пострадали, — сказала мисс Гильярд.

— Боюсь, — подала голос мисс Эллисон, — придется допустить, что это может быть обманный ход, — насколько я понимаю, эти… э… анонимщики часто посылают письма самим себе, чтобы рассеять подозрения. Ведь так, мисс Вэйн?

— Да, — признала Гарриет. — Честно говоря, не очень верится, чтобы кто-либо намеренно причинил себе такой ущерб, какой понесла мисс Лидгейт, но если начать проводить подобные различия, то уже не остановишься. Я считаю, в нынешней ситуации нас устроит только однозначное алиби.

— А алиби у меня нет, — сказала мисс Лидгейт. — В субботу я уехала уже после того, как мисс Гильярд ушла обедать. Более того, в обеденное время я зашла в Тюдоровское здание, занести мисс Чилперик ее книгу, так что запросто могла бы заглянуть еще и в библиотеку и забрать рукопись.

— Но у вас алиби на то время, когда ваши гранки нашли в профессорской, — заметила Гарриет.

— Нет, — возразила мисс Лидгейт, — и того нет. Я приехала ранним поездом, когда все были в часовне. Конечно, чтобы забросить гранки в профессорскую и вернуться к себе в комнату, пока их не нашли, мне пришлось бы поторопиться — но я могла успеть. В любом случае я хочу, чтобы со мной обходились так же, как с остальными.

— Спасибо, — сказала ректор. — Все ли с этим согласны?

— Уверена, в этом вопросе мы единодушны, — отозвалась декан. — Но мы забыли еще об одной категории подозреваемых.

— Да, о студентках, которые оставались в колледже во время встречи выпускников, — сказала ректор. — Что мы о них знаем?

— Я не помню точно, кто там был, — ответила декан, — но думаю, большинство из них готовились к выпускным экзаменам на степень и сейчас уже окончили колледж. Потом сверюсь со списком. А, еще была мисс Каттермол, она готовилась к экзаменам первой ступени — уже повторно.

— Точно, — подтвердила казначей. — Каттермол.

— А та женщина, которая сдавала экзамены второй ступени, — забыла, как ее зовут. Хадсон, кажется? Ее не было тогда в колледже?

— Была, — сказала мисс Гильярд.

— Как я понимаю, одна сейчас на втором курсе, другая на третьем, — сказала Гарриет. — Кстати, а ничего не известно про Фаррингдона, который упоминается в письме к мисс Флаксман?

— Это самое интересное, — сказала декан. — Этот Фаррингдон учится, если я не ошибаюсь, в Нью-колледже, причем они были помолвлены с Каттермол еще до того, как поступили в Оксфорд, а сейчас он помолвлен с Флаксман.

— Вот как?

— И, как я поняла, в первую очередь — или отчасти — из-за того подметного письма. Мне рассказали, что, получив анонимку, мисс Флаксман обвинила мисс Каттермол и показала письмо Фаррингдону — в итоге молодой джентльмен разорвал помолвку и теперь ухаживает за Флаксман.

— Некрасиво вышло, — заметила Гарриет.

— Да. Правда, та помолвка была не более чем семейной договоренностью, а теперь все просто признали fait accompli.[100] Но кажется, второй курс страшно всполошился.

— Понятно.

— Остается вопрос, — сказала мисс Пайк, — какие шаги мы собираемся предпринять? Мы спросили совета у мисс Вэйн, и лично я готова признать — особенно в свете того, что мы только что услышали, — что нам никак не обойтись без посторонней помощи. При этом ясно, что полицию сюда вмешивать нежелательно. Но тогда у меня вопрос: предполагает ли мисс Вэйн сама вести расследование? Или же она посоветует обратиться к частному детективу? Или что?

— Честно признаться, я в неловком положении, — сказала Гарриет. — Я хочу помочь, чем только сумею, но вы ведь понимаете, что такого рода расследование займет много времени, особенно если вести его в одиночку. Это место — проходной двор, и патрулировать его почти невозможно. Понадобился бы целый отряд агентов — и даже если нарядить их скаутами или студентками, это вызовет недоумение.

— А исследование вещественных доказательств тут не поможет? — спросила мисс Пайк. — Лично я готова предоставить свои отпечатки пальцев или подвергнуться любой другой процедуре.

— Боюсь, — ответила Гарриет, — что дактилоскопия не столь много дает на практике, как может показаться из книг. То есть, разумеется, мы можем взять отпечатки пальцев у всей профессорской, а возможно, и у скаутов, хотя им это придется не по вкусу. Но только сомневаюсь, что на такой грубой бумаге различишь какие-либо отпечатки. Кроме того…

— Кроме того, — подхватила декан, — в наши дни любой преступник знает, что нужно работать в перчатках.

— А если не знал, — мрачно заметила мисс де Вайн, до сих пор молчавшая, — то узнал только что.

— Черт! — вскрикнула декан. — Я забыла, что это одна из нас.

— Вот почему я говорила, — вставила ректор, — что нам не следует обсуждать методы расследования.

— Сколько человек держали в руках эти письма? — спросила Гарриет.

— Думаю, немало, — ответила декан.

— А нельзя ли устроить обыск… — начала было мисс Чилперик. Она была самой молодой из донов — невысокая, худенькая, застенчивая женщина, помощник тьютора по английской словесности, известная в первую очередь тем, что была помолвлена с младшим доном из другого колледжа.

Ректор не дала ей договорить:

— Прошу вас, мисс Чилперик. Воздержитесь от такого рода предложений. Возможно, вы кого-то предупредили.

— Невыносимое положение, — сказала мисс Гильярд. Она сердито взглянула на Гарриет, как будто невыносимое положение создала именно она. Что ж, в каком-то смысле так и было.

— Похоже, — сказала финансовый распорядитель, — что хотя мы сами позвали сюда мисс Вэйн, ни последовать ее совету, ни даже выслушать его мы не в силах. Сцена в духе Гилберта и Салливана.[101]

— Давайте спросим напрямую, — предложила ректор. — Вы советуете обратиться к частному детективу?

— Только весьма необычному, — сказала Гарриет, — обычный бы вам совсем не подошел. Но я знаю одну организацию, где вы можете найти нужного человека и рассчитывать на полную конфиденциальность.

Она вспомнила о мисс Кэтрин Климпсон, содержавшей машинописное бюро, которое на самом деле было женским детективным агентством и занималось мелкими расследованиями. Агентство давно стало самоокупаемым, но Гарриет знала, что основано оно на деньги Питера Уимзи. Она была одной из немногих людей в Королевстве, кто это знал.

Мисс Эллисон кашлянула.

— Плата за услуги детективных агентов, — заметила она, — будет странно смотреться в годовом отчете.

— Думаю, это разрешимо, — сказала Гарриет. — Я лично знаю это агентство. Возможно, плата и не потребуется.

— Это неправильно, — сказала ректор. — Работа конечно же должна оплачиваться. Я готова взять расходы на себя.

— Так тоже неправильно, — возразила мисс Лидгейт. — Разумеется, мы на это не согласимся.

— Может быть, я сначала спрошу о размере гонорара? — предложила Гарриет. Сказать по правде, об этой стороне дела она ничего не знала.

— Спросить не помешает, — согласилась ректор. — Между тем…

— Я хотела бы предложить, — сказала декан, — оставить все это дело на рассмотрение мисс Вэйн, поскольку она единственная в этой комнате вне подозрения. Возможно, на свежую голову ей придет какая-нибудь мысль, и с утра она вам ее изложит. Или не с утра — ведь с утра у нас церемония открытия и визит лорда Оукаппла, — а в какое-нибудь другое время.

— Хорошо, — сказала Гарриет в ответ на вопросительный взгляд ректора. — Так и решим. И если я придумаю, чем могу быть вам полезна, то сделаю все, что в моих силах.

Ректор поблагодарила ее.

— Мы все понимаем неловкость нашего положения и постараемся как можно скорее решить это дело. И еще: что бы ни думала и ни чувствовала каждая из нас, совершенно необходимо отгонять все смутные подозрения и стараться не говорить ничего такого, что звучало бы как обвинение. Ничто так не разрушает научное сообщество, как атмосфера взаимного недоверия. Со своей стороны повторю, что всецело доверяю каждому члену профессорской. Я буду стараться сохранить непредвзятость ума и вас, коллеги, призываю к тому же.

Доны с этим согласились, и встреча окончилась.

— Что ж, — сказала декан, когда они с Гарриет шли по направлению к Новому двору, — в жизни еще не была на таком неуютном собрании. Дорогая моя, вы бросили бомбу!

— Боюсь, что да. Но что мне было делать?

— Разумеется, нечего. Боже мой! Легко ректору говорить о непредвзятости ума, но мы теперь будем отчаянно гадать, что думают о нас коллеги и не даем ли мы повода заподозрить нас в сумасшествии. Вот эта-то подозрительность — самое страшное, понимаете?

— Понимаю. Кстати сказать, я наотрез отказываюсь подозревать вас. Уж вы-то в высшей степени в здравом уме. Вы самый здравомыслящий человек, кого я встречала.

— Не сказать, чтобы вы проявили непредвзятость, но спасибо на добром слове. И ректора с мисс Лидгейт тоже ни в чем не заподозришь, ведь правда? Но думаю, лучше так не говорить. Иначе методом исключения… Боже! Неужели не найдется какого-нибудь чужака с фальшивым железным алиби?

— Надеюсь, что найдется. Кроме того, в нашем распоряжении те две студентки и скауты.

Они вошли в гостиную декана. Мисс Мартин яростно разворошила угли в очаге, села в кресло и уставилась на огонь. Гарриет, примостившись на кушетке, смотрела на нее.

— Послушайте, — сказала декан, — вам не стоит делиться своими соображениями со мной, но зато нам всем ничто не мешает делиться соображениями с вами. Правда? Ну так вот. Какова цель этих нападок? Это не похоже на личные счеты. Скорее на слепую ненависть ко всему колледжу. Что за этим стоит?

— Ну, может быть, кто-то считает, что колледж его чем-то оскорбил. А может, сводит личные счеты, прикрываясь дымовой завесой. Или просто забавляется — безобразия часто устраиваются из этих соображений, если слово «соображение» тут уместно.

— Но тогда это просто хулиганство. Все равно что дети перевернут мебель или слуги притворятся привидениями. И раз уж мы о слугах, как вам мысль, что виновен кто-то из них? Разумеется, мисс Бартон будет возражать. И все-таки в этих записках очень грубая лексика.

— Да, — сказала Гарриет. — Но там нет ни одного слова, которого бы я, к примеру, не знала. Я вот что думаю: возьмите чопорнейшего человека — и под наркозом он извлечет из своего подсознания самые неожиданные слова. Более того, чем чопорней человек — тем грубей будет ругань.

— Вы правы. Кстати, вы заметили, что в этих письмах нет ни одной ошибки?

— Да, заметила. Возможно, это значит, что автор писем — человек образованный, хотя обратное не обязательно верно. Я имею в виду, что грамотные люди могут намеренно писать неграмотно, так что ошибки на письме мало что доказывают. Но вот отсутствие ошибок не подделаешь — это следствие грамотности. Боюсь, я непонятно говорю.

— Нет, все понятно. Грамотный человек может притвориться неграмотным, а неграмотному притвориться грамотным не легче, чем мне — математиком.

— Но она могла пользоваться словарем.

— Все равно это значит, что словарь присутствует в ее картине мира, как сейчас принято говорить. Как вы думаете, а не глупо со стороны злоумышленника писать без ошибок?

— Не знаю. Образованные люди часто не умеют правдоподобно подделать неграмотность: делают ошибки в простых словах, но правильно пишут сложные. Разоблачить их не так уж трудно. Возможно, как раз умнее вовсе не притворяться…

— Понимаю. Значит ли это, что скаутов можно исключить? Хотя кто знает, вдруг они пишут грамотней нас. Они часто знают больше нас. И уж точно лучше одеваются. Но я не о том. Прервите меня, как начну нести ерунду.

— Никакой ерунды вы не несете, — сказала Гарриет. — Все, что вы говорите, очень верно. Пока что никого исключить не получается.

— И куда, — продолжала декан, — деваются изрезанные газеты?

— Так нечестно, — сказала Гарриет, — вы меня опередили. Я как раз сама об этом думала.

— А мы этот вопрос уже изучили, — удовлетворенно сообщила декан. — Как только мы заметили беспорядки, то есть примерно с начала этого триместра, мы стали проверять все газеты в профессорской и студенческой. Прежде чем выбросить газеты, их сверяют со списком и смотрят, не изрезаны ли страницы.

— Кто этим занимается?

— Миссис Гудвин, мой секретарь. Наверное, вы еще ее не видели. Она живет здесь только во время триместра. Очень приятная девушка — то есть женщина. Она овдовела и осталась без гроша, а у нее еще десятилетний сын в начальной школе. Когда умер ее муж, школьный учитель, она пошла учиться на секретаря и буквально нашла себя. Миссис Гудвин просто незаменима, ценный и надежный помощник.

— Она была в колледже во время встречи выпускников?

— Да, конечно. Она… о боже! Разумеется, вы не думаете, что… нет, ну это просто нонсенс. Это в высшей степени порядочная и разумная женщина. Она так признательна колледжу за то, что нашла работу, и, конечно, не стала бы ею рисковать.

— Все равно нужно внести ее в список. Как давно она здесь работает?

— Дайте подумать. Почти два года. До встречи выпускников все было спокойно, а она уже целый год жила в колледже.

— Но члены профессорской и скауты жили в колледже еще дольше — по крайней мере, большинство из них. Ни для кого нельзя сделать исключения. А что известно о других секретарях?

— Секретарь ректора, мисс Парсонс, живет в доме ректора. Секретари казначея и финансового распорядителя не живут в колледже, так что их можно исключить.

— Давно мисс Парсонс здесь работает?

— Четыре года.

Гарриет записала имена миссис Гудвин и мисс Парсонс.

— Думаю, — сказала она, — что в интересах самой миссис Гудвин стоит проверять газеты второй раз. Не то чтобы это много дало: если злоумышленница знает, что газеты проверяют, она к ним не притронется. А скорее всего, она знает — слишком много с ними возни.

— Похоже на то. В том-то и трудность, верно?

— А что с теми газетами, которые люди покупают сами?

— Естественно, их мы проверить не можем. Мы стараемся следить за корзинами для бумаг. У нас ничего не сжигают: содержимое корзин собирают в мешки и отправляют их на бумажные фабрики — или кто там платит пару пенсов за кипу старых газет. Почтенному Паджетту поручено тщательно просматривать мешки — но это адский труд. А кроме того, во всех комнатах есть камины — кто станет выбрасывать газеты в корзины для бумаг?

— А что вы скажете о сожженных мантиях? Устроить костер во дворе — довольно трудоемкое дело. Тут явно понадобился не один человек.

— Мы не уверены, что это часть одного целого. В то воскресенье перед ужином около дюжины человек бросили свои мантии где попало — вы знаете, как это бывает. Кто-то забыл мантию в портике Елизаветинского здания, кто-то в трапезной у подножия лестницы, и так далее. Люди приносят их заранее, чтобы потом надеть в часовню. — Гарриет кивнула. Воскресная служба без четверти восемь была обязательной для всех — это было что-то вроде общего собрания. — Ну так вот, когда зазвонил колокол, эти люди никак не могли найти свои мантии — а значит, идти в часовню. Все, конечно, решили, что это розыгрыш. Но посреди ночи кто-то вдруг заметил во дворе всполохи огня — оказалось, что горит бомбазин.[102] Мантии обильно полили бензином, так что костер получился на славу.

— А откуда взяли бензин?

— Стащили канистру у Маллинза, у которого мотоцикл. Помните Маллинза — привратника в Джоветтлодж? Мотоцикл его стоит в сарае неподалеку от привратницкой. Сарай он тогда не запер — зачем бы? Сейчас он уже его запирает, но толку мало. Так что кто угодно мог зайти и взять канистру. Они с женой ничего не слышали — оба спали сном праведников. Костер развели на Старом дворе — на газоне осталась уродливая проплешина. Когда разгорелся огонь, все высыпали на улицу, так что злоумышленнице ничего не стоило затеряться в толпе. Сожгли четыре магистерские мантии, две мантии стипендиатов и еще несколько мантий коммонеров, но не думаю, чтобы их отбирали специально, просто взяли те, что плохо лежали.

— Интересно, где их держали после ужина, до того как развели костер. Если разгуливать по колледжу с ворохом мантий, рано или поздно вызовешь подозрение.

— Нет, дело было в конце ноября, так что вечером было совсем темно. Ничто не мешало спрятать мантии в какой-нибудь аудитории. Понимаете, мы их не очень тщательно искали. Пострадавшие решили, что их разыгрывают, и ужасно рассердились, но решительных действий не предприняли. Большинство накинулись на приятелей.

— Да. Боюсь, сейчас мы этот вопрос не разрешим. Пожалуй, я пойду приведу себя в порядок перед ужином.

Ужин за Высоким столом проходил в весьма неловкой обстановке. Беседу героическими усилиями удерживали вокруг научных и общественных тем. Студентки весело и шумно щебетали — тень, упавшая на колледж, не омрачила их сердец. Гарриет поглядывала на них.

— Мисс Каттермол — это вон та девушка за столом справа? В зеленом платье, безвкусно накрашенная?

— Да, это она, — ответила декан. — А как вы догадались?

— Я видела ее на встрече выпускников. А где неотразимая мисс Флаксман?

— Что-то ее не видно. Может быть, не пришла на ужин. Они часто так делают: сварят яйцо прямо у себя в комнате, лишь бы не переодеваться. Вот лентяйки. А мисс Хадсон — вон та девушка за средним столом, в красном джемпере. Брюнетка в роговых очках.

— Она кажется вполне нормальной.

— Насколько я знаю, так и есть. Я думала, мы вообще все здесь нормальны.

— Мне кажется, мисс Вэйн, — заметила мисс Пайк, услышавшая конец их разговора, — даже убийцы выглядят как нормальные люди. Или вы разделяете идеи Ломброзо?[103] Насколько я понимаю, сейчас они уже большей частью опровергнуты.

Гарриет была рада возможности поговорить об убийцах.

После ужина Гарриет почувствовала себя неприкаянной. Она понимала, что надо что-то делать, кого-то расспрашивать, но не знала, с чего начать. Декан сказала, что займется какими-то списками, но позже к ней можно зайти. Мисс Берроуз, библиотекарь, собиралась внести последние штрихи в украшение Новой библиотеки — с утра ведь уже открытие. Весь день она таскала и сортировала книги и с помощью нескольких студенток расставила их по полкам. Многие доны тоже сказали, что у них дела, — кажется, подумала Гарриет, им теперь неловко друг с другом.

Поймав казначея, Гарриет спросила, нельзя ли ознакомиться с планом колледжа и списком комнат. Мисс Стивенс ответила, что даст ей список, а план, кажется, есть в кабинете у финансового распорядителя. Затем повела Гарриет в Новый двор, чтобы отдать ей требуемое.

— Надеюсь, — сказала казначей, — вы не станете придавать особого значения тому, что мисс Берроуз говорила о скаутах. Лично я была бы очень рада, если бы всю прислугу можно было поселить в скаутском крыле и тем самым очистить от подозрений, но, увы, там просто не хватит на всех места. Разумеется, я дам вам имена тех, кто живет в других зданиях, — я согласна, что меры предосторожности здесь нужны. Но все же я думаю, что случай с гранками мисс Лидгейт позволяет полностью исключить скаутов. Мало кто из них вообще знал об этих гранках и о том, насколько они важны, и им бы в голову не пришло портить рукопись. Подбросить анонимку — другое дело. Но испортить гранки мог только человек с образованием. Как вы думаете?

— Лучше я пока не буду говорить, что думаю.

— Да, вы правы. Но я-то могу говорить, что думаю. Только вам, конечно, никому больше. Просто мне не нравится, что из скаутов делают козлов отпущения.

— Что меня больше всего поражает в этой истории, — сказала Гарриет, — это почему в качестве жертвы выбрали именно мисс Лидгейт? Как кто бы то ни было — особенно из ее коллег — может желать ей зла? Это наводит на мысль: а может, злоумышленник и правда не понимал, что значат эти гранки, а просто решил отомстить всему миру?

— Конечно, может быть и так. Знаете, мисс Вэйн, ваше сегодняшнее свидетельство очень все усложнило. Признаться, я и сама склонна была подозревать скаутов, но когда их с ходу обвиняет человек, видевший рукопись последним, — по-моему, это просто неблагоразумно.

Гарриет ничего не ответила. Казначей почувствовала, что сказала лишнее, и добавила:

— Я никого не подозреваю. Я только хочу сказать, что не надо делать необоснованных выводов.

С этим Гарриет согласилась и, пометив нужные имена в предоставленном казначеем списке, отправилась к финансовому распорядителю.

Мисс Эллисон дала ей план колледжа и показала, где чья комната.

— Надеюсь, — сказала она, — что вы будете сами вести расследование. Конечно, мы не вправе отнимать у вас столько времени. Но я глубоко убеждена, что платные детективы создадут в колледже большие неудобства, как бы осторожно они себя ни вели. Я уже много лет служу колледжу и принимаю все его заботы близко к сердцу. Вы понимаете, сколь нежелательно втягивать посторонних в подобные дела.

— Понимаю, — ответила Гарриет. — С другой стороны, от какого-нибудь озлобленного или сумасшедшего слуги никто не застрахован. И конечно, очень важно найти злоумышленника как можно быстрее, а парочка профессиональных детективов справилась бы с такой задачей гораздо лучше, чем я.

Мисс Эллисон задумчиво посмотрела на нее и подергала свое пенсне на золотой цепочке.

— Как я вижу, вы склонны предполагать лучшее. Думаю, все мы склонны. Но есть ведь и вероятность другого исхода. Я прекрасно понимаю, что если злоумышленник — член профессорской, вам не хотелось бы участвовать в его разоблачении. Но если дойдет до разоблачения, вашему такту я доверяю куда больше, чем такту профессионального детектива. Кроме того, вы знакомы с распорядками колледжа — а это огромное преимущество.

Гарриет сказала, что сможет предложить что-то определенное, когда подробнее изучит все обстоятельства дела.

— Если вы возьметесь за это расследование, — продолжала мисс Эллисон, — то нужно сразу вас предупредить, что, возможно, не всем это понравится. Мне сегодня уже сказали… впрочем, не стоит, наверное, об этом распространяться.

— Это вам решать.

— Мне уже сказали, что, сузив круг подозреваемых, мы основывались только на вашем свидетельстве. Я имею в виду те две анонимки, которые вы нашли на встрече выпускников.

— Понимаю. Меня подозревают в том, что я их выдумала?

— Думаю, до такого еще никто не дошел. Но вы сказали, что сами иногда получаете похожие письма. Поэтому некоторые предположили…

— Что анонимки мне подкинули по дороге? Вполне вероятно. Единственное, что по стилю они были очень похожи на те письма, которые потом подбрасывали в колледж. Как бы то ни было, признаю, что вы можете только поверить мне на слово.

— Я-то в вас не сомневаюсь ни на минуту. Но поговаривают, что ваш опыт в подобного рода делах нам… нам не на пользу. Простите. Некоторые так говорят.

— Именно поэтому я и не хотела встревать в это расследование. Они совершенно правы. Моя жизнь далеко не безупречна, и с этим ничего не поделаешь.

— По-моему, — сказала мисс Эллисон, — иные люди живут до того безупречно, что лучше б их было за что упрекнуть. Я не шучу, мисс Вэйн. Безусловно, за мной самой не числится никаких серьезных грехов. Но мне кажется, что к некоторым вопросам вы будете подходить более здраво, чем кое-кто в профессорской. Думаю, мне не нужно продолжать.

После этого Гарриет отправилась к мисс Лидгейт — якобы посмотреть, нельзя ли что-нибудь сделать с гранками. Тьютор по английской словесности терпеливо проверяла студенческие работы.

— Входите, входите, — доброжелательно позвала она. — Я почти закончила. А, вы про мое горе с гранками? Боюсь, тут уже ничего не сделаешь. Замазали так, что ничего не разобрать. Только полностью все переделывать. Бедняги наборщики — наверное, волосы себе выдерут. Надеюсь, большую часть будет не очень трудно исправить. И, к счастью, у меня остался черновик предисловия — так что могло быть и хуже. Обидней всего, что пропали многие рукописные сноски и два рукописных приложения — я их вставила в последний момент, там я полемизирую с весьма несправедливыми утверждениями мистера Элкботтома в его новой книге «Современные стиховые формы». Я, по глупости своей, вписала эти приложения прямо в гранках, на пустых страницах, — и теперь их не разберешь. Придется заново проверять все ссылки на Элкботтома. Ужасно утомительно, тем более что в конце триместра и так работы хватает. Но я сама виновата — нужно было держать записи в порядке.

— Я хотела спросить, — сказала Гарриет, — не могу ли я помочь вам исправить гранки? Если могу, то я с радостью останусь на неделю-другую. Я привыкла управляться с оттисками и, думаю, еще помню что-то об англосаксонской и раннеанглийской литературе.

— Вы меня невероятно выручите! — просияв, воскликнула мисс Лидгейт. — Но, наверное, я отниму у вас слишком много времени?

Конечно же нет, ответила Гарриет, свою работу она выполнила раньше срока и с радостью займется «Просодией английского стиха». Ей подумалось, что если она решит и в самом деле взяться за расследование, то сверка гранок мисс Лидгейт — хороший предлог, чтобы остаться в колледже.

Но эту мысль она не высказала вслух. О том, кто именно изувечил гранки, у мисс Лидгейт не было ни малейших догадок — только что этот несчастный человек явно был не в себе.

Выходя из комнаты мисс Лидгейт, Гарриет встретила мисс Гильярд, спускавшуюся по лестнице.

— Ну, — спросила мисс Гильярд, — как продвигается расследование? Но зря я об этом спрашиваю. Вы ловко бросили нам яблоко раздора. Впрочем, раз вы сами привыкли получать анонимки, то, без сомнения, лучше других справитесь с этим делом.

— Я-то их получала в какой-то мере заслуженно, — возразила Гарриет. — Но тут совсем другой случай. Совсем другое дело. Книга мисс Лидгейт уж точно не оскорбила ничьих чувств.

— Кроме нескольких мужчин, чьи теории она разнесла в пух и прах, — сказала мисс Гильярд. — Однако, судя по всему, мужской пол исключен из списка подозреваемых. Иначе бы я решила, что это опять злобные мужские нападки на женское образование. Но вам такая версия покажется нелепой.

— Вовсе нет. В мире много озлобленных мужчин. Но конечно, они не бегают ночами по женскому колледжу.

— Не стала бы так уверенно об этом говорить, — саркастически усмехнулась мисс Гильярд. — Просто смешно, как казначей распространялась о запертых воротах. Что мешает мужчине проникнуть в колледж до закрытия и спрятаться в кустах, а утром, когда ворота откроют, улизнуть? Или, если уж на то пошло, перелезть через стену?

Гарриет версия показалась притянутой за уши, но это был интересный пример предвзятости, доходящей почти до фанатизма.

— Я считаю, — продолжала мисс Гильярд, — на то, что злоумышленник — мужчина, указывает тот факт, что он сжег книгу мисс Бартон, откровенно феминистскую. Наверное, вы ее не читали, да и вряд ли вам будет интересно. Но чем иначе объяснить такой выбор?

Гарриет простилась с мисс Гильярд на углу двора и направилась в Тюдоровское здание. У нее не было сомнений в том, кому именно не понравится, что она ведет расследование. Если исходить из того, что злоумышленник не в себе, суждения мисс Гильярд тоже не назовешь здравыми. А кроме того, не было никакого доказательства, что гранки мисс Лидгейт вообще вносили в библиотеку, да и что мисс Гильярд где-либо их оставляла. Зато в то утро ее точно видели на пороге профессорской еще перед службой. Что ж, если мисс Гильярд настолько повредилась умом, что нанесла такой удар мисс Лидгейт, значит, место ей в сумасшедшем доме. Но это верно и в отношении других подозреваемых.

Войдя в Тюдоровское здание, Гарриет постучалась в комнату к мисс Бартон и спросила, нельзя ли почитать «Положение женщины в современном госу дарстве».

— Сыщик идет по следу? — отвечала мисс Бартон. — Пожалуйста, мисс Вэйн. Да, и я хотела перед вами извиниться за то, что наговорила, когда вы в прошлый раз приезжали. Я очень рада, что вы взялись за это неприятное дело, хотя вам оно и не по душе. Всегда восхищалась людьми, которые обуздывают личные чувства ради общих интересов. В этих выходках налицо патология — впрочем, как и в любом антиобщественном поведении. Но думаю, до судебного процесса не дойдет. По крайней мере, я на это надеюсь. Мне бы очень хотелось, чтобы дело не дошло до суда, и разумеется, я против того, чтобы нанимать детективов. Если вы готовы все это распутать, я буду рада вам помочь.

Гарриет поблагодарила ее и за книгу, и за лестный отзыв.

— Вы лучше всех тут разбираетесь в психологии, — сказала Гарриет. — Что вы обо всем этом скажете?

— Скорее всего, тут нет ничего особенного: болезненная потребность обращать на себя внимание и шокировать общество. Чаще встречается у подростков или людей средних лет. Очень похоже, что этим все и ограничивается. Кроме того, некоторые из использованных бранных слов, возможно, свидетельствуют о сексуальном расстройстве. Но в таких случаях это обычное дело. Однако, — впервые пошутила она, — не знаю даже, кого вам искать: мужененавистницу или охотницу за мужчинами.

Гарриет отнесла все свои приобретения в комнату, после чего решила, что уже можно идти к декану. У декана она застала мисс Берроуз, совершенно измотанную после трудов в библиотеке. Перед мисс Берроуз стоял стакан с горячим молоком, и мисс Мартин уговаривала ее добавить в молоко капельку виски, чтоб лучше спалось.

— Как много нового узнаешь о профессорской после выпуска, — заметила Гарриет. — Я-то думала, у нас на весь колледж одна-единственная бутылка горячительного, да и ту казначей извлекает на свет только в экстренных случаях.

— Раньше так и было, — объяснила декан, — но к старости я стала больше себе позволять. Мисс Лидгейт — и та хранит запас вишневого ликера, на случай праздника. Казначей даже думает закупать немного портвейна для нужд колледжа.

— Ничего себе! — сказала Гарриет.

— Студенткам вообще-то выпивать не разрешено, — добавила декан, — но за все шкафы в колледже я не поручусь.

— Да и потом, — вставила мисс Берроуз, — эти ужасные родители все равно позволяют им пить коктейли, и им, конечно, кажется нелепым, почему это дома пить можно, а здесь нельзя.

— А главное, что тут сделаешь? Устраивать у них обыски? Нет и еще раз нет. Тут у нас не тюрьма.

— Плохо то, — сказала мисс Берроуз, — что сначала все потешаются над запретами и требуют свободы, а потом что-нибудь произойдет — и все тотчас начинают вопрошать, где же дисциплина.

— Но вернуться к дисциплине прежних лет уже нельзя, — заметила декан. — Это вызовет море возмущения.

— Сейчас в ходу теория, будто молодежь сама себя дисциплинирует, — сказала библиотекарь. — Вот только правда ли это?

— Нет, не правда. Им не нужно ответственности. До войны они устраивали собрания по любому поводу. Теперь им не до того. Половина прежних начинаний, вроде общеколледжских дебатов и театра третьекурсников, давно почили. Они не хотят ответственности.

— И все помешаны на мальчиках, — сказала мисс Берроуз.

— К черту мальчиков! — откликнулась декан. — В наше время мы прямо-таки мечтали об ответственности. В школе нам и пикнуть не давали, ради нашего же блага, а нам не терпелось сказать миру: дайте нам волю — как чудесно мы все устроим.

— На мой взгляд, — сказала Гарриет, — в этом вина нынешних школ. Свободные порядки и так далее. Детям настолько надоедает за все отвечать и самим все устраивать, что в Оксфорд они поступают уже усталые — мол, сами все делайте, а мы посмотрим. Даже в мое время выпускники самых прогрессивных школ ужасно стеснялись за что-либо отвечать, бедняжки.

— Все это очень непросто, — зевнув, проговорила библиотекарь. — Как бы то ни было, сегодня я нашла работенку для добровольцев. Мы аккуратно расставили большинство книг, повесили картины и шторы. Получилось очень красиво. Надеюсь, на канцлера произведет впечатление. Батареи на первом этаже не успели докрасить, но я просто запихнула банки с краской в шкаф и надеюсь, никто ничего не заметит. И я попросила нескольких скаутов там убрать, чтобы ничего не оставлять на завтра.

— Во сколько будет канцлер? — спросила Гарриет.

— В двенадцать. Встретят его в профессорской, затем проведут по колледжу. Затем обед в трапезной — надеюсь, ему понравится. Сама церемония открытия в 2.30. Затем он нас покинет, чтобы успеть на поезд в 3.45. Он прекрасный человек, но что-то мне уже надоели церемонии открытия. У нас уже было торжественное открытие Нового двора, часовни (пели хорал), столовой при профессорской (с обедом для бывших сотрудников), Пристройки (с чаем для выпускников), кухни и скаутского крыла (в присутствии членов королевской семьи), изолятора (с выступлением профессора медицины из Листерского института),[104] зала ученого совета и ректорской резиденции, а еще мы торжественно сняли покрывало с портрета прежнего ректора, мемориальных солнечных часов в честь Уиллетта и с Новых часов. А теперь еще библиотека. В прошлом триместре, когда мы делали перестановки в Елизаветинском здании, Паджетт мне как-то говорит: «Простите, мадам декан, мисс, но нельзя ли узнать дату открытия, мисс?» — «Какого открытия, Паджетт? — говорю я. — В этом триместре нам открывать нечего». — «Я, мисс, — говорит Паджетт, — думал о наших новых туалетах, мисс, уж извините, мадам декан. Мы вроде открыли уже все, что можно, мисс, но вдруг по этому поводу тоже будет церемония, тогда, мадам, пожалуйста, скажите заранее, чтобы я расчистил место для парковки».

— Что за чудо этот Паджетт! — сказала мисс Берроуз. — Величайшее светило этой академии. — Она вновь зевнула. — Все, с ног валюсь.

— Отведите ее в спальню, мисс Вэйн, — попросила декан. — На сегодня хватит.

Глава VI

Часто, когда они ложились, внутренние двери отворялись настежь, равно как и Двери Шкафа, стоявшего в Прихожей, и все это с большим Оживлением и Шумом. А однажды ночью Стулья, которые в час их отхода ко Сну стояли возле Печи, переменили положение и обнаружились в середине Комнаты в изумительном порядке, причем на одном висело Решето, а на другом — Ключ от внутренней Двери. В дневные же Часы, когда они сидели в Дому и пряли, они часто видели, как двери Амбара открываются, но не видели, кто это делает. Однажды, когда Алиса сидела за работой, Прялка несколько раз выскакивала из Колеса на середину комнаты… и много еще происходило подобных глупостей, о которых и рассказывать скучно.

Уильям Тернер[105]

— Питер, — сказала Гарриет.

И от звука собственного голоса она сонно выскользнула из его крепких объятий, и ее повлекло куда-то ввысь, в зеленое море пронизанных солнцем буковых листьев и дальше, в темноту.

— Черт, — тихонько пробормотала она. — Ох ты, черт. И ведь не хотелось же просыпаться.

Часы в Новом дворе звучно пробили три.

— Так не пойдет, — сказала Гарриет. — Совсем не пойдет. Как предательски изобретательно это подсознание. — В темноте она никак не могла найти выключатель. — Неуютно все же, как подумаешь, что наши сны символизируют даже не наши желания, а что-то НАМНОГО ХУЖЕ. — Она включила ночник и села. — Если бы мне в самом деле хотелось, чтобы Питер меня страстно обнимал, то снились бы мне сорняки на грядке или прием у дантиста. Интересно, что за глубины хтонического ужаса таит в себе этот безобидный символ: объятия Питера. К черту Питера! Интересно, как бы он распутал дело анонима.

В памяти у нее вновь всплыл вечер в клубе «Эгоист», и анонимка, и то, как Питер гневался на пластырь.

«Но в тот момент ум мой был сосредоточен на работе…»

Иногда кажется, подумала Гарриет, что у Питера ветер в голове. Но он и правда умеет сосредоточиться на работе, раз уж за нее взялся. Сосредоточиться на работе. Ну да. А мои-то мысли где бродят? У меня ведь тоже работа — или нет? Что, если наша злоумышленница уже вышла на ночной обход и в эту самую минуту подсовывает письма кому-то под дверь? Интересно, кому? За каждой дверью все равно не уследишь. По-хорошему мне сейчас нужно сидеть у окна и смотреть в оба, не крадется ли по двору какая зловещая тень… Кто-то должен это делать — но кто здесь вне подозрения? Кроме того, у донов и так хватает работы, нельзя же и ночь не спать, и днем вести занятия… Работа. Сосредоточиться на работе.

Она встала и раздвинула шторы. Светила луна, двор был пуст. Даже лампы нигде не горело: ни один полуночник не засиделся над эссе. В такую темень, подумала Гарриет, каждый может ходить где заблагорассудится. Она с трудом различала контур крыши Тюдоровского здания справа, а слева, за Пристройкой, темный массив Новой библиотеки.

Библиотека — а в ней ни души.

Гарриет надела халат и бесшумно открыла дверь. На нее дохнуло резким холодом. Отыскав на стене выключатель, она зажгла свет и прошла по центральному коридору Пристройки, мимо череды дверей, за которыми мирно спали студентки. Кто знает, что им снится: экзамены, тренировки, студенты, вечеринки, вся эта мешанина чудных занятий, которая зовется «внеучебной деятельностью»… У дверей высятся горки немытой посуды — скауты заберут. И нечищеные туфли. На дверях таблички: мисс Г. Браун, мисс Джонс, мисс Колберн, мисс Шлепоски, мисс Айзексон — сколько же неизвестных величин. Сколько будущих жен и матерей — а может быть, историков, ученых, учителей, врачей, юристов, пусть каждый сам решает, что важнее. Заканчивался коридор большим окном, для проветривания приоткрытым сверху и снизу. Гарриет осторожно толкнула вверх нижнюю раму, ежась от холода, выглянула наружу. И поняла: какой бы рациональный довод или иррациональный порыв ни привел ее сюда, посмотреть на Новую библиотеку, это было верное решение. Гарриет ожидала увидеть совершенно темное здание. Но нет: одно из высоких окон прорезала сверху донизу узкая полоса света.

Думать пришлось быстро. Если это мисс Берроуз готовит помещение к завтрашнему открытию (странная самоотверженность в столь поздний час), то зачем она задернула шторы? Шторы повесили потому, что окна библиотеки выходили на юг и солнце могло бить в глаза. Но глупо полагать, что библиотекарь, решив заняться своими прямыми обязанностями — почему-то темной мартовской ночью, — станет таиться от посторонних глаз. Члены колледжа не отличались особой скрытностью. Нет, творится неладное. Пойти посмотреть самой или разбудить еще кого-нибудь?

Одно было ясно: если там, за закрытыми шторами, кто-то из преподавателей, неосмотрительно будет взять с собой студентку. Кто из донов живет в Тюдоровском здании? С ходу, не сверившись со списком, Гарриет смогла вспомнить мисс Бартон и мисс Чилперик — впрочем, комнаты обеих располагались в противоположном конце здания. Как бы то ни было, можно зайти и проверить, на месте ли они. Бросив прощальный взгляд на окно библиотеки, Гарриет поспешила обратно: мимо собственной комнаты по переходу в основное здание. На ходу она ругала себя, что не захватила фонарик: пришлось в потемках возиться с выключателями. По коридору, мимо главной лестницы, повернуть налево. Нет, здесь доны не живут, проверить этажом ниже. Назад, спуститься по лестнице и снова налево. Свет в коридорах она не гасила и только гадала, не заметят ли это из других зданий. Ну вот, наконец. Дверь с табличкой «Мисс Бартон». Открыто. Гарриет решительно постучала и вошла. В гостиной никого. Дверь в спальню распахнута настежь.

— Господи, — сказала Гарриет, — мисс Бартон, вы тут?

Ответа не последовало, спальня тоже была пуста.

Белье на постели смято — мисс Бартон явно ложилась, но потом встала.

Впрочем, этому легко найти невинное объяснение. На секунду Гарриет застыла в раздумье, потом ее осенило: ведь окно этой комнаты тоже выходит во двор. Шторы не были задернуты. Она постояла, всматриваясь в темноту, глядя на все ту же полосу света в окне библиотеки. Внезапно полоса погасла.

Гарриет кинулась к лестнице и дальше, к выходу. Парадная дверь была приоткрыта: Гарриет выбежала во двор и со всех ног помчалась к библиотеке. Вдруг впереди выросла неясная фигура. Гарриет бросилась наперерез — и оказалась в крепких руках незнакомки.

— Кто это? — сердито спросила Гарриет.

— А это кто?

Хватка ослабла, в лицо Гарриет посветили фонариком.

— Мисс Вэйн? Что вы тут делаете?

— Мисс Бартон? Я вас искала. Я увидела, что в Новой библиотеке горит свет.

— И я. Потому и пошла выяснять, в чем дело. Дверь заперта.

— Заперта? На ключ?

— Да, причем изнутри.

— А другого входа нет?

— Есть, конечно. Как я сразу не подумала. По переходу из трапезной через Художественную библиотеку. Пойдемте!

— Погодите, — сказала Гарриет. — А вдруг тот посетитель, кто бы это ни был, еще в библиотеке? Останьтесь и следите за главным входом. Я пройду через трапезную.

— Хорошая мысль. Слушайте, фонарик у вас есть? Тогда возьмите мой. Не тратьте время на выключатели.

Гарриет схватила фонарик и помчалась к трапезной, напряженно размышляя на бегу. Объяснение мисс Бартон звучало вполне правдоподобно. Она проснулась (кстати, отчего?), увидела свет в окне (наверное, шторы не задергивает) и пошла выяснять, в чем дело, как раз когда Гарриет бегала по верхним этажам в поисках ее комнаты. За это время ночная гостья или успела окончить задуманное, или же, посмотрев в окно, заметила свет в Тюдоровском здании. Свет у себя, в библиотеке, она тут же потушила. Через парадную дверь она выйти не могла: значит, либо спряталась в этом крыле, между библиотекой и трапезной, либо добежала до зала и выскочила на улицу, пока мисс Бартон и Гарриет возились во дворе.

Гарриет отыскала лестницу и поспешила вверх по ступенькам, стараясь реже включать фонарик и избегать лишнего света. В голове навязчиво крутилась мысль: человек, за которым она гонится, наверняка не в себе, а то и вовсе безумен, такому ничего не стоит напасть из-за угла. Поднявшись наверх, Гарриет толкнула двустворчатую стеклянную дверь и оказалась в коридоре, отделявшем трапезный зал от кладовой. Внезапно раздался какой-то странный шуршащий звук — и тотчас же впереди вспыхнул фонарик. Где-то здесь, за дверью справа, должен быть выключатель — Гарриет отыскала его и нажала. Короткая вспышка, затем все погасло. Может, вышибло пробки? Но тут ей самой стало смешно. Конечно же нет. Просто человек на том конце коридора пытался зажечь свет одновременно с ней. Гарриет снова нажала выключатель, и весь коридор осветился.

Слева от себя Гарриет увидела три двери в обеденный зал и между ними буфетные стойки. Справа — длинную глухую стену, разделявшую кухни и коридор. А прямо напротив, в противоположном конце коридора, у самой двери в кладовую, стояла какая-то женщина. Одной рукой она запахивала халат, в другой сжимала большую кружку.

Гарриет решительно направилась к этому ночному привидению, привидение на удивление покорно двинулось ей навстречу. Лицо как будто знакомое — и в самом деле. Это была мисс Хадсон, та третьекурсница, что оставалась в колледже во время встречи выпускников.

— Что вы тут делаете в такой час? — сурово осведомилась Гарриет.

Не то чтобы она чувствовала себя вправе подобным образом допрашивать студентов. И не то чтобы в своей пижаме и джагеровском[106] халате она могла внушить особое почтение. В самом деле, мисс Хадсон, похоже, была поражена: какая-то незнакомка явилась сюда в три часа ночи и к ней придирается. Сперва она молча уставилась н-а Гарриет, затем заговорила с вызовом:

— А что, нельзя? Вас я вообще не знаю. Я вправе ходить, где хочу, — не меньше вашего… ой, черт! — Внезапно она расхохоталась. — Вы, наверное, скаут? Не узнала вас без формы.

— Нет, — отвечала Гарриет, — я выпускница колледжа. А вы мисс Хадсон, верно? И комната у вас не в этом здании. Наверное, вы пришли в буфет? — Она не сводила глаз с кружки. Мисс Хадсон залилась краской.

— Да, мне хотелось молока. У меня… эссе.

Звучало как диагноз. Гарриет усмехнулась:

— Стало быть, живы традиции? А Кэрри так же мягкосердечна, как в наше время была Агнес? — Она подергала створку окошка: закрыто. — Нет, похоже, уже не так.

— Я просила не запирать, — сказала мисс Хадсон. — Кэрри, наверное, забыла. Слушайте, не выдавайте ее. Она такая хорошая.

— Вы прекрасно знаете, что Кэрри не имеет права оставлять буфет открытым. Молоко нужно было получить до десяти.

— Это понятно. Но бывает ведь, что и позже захочется. Вы и сами, наверное, ходили по ночам в буфет.

— Ходила, — признала Гарриет. — Ладно, ступайте-ка в свою комнату. Хотя погодите. Давно вы сюда пришли?

— Только что. За несколько секунд до вас.

— Вы кого-нибудь видели?

— Нет. — Мисс Хадсон явно встревожилась. — А что? Что-то случилось?

— Пока не знаю. Идите спать.

Мисс Хадсон ушла, а Гарриет подергала дверь в буфет — как и окошко, она оказалась закрытой. Тогда Гарриет двинулась дальше. Она прошла через пустую Художественную библиотеку и взялась за ручку дубовой двери, ведущей в Новую библиотеку. Дверь была заперта. Ключа в замке не было. Гарриет огляделась. На подоконнике лежал тонкий карандаш, рядом — книга и какие-то бумаги. Она поковыряла карандашом в замочной скважине — он не встретил сопротивления.

Гарриет подошла к окну и толкнула раму вверх. За окном обнаружилась крыша небольшой лоджии. Да, для этой игры в прятки двух человек мало. Она пододвинула к двери стол, чтобы никто не вышел незамеченным, затем вылезла на крышу и перегнулась через парапет. Разглядеть ничего не удалось, но она вытащила из кармана фонарик и подала сигнал.

— Я здесь! — послышался осторожный голос мисс Бартон.

— Та дверь заперта, ключ унесли.

— Что же делать? Если кто-то из нас отойдет, она может выскользнуть. А позовем на помощь — будет переполох.

— Да, похоже.

— Слушайте, давайте я влезу на первый этаж через окно. Кажется, они все закрыты, но я попробую разбить стекло.

Гарриет осталась ждать. Вскоре что-то тихонько зазвенело. Потом звон стих, стало слышно, как двигают раму. И вновь тишина. Гарриет вернулась в Художественную библиотеку и оттащила стол от двери. Минут через шесть-семь дверная ручка задергалась и с той стороны постучали.

— Что такое? — Гарриет приникла к замочной скважине.

— Пусто, — ответила мисс Бартон. — Ключи забрали. И полный разгром.

— Сейчас я к вам приду.

Гарриет поспешила через трапезную обратно, к центральному входу в библиотеку. Она протиснулась в открытое мисс Бартон окно и побежала вверх по ступенькам.

— Ну и ну! — сказала Гарриет.

Новая библиотека располагалась в красивом зале с высоким потолком, шестью эркерами по южной стене и шестью окнами, доходившими почти до пола. По северной стене окон не было: вдоль нее тянулись стеллажи в десять футов высотой. Под потолком оставалось свободное пространство: если стеллажей не хватит, можно будет добавить еще полок. Эту незанятую часть стены мисс Берроуз с помощниками украсили серией гравюр, какие найдутся в любом колледже: Парфенон, Колизей, колонна Траяна и прочие памятники культуры.

Теперь же все книги были раскиданы по полу: кто-то решительно опустошил стеллажи. Гравюры со стен сорвали. Стена над стеллажами была разрисована коричневой краской и исписана пакостными надписями, буквами в фут высотой. А посреди этого бедлама гордо высились две стремянки, стояла банка с краской и валялась широкая кисть — орудия разрушения.

— Вот тебе и раз, — сказала Гарриет.

— Да уж, — отозвалась мисс Бартон. — Лорда Оукаппла ждет теплый прием. — В голосе ее послышалось что-то странное — чуть ли не удовлетворение.

Гарриет резко обернулась к ней.

— Что вы будете делать? Что нужно делать в таких случаях? Взять лупу и исследовать место преступления? Вызвать полицию?

— Ни то ни другое, — сказала Гарриет. Затем, подумав немного, продолжила: — Во-первых, послать за деканом. Во-вторых, отыскать ключи — утерянные или запасные. В-третьих, смыть эти мерзкие надписи, пока никто их не видел. И наконец, до полудня навести порядок. Времени предостаточно. Не могли бы вы разбудить декана и привести ее сюда? Я тем временем поищу улики. Потом обсудим, кто все это сделал и как ему удалось отсюда выбраться. Пожалуйста, поторопитесь.

— Гм, — заметила мисс Бартон, — люблю здравомыслящих людей. — И удалилась с завидной расторопностью.

— А халат весь в краске, — вслух произнесла Гарриет, обращаясь к себе самой. — Впрочем, она могла запачкаться, когда влезала в комнату. — Гарриет спустилась и осмотрела окно. — Вот тут она прислонилась к покрашенной батарее. Наверное, я тоже запачкалась. Да, и правда. И никак не определишь, откуда краска. Влажные следы — разумеется, наши с ней. Хотя минутку.

Она прошла по влажному следу до лестницы — там след пропал. Отпечатков третьей пары ног не обнаружилось: впрочем, все могло уже высохнуть. Злоумышленник, кем бы он ни был, начал работу самое позднее в первом часу. Все вокруг было забрызгано краской. Хорошо бы, конечно, проверить колледж на предмет запачканной одежды, но это будет страшный скандал. А на мисс Хадсон краски не было? Кажется, нет. Гарриет вновь огляделась — и внезапно осознала, что свет вовсю горит и окна не занавешены. Если смотреть из других зданий, библиотека просматривается не хуже освещенной сцены. Гарриет побыстрее потушила свет и, прежде чем зажечь снова, тщательно задернула шторы.

— Так, — заключила она. — Все ясно. Дело было так. Орудовал наш художник за занавешенными шторами. А кончив, выключил свет и шторы отдернул. И сбежал, заперев двери. Утром со двора ничего бы не было видно. Кто пришел бы первым? Одна из скаутов, напоследок навести марафет? Обнаружив запертую дверь, она бы решила, что ключи у мисс Берроуз, и, наверное, оставила бы все как есть. А может быть, первой пришла бы мисс Берроуз. Во сколько? Сразу перед службой или сразу после нее. Войти в библиотеку она бы не смогла. Потратила бы время на поиски ключей. Когда кто-нибудь наконец сумел бы открыть дверь, было бы уже поздно. Все бы уже собрались. А канцлер…

Мисс Берроуз должна была прийти первой. И это она вчера ушла последней и уж точно знала, где стоят банки с краской. Разве стала бы она калечить свое собственное детище — а стала бы мисс Лидгейт портить свой труд? Убедителен ли этот, психологический, аргумент? Испортить можно что угодно, но только не собственную работу. С другой стороны, если человек достаточно хитер, чтобы предвидеть, что все подумают именно так, то может испортить работу намеренно, для отвода глаз.

Гарриет медленно прошлась по библиотеке. На паркете большое пятно краски. С краю смазано — стоило бы обыскать помещение, вдруг найдется запачканная одежда. С другой стороны, судя по следам, тапочек на злоумышленнице не было. Откуда знать, было ли на ней вообще что-нибудь? Обогреватели топили вовсю, так что работать без одежды было бы не только разумно, но и удобно.

А как она выбралась наружу? Ни мисс Хадсон (если верить ее словам), ни сама Гарриет никого не встретили. Но после того, как ночная гостья потушила свет, у нее было достаточно времени, чтобы скрыться. С дальней стороны Старого двора не увидишь, как под аркой трапезной крадется чья-то фигура. Или же злоумышленница могла затаиться в самой трапезной, пока Гарриет и мисс Хадсон разговаривали в коридоре.

— Похоже, проворонила, — сказала Гарриет. — Надо было включить свет в трапезной и проверить.

В комнату вошла мисс Бартон, ведя с собой декана.

— Боже! — воскликнула та, едва ступив на порог. Маленькая, крепенькая, в голубом стеганом халате с зелеными и алыми драконами, с длинной рыжей косицей, она напоминала китайского мандарина. — Как глупо, что мы этого не предвидели. Чего еще было ожидать? Подумай мы обо всем заранее, мисс Берроуз заперла бы дверь. Что же теперь делать?

— Первым делом скипидар, — сказала Гарриет. — Вторым — Паджетт.

— Дорогая моя, вы совершенно правы. Паджетт не подведет. Он справится. Паджетт, как любовь, все переносит.[107] Мои дорогие, какое счастье, что вы это заметили. Как только мы сотрем эти мерзкие надписи, замажем стену какой-нибудь быстросохнущей краской или оклеим обоями и… о нет! Где же взять столько скипидара — разве что у рабочих много осталось. Тут его нужна целая ванна. Но Паджетт справится.

— Я сейчас за ним сбегаю, — сказала Гарриет, — а заодно возьму в оборот мисс Берроуз. Нужно заново расставить книги. Который час? Без пяти четыре. Думаю, все будет в порядке. Я тогда пойду, а вы обороняйте позиции.

— Хорошо. Да, и можете идти через входную дверь. У меня, к счастью, был запасной ключ. Красивый позолоченный ключ — специально для лорда Оукаппла. Но чтобы открыть другую дверь, придется звать слесаря, если только нет ключа у рабочих.

Самым поразительным открытием этой поразительной ночи стало непробиваемое спокойствие Паджетта. Он вышел к Гарриет в добротной полосатой пижаме и выслушал все ее указания с невозмутимым выражением лица.

— Декан просила передать вам, Паджетт, что, к сожалению, кто-то учинил безобразие в Новой библи о теке.

— В самом деле, мисс?

— Все стеллажи разворотили, а стены размалевали крайне неприличными надписями и картинками.

— Вот незадача, мисс.

— Коричневой краской.

— В самом деле, мисс? Как неприятно.

— Нужно сейчас же все это смыть, пока никто не видел.

— Хорошо, мисс.

— Потом надо позвать рабочих или кого-нибудь еще, заклеить или замазать стены до прихода канцлера.

— Хорошо, мисс.

— Как вы думаете, Паджетт, вы справитесь?

— Положитесь на меня, мисс.

Следующей задачей было отыскать мисс Берроуз. Услышав новости, она не замедлила излить свое возмущение:

— Какая мерзость! Вы хотите сказать, все эти книги нужно расставлять заново? Прямо сейчас? Ох ты господи — ну да, тут уж ничего не попишешь. Какое счастье, что я не выставила на витрины фолио Чосера и другие ценные издания. Господи!

Библиотекарь вылезла из постели. Гарриет посмотрела на ее ноги. Ноги были чистые. Но при этом в спальне чем-то странно пахло. Через пару секунд Гарриет поняла, что запах идет от раковины.

— Чем это пахнет? Скипидаром?

— Да, — отвечала мисс Берроуз, с трудом натягивая чулки. — Я его принесла из библиотеки, отмыть руки. Испачкалась, пока все там двигала.

— Поделитесь со мной, если можно. Нам пришлось лезть через окно, а там окрашенная батарея.

— Да, хорошо.

Гарриет ушла от мисс Берроуз в растерянности. Зачем она тащила банку скипидара через весь двор, ведь можно было вымыть руки прямо в библиотеке? Зато очевидно, что если человека застали врасплох и нужно срочно бежать, а у него ноги в краске, то ничего не остается, как взять скипидар с собой и дать деру.

Потом ее посетила другая мысль. Злоумышленница не могла уйти из библиотеки босиком, она снова надела тапочки. А если ноги в краске, то и тапочки будут запачканы.

Она вернулась к себе в комнату и оделась. Затем снова отправилась в Новый двор. Мисс Берроуз уже ушла, и тапочки ее стояли рядом с кроватью. Гарриет тщательно их осмотрела, изнутри и снаружи, но никаких следов краски не нашла. На обратном пути Гарриет встретила Паджетта. Тот степенно шествовал по газону, держа в каждой руке по жестянке со скипидаром.

— Где вы их раздобыли в такую рань, Паджетт?

— Да вот, мисс, это Маллинз съездил на мотоцикле и разбудил одного знакомого. А у того на нижнем этаже своя скобяная лавка.

Всего-то-навсего.

Немного позднее Гарриет и декан, уже в подобающем облачении и в мантиях, шли мимо восточной стены Елизаветинского здания позади Паджетта и бригадира рабочих. До них долетали обрывки разговора.

— У юных леди, — говорил Паджетт, — тоже свои забавы, как у джентльменов.

— Вот в мое время, — отвечал бригадир, — леди были как леди. А джентльмены как джентльмены. Ну, вы меня поняли.

— Гитлера на эту страну нет.[108]

— Правильно, — подхватил бригадир. — Женское дело — дома сидеть. Забавная у вас тут работка. А что вы делали, пока сюда не устроились?

— Смотрел за верблюдами в зоопарке. Тоже работа интересная.

— Чего ж вы ее бросили?

— Из-за заражения крови. Руку мне прокусила, — пояснил Паджетт. — Самка.

— А… — понимающе протянул бригадир.

К тому часу, как прибыл лорд Оукаппл, ничто в библиотеке уже не смущало взора, разве что сверху стены были влажными и чуть пузырились — обои еще не полностью высохли. Осколки собрали, краску с пола оттерли, из шкафа извлекли двадцать фотографий классических статуй, чтобы заменить Колизей и Парфенон, книги вернули на полки, а на витрины торжественно водрузили фолио Чосера, первое кварто Шекспира, три келмскоттских издания Морриса,[109] экземпляр «Собственника» с автографом Голсуорси и вышитую перчатку графини Шрусберской. Декан, как наседка, суетилась вокруг канцлера и все терзалась предчувствиями — вдруг какое оскорбительное послание выпадет из салфетки или из складок мантии. Когда же в профессорской, уже после обеда, канцлер достал из кармана стопку бумажек и, хмурясь, их пересмотрел, напряжение ее достигло предела, и она едва не выронила сахарницу. Оказалось, однако, что канцлер просто искал какую-то греческую цитату. Ректор, хоть и знала о ночном происшествии, не теряла своего обычного самообладания.

Гарриет ничего этого не видела. Все это время, после ухода рабочих, она провела в библиотеке, тщательно следя за посетителями, чтобы никто ничего не оставил. Но, очевидно, полтергейст выдохся. Пришла одна из скаутов, принесла добровольному церберу холодный ланч. Тарелка была накрыта салфеткой, но под салфеткой не таилось ничего особенно зловещего — лишь несколько сэндвичей с ветчиной и прочая безобидная снедь. Гарриет узнала женщину.

— Вы ведь Энни? Вы сейчас числитесь на кухне?

— Нет, мадам. В трапезной и в профессорской.

— Как поживают ваши девочки? Я не путаю? Кажется, мисс Лидгейт говорила, у вас две дочки.

— Да, мадам. Как любезно, что вы вспомнили. — Энни просияла от удовольствия. — У них все чудесно. Оксфорд им на пользу — не то что промышленный город, где мы жили раньше. Вы любите детей, мадам?

— О да, — отвечала Гарриет. По правде говоря, она не питала к детям особых чувств — но вряд ли стоит сообщать об этом счастливой обладательнице двух милых малюток.

— Вам бы замуж, мадам, своих бы завели. Что это я. Не нужно, конечно, так говорить, не мое это дело. Но ужас берет, как погляжу кругом — столько леди, и не замужем, и живут тут сами по себе. Неестественно это, вам не кажется?

— Ну, Энни, это ведь дело вкуса. И потом, нужно еще встретить подходящего человека.

— Истинная правда, мадам.

Тут Гарриет вспомнила, что муж Энни то ли сошел с ума, то ли покончил с собой, в общем, что-то с ним стряслось, — и спохватилась, не бестактно ли выразилась. Но Энни, кажется, разговор нравился. Она вновь улыбнулась — глаза у нее были большие и голубые. Должно быть, подумала Гарриет, она была хороша, пока не исхудала и не погрязла в заботах.

— Ну, поскорей вам встретить своего суженого — а может, вы уже и помолвлены?

Гарриет нахмурилась. Вопрос не из приятных: ей вовсе не хотелось обсуждать со слугами свою личную жизнь. Но Энни, судя по всему, вовсе не думала ее задеть, поэтому она любезно ответила:

— Пока что нет, но кто знает, как жизнь сложится. Вам нравится Новая библиотека?

— Очень красивая, правда, мадам? Только зачем столько места переводить — чтобы женщины над книжками сидели. И на что им эти книжки сдались? Они ж не научат, как быть хорошей женой.

— Что за дикие взгляды, Энни! — возмутилась Гарриет. — И как это вас занесло в женский колледж?

Энни помрачнела.

— Видите ли, мадам, мне в жизни нелегко пришлось. Теперь я любому месту рада.

— Да, конечно, я не всерьез. Вам нравится ваша работа?

— Да, работа-то хорошая. Только вот некоторые из этих ученых леди какие-то странные, вам не кажется? Чудные какие-то. Бездушные.

Гарриет вспомнила, что у Энни были какие-то размолвки с мисс Гильярд, и поспешила возразить:

— Нет, что вы. Конечно, у них очень много дел и мало времени на что-либо, кроме работы. Но люди они очень добрые.

— Да, мадам. Я уверена, плохого они не хотят. Но ведь в Библии недаром сказано: «Большая ученость доводит тебя до сумасшествия».[110] Неправильно это все.

Гарриет пристально взглянула на Энни: в глазах у той промелькнуло что-то странное.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего такого, мадам. Просто тут творятся чудные вещи, но вы-то, конечно, не знаете, вы ведь не здешняя, да и мне говорить не стоило, я ведь теперь только прислуга.

— На вашем месте я бы не стала ничего говорить ни посторонним, ни гостям, — сказала Гарриет, заметно встревожившись. — Если у вас есть какие-то жалобы, обратитесь к казначею или к декану.

— Жаловаться мне не на что, мадам. Но вы, может, слышали: то стены испишут неприличностями, то вещи во дворе сожгут — это даже в газетах было. Ну так вот, мадам: все это началось, когда в колледже появился кое-кто.

— Кто же? — строго спросила Гарриет.

— Одна из ученых леди, мадам. Хотя не нужно, наверно, об этом говорить. Вы ведь сочиняете детективы, мадам? Ну так вот, могу поручиться, у этой-то леди богатое прошлое. По крайней мере, так вам многие скажут. Неприятно, знаете, жить с такой под одной крышей.

— Я совершенно уверена, что вы ошибаетесь, Энни. На вашем месте я была бы поосторожнее с такими сплетнями. Думаю, вам пора вернуться в трапезный зал — наверняка вы там нужны.

Стало быть, вот о чем судачат слуги. Речь, конечно, о мисс де Вайн — это она та «ученая леди», чей приезд в колледж совпал с первыми безобразиями. Совпал даже точнее, чем подозревает сама Энни — если только она не видела ту картинку, которую нашла Гарриет во время встречи выпускников. Мисс де Вайн — женщина загадочная. Вне всяких сомнений, ее пронизывающие глаза много чего повидали. Но при всем том Гарриет она нравилась, да и очевидно было, что она не похожа на помешанную — на буйнопомешанную, как ночной аноним, — хотя в характере ее вполне могла обнаружиться доля фанатизма. Кстати, а что она делала этой ночью? Комната ее находилась в Елизаветинском здании, так что алиби доказать вряд ли возможно. Мисс де Вайн — что ж, и пусть. Надо рассматривать эту версию наравне с прочими.

Церемония открытия прошла без малейшей заминки. Канцлер торжественно отпер дверь позолоченным ключом, не подозревая, что тем же самым ключом ту же самую дверь отпирали ночью при весьма странных обстоятельствах. Гарриет внимательно следила за выражением лиц, но ни доны, ни скауты не выказали и тени удивления, раздражения или разочарования при виде заново убранной библиотеки. Среди зрителей обнаружилась совершенно безмятежная мисс Хадсон, мисс Каттермол тоже была здесь. Она выглядела так, словно недавно плакала, — Гарриет отметила, что она стояла в сторонке и ни с кем не разговаривала, только в конце церемонии какая-то темноволосая девушка в очках пробралась к ней сквозь толпу, и они ушли вместе.

В тот же день Гарриет, как и обещала, отчиталась обо всем ректору. При этом она отметила, что такого рода налеты, как этой ночью, очень трудно предотвратить в одиночку. Если бы кто-нибудь тщательно караулил дворы и коридоры, возможно, это помогло бы поймать злоумышленника или, по крайней мере, сузить круг подозреваемых. Она настойчиво рекомендовала ректору прибегнуть к помощи сотрудниц агентства мисс Климпсон и попутно объяснила, чем это агентство занимается.

— Да, понимаю, — ответила ректор, — но в профессорской по крайней мере два человека категорически против.

— Знаю, — сказала Гарриет. — Мисс Эллисон и мисс Бартон. Но почему?

— Я и сама думаю, — продолжала ректор, не ответив на вопрос, — что тут есть определенные сложности. Что скажут студенты, если ночью по колледжу станут бродить посторонние? Они будут спрашивать, почему патруль нельзя организовать силами колледжа, а мы ведь не можем им ответить, что и сами под подозрением. При этом если устроить все так, как вы предлагаете, — следить за всеми стратегически важными точками, — потребуется много народа. К тому же эти люди не знают университетских обычаев и не застрахованы от досадных ошибок — начнут следить не за теми и расспрашивать кого не нужно. И я не знаю, как в таком случае избежать скандала и упреков.

— Я все это понимаю. И тем не менее так было бы вернее.

Ректор склонилась над рукодельем — она трудилась над небольшим гобеленом.

— Мне это представляется нежелательным. Знаю, вы мне возразите, что вся ситуация нежелательна. Полностью с вами согласна. Мисс Вэйн, — тут она снова подняла глаза, — а сами вы не могли бы уделить нам еще немного времени?

— Время у меня есть, — медленно проговорила Гарриет. — Но в одиночку работать очень трудно. Если бы нашелся хоть человек или двое, кто был бы вне подозрений, это бы очень упростило дело.

— Мисс Бартон хорошо вам помогла этой ночью.

— Да, — сказала Гарриет. — Но… как бы вам объяснить? Если бы я писала детектив, первый, кто обнаружил преступление, был бы и первым подозреваемым.

Ректор достала из корзинки моток оранжевой пряжи и аккуратно вдела нитку в иголку.

— Не могли бы вы пояснить, что имеете в виду?

Гарриет терпеливо все объяснила.

— Теперь ясно, — сказала доктор Баринг. — Прекрасно вас понимаю. Да, что до этой студентки, мисс Хадсон. Мне ее объяснения не кажутся удовлетворительными. Она не могла рассчитывать достать еду в такой час, ведь буфет был заперт.

— Да, — ответила Гарриет, — но я-то помню, что в наше время не стоило труда договориться с главным скаутом, чтобы на ночь не закрывали окошко буфета. И если мы засиживались за эссе и хотели перекусить, мы спускались вниз и брали, что нам нужно.

— Боже мой, — пробормотала ректор.

— Мы никогда не позволяли себе лишнего, — сказала Гарриет, — все записывали на грифельной доске, а в конце семестра прибавляли к своим счетам. Хотя, — тут она задумалась, — некоторые статьи расхода, особенно холодное мясо и шкварки, мы порой несколько маскировали. И все же я думаю, что объяснение мисс Хадсон вполне правдоподобно.

— Но буфетное окошко было закрыто.

— Да. Я поговорила с Кэрри — она уверяла, что закрыла его в пол-одиннадцатого вечера, как обычно. И подтвердила, что мисс Хадсон просила ее оставить окошко открытым, но она не стала этого делать, потому что тем вечером казначей строго наказала все запирать. Несомненно, после нашего совещания. Еще она говорит, что в этом семестре стала строже, поскольку в прошлом у нее были неприятности из-за буфета.

— Что ж, я вижу, доказательств вины мисс Хадсон у нас нет. И все же она довольно бойкая молодая женщина, так что, думается, лучше за ней присматривать. Хорошие способности, но не безупречное воспитание — не исключаю даже, что неблагопристойные выражения, которые встречаются в этих… э-э-э… посланиях, показались бы ей забавными. Я вовсе не желаю вас против нее настроить, но эта информация может оказаться полезной.

— Спасибо. Что ж, если вы не хотите прибегать к посторонней помощи, я могу остаться в колледже еще на неделю-другую под предлогом, что должна помочь мисс Лидгейт с ее книгой и заняться собственной темой в Бодлеанке. За это время я проведу дальнейшее расследование. Если к концу триместра оно не даст результатов, думаю, придется все-таки привлечь к делу профессионалов.

— Спасибо за столь любезное предложение, — сказала ректор. — Мы будем вам безмерно признательны.

— Но должна вас предупредить, — продолжала Гарриет, — в профессорской есть пара человек, которые косо на меня смотрят.

— Это несколько затрудняет дело. Но если вы готовы смириться с этим неудобством в интересах колледжа, наша общая признательность только возрастет. Невозможно переоценить, насколько нам сейчас важно — просто жизненно важно — избежать огласки. И для нашего колледжа, и для всех женщин в Оксфорде ничего нет вредней, чем злобные, приправленные домыслами сплетни в прессе. Наши студенты пока что проявили полное понимание. Если бы кто-нибудь позволил себе неосторожное высказывание, мы бы уже об этом знали.

— А что тот студент из Нью-колледжа, который ухаживает за мисс Флаксман?

— И он, и мисс Флаксман повели себя весьма разумно. Вначале они, разумеется, решили, что у кого-то с ними личные счеты. Когда ситуация усугубилась, я поговорила с мисс Флаксман, и та меня заверила, что ни она, ни ее жених не станут ничего говорить посторонним до тех пор, пока все не прояснится.

— Понятно, — сказала Гарриет. — Что ж, будем делать, что сможем. В первую очередь я бы предложила оставлять на ночь хоть какой-то верхний свет. Патрулировать несколько зданий и при свете затруднительно, в темноте же попросту невозможно.

— Вы правы, — ответила ректор. — Я обсужу это с казначеем.

Этой мерой, явно недостаточной, Гарриет и пришлось довольствоваться.

Глава VII

Хлорида, ах, доверься мне,

Забудь про этих фурий,

Пускай беснуются оне

В объятьях адской бури!

Не опускайся, милый друг,

До их позорной склоки,

В них светоч разума потух,

Про них забыли боги.[111]

Майкл Дрейтон

Новость, что мисс Гарриет Вэйн, известный автор детективов, проведет пару недель в колледже, собирая материал о жизни и творчестве Шеридана Ле Фаню, вызвала в Шрусбери лишь умеренный интерес. Предлог был убедительный — Гарриет действительно неторопливо собирала материал для исследования о Ле Фаню, хотя Бодлеанская библиотека, возможно, была не лучшим для этого местом. Но для ее визита нужна была какая-то причина, а Оксфорд всегда готов поверить в то, что Бодлеанка — центр академической вселенной. Она нашла достаточно статей по своей теме в разных периодических изданиях, чтобы оптимистично отвечать на заинтересованные расспросы о ходе работы, и если днем она частенько дремала в Зале герцога Хамфри,[112] досыпая после ночей, которые проводила, патрулируя коридоры колледжа, то можно с уверенностью сказать, что она была не единственной, на кого усыпляюще действовали кожаные кресла и центральное отопление.

Кроме того, Гарриет посвящала много времени наведению порядка в хаотичных гранках мисс Лидгейт. Введение было переписано, утерянные абзацы восстановлены благодаря отменной памяти автора, испорченные листы заменены новыми, пятьдесят девять неточностей и неясностей в сносках исправлены, возражение мистеру Элкботтому обрело еще более энергичное и решительное звучание, и издатели «Оксфорд юниверсити пресс» стали с надеждой говорить о конкретной дате публикации.

Автор анонимных записок притих на несколько дней — то ли ночные экспедиции Гарриет его спугнули, то ли круг подозреваемых слишком сузился, то ли по каким-то другим причинам. Однако кое-что все-таки происходило. Во-первых, засорилась труба в раковине туалетной комнаты, примыкающей к профессорской гостиной. Оказалось, что затор был вызван обрывками ткани, которые затолкали в сток при помощи тонкой проволоки, и когда сантехник вытащил их, обнаружилось, что это обрывки матерчатых перчаток с пятнами коричневой краски — кому они принадлежали, выяснить было невозможно. Во-вторых, внезапно нашлись пропавшие ключи от библиотеки — в рулоне свернутых фотографий, которые мисс Пайк оставила на полчаса в одной из лекционных аудиторий: она собиралась показывать их во время лекции о фризах Парфенона. Ни одна из этих загадок не разъяснилась.

Профессорская проявляла по отношению к Гарриет то щепетильное и безличное уважение к специалисту, которого требует академическая традиция. Всем было ясно, что раз уж они попросили ее вести следствие, то должны воздержаться от какого-либо вмешательства. Никто не докучал ей доказательствами собственной невиновности или возмущенными тирадами. Они принимали ситуацию отстраненно, почти не упоминая о ней, ограничивая беседы в профессорской общими темами и университетскими вопросами. В торжественном ритуальном порядке они приглашали ее на чашку кофе и рюмку хереса в свои комнаты и воздерживались от замечаний в отношении друг друга. Мисс Бартон интересовалась мнением Гарриет о женщинах в современном государстве, а также ее суждениями по поводу положения дел в Германии. Правда, она не соглашалась с большинством ее высказываний, но объективно и без личных обид. Спорный вопрос о допустимости любительского сыска был отложен до лучших времен. Мисс Гильярд также, забыв разногласия, подробно расспрашивала Гарриет о технических аспектах исторических преступлений, таких, например, как убийство сэра Эдмунда Берри Годфри[113] и предполагаемого отравления сэра Томаса Овербери графиней Эссексской.[114] Конечно, такая сдержанность могла быть сознательной политикой, но Гарриет скорее была склонна приписывать ее хорошему воспитанию.

С мисс де Вайн она часто вела интересные беседы. Эта яркая личность и привлекала и озадачивала Гарриет. У нее складывалось впечатление, что преданность мисс де Вайн интеллектуальной жизни не столько результат спокойного следования естественной или благоприобретенной склонности (как у других донов), сколько мощное духовное призвание, побеждающее все прочие стремления. Ей хотелось узнать о прошлой жизни мисс де Вайн, но было неловко расспрашивать, и после каждого разговора Гарриет чувствовала, что рассказала больше, чем узнала сама. Она догадывалась о каком-то внутреннем конфликте, но трудно было поверить, чтобы мисс де Вайн не понимала собственных подавленных чувств и не умела их контролировать.

Для установления дружеских отношений со студенческой гостиной Гарриет заставила себя подготовить и прочитать лекцию «Детективное расследование в жизни и в литературе» на заседании литературного кружка колледжа. Это была непростая задача. Разумеется, и речи не могло быть о том, чтобы касаться той несчастной истории, когда она сама оказалась на скамье подсудимых, и слушателям хватило такта не спрашивать ее об этом после лекции. Совсем другое дело — уилверкомбское убийство. Не было никаких очевидных причин не рассказывать о нем — не лишать же студентов удовольствия только потому, что ей, Гарриет, не хочется в каждой второй фразе поминать Питера Уимзи. Лекция хоть и получилась несколько суховатой и академичной, была встречена бурными аплодисментами, и в конце вечера староста старшекурсниц, некая мисс Милбэнкс, пригласила Гарриет на кофе.

Комната мисс Милбэнкс находилась в Елизаветинском здании и была обставлена с отменным вкусом. Сама мисс Милбэнкс была высокой элегантной девушкой, явно состоятельной: она одевалась лучше, чем большинство студенток, и легко относилась к своим интеллектуальным достижениям. Она выиграла незначительную стипендию, не покрывающую расходов, и заявляла во всеуслышание, что стала стипендиаткой лишь потому, что лучше умереть, чем носить уродливую короткую мантию коммонера. В качестве альтернативы кофе Гарриет были предложены мадера и коктейль вместе с вежливыми сетованиями, что условия колледжа не позволяют достать лед для шейкера. Гарриет, которая не пила коктейли после ужина и вынуждена была поглощать херес и мадеру в непривычных количествах с тех пор, как оказалась в Оксфорде, выбрала кофе. Пока напитки разливали в бокалы и чашки, она тихонько посмеивалась. Мисс Милбэнкс вежливо спросила, что ее насмешило.

— Я тут вычитала на днях в «Морнинг стар», что «студенточки», как омерзительно выразился журналист, живут на одном какао, — сказала Гарриет.

— Журналисты, — снисходительно заметила мисс Милбэнкс, — всегда отстают лет на тридцать. Вы когда-нибудь видели какао в колледже, мисс Фаулер?

— А как же, — отозвалась мисс Фаулер, темноволосая коренастая третьекурсница в видавшем виды свитере: как она объяснила, ей было совершенно некогда переодеться, поскольку удалось отделаться от эссе только перед самой лекцией Гарриет. — Я видела какао в комнатах донов. Пару раз. Но я всегда считала, что это просто инфантильность.

— Или воскрешение героического прошлого? — предположила мисс Милбэнкс. — O les beaux jours que ce siècle de fer.[115] И так далее.

— Еще сектантки пьют какао, — добавила другая третьекурсница. Эта была худая, с живым насмешливым лицом. Она не извинялась за свой свитер, явно считая, что такие мелочи не стоят внимания.

— Да, и неустанно осуждают недостатки ближних, — сказала мисс Милбэнкс. — Мисс Лейтон однажды уже «обратилась», но потом ей пришлось обратиться обратно. Счастье было недолгим.

Мисс Лейтон, свернувшись на пуфике у огня, повернула к ним ехидное личико в форме сердечка, которое так и лучилось озорством.

— Мне так нравилось говорить всем в лицо, что я о них думаю! Восхитительно. Особенно сознаваться прилюдно в ужасных, ужасных мыслях об этой Флаксман.

— Да ну ее, эту Флаксман, — фыркнула темноволосая девушка. Ее фамилия была Хейдок, и, как узнала Гарриет, ей прочили Первую степень по истории. — Весь второй курс ей в рот смотрит. Мне это влияние совсем не нравится. И, если хотите знать, с Каттермол творится что-то неладное. Видит бог, мне вовсе не хочется быть сторожем брату своему и все такое, в школе была сыта этим по горло, но будет нехорошо, если Каттермол чего-нибудь натворит. Ты, Лилиан, как староста, могла бы что-то предпринять.

— Дорогая, но что тут сделаешь? — запротестовала мисс Милбэнкс. — Я не могу запретить Флаксман отравлять жизнь окружающим. И даже если б могла, не стала бы. Ты же не хочешь, чтобы я воспользовалась своими полномочиями? И так приходится загонять людей на собрания колледжа. В профессорской не понимают, отчего у нас так мало энтузиазма.

— В их времена, — сказала Гарриет, — все обожали всевозможные собрания и организации.

— У нас много межколледжских собраний, — пояснила мисс Лейтон. — Мы много чего обсуждаем, например возмущаемся прокторскими правилами для смешанных групп.[116] Но интерес к внутренним делам несколько поостыл.

— А я думаю, — упрямо сказала мисс Хейдок, — что мы иногда слишком увлекаемся идеей личной свободы. Если произойдет что-то ужасное, всем будет хуже.

— Ты имеешь в виду охотничьи вылазки Флаксман? Или дурацкие розыгрыши? Кстати, мисс Вэйн, вы слышали о Тайне колледжа?

— Кое-что слышала, — осторожно ответила Гарриет. — Кажется, все это довольно неприятно.

— Это будет особенно неприятно, если не прекратится, — заявила мисс Хейдок. — Я считаю, мы сами должны предпринять частное расследование. Профессорская явно не справляется.

— Да уж, последняя попытка была не очень успешной, — сказала мисс Милбэнкс.

— Вы про Каттермол? Я не верю, что это она. Слишком очевидный подозреваемый. И у нее не хватило бы духу. Она может вести себя как дура и постоянно это делает, но не смогла бы хранить тайну.

— На самом деле единственный довод против Каттермол — это что кто-то написал Флаксман гадкое письмо, когда она отбила у Каттермол молодого человека. Тогда подозрение пало на Каттермол, но остальное-то ей зачем?

— Но ведь правда же, — обратилась мисс Лейтон к Гарриет, — самый очевидный подозреваемый всегда невиновен?

Гарриет засмеялась, а мисс Милбэнкс сказала:

— Кажется, Каттермол уже на все готова, лишь бы обратить на себя внимание.

— Не думаю, что это Каттермол, — сказала мисс Хейдок. — Зачем бы ей писать письма мне?

— А ты тоже их получала?

— Да, но там были только пожелания, чтобы я провалилась на экзаменах, обычная дурацкая записка из вырезанных и наклеенных букв. Я ее сожгла и пригласила Каттермол на ужин.

— Молодец, — похвалила мисс Фаулер.

— Я тоже получила письмо, — сказала мисс Лейтон. — Просто прелесть: мол, таким, как я, уготовано место в аду. Ну я и отослала его по своему будущему адресу — через камин.

— Все равно это отвратительно, — сказала мисс Милбэнкс. — Ладно бы письма, но костер из мантий и надпись на стене… Если какой-нибудь проныра об этом узнает, начнутся сплетни, а в этом точно нет ничего хорошего. Не то чтобы я неустанно заботилась об общественных интересах, но все-таки. Не хотелось бы, чтобы пострадал весь колледж. И еще не хочу, чтобы все говорили, будто я живу в сумасшедшем доме.

— Позорище, — согласилась мисс Лейтон, — хотя, конечно, отдельные чокнутые экземпляры могут найтись где угодно.

— Среди первокурсниц чудиков хоть отбавляй, — сказала мисс Фаулер. — Почему с каждым годом студентки все визгливей и невзрачней?

— Так всегда было, — сказала Гарриет.

— Да, наверняка третьекурсницы говорили о нас то же самое, когда мы только поступили, — заметила мисс Хейдок. — Но ведь факт, что у нас не было подобных проблем, пока не поступили эти новенькие.

Гарриет не стала ей возражать, не желая лишний раз навлекать подозрения на преподавателей и на несчастную мисс Каттермол, которая (как все прекрасно помнили) находилась в колледже во время встречи выпускников, сражаясь на два фронта с несчастной любовью и с экзаменами первой ступени. Вместо этого она спросила, попадал ли под подозрение кто-то еще из студентов, кроме мисс Каттермол.

— Кажется, нет, — ответила мисс Милбэнкс. — Разве что Хадсон, у нее в школе была репутация любительницы дурацких розыгрышей. Но по-моему, она вполне нормальная. По-моему, весь наш курс вполне нормальный. А Каттермол сама виновата. Она просто напрашивается на неприятности.

— Как именно? — спросила Гарриет.

— По-разному, — осторожно ответила мисс Милбэнкс — видимо, Гарриет была все же чересчур близка к профессорской, чтобы пользоваться полным доверием. — Она слишком любит нарушать правила из принципа, что неплохо, если умеешь получать от этого удовольствие. Но она-то не умеет.

— Каттермол совсем с катушек слетела, — заявила мисс Хейдок. — Хочет показать этому, как его, Фаррингдону, что на нем свет клином не сошелся. И правильно, конечно, но она уж слишком старается. Прямо бегает за этим Помфретом.

— Это тот смазливый придурок из Квинса? — уточнила мисс Фаулер. — Ну, тогда ей снова не повезло, потому что Флаксман и на него положила глаз.

— Чертова Флаксман! — воскликнула мисс Хейдок. — Почему она не может оставить в покое чужих мужчин? Она уже увела Фаррингдона, так пусть оставит Помфрета несчастной Каттермол!

— Она никому ничего не оставляет, — сказала мисс Лейтон.

— Надеюсь, она не зарится на твоего Джеффри, — сказала мисс Милбэнкс.

— Я не даю ей спуску, — лукаво улыбнулась мисс Лейтон. — Джеффри, конечно, надежен как скала, но и я не зеваю. Последний раз, когда мы пили чай в студенческой, заявляется Флаксман, вся такая: ах, извините, я не знала, что тут кто-то есть, забыла здесь книжку. С табличкой «занято» размером в полдвери, ага. Но я не стала представлять ей Джеффри.

— А он хотел, чтобы его представили? — поинтересовалась мисс Хейдок.

— Он спросил, кто это. Я сказала: лауреат стипендии Темплтона, чемпионка мира по непрерывной учебе. Это его охладило.

— А что он скажет, когда ты получишь свою Первую степень, детка? — спросила мисс Хейдок.

— Ну, это, конечно, будет неловко. Бедный ягненочек! Придется сказать ему, что это только потому, что я выглядела такой хрупкой и несчастной на устном экзамене.

Мисс Лейтон и впрямь имела вид хрупкий, несчастный и уж никак не ученый. Тем не менее из разговоров с мисс Лидгейт о грядущем экзамене по английской словесности Гарриет знала, что мисс Лейтон — бесспорный фаворит в этой гонке и что она специализируется по языкознанию. А уж если мисс Лейтон ухитряется оживить сухие кости[117] филологии, то она наверняка темная лошадка. Гарриет уважала интеллект: такая необычайная личность способна на что угодно.

Так Гарриет выяснила, что думает третий курс. Ее столкновение со вторым курсом оказалось куда более драматичным.

Последнюю неделю в колледже было так спокойно, что Гарриет решила отдохнуть от обязанностей сыщика и отправилась на вечер с танцами, который устраивала одна из ее бывших однокурсниц, вышедшая замуж и поселившаяся в северном Оксфорде. Возвращаясь между полуночью и часом, она оставила машину в личном гараже декана, тихонько вошла через ворота, отделяющие Торговый вход от остального колледжа, и двинулась через Старый двор, направляясь к Тюдоровскому зданию. Погода улучшилась, лунный свет пробивался сквозь облака. В этом неясном свете, приближаясь к Берли, Гарриет увидала какой-то странный скорченный силуэт на восточной стене, близко к тому месту, где находилась личная калитка ректора, ведущая на Сент-Кросс-роуд. Было ясно, что, как поется в старой песенке, «незваный гость, незваный пожаловал в наш дом».

Если бы она закричала, он спрыгнул бы наружу и был таков. У Гарриет был ключ от ректорской калитки — ей выдали полный комплект ключей для патрулирования колледжа. Закрыв лицо своей черной вечерней накидкой и стараясь не шуметь, Гарриет быстро пробежала по траве между домом ректора и профессорским садом, бесшумно выскользнула на Сент-Кросс-роуд и встала у стены. В этот момент из тени вышла вторая фигура, раздалось предостерегающее восклицание.

Джентльмен, сидевший на стене, огляделся, воскликнул «Вот дьявол!» и поспешно полез вниз. Его товарищ стремительно удалялся, но тот, что сидел на стене, видимо, пострадал в процессе спуска, так что передвигался с трудом. Гарриет, хоть и окончила Оксфорд девять лет назад, сохранила изрядное проворство и легко нагнала нарушителя в нескольких метрах от угла Джоветт-уок. Его соучастник, убежавший уже достаточно далеко, теперь оглянулся и остановился в нерешительности.

— Беги, старик! — крикнул пленник и, повернувшись к Гарриет, сказал со смущенной улыбкой: — Пойман с поличным. Я, кажется, подвернул лодыжку.

— А что вы делали на нашей стене, сэр? — строго спросила Гарриет, разглядывая в лунном свете свежее наивное лицо, юношески округлое и в данный момент имеющее выражение одновременно тревожное и насмешливое. Это был очень высокий и широкоплечий молодой человек, но он едва ли мог вырваться из ее крепкой хватки, не сделав ей больно, а он явно не собирался применять силу.

— Шел с гулянки, — бойко ответил молодой человек. — Заключил пари, что повешу свою шапочку на верхнюю ветку шрусберского бука. Мой товарищ был свидетелем. Кажется, я проиграл, да?

— И где же в таком случае ваша шапочка? — сурово поинтересовалась Гарриет. — И мантия, если уж на то пошло? И, сэр, ваше имя и колледж?

— Если уж на то пошло, — дерзко ответил молодой человек, — где ваша мантия? И в каком вы колледже?

Когда от тридцать второго дня рождения тебя отделяют лишь несколько месяцев, такой вопрос кажется лестным. Гарриет рассмеялась:

— Милый юноша, вы принимаете меня за студентку?

— Дон! Женщина-дон! Господи, смилуйся! — воскликнул молодой человек, чьи чувства явно были подогреты спиртным, хотя и в меру.

— Ну? — сказала Гарриет.

— Я вам не верю, — ответил молодой человек, рассматривая ее лицо так внимательно, как это только было возможно в неверном свете луны. — Быть не может. Слишком молоды. Слишком прелестны. Слишком хорошее чувство юмора.

— Слишком хорошее, чтобы вас отпустить. И совсем никакого, когда дело касается вторжения в колледж.

— Слушайте, мне правда страшно стыдно за свое легкомыслие и все такое, — сказал молодой человек. — Но мы не делали ничего плохого. Ей-богу. Я бы просто выиграл пари и пошел себе дальше. Ну будьте другом, вы ведь не ректор и не декан, их я знаю в лицо. Вы не можете просто забыть, что меня видели?

— Все это очень хорошо, — сказала Гарриет, — но мы не можем допускать ничего подобного. Вы сами должны это понимать.

— Я понимаю! — воскликнул молодой человек. — Абсолютно! Точно! Идиотская затея. Можно бог знает что подумать. — Он поморщился и приподнял ногу, чтобы потереть поврежденную лодыжку. — Но когда перед тобой такая соблазнительная стена…

— Вот как? И в чем же соблазн? Пойдемте, покажите мне! — Несмотря на его возражения, Гарриет твердо повела его к ректорской калитке. — Так, вижу, пары кирпичей не хватает. Отличная опора для ноги. Можно подумать, их вынули нарочно, да? И такое удобное дерево в профессорском саду. Надо сказать казначею. Вы хорошо знакомы с этим лазом, молодой человек?

— Я знаю, что он существует, — признался пленник. — Но послушайте, мы же не то что лезли специально к кому-то, ничего такого.

— Надеюсь, — сказала Гарриет.

— Нет, мы были сами по себе, — с энтузиазмом объяснял юноша. — Никого больше тут не было. Господи, конечно же нет. И послушайте, ужасно болит нога, и нас все равно накажут, дорогая, добрая леди…

В этот момент с другой стороны стены раздался громкий стон. Лицо молодого человека отразило мучительную тревогу.

— Что это? — спросила Гарриет.

— Не знаю, — сказал молодой человек.

Стон повторился. Гарриет твердо взяла ночного гостя за плечо и повела к ректорскому входу.

— Но послушайте, — сказал молодой джентльмен, жалобно хромая рядом с ней. — Вы же не думаете… Пожалуйста, не надо думать…

— Я хочу посмотреть, что там такое.

Она отперла калитку, втащила за собой пленника и снова заперла засов. Под стеной, прямо под тем местом, где раньше сидел молодой человек, лежала скорченная фигурка, явно испытывающая острые мучения того или иного рода.

— Послушайте. — Молодой человек отбросил всякое притворство. — Мне правда страшно неудобно. Мы совершенно не думали… В смысле, не заметили. В смысле, ей не очень хорошо, а мы не заметили, понимаете.

— Девушка пьяна, — решительно сказала Гарриет.

В старые недобрые времена она видела слишком много молодых поэтов в подобном состоянии, чтобы с чем-нибудь спутать эти симптомы.

— Э-э… боюсь, так и есть, — признал молодой человек. — Роджерс смешивает слишком крепкие коктейли. Но послушайте, ничего страшного не случилось…

— Гм. Не кричите, — остановила его Гарриет. — В этом доме живет ректор.

— Боже, смилуйся, — сказал молодой человек во второй раз. — Вы не расскажете?

— Посмотрим, — сказала Гарриет. — На самом деле вам невероятно повезло. Я не дон, я просто временно живу в колледже. Так что я не связана правилами.

— Благослови вас бог! — горячо воскликнул юноша.

— Не торопитесь. Вам придется мне все рассказать. Как зовут девушку?

Больная издала еще один стон.

— О боже! — сказал студент.

— Не волнуйтесь, — отозвалась Гарриет, — ее сейчас вырвет.

Она подошла, чтобы осмотреть страдалицу.

— Ладно, можете хранить джентльменское молчание. Я ее знаю, ее фамилия Каттермол. А ваша?

— Помфрет. Из Квинса.

— А! — сказала Гарриет.

— Мы устроили кутеж в комнатах моего приятеля, — объяснил мистер Помфрет. — То есть сначала там была встреча, но потом получился кутеж. Но ничего дурного. Мисс Каттермол присоединилась к нам шутки ради. Ну, просто для смеха. Нас было довольно много, и слово за слово мы все хватили лишнего, и тут оказалось, что мисс Каттермол несколько не рассчитала свои силы. Так что мы ее растормошили, я и Роджерс, и…

— Понятно, — сказала Гарриет. — Не слишком красиво получилось, а?

— Ужас! — признался мистер Помфрет.

— У нее было разрешение на посещение встречи? А поздний пропуск?

— Не знаю, — огорченно ответил мистер Помфрет. — Боюсь, что… Понимаете, она не член общества…

— Какого общества?

— Которое проводило встречу. Я думаю, она пришла просто для забавы.

— Явилась без предупреждения? Тогда разрешения у нее, скорее всего, нет.

— Звучит серьезно, — сказал мистер Помфрет.

— Для нее серьезней некуда, — подтвердила Гарриет. — Вы-то, скорее всего, отделаетесь штрафом или колледжским арестом, но нам придется принять более строгие меры. Мир несправедлив, и приходится это учитывать, устанавливая правила.

— Я знаю, — сказал мистер Помфрет. — Мы на самом деле страшно запаниковали. Знаете, как трудно было ее тащить? — доверительно спросил он. — К счастью, надо было дойти только до этого конца длинной стены. Уф!

Он достал носовой платок и вытер лоб.

— Еще повезло, что вы все-таки не дон, — добавил он.

— Все это очень хорошо, но я старший член колледжа, и у меня есть определенная ответственность. Это недопустимо.

Она холодно оглядела несчастную мисс Каттермол, которая дошла до худшей стадии процесса.

— Мы не хотели ничего такого, — проговорил мистер Помфрет, отводя глаза. — Но что мы могли поделать? Вашего привратника не подкупишь, я как-то пробовал, — добавил он безыскусно.

— В самом деле? — сказала Гарриет. — Да, с Паджеттом шутки плохи. А был на вашей встрече кто-нибудь еще из Шрусбери?

— Да, мисс Флаксман и мисс Блейк. Но у них были обычные разрешения, и они ушли около одиннадцати. Так что там все в порядке.

— Им следовало увести с собой мисс Каттермол.

— Несомненно, — мрачно согласился мистер Помфрет.

«Ну, конечно, — подумала Гарриет, — мисс Флаксман будет только рада, если мисс Каттермол влипнет в историю, что до мисс Блейк, то ее поведение менее понятно. Может, она просто слабохарактерная». Сама Гарриет твердо намеревалась защитить мисс Каттермол, если это будет в ее силах. Она подошла к скорчившейся фигуре и подняла ее на ноги. Мисс Каттермол издала душераздирающий стон.

— Ничего, обойдется, — сказала Гарриет. — Где, интересно, комната этой дурочки. Может, вы знаете?

— Вообще-то знаю, — сказал мистер Помфрет. — Понимаю, это звучит двусмысленно, но люди показывают другим людям свои комнаты, что бы там ни говорилось в правилах. Это там, за той аркой.

Он неопределенно указал рукой в сторону Нового двора, в темноту.

— Господи, ну конечно! Боюсь, вам придется мне помочь. Я ее не удержу, а здесь, в сырости, ее оставлять нельзя. Если кто-то нас увидит, придется уж вам получить по полной. Как ваша нога?

— Лучше, спасибо, — сказал мистер Помфрет. — Я могу опираться на другую. Слушайте, вы настоящий друг.

— Давайте к делу, — мрачно оборвала его Гарриет. — У нас нет времени на торжественные речи.

Мисс Каттермол была крепко сбитой молодой женщиной весьма ощутимого веса. К тому же она достигла стадии полной прострации. Гарриет на высоких каблуках и мистер Помфрет с поврежденной лодыжкой представляли собой отнюдь не триумфальную процессию. Кроме того, они производили много шума: шарканье ног по гравию, шатания и стоны обмякшей фигуры между ними. Гарриет каждую секунду ожидала услышать треск открываемого окна или натолкнуться на взбудораженную представительницу профессорской, требующую объяснений: что делает в колледже мистер Помфрет в столь поздний час? С огромным облегчением отыскали они наконец нужную лестницу и затащили мисс Каттермол внутрь.

— Что теперь? — спросил мистер Помфрет хриплым шепотом.

— Теперь я должна вас выпустить. Я не знаю, где ее комната, но не могу позволить вам бродить по колледжу. Подождите, давайте-ка отведем ее в ближайшую ванную. Тут, за углом. Вот так, осторожно.

Мистер Помфрет снова послушно выполнил указания Гарриет.

— Ну вот! — сказала Гарриет. Она бережно уложила мисс Каттермол на пол в ванной, вынула из замка ключ и заперла дверь снаружи.

— Она пока что останется здесь, а мы должны избавиться от вас. Надеюсь, нас никто не видел. Если мы попадемся на обратном пути, вы были на танцах у миссис Хеманс и провожали меня домой. Ясно? Это не очень-то убедительно, потому что вы не должны были делать ничего подобного, но лучше, чем правда.

— Очень жаль, что я не был на танцах у миссис Хеманс! — воскликнул благодарный мистер Помфрет. — Я бы танцевал с вами все танцы! Скажите, кто вы?

— Моя фамилия Вэйн. И не радуйтесь раньше времени. Ваша судьба мне совершенно безразлична. Вы хорошо знаете мисс Каттермол?

— Довольно хорошо. Ну, то есть, разумеется. У нас много общих знакомых и всякое такое. Она даже была помолвлена с одним моим школьным приятелем, он в Нью-колледже, но только помолвка расстроилась. Но это не мое дело, конечно. Все равно когда знаешь человека, то вроде как продолжаешь его знать. И вот, пожалуйста.

— Понятно. Ну что ж, мистер Помфрет, я не хочу, чтобы у вас или у мисс Каттермол были неприятности…

— Я знал, что вы настоящий друг! — вскричал мистер Помфрет.

— Не кричите! Но так продолжаться не может. Никаких больше поздних возвращений и лазаний через стену. Вы меня поняли? Ни с кем. Это просто нечестно — если я все расскажу декану, вам ничего особенного не будет, а мисс Каттермол очень повезет, если ее вообще не выгонят. Не будьте, ради бога, таким идиотом. Есть другие способы наслаждаться жизнью в Оксфорде, кроме как шататься по ночам в компании студенток.

— Я знаю! Я и сам думаю, что все это ужасно.

— Тогда зачем так поступать?

— Не знаю. Зачем люди делают глупости?

— И зачем же? — сказала Гарриет. Они проходили мимо часовни, и Гарриет остановилась, чтобы слова ее прозвучали как можно внушительнее. — Я скажу вам зачем, мистер Помфрет. Потому что у вас не хватает твердости сказать «нет», когда вас просят «быть другом». Эта несчастная фраза наделала больше вреда, чем весь словарь, вместе взятый. Но если «быть другом» значит подстрекать девушек нарушать правила, и наливать им больше, чем они могут выпить, и втравливать их в разные неприятности, то я бы на вашем месте перестала «быть другом» и попыталась стать джентльменом.

— Ну, знаете, — запротестовал оскорбленный мистер Помфрет.

— Я серьезно, — сказала Гарриет.

— Я вас понял, — проговорил мистер Помфрет, неловко перебирая ногами. — Я постараюсь исправиться. Вы повели себя как настоящий дру… то есть как настоящий джентльмен, — он ухмыльнулся, — и я постараюсь… Ох, черт, там кто-то идет!

Шаркающие шаги чьих-то шлепанцев быстро приближались по проходу между трапезной и Елизаветинским зданием.

Повинуясь импульсу, Гарриет шагнула назад и толкнула дверь часовни.

— Заходите! — приказала она.

Мистер Помфрет торопливо проскользнул внутрь за ее спиной. Гарриет закрыла дверь и спокойно осталась стоять снаружи. Шаги приблизились к крыльцу и внезапно остановились. Раздался вскрик:

— О-о!

— Кто здесь? — спросила Гарриет.

— О, мисс, это вы! Как вы меня напугали! Вы что-нибудь видели?

— Что видела? И кстати, кто вы?

— Эмили, мисс, я сплю в Новом дворе, и я проснулась, потому что мне послышался мужской голос, я выглянула, и он тут как тут, идет с одной из молодых леди. И я надела тапочки, мисс…

«Черт! — подумала про себя Гарриет. — Лучше сказать хотя бы часть правды».

— Все в порядке, Эмили. Это был мой друг. Он меня провожал и захотел взглянуть на Новый двор в лунном свете. Мы просто прогулялись туда и обратно.

(Не очень убедительно, но лучше, чем начисто все отрицать.)

— Ах вот как, мисс. Простите. Но я так нервничаю, ведь у нас бог знает что творится. И вы уж извините, мисс, для нас это необычно…

— Да-да, конечно, — сказала Гарриет, медленно двигаясь в сторону Нового двора, так что скауту ничего не оставалось, как за ней последовать. — Я просто не подумала, что мы можем кого-нибудь разбудить. Я утром все расскажу декану. Вы были совершенно правы, что пошли посмотреть.

— Ну конечно, мисс, я ведь не знала, кто это. А декан у нас очень строгая. И со всеми этими происшествиями…

— Да, разумеется. Конечно. Простите, что я так необдуманно поступила. Джентльмен ушел, вас больше никто не потревожит.

Эмили колебалась. Она была из тех людей, которые считают, что высказались, только если повторили свою мысль трижды. Она помедлила у своей лестницы, чтобы еще раз сказать то же самое. Гарриет слушала ее нетерпеливо, думая о мистере Помфрете, сидящем в часовне. Наконец ей удалось избавиться от скаута и вернуться.

«Какая сложная и глупая ситуация, — подумала Гарриет, — настоящий фарс. Эмили думает, что поймала студентку, я думаю, что поймала полтергейста, в результате мы ловим друг друга. Юный Помфрет заперт в часовне. Он думает, что я великодушно покрываю его и Каттермол. Тщательно спрятав Помфрета, я сознаюсь все же, что он здесь был. И если бы Эмили оказалась полтергейстом — а она вполне могла им оказаться, — я не смогла бы позвать Помфрета на помощь. Довольно странный способ вести расследование».

Она толкнула дверь часовни. Притвор был пуст.

— Черт! — неблагочестиво воскликнула Гарриет. — Куда делся этот болван? Может, вошел внутрь?

Она заглянула в часовню, приоткрыв внутреннюю дверь, и с облегчением разглядела неясную фигуру, темневшую на фоне светлого дуба скамеек. Затем, с внезапным острым ужасом, она заметила вторую фигуру, которая, казалось, парила в воздухе.

— Эй! — позвала Гарриет. В рассеянном свете, проникавшем сквозь южное окно, она разглядела белевшую в темноте рубашку мистера Помфрета. — Это я. А это что такое?

Гарриет достала из сумки фонарик и отважно включила его. Луч высветил зловещий силуэт, свисающий с деревянного резного балдахина над скамьей. Силуэт тихонько покачивался туда-сюда и медленно поворачивался вокруг своей оси. Гарриет кинулась вперед.

— Мрачная фантазия у здешних девушек, а? — сказал мистер Помфрет.

Гарриет рассматривала шапочку и мантию магистра, приделанные к платью и к валику и подвешенные на тонкой веревке к одному из оконечников, которыми архитектор украсил балдахин.

— Еще и хлебный нож из живота торчит, — продолжал мистер Помфрет. — Как сказала бы моя тетя, сердце в пятки уходит. Вы ее поймали?

— Нет. Она была здесь?

— О, безусловно, — сказал мистер Помфрет. — Я-то решил спрятаться получше и вошел внутрь. И увидел это. Ну и подошел рассмотреть поближе и сразу услышал, как кто-то бросился наутек и выскочил через другую дверь — вон ту.

Он неопределенно махнул рукой в сторону северной части часовни, где находилась дверь в ризницу. Гарриет поспешила туда. Дверь была открыта, а внешняя дверь, ведущая из ризницы, хоть и закрыта, но не заперта изнутри. Она выглянула наружу. Там никого не было.

— Дурацкий розыгрыш, — сказала Гарриет, возвращаясь. — Нет, мне эта леди не попадалась. Должно быть, ускользнула, пока я провожала Эмили обратно в Новый двор. Не везет так не везет!

Последнюю фразу она пробормотала про себя. Ужасно досадно — полтергейст был, можно сказать, у нее в руках, и надо же было отвлечься на Эмили! Она снова подошла к чучелу и увидела, что хлебным ножом приколота записка.

— Цитаты из классиков, — заметил мистер Помфрет. — Такое впечатление, что у кого-то зуб на донов.

— Вот идиотки! — сказала Гарриет. — Но сделано на совесть, ничего не скажешь. Если бы мы не нашли чучело первыми, завтра на утренней молитве была бы настоящая сенсация. Придется провести небольшое расследование. Но вам пора отправиться домой и там понести заслуженное наказание.

Она отвела его к калитке и выпустила наружу.

— Кстати, мистер Помфрет, я была бы вам признательна, если бы вы не говорили никому про чучело. Это шутка в не слишком хорошем вкусе. Услуга за услугу?

— Разумеется, — ответил мистер Помфрет. — И слушайте: что, если я зайду завтра — то есть уже сегодня — утром, чтобы узнать, как дела, и все такое? Ну, как это принято. Вы будете в колледже? Пожалуйста!

— Утром никаких посетителей, — быстро ответила Гарриет. — И я пока не знаю, что буду делать днем. Можете спросить в привратницкой.

— Можно? Здорово! Я зайду, а если не застану вас, оставлю записку. Вы обязательно приходите на чай, или на коктейль, или на что-нибудь. И обещаю, такое больше не повторится, насколько это от меня зависит.

— Хорошо. Кстати, во сколько точно мисс Каттермол пришла к вашему другу?

— Около половины десятого, кажется. Не уверен. А что?

— Думаю, расписалась ли она в журнале привратника. Ну, разберемся. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказал мистер Помфрет. — И большущее спасибо.

Гарриет заперла за ним калитку и пошла обратно по прямоугольнику двора, чувствуя, что из всей этой утомительной истории вышла некоторая польза. Чучело вряд ли могли подвесить раньше половины десятого, так что мисс Каттермол благодаря своей глупой выходке обзавелась железным алиби. Гарриет была так благодарна ей за то, что следствие продвинулось хотя бы на такой крошечный шажок, что решила по мере сил избавить девушку от последствий ночной эскапады.

Подумав об этом, Гарриет вспомнила, что мисс Каттермол все еще лежит на полу в ванной и с ней нужно что-то сделать. Нехорошо, если она успела прийти в себя и поднять шум. Однако, войдя в Новый двор и открыв дверь, Гарриет обнаружила свою пленницу в сонной стадии похождений повесы.[118] Небольшая вылазка в коридоры помогла установить, что мисс Каттермол живет на втором этаже. Гарриет отворила дверь комнаты, и в этот момент открылась соседняя дверь, и из нее высунулась голова.

— Каттермол? — прошептала голова. — О, прошу прощения. — И голова снова скрылась.

Гарриет узнала девушку, которая разговаривала с мисс Каттермол после открытия библиотеки. Она подошла к двери, на которой красовалась табличка с надписью «К. А. Бриггс», и тихо постучала. Голова снова появилась.

— Вы ждали мисс Каттермол?

— Ну, — сказала мисс Бриггс, — я услышала, что кто-то открывает ее дверь и… О, это вы, мисс Вэйн?

— Да. Что заставило вас ждать возвращения мисс Каттермол?

Мисс Бриггс, в шерстяном пальто, накинутом на пижаму, выглядела несколько испуганной.

— Мне нужно было кое-что сделать. Я все равно не спала. А что?

Гарриет посмотрела на девушку. Она была невысокой, крепкого сложения, с некрасивым лицом, в котором читались сила и здравый смысл. Гарриет решила, что ей можно довериться.

— Если вы друг мисс Каттермол, то пойдемте — поможете мне поднять ее на второй этаж. Она внизу в ванной. Я обнаружила ее, когда молодой человек помогал ей перелезть через стену, она не очень хорошо себя чувствует.

— О господи! — сказала мисс Бриггс. — Налакалась?

— Боюсь, что да.

— Вот дура, — резюмировала мисс Бриггс. — Так и знала, что она что-нибудь вытворит. Идемте.

Вместе они втащили мисс Каттермол по скрипучей отполированной лестнице и уложили на кровать. В мрачном молчании они раздели ее и накрыли одеялом.

— Пусть проспится, — сказала Гарриет. — А вы, может быть, объясните мне, что происходит? А?

— Идемте в мою комнату, — предложила мисс Бриггс. — Хотите горячего молока, овалтина[119] или кофе?

Гарриет согласилась на горячее молоко. Мисс Бриггс поставила чайник в кухне напротив, вернулась, разворошила огонь и села на пуфик.

— Расскажите, пожалуйста, что случилось, — попросила мисс Бриггс.

Гарриет рассказала, опустив имя джентльмена. Но мисс Бриггс немедленно догадалась:

— Это конечно же был Реджи Помфрет! — сказала она. — Бедняга — вечно ему приходится со всеми нянчиться. И что делать парню, если все за ним бегают?

— Да, неловкое положение, — согласилась Гарриет. — Надо обладать известным знанием жизни, чтобы выйти из него с достоинством. А она действительно в него влюблена?

— Нет, — ответила мисс Бриггс. — Ей просто нужен кто-нибудь. Ну, знаете. Разрыв помолвки здорово выбил ее из колеи. Они с Лайонелом Фаррингдоном дружили с детства и все такое, и у них все было решено еще до того, как она поступила. А потом мистера Фаррингдона увела всем известная мисс Флаксман, и был ужасный скандал. Со всякими осложнениями. И Вайолет Каттермол совершенно слетела с катушек.

— Понимаю, — сказала Гарриет. — Отчаянье, желание срочно обзавестись «собственным мужчиной»…

— Да. И не важно, кто это будет. Я думаю, это такой комплекс неполноценности. Когда человек совершает всякие идиотские поступки для самоутверждения. Понимаете?

— Да, прекрасно понимаю. Обычное дело. Лезет из кожи вон, чтобы показать себя с самой худшей стороны. И часто с ней такое случается?

— Чаще, чем хотелось бы, — призналась мисс Бриггс. — Я старалась ее образумить, но что толку читать людям нотации? Уж если кто пришел в такое состояние, то можно с тем же успехом обращаться к Человеку на Луне.[120] И хотя для Помфрета все это страшно неудобно, но он порядочный малый, и она с ним в безопасности. Конечно, если б характер у него был посильнее, он бы от нее избавился. Но я рада, что он не может, а то неизвестно, с кем бы она связалась.

— И это может кончиться чем-то серьезным?

— В смысле, свадьбой? Не-ет. Я думаю, у него хватит чувства самосохранения хотя бы на это. И кроме того… Знаете, мисс Вэйн, это просто стыд и срам. Мисс Флаксман прямо не может никого оставить в покое, и теперь она пытается увести Помфрета, хотя он ей даром не нужен. Если бы только она отвязалась от бедняжки Вайолет. Вайолет — хороший человек, если б она нашла подходящего мужчину, все бы наладилось. Ей вообще нечего делать в Оксфорде, на самом деле она хочет быть преданной женой и вести хозяйство. Ей нужен серьезный, солидный мужчина, который бы ее любил, но умел проявить твердость. Романтический идиот вроде Реджи Помфрета никак не годится.

Мисс Бриггс яростно разворошила угли.

— Что ж, — сказала Гарриет, — придется что-то предпринять. Не хотелось бы идти к декану, но…

— Конечно, надо что-то предпринять, — подхватила мисс Бриггс. — Ей очень повезло, что ее увидели вы, а не кто-то из донов. Я уже почти хотела, чтоб что-то такое произошло. Ужасно волнуюсь за нее. И совершенно не знаю, что делать в таких случаях. Но мне приходилось ее все-таки поддерживать, иначе Вайолет просто перестала бы мне доверять, и бог знает, каких глупостей она бы натворила.

— Вы правы, — сказала Гарриет. — Но может, теперь я могла бы с ней поговорить и призвать к осторожности. В конце концов, она должна пообещать мне вести себя разумно, если я не пойду к декану. Боюсь, что придется прибегнуть к шантажу во благо, так сказать.

— Да, — согласилась мисс Бриггс. — Это можно. Ужасно благородно с вашей стороны. И я буду рада разделить с кем-то ответственность. Все это очень утомительно и мешает работать. А ведь мы здесь именно для этого. У меня в следующем триместре экзамены второй ступени, постоянное напряжение очень отвлекает.

— Мисс Каттермол во многом на вас полагается?

— Да. Но ее исповеди занимают уйму времени, и я не очень хорошо умею справляться с истериками.

— Да, тяжела и неблагодарна участь наперсницы, — согласилась Гарриет. — Неудивительно, когда она безумствует в белом холстинковом платье.[121] Гораздо удивительней, когда она сохраняет спокойствие и рассудительность, как вы. Но я согласна, что с ваших плеч нужно снять эту ношу. Она только вам изливает свои горести?

— В общем, да. Вайолет растеряла всех друзей в этой сваре.

— А что с анонимками?

— А, вы и об этом слышали. Конечно же это не Вайолет. Просто смешно. Но Флаксман распространяет сплетни по колледжу, а когда начинаешь бросаться такими обвинениями, приходится идти до конца.

— Это правда. Ну, мисс Бриггс, нам обеим пора ложиться. Я зайду проведать мисс Каттермол после завтрака. Не волнуйтесь так. Я думаю, сегодняшние приключения пойдут ей на пользу. Ну, мне пора. Вы не могли бы одолжить мне острый нож?

Мисс Бриггс, в крайнем изумлении, достала крепкий перочинный нож и пожелала Гарриет спокойной ночи. По пути к Тюдоровскому зданию Гарриет срезала чучело и унесла его с собой, чтобы позже тщательно изучить и наметить план действий. Но сначала нужно было хорошенько выспаться.

Она, должно быть, действительно устала, поскольку заснула сразу же, как только голова ее коснулась подушки, и не видела во сне ни Питера Уимзи, ни кого-либо еще.

Глава VIII

Ей бросить взгляд на юношу случилось,

И томной дрожью сердце в ней забилось,

И удержало шаг ее на месте

От старой скорби новое известье:

В младых чертах невинного лица

Она прозрела лик его отца.[122]

Эдмунд Спенсер

— А между тем, — сказала мисс Пайк, — у меня в девять лекция. Может мне кто-нибудь одолжить мантию?

Несколько донов завтракали в профессорской. Гарриет вошла как раз в тот момент, когда был задан вопрос. В голосе мисс Пайк звенело возмущение.

— Вы потеряли мантию, мисс Пайк?

— Я рада бы одолжить свою, — подала голос крошечная мисс Чилперик. — Но боюсь, она будет вам коротковата.

— Последнее время в профессорской просто ничего нельзя оставить, — сказала мисс Пайк. — Я знаю, что после ужина она была здесь, потому что я ее видела.

— Простите, — сказала мисс Гильярд, — но у меня самой лекция в девять.

— Можете взять мою, — предложила мисс Берроуз, — если вернете ее к десяти.

— Попросите мисс де Вайн или мисс Бартон, — посоветовала декан. — У них нет лекций. Или мисс Вэйн — ее мантия вам подойдет.

— Конечно, — небрежно отозвалась Гарриет. — Шапочку тоже?

— Шапочка тоже исчезла, — ответила мисс Пайк. — Для лекции она мне не нужна, но хотелось бы знать, куда делись мои вещи.

— Удивительно, что только не пропадает, — сказала Гарриет, накладывая себе яичницу. — Люди так легкомысленны. Кстати, кто носит такое вечернее крепдешиновое платье в красно-зеленых маках: драпированный лиф с запахом, юбка клеш на глубокой кокетке, рукава по моде трехлетней давности?

Она оглядела комнату, которая к тому времени заполнилась людьми.

— Мисс Шоу, у вас хороший глаз на платья, не помните такого?

— Я бы вспомнила, если б видела, — сказала мисс Шоу. — Но такого, как вы описываете, кажется, не было.

— А что, вы нашли платье? — спросила казначей.

— Еще одна глава загадочной повести? — предположила мисс Бартон.

— Я уверена, что ни у кого из моих студенток такого нет, — сказала мисс Шоу. — Они любят показывать мне свои наряды. Я считаю, мы должны интересоваться их жизнью.

— Не помню такого платья в профессорской, — сказала казначей.

— А разве у мисс Ригли нет черного крепдешинового платья с рисунком? — спросила мисс Гудвин.

— Есть, — сказала мисс Шоу, — но она уехала. И там был квадратный вырез и юбка без кокетки. Я очень хорошо его помню.

— Скажите нам, в чем загадка, мисс Вэйн? — спросила мисс Лидгейт. — Или лучше не рассказывать?

— Не вижу причин, почему бы и не рассказать, — сказала Гарриет. — Когда я вернулась вчера с танцев, я… э… решила немного прогуляться.

— Ага! — сказала декан. — Мне казалось, что кто-то ходил взад-вперед под моими окнами. И шептался!

— Да, Эмили вышла и поймала меня. Наверное, решила, что я и есть полтергейст. Ну вот. И я зашла в часовню.

Она рассказала все, умолчав лишь о присутствии мистера Помфрета, и сообщила, что преступница скрылась через дверь ризницы.

— И, — заключила она, — шапочка и мантия были ваши, мисс Пайк, я могу их отдать в любое время. Хлебный нож взяли из обеденного зала или отсюда. А вот валик… Этого я не знаю.

— Я догадываюсь, — сказала казначей. — Мисс Тротман в отъезде. Ее комната находится на первом этаже Берли. У нее легко можно было стащить диванный валик.

— А почему Тротман уехала? — спросила мисс Шоу. — Она ничего мне не говорила.

— Отец заболел, — сказала декан. — Ее срочно вызвали вчера вечером.

— Но почему же она мне не сказала! — воскликнула мисс Шоу. — Мои студенты всегда приходят ко мне со всеми своими бедами. Очень огорчительно — хочется верить, что твое участие ценят…

— Но вас не было, вы ходили к кому-то на чай, — раздался отрезвляющий голос финансового распорядителя.

— Я оставила записку в вашей ячейке, — добавила декан.

— О, а я и не видела, — огорчилась мисс Шоу. — И ничего об этом не знала. Все-таки странно, что никто мне ничего не сказал.

— А кто знал? — спросила Гарриет.

Наступило молчание: каждый размышлял над странным и необъяснимым фактом, что мисс Шоу не получила записку и ничего не слышала об отъезде мисс Тротман.

— Кажется, об этом говорили за Высоким столом, — заметила мисс Эллисон.

— Я ужинала в гостях, — объяснила мисс Шоу. — Сейчас пойду проверю, там ли записка.

Гарриет последовала за ней, записка оказалась на месте — просто сложенный лист бумаги без печати или конверта.

— Но я ее не видела, — сказала мисс Шоу.

— Кто угодно мог взять ее, прочитать и положить обратно, — заметила Гарриет.

— Вы хотите сказать, включая меня?

— Я этого не говорила, мисс Шоу. Кто угодно.

Они понуро возвратились в профессорскую.

— Эта… э… выходка укладывается в промежуток времени между концом ужина, когда мисс Пайк потеряла мантию, и моментом, когда я ее нашла, — без четверти час примерно. Было бы удобно, если бы хоть кто-то мог предоставить железное алиби на весь этот период. Особенно после четверти двенадцатого. Наверное, можно установить, у кого из студентов был поздний пропуск до полуночи. Любой, кто входил в колледж поздно вечером, мог что-то видеть.

— У меня есть список, — сказала декан. — А привратник может показать список тех, кто пришел после девяти.

— Это хорошо.

— А сейчас, — заявила мисс Пайк, отодвигая тарелку и сворачивая салфетку, — пора приступать к обычным повседневным обязанностям. Можно мне взять мою мантию — или любую другую?

Она прошла с Гарриет в Тюдоровское здание, где та отдала ей мантию и показала крепдешиновое платье.

— Кажется, я раньше его не видела, — сказала мисс Пайк, — но не могу сказать, что наблюдательна в таких вещах. Похоже, оно на стройную особу среднего роста.

— Нет никаких причин полагать, что оно принадлежит тому, кто принес его в часовню. Как и ваша мантия.

— Конечно, — согласилась мисс Пайк, бросив на Гарриет быстрый взгляд своих пронзительных черных глаз. — Но владелец может привести нас к вору. А разве нельзя — простите, что я вторгаюсь на вашу территорию, — но разве нельзя сделать какие-то выводы из того, в каком магазине оно куплено?

— Можно было бы, — ответила Гарриет, — если бы с него не срезали бирку.

— Вот как, — сказала мисс Пайк. — Ну, мне пора на лекцию. Как только найду свободное время, сразу же примусь за расписание моих вчерашних передвижений. Боюсь, правда, это не очень поможет. После ужина я отправилась к себе в комнату и в половине одиннадцатого уже легла.

Она вышла, надев мантию и шапочку. Гарриет проводила ее взглядом, а потом вынула из ящика лист бумаги. Послание было наклеено обычным способом и гласило:

tristius haud illis monstrum nec saevior ulla pestis er ira deum Stygiis sese extulit undis. Virginei volucrum vultus foedissima ventris proluvies uncaeque manus et pallida semper ora fame.[123]

— Гарпии, — сказала Гарриет вслух. — Гарпии. Тут можно проследить некоторую логику. Но вряд ли Цитата из «Энеиды» Вергилия: Эмили или другие скауты выражают свои мысли Вергилиевым гекзаметром.

Она нахмурилась. Над профессорской сгущались тучи.

Гарриет постучала в дверь мисс Каттермол, несмотря на большую надпись «БОЛИТ ГОЛОВА. НЕ БЕСПОКОИТЬ». Открыла мисс Бриггс — ее лоб был нахмурен, но сразу же разгладился, когда она увидела, кто пришел.

— Я боялась, что это декан, — сказала мисс Бриггс.

— Нет, — ответила Гарриет. — Я пока ничего не говорила. Как пациентка?

— Не очень.

— Ага, — сказала Гарриет. — Его светлость выпил ванну и вернулся в постель?[124]

Она подошла к кровати и склонилась над мисс Каттермол, которая со стоном открыла глаза. Глаза оказались большие, светло-карие, а пухленькому личику больше пошел бы нежно-розовый оттенок. Пушистые каштановые волосы, налипшие на лоб, довершали образ ангорского кролика, который пустился во все тяжкие и ошеломлен результатом.

— Жизнь не мила? — с участием осведомилась Гарриет.

— Не то слово, — простонала мисс Каттермол.

— Так вам и надо, — сказала Гарриет. — Если уж вы решили пить, как мужчина, так, по крайней мере, пьянейте, как джентльмен. Великое дело — знать пределы своих возможностей.

Мисс Каттермол выглядела такой удрученной, что Гарриет расхохоталась.

— Кажется, у вас не очень много опыта в таких приключениях. Слушайте: я сейчас добуду кое-что, что приведет вас в чувство, и тогда мы поговорим.

Она быстро вышла из комнаты и перед внешней дверью почти столкнулась с мистером Помфретом.

— Вы? — сказала Гарриет. — Я ведь вам говорила: никаких утренних визитов. Это создает шум во дворе и вообще против правил.

— Я не с визитом, — ухмыльнулся мистер Помфрет. — Я посещаю лекции мисс Гильярд по конституционному развитию.

— Бог вам в помощь!

— А увидев, что вы идете по двору, я повернулся вам вслед, словно стрелка компаса на север, — оживленно продолжал мистер Помфрет. — О, как суров, правдив и нежен север.[125] Это цитата. Чуть ли не единственная, которую я знаю, так что хорошо, что она подходит.

— Не подходит. О нежности не может быть и речи.

— О! А как мисс Каттермол?

— Страшное похмелье. Как и следовало ожидать.

— Ужасно жаль. Но никакого скандала?

— Нет.

— Благослови вас господь! — сказал мистер Помфрет. — Мне тоже повезло. У моего друга отличное окно. Так что на Западном фронте без перемен. Послушайте! Если я могу чем-нибудь помочь…

— Можете, — сказала Гарриет. Она выхватила у него из рук блокнот, с которым он шел на лекцию, и быстро там что-то нацарапала. — Пусть вам приготовят в аптеке эту смесь, и приносите ее сюда. Не хватало мне идти самой и просить снадобье от цирроза печени!

Мистер Помфрет посмотрел на нее с уважением.

— Где вы этому научились? — спросил он.

— Не в Оксфорде. Мне никогда не приходилось пробовать это на вкус, но надеюсь, оно отвратительное. Кстати, чем быстрее вы его доставите, тем лучше.

— Знаю, знаю, — сказал безутешный мистер Помфрет. — Вы уже видеть меня не можете, и поделом мне. Но я надеюсь, вы как-нибудь придете в гости и познакомитесь со стариной Роджерсом. Он страшно раскаивается. Приходите на чай. Или на что-нибудь покрепче. Приходите прямо сегодня. Пожалуйста. Хотя бы в знак примирения.

Гарриет открыла рот, чтобы сказать «нет», но при взгляде на мистера Помфрета сердце ее смягчилось. Он очень напоминал щенка крупной породы и обладал таким же обаятельным неуклюжим дружелюбием.

— Хорошо, — сказала Гарриет, — спасибо большое.

Мистер Помфрет рассыпался в благодарностях и в этом счастливом расположении духа был препровожден к воротам, где, уже готовясь шагнуть наружу, вынужден был отступить назад, чтобы пропустить высокую темноволосую студентку, катившую велосипед.

— Привет, Реджи! — воскликнула девушка. — Меня ищете?

— Доброе утро, — сказал мистер Помфрет, которому явно было не по себе. Потом, заметив за плечом собеседницы львиную гриву ее провожатого, добавил куда увереннее: — Привет, Фаррингдон!

— Привет, Помфрет! — отозвался мистер Фаррингдон.

Вот что такое «байроническая внешность», подумала Гарриет. Надменный профиль, копна каштановых кудрей, горящие темные глаза и капризный рот — кажется, он не так рад видеть мистера Помфрета, как мистер Помфрет его.

Мистер Помфрет представил Гарриет мистера Фаррингдона из Нью-колледжа и пробормотал, что с мисс Флаксман она, конечно, знакома. Мисс Флаксман окинула Гарриет невозмутимым взглядом и сказала, что ей очень понравилась лекция о детективном жанре.

— Мы в шесть собираемся кутнуть, — продолжала мисс Флаксман, обращаясь к мистеру Помфрету. Она стащила с себя свою стипендиатскую мантию и бесцеремонно запихнула ее в корзину велосипеда. — Придете? В комнатах Лео. В шесть. У нас найдется место для Реджи, правда, Лео?

— Вероятно, — довольно нелюбезно буркнул мистер Фаррингдон. — Все равно будет целая толпа.

— Ну, значит, можно втиснуть еще одного! — заявила мисс Флаксман. — Не обращайте внимания на Лео, Реджи, он сегодня забыл дома свои манеры.

Мистер Помфрет явно думал, что еще кое-кто забыл сегодня дома манеры, поскольку ответил решительнее, чем от него ожидала Гарриет:

— Простите, но я сегодня занят. Мисс Вэйн придет ко мне на чай.

— Можно в другой раз, — сказала Гарриет.

— Ну уж нет, — возразил мистер Помфрет.

— Может быть, вы оба тогда придете попозже? — предложил мистер Фаррингдон. — Как справедливо сказала Кэтрин, всегда найдется место для еще одного человека. — Он повернулся к Гарриет. — Пожалуйста, приходите, мисс Вэйн. Мы будем очень рады.

— Ну… — сказала Гарриет.

Теперь уже мисс Флаксман выглядела недовольной.

— Слушайте, — сказал мистер Фаррингдон, видимо сложив наконец два и два. — Вы та самая мисс Вэйн? Писательница? Правда?! Тогда вы просто обязаны прийти! Мне будет завидовать весь Нью-колледж! Мы все там поклонники детективов.

— Что скажете? — спросила Гарриет у мистера Помфрета.

Было ясно как день, что мисс Флаксман не хочет, чтобы пришла Гарриет, мистер Фаррингдон не хочет, чтобы пришел мистер Помфрет, а мистер Помфрет не хочет идти, и она испытывала злорадное писательское наслаждение от этой глупой ситуации. Поскольку выйти из положения без явной грубости было затруднительно, приглашение в конце концов было принято. Мистер Помфрет и мистер Фаррингдон остались за воротами, а мисс Флаксман ничего не оставалось, кроме как пойти по двору вместе с Гарриет.

— Не знала, что вы знакомы с Реджи Помфретом, — сказала мисс Флаксман.

— Да, мы знакомы, — ответила Гарриет. — Почему вы вчера вечером не увели с собой мисс Каттермол? Особенно учитывая, что ей было нехорошо.

Мисс Флаксман на миг остолбенела от изумления.

— Я тут совершенно ни при чем, — сказала она. — А что, был скандал?

— Нет, но сделали ли вы что-нибудь, чтобы его предотвратить? А ведь могли бы!

— Я не сторож Вайолет Каттермол.

— Ну, как бы то ни было, — сказала Гарриет, — вы будете рады узнать, что из этой дурацкой истории вышла хоть какая-то польза. Мисс Каттермол теперь вне всяких подозрений в связи с анонимными письмами и другими происшествиями. Так что было бы неплохо покончить с этой историей.

— Говорю же вам, меня это в любом случае не касается.

— Да, но именно вы распустили о ней эти слухи, и их нужно пресечь, поскольку теперь вы знаете, что это ложь. Мне кажется, хотя бы справедливости ради стоит сказать правду мистеру Фаррингдону. Если вы этого не сделаете, сделаю я.

— Кажется, мисс Вэйн, вы очень интересуетесь моими делами.

— Кажется, ваши дела вообще возбуждают всеобщий интерес, — сказала Гарриет резко. — Я не виню вас за изначальное недоразумение, но теперь, когда все прояснилось, а в этом вы можете поверить мне на слово, будет нечестно оставить мисс Каттермол козлом отпущения. Вы имеете большое влияние на своем курсе. Я могу на вас рассчитывать?

Мисс Флаксман, озадаченная, раздраженная и явно не уверенная в том, какое положение Гарриет занимает в колледже, недовольно проговорила:

— Если это не она, я, конечно, рада. Хорошо. Я скажу Лео.

— Большое спасибо, — сказала Гарриет.

Видимо, мистер Помфрет бежал всю дорогу, поскольку лекарство явилось удивительно быстро, вместе с большим букетом роз. Снадобье оказалось действенным, благодаря ему мисс Каттермол не только появилась в зале, но и смогла съесть свой обед. Гарриет догнала ее, когда она уходила, и провела к себе в комнату.

— Прямо скажем, — начала она, — вели вы себя по-идиотски.

Мисс Каттермол уныло согласилась.

— Какой во всем этом смысл? — спросила Гарриет. — Вы ухитрились совершить все мыслимые преступления, не получив от этого ни капли удовольствия, верно? После ужина отправились без разрешения на сборище в мужских комнатах, а разрешения у вас и не могло быть, потому что вас никто не приглашал. Это не просто нарушение правил, но еще и преступление против хороших манер. И в любом случае вас не было в колледже после девяти, но вы не отмечены в журнале. Это будет стоить вам два шиллинга. Вы вернулись после 11.15 без позднего пропуска — это пять шиллингов. А на самом деле после полуночи — десять шиллингов, даже если бы у вас был пропуск. Вы забрались по стене — за это полагается колледжский арест, и, наконец, вы вернулись пьяной в стельку, за что вас следовало бы исключить. И это еще одно преступление против хороших манер. Что вы имеете сказать, обвиняемая? Есть ли у вас смягчающие обстоятельства? Берите сигарету.

— Спасибо, — сказала мисс Каттермол слабым голосом.

— Если б благодаря всем этим глупостям вы не очистили себя от подозрений в том, что вы и есть шрусберский маньяк, я бы отправилась к декану. А так из этого вышла кое-какая польза, и я собираюсь проявить милосердие.

Мисс Каттермол подняла глаза:

— Что-то случилось в мое отсутствие?

— Да.

— Ох. — Мисс Каттермол расплакалась.

Гарриет несколько минут наблюдала за ней, потом достала из ящика большой чистый платок и молча протянула его девушке.

— Все, кончено и забыто, — сказала Гарриет, когда всхлипы немного утихли. — Но бросьте весь этот вздор. Оксфорд не место для этого. Вы сможете бегать за молодыми людьми когда угодно — видит бог, их везде предостаточно. Но тратить на это единственные в жизни, ни на что не похожие три года — просто смешно. И нечестно по отношению к колледжу. Будьте дурой, если вам так нравится, я сама была дурой в свое время, большинство людей через это проходят, но, ради всего святого, делайте это там, где вы не подведете других.

Мисс Каттермол отозвалась невнятными речами, из которых можно было понять, что она ненавидит колледж, терпеть не может университет и не чувствует никакой ответственности перед этим учреждением.

— Тогда зачем вы здесь? — спросила Гарриет.

— Я не хочу здесь быть, никогда не хотела. Родители настояли. Мама — одна из тех, кто борется, чтобы женщинам открылись разные возможности — знаете, профессии и всякое такое. А папа лектор в провинциальном университете. И они многое принесли в жертву и так далее.

Гарриет подумала, что кого точно принесли в жертву, так это мисс Каттермол.

— Я даже не очень возражала, когда меня сюда послали, — продолжала мисс Каттермол, — потому что я была помолвлена, и он тоже здесь учился, и я думала, мы будем весело проводить время, и бог с ними, с этими экзаменами. Но мы больше не помолвлены, и какое мне дело до мертвой истории?

— Интересно, зачем вас послали в Оксфорд, если вы этого не хотели и были помолвлены.

— О, они сказали, что это не важно. Что любая женщина должна иметь университетское образование, даже если выходит замуж. А теперь они, конечно, говорят: как хорошо, что у тебя есть академическая карьера. И как им втолковать, что я все это ненавижу?! Они не понимают, что когда с детства все вокруг не говорят ни о чем, кроме образования, то уже не можешь даже слова этого слышать. Меня тошнит от образования.

Неудивительно, подумала Гарриет.

— А что бы вы хотели делать? Если б не возникло осложнения с вашей помолвкой?

— Наверное, — ответила мисс Каттермол, последний раз решительно сморкаясь и закуривая еще одну сигарету, — я хотела бы быть поваром. Или медсестрой в госпитале, но думаю, что готовить у меня лучше получится. Только, видите ли, это как раз те две вещи, с которыми бьется мама: она говорит, что женщины не должны быть вытеснены в эти сферы деятельности.

— Хороший повар может немало зарабатывать.

— Да, но это не высшее образование. И в Оксфорде нет кулинарной школы, а надо, чтобы это обязательно был Оксфорд или Кембридж, потому что только здесь можно найти правильных друзей. Но у меня тут нет друзей! Меня все ненавидят. Ну, может, тепрь будет не так, раз выяснилось про эти мерзкие письма…

— Вот именно, — торопливо согласилась Гарриет, опасаясь нового приступа рыданий. — А как же Бриггс? Она кажется хорошим товарищем.

— Она ужасно добрая. Но я всегда должна быть ей благодарна, а это угнетает. От этого хочется кусаться.

— Как вы правы, — сказала Гарриет, для которой последняя фраза была как удар под дых. — Я знаю. Благодарность — страшная вещь.

— А теперь, — с жутковатой прямотой продолжала мисс Каттермол, — я должна быть благодарна вам.

— Не стоит. Я преследовала свои цели, а не только пеклась о вас. Но я скажу, что сделала бы на вашем месте. Я бы перестала вести себя вызывающе, потому что это ставит вас в положение, когда приходится быть кому-то благодарной. И перестала бы бегать за студентами, потому что это наводит на них смертельную скуку и отрывает от работы. Я бы взялась как следует за историю и все-таки сдала экзамены на степень. А потом вернулась бы и сказала: я сделала все, что вы хотели, а теперь собираюсь стать поваром. И стояла бы на своем.

— Правда?

— Наверное, вам хочется, чтобы за вами гонялись, как за старым кенгуру.[126] Что ж, за хорошими поварами гоняются. Но уж раз вы взялись здесь за историю, закончите начатое. Вам это не повредит. Если научитесь разбираться в своем предмете — в любом предмете, — то сможете разобраться в чем угодно.

— Хорошо, — неуверенно сказала мисс Каттермол. — Я попробую.

Гарриет ушла в гневе и решила потребовать объяснений у декана.

— Зачем сюда посылают таких студентов? Они сами мучаются и вдобавок занимают места тех, кто сумел бы оценить Оксфорд. Здесь нет места женщинам, которые не хотят и не могут заниматься наукой! Это мужские колледжи могут позволить себе набирать крепких проходников,[127] которые скачут и играют в игры, а потом будут скакать и играть в игры, обучая мальчиков в подготовительных школах. Но эта несчастная дурочка даже не скачет, она только сырость разводит.

— Я знаю, — нетерпеливо ответила декан. — Но школьные учительницы и родители такие непробиваемые. Мы стараемся как можем, но нам не всегда удается искоренить их ошибки. А тут еще мой секретарь, миссис Гудвин, уехала, как раз когда так много дел, потому что ее хлипкий сынок подхватил ветрянку в своей дурацкой школе. О господи! Я не должна так говорить, он слабый ребенок, и конечно, дети важнее всего, но как же не вовремя!

— Я пойду, — сказала Гарриет. — Безобразие, что вам приходится работать по вечерам, и безобразие, что я вам мешаю. Кстати, хотела сказать вам, что у Каттермол есть алиби на прошлую ночь.

— Правда? Отлично, это уже что-то. Хотя, видимо, это означает, что еще больше подозрений падает на наши несчастные головы. Но факты есть факты. Мисс Вэйн, что за шум был вчера во дворе? И кто был тот молодой человек, которого вы водили, как медведя на веревке? Я не стала спрашивать утром в профессорской, потому что мне показалось, что вы не хотите, чтоб я спрашивала.

— Да, — сказала Гарриет.

— И сейчас тоже?

— Как сказал Шерлок Холмс по другому поводу, «думаю, мы должны проявить к нему снисхождение».[128]

Декан бросила на нее проницательный взгляд и подмигнула:

— Сложить два и два, получится четыре. Я вам доверяю.

— Но я хотела предложить насадить поверх стены профессорского сада страшные острые пики.

— Ага! — сказала декан. — Я вообще-то не хочу ничего знать. В основном они делают это из чистого упрямства. Воображают себя героями. Последняя неделя триместра — всегда апогей лазанья по стенам. Они заключают пари и должны их выполнить до каникул. Глупые кукушата. Но все равно нельзя этого позволять.

— Они больше не будут. Эти, по крайней мере.

— Хорошо. А я поговорю с казначеем об острых пиках — в порядке предосторожности.

Гарриет переоделась, размышляя о нелепости сборища, куда ее пригласили. Мистер Помфрет явно цепляется за нее, ища защиты от мисс Флаксман, а мистер Фаррингдон — ища защиты от мистера Помфрета, в то время как хозяйка вечера, мисс Флаксман, вообще не хочет ее видеть. Жаль, что нельзя пуститься в приключение и отбить мистера Фаррингдона, чтобы аккуратно замкнуть порочный круг. Но она одновременно была слишком молодой и слишком взрослой, чтобы байронический профиль мистера Фаррингдона мог ее взволновать. Гораздо забавней было оставаться в положении буфера. Она, однако, испытывала довольно сильную неприязнь к мисс Флаксман из-за ее поведения по отношению к мисс Каттермол и потому надела жакет и юбку исключительно удачного кроя и умопомрачительно элегантную шляпку. Можно было приступать к первому пункту программы.

Найти лестницу мистера Помфрета оказалось нетрудно, еще легче оказалось найти самого мистера Помфрета. Нащупывая путь в темноте старинного лестничного пролета, мимо закрытых дверей некоего мистера Смита и некоего мистера Банерджи, а также открытой двери некоего мистера Ходжеса, который, похоже, принимал большую и шумную мужскую компанию, она услышала, что этажом выше разыгралась ссора, и мистер Помфрет собственной персоной появился в поле ее зрения на пороге комнаты: он спорил с человеком, стоявшим спиной к лестнице.

— Идите к дьяволу, — говорил мистер Помфрет.

— Очень хорошо, сэр, — отвечала спина. — Но что, если я пойду к леди? Я ведь видел, как вы ее подсаживали на забор…

— Черт бы вас побрал! — воскликнул мистер Помфрет. — Заткнитесь немедленно!

В этот момент Гарриет поставила ногу на последнюю ступеньку и встретилась глазами с мистером Помфретом.

— Ох! — растерянно сказал мистер Помфрет. Затем добавил, обращаясь к собеседнику: — Убирайтесь сейчас же, я занят! Приходите в другой раз.

— Ни одной леди не пропускаете, сэр? — фамильярно осклабился тот.

При этих словах он обернулся, и Гарриет с удивлением узнала знакомое лицо.

— Господи, Джукс! Подумать только!

— Вы знаете этого мерзавца? — спросил мистер Помфрет.

— Конечно знаю. Он служил привратником в Шрусбери и был уволен за мелкое воровство. Надеюсь, вы исправились, Джукс? Как ваша жена?

— Хорошо, — отозвался он неохотно. — Я еще приду.

Джукс собирался спуститься по лестнице, но Гарриет так неловко повернула зонтик, что перегородила ему путь.

— Ну-ка, — сказал мистер Помфрет, — давайте-ка разберемся. Подождите минутку, а? — Он протянул мощную руку и втащил упирающегося Джукса за порог.

— Вы не можете меня прищучить на старых делах, — сказал Джукс оскорбленно, когда Гарриет последовала за ними, закрыв за собой и внутреннюю, и внешнюю — дубовую — дверь. — То уже все быльем поросло, оно ни при чем к нашим делишкам.

— Что такое? — спросила Гарриет.

— Этот негодяй имел наглость прийти сюда и заявить, что если я не заплачу ему за молчание, он обнародует то, что видел вчера вечером.

— Шантаж, — с интересом заметила Гарриет. — Это серьезное преступление.

— Я не говорил ни про какие деньги, — вмешался глубоко оскорбленный Джукс. — Я только сказал джентльмену, что видел кое-что неположенное и не знаю, что мне делать. Он говорит, я могу убираться к дьяволу, а я говорю, в таком случае пойду к леди, поскольку меня терзают муки совести, то есть.

— Что ж, — сказала Гарриет. — Я здесь. Говорите.

Мистер Джукс молча уставился на нее.

— Я так понимаю, — продолжила она, — вы видели, как мистер Помфрет помогал мне забраться на стену Шрусбери вчера вечером, поскольку я забыла свой ключ. И, кстати, вы-то что там делали? Слонялись с преступным умыслом? Потом вы, вероятно, видели меня еще раз — я выходила, чтобы поблагодарить мистера Помфрета и пригласить его полюбоваться зданиями колледжа при лунном свете. Если вы ждали достаточно долго, то могли видеть, как я его выпустила из калитки. И что дальше?

— Хорошенькое поведение, — проворчал растерянный Джукс.

— Возможно, — сказала Гарриет. — Но если старший член колледжа почему-либо считает нужным проникнуть в колледж необычным способом, я не вижу, кто может ему запретить. Уж точно не вы.

— Не верю ни единому слову, — заявил Джукс.

— Ничем не могу помочь, — отрезала Гарриет. — Декан видела нас с мистером Помфретом, так что она поверит. И вряд ли кто-то поверит вам. Почему вы сразу не рассказали ему все, мистер Помфрет, чтобы облегчить его совесть? Кстати, Джукс, я сказала декану, что на стену следует насадить пики. Мне нетрудно было перелезть, и стена недостаточно высока, чтобы оградить нас от воров и других нежелательных личностей. Так что вам больше нечего там шататься. А то у нас кое-что пропадало в последнее время, — добавила она, не покривив душой, — может, надо попросить, чтобы нашу улицу патрулировали.

— Меня не касается, — сказал Джукс. — Я не позволю себя позорить. Но если все было как вы сказали, то что ж я буду вас беспокоить, мисс.

— Вот и запомните это хорошенько, — заключил мистер Помфрет. — А чтобы память вас не подвела…

— Без рук! — закричал Джукс, отступая к двери. — Не трогайте меня!

— Если еще раз увижу здесь вашу рожу, — сказал мистер Помфрет, — спущу с лестницы так, что будете катиться до самых ворот. Запомните и убирайтесь!

Одной рукой он распахнул дубовую дверь, другой вышвырнул из комнаты Джукса. Грохот и проклятья возвестили, что Джукс с необычайной скоростью достиг ступенек.

— Фью! — присвистнул мистер Помфрет. — Ей-богу, это было грандиозно! Здорово вы его… Как вы это придумали?

— Достаточно очевидный ход. Скорее всего, он блефовал. Вряд ли он узнал мисс Каттермол. Интересно, как он вышел на вас.

— Думаю, он последовал за мной от колледжа. Но я лез не в свое окно, естественно, так как же… А! Когда я постучал в окно к Брауну, он высунулся и сказал: «Это ты, Помфрет?» Ужасно неосторожно, я с ним поговорю… Слушайте, вы прямо всеобщий ангел-хранитель, а? Хорошо, когда человек так быстро соображает.

Он посмотрел на нее собачьим взглядом. Гарриет рассмеялась, и в этот момент на пороге одновременно появились мистер Роджерс и чай.

Мистер Роджерс учился на третьем курсе — высокий, темноволосый, живой и полный не слишком обременительного раскаяния.

— Вся эта беготня, нарушение правил — ужас какой-то! — сетовал мистер Роджерс. — И зачем мы только это делаем? Потому что кто-то сказал, что так надо, и все поверили. А зачем поверили? Не представляю. Надо смотреть на вещи объективно. Можно ли сказать, что такое поведение прекрасно само по себе? Нет. Так давайте не будем так поступать! Кстати, Помфрет, к тебе подкатывались насчет того, чтоб спустить штаны[129] с Калпеппера?

— Всецело за, — сказал мистер Помфрет.

— Конечно, Калпеппер бяка. Отвратительный субъект. Но разве без штанов он будет выглядеть лучше? Нет, Сократ, не будет.[130] Он будет выглядеть гораздо хуже. Если уж с кого-то снимать штаны, так с того, чьи ноги делают честь их обладателю. Например, с тебя, Помфрет.

— Ну попробуй, — сказал мистер Помфрет.

— В любом случае, — продолжал мистер Роджерс, — эта мера бессмысленна и старомодна. Варварский обычай обнажать неэстетичные ноги не дождется моего поощрения. Я не хочу в этом участвовать. Я выступлю в качестве реформатора. Отныне я стану ценить только вещь в себе, независимо от диктата общественного мнения.

В этой приятной манере мистер Роджерс исповедался в своих грехах, пообещал исправление, перешел на предметы общего характера и в пять часов отбыл, бормоча извинения, ссылаясь на необходимость работать и на строгость тьютора, как будто это были какие-то не вполне пристойные жизненные функции.

После этого мистер Помфрет посерьезнел, как это иногда бывает с очень молодыми людьми, когда они остаются наедине с женщиной старше себя, и поделился с Гарриет своим пониманием смысла жизни. Гарриет изо всех сил старалась проявлять дружелюбную заинтересованность, но ощутила некоторое облегчение, когда ввалились трое юношей, чтобы одолжить у мистера Помфрета пива, и остались в комнате, обмениваясь мнениями о Комиссаржевском[131] через голову хозяина. Мистер Помфрет проявлял некоторые признаки раздражения и в конце концов заявил права на свою гостью, сообщив, что пора заскочить в Нью-колледж к старине Фаррингдону. Его друзья отпустили их с мимолетным сожалением, но еще прежде, чем Гарриет со спутником успели выйти из комнаты, они заняли их кресла и продолжили спор.

— Очень способный малый этот Марстон, — сказал мистер Помфрет довольно добродушно. — Звезда Драматического общества,[132] каникулы проводит в Германии. Не знаю, почему они так горячатся по поводу пьес. Я люблю посмотреть хорошую пьеску, но не понимаю всей этой галиматьи про стилистическое решение, планы восприятия и так далее. Но вы-то, конечно, понимаете.

— Ни слова, — весело откликнулась Гарриет. — Думаю, что и они не понимают. Но я знаю, что мне не нравятся пьесы, в которых непрерывно бегают вверх-вниз по лестницам, или где свет так творчески поставлен, что ничего не видно, или где приходится гадать, зачем в центре сцены символическая юла и будут ли ее для чего-то использовать. Меня это отвлекает, я лучше пойду в Холборн-Эмпайр,[133] чтобы беззастенчиво получить удовольствие.

— Правда? — нервно спросил мистер Помфрет. — Может, вы пошли бы со мной на представление в Лондоне, на каникулах?

Гарриет дала неопределенное согласие, что, казалось, чрезвычайно порадовало мистера Помфрета, и они наконец очутились в гостиной мистера Фаррингдона, утрамбованные, как сельди в бочке, среди студентов, и попытались отведать хереса и печенья, не двигая локтями.

Толпа была такой, что Гарриет даже не увидела мисс Флаксман. Однако мистер Фаррингдон все-таки протиснулся к ним, приведя с собой несколько девушек и юношей, которые хотели поговорить о детективах. Оказалось, что они читали довольно много произведений этого жанра — и очень мало всего остального. Экзамен по детективной литературе, несомненно, собрал бы богатый урожай Первых степеней, подумала Гарриет. Мода на психологический анализ, бушевавшая в ее время, пожалуй, прошла, и Гарриет инстинктивно чувствовала, что ее сменило стремление действовать, делать что-то конкретное. Исчезли и довоенная серьезность, и послевоенное изнеможение. Теперь умами владела жажда активных поступков, чего-то определенного, хотя определения этого определенного могли существенно расходиться. Детектив был популярен, поскольку там как раз делали что-то конкретное, а что именно — решал автор, и это было очень удобно. Гарриет пришло в голову, что всем этим молодым мужчинам и женщинам предстоит разрыхлять каменистую почву. И ей стало их жаль.

Сделать что-то конкретное. Да уж. Обдумывая ситуацию на следующее утро, Гарриет ощутила тревогу. История с Джуксом совсем ей не нравилась. Вряд ли он имеет какое-то отношение к подметным письмам: откуда бы ему взять ту цитату из «Энеиды»? Но этот человек затаил злобу, он способен на любую низость, да к тому же еще и вор. Неприятно, что у него вошло в привычку шататься ночами вокруг колледжа.

Гарриет была одна в профессорской, все остальные ушли работать. Вошла скаут со стопкой чистых пепельниц, и Гарриет вдруг вспомнила, что ее дети живут у Джуксов.

— Энни, — сказала она, повинуясь импульсу, — зачем Джукс ездит в Оксфорд по ночам?

Женщина вздрогнула.

— А он ездит? Вряд ли это к добру, мадам.

— Я видела, как он шнырял вчера ночью по Сент-Кросс-роуд, там можно легко перелезть через стену. Как вы думаете, он не взялся за старое?

— Не знаю, мадам, но я сама иногда сомневаюсь. Мне очень нравится миссис Джукс, и мне не хотелось бы доставлять ей лишние огорчения. Но я никогда не доверяла Джуксу. Наверное, надо моих девочек пристроить в другое место, он может на них дурно влиять. Как вы думаете?

— Безусловно.

— Я бы ни за что не стала осложнять жизнь приличной замужней женщине, — продолжала Энни, со стуком ставя на стол пепельницу. — И конечно, она права, что поддерживает мужа. Но дети все-таки важнее, правда?

— Конечно, — довольно рассеянно согласилась Гарриет. — Да, конечно, детям надо найти другое жилье. Вы не слышали, Джукс или его жена не говорили чего-нибудь подозрительного? Может, он опять ворует из колледжа или затаил злобу на кого-то из донов?

— Я не очень-то разговариваю с Джуксом, мадам. А его жена если бы и знала что-то, не сказала бы. И правильно, конечно. Он — ее муж, она должна стоять за него горой. Я понимаю. Но все равно, если он взялся за старое, мне нужно найти для детей другое место. Спасибо, что сказали, мадам. Я туда поеду в среду, у меня вторая половина дня свободна, и предупрежу миссис Джукс. А можно спросить, вы что-то говорили Джуксу, мадам?

— Да, я с ним говорила и сказала, что если он и дальше будет здесь шнырять, ему придется иметь дело с полицией.

— Рада слышать, мадам. Совсем неправильно, чтоб он сюда ходил как к себе домой. Если б я знала, то уснуть бы не смогла. Надо положить этому конец.

— Да, конечно. Кстати, Энни, вы не видели в колледже кого-нибудь в этом платье?

Гарриет взяла со стула черное крепдешиновое платье с рисунком и показала Энни, которая внимательно его рассмотрела.

— Нет, мадам, не помню такого. Может, кто-то из горничных, кто пробыл здесь дольше меня, знает? Там в столовой Гертруда, хотите поговорить с ней?

Гертруда, однако, тоже ничем не смогла помочь. Гарриет отдала им платье, чтобы они опросили остальную прислугу. Это не принесло никакого результата. Студенты тоже ничего не вспомнили. Платье вернулось к Гарриет неопознанным и невостребованным. Еще одна загадка. Гарриет решила, что оно может принадлежать самой злоумышленнице — но, если так, его должны были принести в колледж и прятать где-то до драматического появления в часовне. Поскольку если бы кто-то появился в нем в колледже, то его бы наверняка опознали.

Профессорская смиренно предоставила свои алиби, но ни одно из них не выдерживало критики. Что было совсем неудивительно — странно было бы, если бы железное алиби нашлось. Никто, кроме Гарриет (и, конечно, мистера Помфрета), не знал точного времени происшествия, и, хотя многие могли подтвердить свое место пребывания до полуночи или около того, все благочинно легли спать (или утверждали, что легли), по крайней мере, до половины первого. Были просмотрены журнал привратника и поздние пропуска, но никто из опрошенных студентов, которые могли оказаться во дворе в полночь, не видел подозрительных личностей с мантией, валиком или хлебным ножом. В таком месте легко совершить преступление. Колледж слишком велик, слишком открыт. Если бы кто-то прошел по двору не то что с валиком, а с полным комплектом белья и матрасом, другие бы и глазом не моргнули. Решили бы, что какой-нибудь страстный любитель свежего воздуха просто решил переночевать в саду.

Гарриет в раздражении отправилась в Бодлеанку и углубилась в исследование творчества Ле Фаню. Здесь, по крайней мере, понятно, что исследовать.

Она так нуждалась в каком-то умиротворяющем влиянии, что после обеда отправилась в Крайст-Черч, чтобы послушать службу в соборе. До этого Гарриет прошлась по магазинам и купила — помимо прочего — пакет безе, чтобы угостить студенток, которых она пригласила к себе на вечер. Идея завернуть в собор пришла ей в голову, когда она уже набрала полные руки пакетов. Однако они были не тяжелые, так что можно было и прогуляться. Она миновала Карфакс, сердито проклиная обилие машин и неудобство светофоров, и наконец влилась в струйку пешеходов, которая текла, явно с тем же, что и у нее, благочестивым намерением, по Сент-Олдейт и через огромный внутренний двор, не законченный Томасом Вулси.[134]

В соборе было тихо и приятно. Гарриет еще немного посидела на скамье после того, как неф опустел и органист закончил импровизацию. Потом медленно вышла, повернула налево со смутным намерением лишний раз полюбоваться большой лестницей и обеденным залом, как вдруг какая-то фигура в сером костюме вылетела из темного дверного проема с такой скоростью, что чуть не сбила Гарриет с ног. Пакеты и свертки разлетелись во все стороны.

— Черт, — произнес странно знакомый голос, от которого сильнее забилось ее сердце. — Больно? Как это типично — вечно я мечусь и на все натыкаюсь, как шмель в бутылке. Неотесанный чурбан! Скажите, что вам не больно, а то я немедленно утоплюсь в Меркурии. — Свободной рукой (другой он поддерживал Гарриет) он указал на фонтан.

— Нисколько, спасибо, — сказала Гарриет, приходя в себя.

— Слава богу! У меня был неудачный день. Крайне неприятная беседа с младшим цензором.[135] Там было что-нибудь бьющееся? О боже! Ваша сумка раскрылась, и все финтифлюшки рассыпались по ступенькам! Не двигайтесь! Стойте здесь, придумывайте, как меня обозвать, а я пока буду все подбирать на коленях, каждый раз повторяя mea culpa.

Именно так он и поступил.

— Боюсь, приключение не пошло на пользу безе. — Он виновато поднял глаза. — Но если вы скажете, что простили меня, мы пойдем на кухню и возьмем там свежих — тут они настоящие, фирменное блюдо и так далее.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — сказала Гарриет.

Конечно же это был не он. Это был юноша двадцати одного — двадцати двух лет от роду, с копной ниспадающих на лоб волнистых волос и красивым изменчивым лицом, полным обаяния, хотя изгиб рта и взлет бровей выдавали слабость характера. Но цвет волос был тот же — светло-желтый цвет спелого ячменя, и чуть растянутые интонации, и полупроглоченные слоги, и речь словно мыльные пузыри, и быстрая кривая улыбка, и больше всего — красивые, чувствительные руки, которые ловко собирали «финтифлюшки» и клали их в сумку.

— Вы еще никак меня не обозвали, — напомнил молодой человек.

— Кажется, я могу назвать вас по имени, — сказала Гарриет. — Вы… вы не родственник Питера Уимзи?

— Ну конечно, — ответил молодой человек, садясь на корточки. — Он мой дядя, причем куда более щедрый, чем еврейские дядюшки,[136] — добавил он, следуя за цепочкой грустных ассоциаций. — А мы с вами знакомы? Или вы просто догадались? Вы ведь не считаете, что я на него похож?

— Когда вы заговорили, я на мгновение приняла вас за вашего дядю. Да, кое в чем вы очень на него похожи.

— Это разобьет сердце маман, — сказал молодой человек с ухмылкой. — Дядю Питера не одобряют. Но я бы очень хотел, чтобы он был здесь. Он бы оказался удивительно кстати. Но его, как всегда, где-то носит. Загадочный старый котяра, а? А вы, видимо, его знаете? Забыл этот трюизм про тесный мир, но будем считать, я его произнес. Так где сейчас наш пострел?

— Кажется, в Риме.

— Чего еще от него ждать. Придется писать письмо. Очень трудно в чем-то убедить в письме, а? Так много всего приходится объяснять, а знаменитое семейное обаяние не держится на бумаге. — Он улыбнулся с обезоруживающей откровенностью, поднимая последнюю закатившуюся куда-то монетку.

— Правильно ли я понимаю, — спросила Гарриет, которую все это очень забавляло, — что вы собираетесь воззвать к лучшим чувствам дяди Питера?

— Что-то вроде того, — сказал юноша. — Он на самом деле довольно человечный, если правильно к нему подойти. Кроме того, мне есть чем припугнуть дядю Питера — в самом худшем случае я могу сказать, что перережу себе горло и тогда ему не отвертеться от землянички.

— От чего? — переспросила Гарриет, думая, что это, должно быть, последняя версия оксфордского сленга, что-то вроде «жизнь малиной не покажется».

— От земляничных листьев, — разъяснил молодой человек. — В смысле, ни елей, ни скипетр, ни держава его не минуют. Получит свои четыре ряда изъеденного молью горностая,[137] не говоря уж о гнилых бараках в Денвере, которые скоро сожрет плесень. — Видя, что Гарриет все еще смотрит с недоумением, он продолжил: — Простите, я забыл. Меня зовут Сент-Джордж, и папаша не удосужился снабдить меня братьями, поэтому как только напротив моего имени напишут d.s.p.,[138] дядя Питер попался. Конечно, отец может его пережить, но не думаю: не такой Питер человек, чтоб умереть молодым, разве кто-то из его любимых преступничков его прикончит.

— Это легко может случиться, — заметила Гарриет, вспомнив урода с ружьем.

— Тем хуже для него, — покачал головой Сент-Джордж. — Чем больше он рискует, тем скорее ему придется сунуть шею в брачную петлю. И никакой тебе холостяцкой свободы с верным Бантером в квартирке на Пикадилли. И никаких ослепительных венских певиц. Так что сами видите, он кровно заинтересован в том, чтобы со мной ничего не случилось.

— Очевидно, — сказала Гарриет, пораженная этим новым взглядом на предмет.

— Слабость дяди Питера в том, — продолжал лорд Сент-Джордж, осторожно высвобождая из обертки расплющенные безе, — что у него сильно развито чувство общественного долга. По внешнему виду не скажешь, но это так. Попробуем покормить карпов? Людям это уже не скормишь. Пока что ему удавалось ускользнуть — старый упрямец! Говорит, у него будет та жена, которая ему нужна, или никакой.

— А если та, которая ему нужна, скажет «нет»?

— Именно эту версию он и пытается нам скормить. Не верю ни единому слову. Кто откажет дяде Питеру? Он, конечно, не красавец и своей болтовней может мертвого осла вывести из терпения, но у него куча денег, отличные манеры, и он в племенной книге.[139] — Юноша покачался на краю Меркурия, вглядываясь в его мирные воды. — Смотрите, какой здоровенный. Наверное, живет тут с самого основания колледжа. Видели, поплыл? Личный питомец кардинала Вулси. — Он бросил рыбе несколько крошек безе, та быстро заглотила их и скрылась в глубине. — Не знаю, насколько хорошо вы знаете моего дядю, — продолжал он, — но при случае скажите ему, что видели меня, что вид у меня был больной и измученный и я намекал на готовность свести счеты с жизнью.

— Непременно, — пообещала Гарриет. — Я скажу, что вы едва могли ползти и упали в обморок прямо мне на руки, рассыпав при этом мои покупки. Он не поверит, но я сделаю, что смогу.

— Нет, он не очень-то доверчив, черт его дери. Придется, видимо, писать и предоставлять доказательства. Но зачем я утомляю вас своими делами? Идемте на кухню.

Повар Крайст-Черч с радостью извлек безе из старинной и знаменитой колледжской печи, и когда Гарриет достаточно повосхищалась огромным очагом и сверкающими вертелами и выслушала статистические данные о том, сколько окороков жарится в неделю во время триместра и сколько расходуется топлива, она снова проследовала за своим провожатым во двор с надлежащими изъявлениями благодарности.

— Не за что, — сказал виконт. — Боюсь, это слабая компенсация за то, что я сбил вас с ног и разбросал ваши вещи по всему двору. Могу ли я узнать, кого имел честь подвергнуть этим неудобствам?

— Меня зовут Гарриет Вэйн.

Лорд Сент-Джордж встал как вкопанный и треснул ладонью по лбу.

— О господи, что я наделал? Мисс Вэйн, прошу прощения, смиренно вверяю себя вашему милосердию. Если дядя узнает, он никогда меня не простит, и вот тогда я уж точно перережу себе горло. Кажется, я сказал все, чего нельзя было говорить.

— Это моя вина, — сказала Гарриет, видя, что он не на шутку испуган. — Я должна была вас предупредить.

— На самом деле я никому не должен всего этого говорить. Боюсь, я унаследовал дядин язык вместе с маминой бестактностью. Слушайте, ради бога, забудьте все, что я наболтал. Дядя Питер отличный малый, лучше не бывает.

— У меня была возможность в этом убедиться, — сказала Гарриет.

— Ну да. Кстати — ох черт, что ж я всегда чего-нибудь да ляпну, — я должен объяснить, что он никогда о вас не говорит. Он не из таких. Это матушка. Она чего только не скажет. Простите, получается все хуже и хуже.

— Не беспокойтесь, — сказала Гарриет. — В конце концов, я знаю вашего дядю — знаю достаточно, чтобы понимать, какой он человек. И я конечно же вас не выдам.

— Ради всего святого, не выдавайте! И не только потому, что тогда мне больше ничего из него не вытянуть — а я попал в изрядную передрягу, — но он умеет заставить человека почувствовать себя таким мерзким червем. Вы-то, наверное, не знаете, каково это — попасться ему на язык, конечно нет. Но я бы предпочел, чтоб с меня шкуру живьем снимали.

— Мы оба виноваты. Я не должна была слушать. До свидания — и спасибо за безе.

Она прошла половину Сент-Олдейт, когда виконт нагнал ее.

— Только что сообразил! Эта история, которую я сдуру помянул…

— Про венскую танцовщицу?

— Певицу — он по музыкальной части. Но это все мхом поросло, лет шесть прошло, не меньше. Я еще в школе учился, и вообще это не считается.

Гарриет рассмеялась и торжественно пообещала забыть о венской певице.

Глава IX

Друг мой, я стыжусь слышать то, что о тебе повествуют… Ты почти достиг возраста девяти лет, по меньшей же мере осьми с половиной, и, будучи способен помнить свои обязанности, за небрежение ими заслуживаешь суровейшего наказания, нежели тот, кто о таковых не ведает вовсе. Не мни, что знатность предков попускает тебе делать все, что заблагорассудится, напротив — тем крепче ты принужден следовать стезею добродетели.[140]

Пьер Эрондель

— Так, — сказала казначей, быстрым шагом подходя к Высокому столу. — Джукс снова оскандалился.

Уже наступил четверг, все обедали в трапезной.

— Опять что-то украл? — спросила мисс Лидгейт. — Господи, какая жалость!

— Энни говорит, она давно уже что-то подозревала, а вчера работала полдня и поехала к миссис Джукс сообщить, что собирается пристроить детей куда-то еще, и тут — что бы вы думали? — заходит полиция и обнаруживает целую кучу вещей, которые две недели назад были украдены из студенческих комнат в Холивелле.[141] И бедную Энни тоже допра шивали.

— Я всегда считала, что не надо там оставлять детей, — заметила декан.

— Так вот что Джукс делал по ночам! Его видели возле колледжа, — сказала Гарриет. — На самом деле это я посоветовала Энни забрать детей. Жаль, что она не смогла сделать этого раньше.

— А мне казалось, что у него все наладилось, — отозвалась мисс Лидгейт. — И работа есть, и цыплят разводит, и деньги получает за маленьких Уилсонов, детей Энни, — зачем же ему, бедняге, воровать? Может быть, миссис Джукс не умеет распоряжаться деньгами?

— Это Джукс не умеет вести себя прилично, — сказала Гарриет. — Такой он человек. Лучше просто не иметь с ним дела.

— Много он украл? — спросила декан.

— Как я поняла со слов Энни, — ответила казначей, — к Джуксу ведут следы многих мелких краж. Вопрос в том, кому он продавал все эти вещи.

— Какому-нибудь скупщику краденого, — предположила Гарриет, — ростовщику или кому-то в этом роде. А его никогда не сажали в тюрьму?

— Кажется, нет, — ответила декан. — Хотя следовало бы.

— Ну, раз судимостей не было, он легко отделается.

— Мисс Бартон наверняка знает, надо ее спросить. Надеюсь, бедная миссис Джукс ни в чем не замешана, — сказала казначей.

— Ну конечно же нет! — вскричала мисс Лидгейт. — Такая милая женщина!

— Она должна была знать об этом, — возразила Гарриет, — если только она не полная идиотка.

— Какой ужас, знать, что твой муж — вор!

— Да, — согласилась декан. — Не очень приятно жить на доходы от такого занятия.

— Как страшно, — проговорила мисс Лидгейт. — Невозможно представить себе худшего испытания для честного человека.

— Тогда давайте надеяться, что миссис Джукс виновата не меньше мужа, — сказала Гарриет.

— Разве можно на такое надеяться! — вскричала мисс Лидгейт.

— Ну, либо виновна, либо несчастна, — сказала Гарриет, передавая декану хлеб. В глазах ее притаилась усмешка.

— Я решительно не согласна, — возразила мисс Лидгейт. — Она либо невиновна и несчастна, либо виновна и несчастна. Я совершенно не вижу, как эта бедная женщина может быть счастлива.

— Надо спросить в следующий раз у ректора, может ли виновный человек быть счастливым, — предложила мисс Мартин. — И если да, то что лучше: быть счастливым или добродетельным?

— Ну, полно вам, декан, — сказала казначей. — Что за постановка вопроса! Мисс Вэйн, передайте декану чашу с цикутой, будьте добры.[142] Возвращаясь к нашей теме — если полиция до сих пор не арестовала миссис Джукс, значит, у них против нее ничего нет.

— Я очень рада, — заявила мисс Лидгейт.

В этот момент появилась мисс Шоу, озабоченная состоянием одной из своих студенток, которую так мучили головные боли, что она не могла работать, и беседа ушла в другое русло.

Триместр близился к концу, расследование, казалось, не продвигалось вперед, однако, по всей видимости, еженощные обходы Гарриет и неудачи в часовне и в библиотеке несколько охладили пыл полтергейста, поскольку уже три дня не было никаких инцидентов — даже анонимок и надписей в туалетах. Для декана, при ее чрезвычайной занятости, это стало большим облегчением, и еще больше ее обрадовала весть о возвращении миссис Гудвин, секретаря, которая должна была прибыть в понедельник и помочь с предканикулярными хлопотами. Мисс Каттермол заметно повеселела и сдала мисс Гильярд вполне пристойную работу о военно-морской политике Генриха VIII. Гарриет пригласила на кофе загадочную мисс де Вайн. Как всегда, она надеялась, что та откроет ей душу, и, как всегда, обнаружила, что вместо этого открывает душу сама.

— Я вполне согласна с вами, — говорила мисс де Вайн, — что трудно сочетать интеллектуальные и эмоциональные интересы. Думаю, это касается не только женщин, но и мужчин. Но когда мужчина ставит общественную жизнь выше личной, это не вызывает такого возмущения, как когда то же самое делает женщина. Потому что женщине легче жить в тени, ее с самого начала так воспитывают.

— А если человек не знает, что для него важнее? — спросила Гарриет и добавила, повторяя чужие слова: — Что, если человека угораздило родиться и с умом, и с сердцем?

— Это можно понять по тому, какие ошибки совершаешь, — ответила мисс де Вайн. — Я уверена, что человек обычно не допускает принципиальных ошибок в том, что для него действительно важно. Принципиальные ошибки возникают там, где нет подлинного интереса. Таково мое мнение.

— Я совершила однажды очень большую ошибку, — сказала Гарриет. — Наверное, вы знаете. Не думаю, что это произошло от недостатка интереса. Тогда это казалось самым главным на свете.

— И все-таки вы совершили ошибку. Как вы думаете, приложили вы к этой задаче все свои умственные силы? Были вы так внимательны и точны, как если бы писали прозу?

— Это трудно сравнивать. Невозможно сохранить отстраненность в состоянии эмоционального возбуждения.

— Но разве написание прозы не сопровождается эмоциональным возбуждением?

— Да, конечно. Особенно когда знаешь, что получилось именно то, что нужно, — нет в мире более сильного ощущения, это удивительно. Чувствуешь себя как Бог на седьмой день Творения — ну, немножко, во всяком случае.

— Ну вот, именно это я и имела в виду. Не жалеть сил, не совершать ошибок — и тебя ждет блаженство. Но если довольствуешься чем-то второсортным — значит, ты выбрал не тот предмет.

— Как вы правы, — сказала Гарриет, помолчав. — Если есть настоящий интерес, то откуда-то берется и терпение и можешь, как Елизавета, сказать: «Пусть пройдет время».[143] Не в этом ли смысл афоризма «гений — это вечное терпение»,[144] хоть я всегда находила его довольно абсурдным. Если правда хочешь чего-то, то не торопишься схватить, а если хватаешь, значит, не хочешь по-настоящему. Получается, по-вашему, что важно только то, на что тратишь время и силы?

— Да, в значительной степени. Но самое надежное доказательство — это когда у тебя что-то получается как надо, без принципиальных ошибок. Конечно, мелкие ошибки неизбежны. Но принципиальная ошибка — верный признак небрежности. Хорошо бы современные люди наконец поняли, что необязательно сразу бросаться и хватать все, чего им хочется.

— Я этой зимой в Лондоне видела шесть пьес, — сказала Гарриет, — и все они проповедовали доктрину «броситься и схватить». А ведь герои там действительно сами не знали, чего хотят.

— Да. Если уж понял, чего хочешь, то все остальное будет срезано начисто, как трава газонокосилкой. Все прочие интересы — и твои, и чужие. Мисс Лидгейт не понравились бы эти мои рассуждения, но к ней они относятся не меньше, чем к остальным. Она — добрейшая душа во всем, что оставляет ее равнодушной, как махинации Джукса, например. Но у нее нет и толики милосердия к просодическим теориям мистера Элкботтома. Она бы не согласилась с его теориями, даже если бы от этого зависела его жизнь. Сказала бы, что никак не может. И в самом деле не может. Если бы она увидела, как он корчится в муках, то она, наверное, пожалела бы его, но не исправила бы и буквы. Ведь это была бы государственная измена, не меньше. Там, где речь идет о твоей работе, нет места жалости. Вы бы, например, легко соврали про что угодно — кроме чего?

— О, про что угодно! — весело ответила Гарриет. — Разве что не похвалила бы плохую книгу. Просто не смогла бы. Я нажила из-за этого много врагов, но что делать.

— Конечно, — сказала мисс де Вайн. — Каковы бы ни были потери, всегда остается что-то, в чем приходится быть искренним, если у человека вообще есть какой-то стержень. Я знаю это по собственному опыту. Без сомнения, такая единственно важная вещь может относиться и к эмоциональной сфере, почему бы и нет. Иной совершит все грехи на свете, но сохранит преданность близкому человеку. Тогда этот человек, видимо, и есть дело его жизни. Я не презираю такую преданность, просто мне это не дано, вот и все.

— Вы это выяснили, совершив принципиальную ошибку? — осторожно спросила Гарриет.

— Да. Я однажды была помолвлена, — ответила мисс де Вайн. — Но обнаружила, что вечно попадаю впросак — задеваю его чувства, делаю глупости, в общем, совершаю элементарные ошибки. В конце концов я поняла, что просто не прикладываю таких же усилий, как если бы это была какая-нибудь спорная гипотеза. Тогда я решила, что взялась не за свою работу. — Она улыбнулась. — И при этом я была привязана к нему больше, чем он ко мне. Он женился на превосходной женщине, которая абсолютно ему предана и сделала его своей главной работой. И работа эта не из легких. Он художник и обычно находится на грани банкротства, но картины у него прекрасные.

— Видимо, нельзя выходить замуж, если не готова сделать человека своей работой.

— Возможно, хотя бывают редкие случаи, когда люди становятся друг для друга не работой, а соратниками.

— Как Фиби Такер и ее муж, — сказала Гарриет. — Вы видели ее на встрече выпускников. Их союз, кажется, устроен именно так. Но со всей этой ревностью жен к работе мужей и ревностью мужей к интересам жен большинство из нас, кажется, сами себя считают чьей-то работой.

— И что хуже всего, — сказала мисс де Вайн, — такое положение вещей оказывает разрушительное действие на характер. Мне очень жаль тех, кто считает себя чьей-то работой, он — или она, разумеется — заканчивает тем, что пожирает жизнь другого человека или сам оказывается пожран, и то и другое крайне неприятно. Мой художник пожирает жену, хотя ни один из них об этом не подозревает, а бедная мисс Каттермол серьезно рискует стать работой своих родителей и тоже быть пожранной.

— И поэтому вы за то, чтобы дело жизни было более отвлеченным?

— Да.

— Но вы говорите, что не презираете тех, кто сделал своей работой другого человека?

— Какое уж тут презрение, — сказала мисс де Вайн. — По-моему, они опасны.

Крайст-Черч,

Пятница.

Дорогая мисс Вэйн,

Если Вы можете простить мое давешнее идиотское поведение, то позвольте пригласить Вас на ланч в понедельник в час дня. Я все еще близок к самоубийству, так что с Вашей стороны это будет еще и благодеянием. Надеюсь, безе благополучно добрались домой.

Очень искренне Ваш,

Сент-Джордж

Милый мой юноша, думала Гарриет, выводя строки письма, в котором принимала это трогательное приглашение, если ты надеешься, что я не вижу тебя насквозь, ты глубоко заблуждаешься. Не я тебя интересую, а les beaux yeux de la cassette de l’oncle Pierre.[145] Но я пойду, ланч из кухни Крайст-Черч — не шутка. Кстати, интересно, сколько он промотал. Наследник Денвера должен быть достаточно обеспечен и без того, чтобы обращаться за помощью к дяде. Господи, как подумаешь, что мне в его возрасте давали только деньги на оплату колледжа, на одежду, да еще пять фунтов в триместр — гуляй не хочу… Нет, милорд, от меня вы сочувствия не дождетесь.

В понедельник она все еще пребывала в этом суровом настроении, спускаясь по Сент-Олдейт. В привратницкой под башней Том-тауэр она спросила лорда Сент-Джорджа, но ей сообщили, что его нет в колледже.

— Вот как, — растерянно сказала Гарриет. — Он пригласил меня на ланч.

— Как жаль, что вас не предупредили, мисс. Лорд Сент-Джордж в пятницу попал в автомобильную аварию. Он в лазарете. Это было в газетах.

— Я не видела! Он серьезно пострадал?

— Повредил плечо и довольно сильно раскроил голову, как мы слышали, — ответил привратник, и в голосе его вместе с сожалением звучало удовольствие, какое испытывают люди, сообщая дурные новости. — Был без сознания целые сутки, но теперь, говорят, его самочувствие улучшилось. Герцог и герцогиня уже вернулись в поместье.

— Боже мой! — сказала Гарриет. — Какой ужас! Надо пойти его проведать. Вы не знаете, к нему пускают?

Привратник оглядел ее отеческим взглядом, и что-то подсказало ей, что, будь она студенткой, ответ был бы отрицательным.

— Я слышал, мисс, — сказал он, — мистер Данверс и лорд Уорбойз навещали его сегодня утром. Больше ничего сказать не могу. Простите… а вон и мистер Данверс, идет по двору.

Покинув свою стеклянную будку, привратник пустился вслед за Данверсом, который тут же направился к привратницкой.

— Вы мисс Вэйн? — спросил он. — Бедняга Сент-Джордж только сейчас о вас вспомнил. Он ужасно извиняется, просил меня поймать вас и накормить. Нет, нет, никакого беспокойства, мне очень приятно. Конечно, надо было вас предупредить, но бедолага был не в себе. Да еще семейство вокруг суетилось — вы знаете герцогиню? Нет? Ну, она сегодня уехала, и я смог к нему пойти и получить инструкции. Страшно извиняется и так далее.

— Как это случилось?

— Мчался на гоночной машине с риском для себя и публики, — сказал мистер Данверс, скривившись. — Пытался успеть к закрытию ворот. На месте происшествия не оказалось полиции, так что мы не знаем толком, что случилось. К счастью, никого не убило. По всей видимости, Сент-Джордж снес телеграфный столб, а сам вылетел из машины головой вперед и приземлился на плечо. Хорошо, что ветровое стекло не было поднято, а не то на нем бы лица не было, вполне буквально. От машины ничего не осталось, странно, что и с ним не произошло то же самое. Но у этих Уимзи жизней как у кошек. Заходите. Это мои комнаты. Надеюсь, вы едите обычные бараньи отбивные на косточке — не было времени заказать что-нибудь особенное. Зато мне были даны инструкции найти у Сент-Джорджа бутылку ниренштейнского двадцать третьего года и упомянуть в этой связи дядю Питера. Это вам о чем-нибудь говорит? Я не знаю, купил ли дядя Питер это вино, или рекомендовал, или просто хвалил, или что еще он мог с ним делать, но мне велено было так сказать.

Гарриет рассмеялась:

— Если он делал хоть что-то из перечисленного, вино должно быть превосходным.

Ниренштейнское и вправду оказалось отменным, и Гарриет бессердечно наслаждалась ланчем, найдя в мистере Данверсе любезного хозяина.

— Обязательно навестите больного, — попросил мистер Данверс, провожая ее до ворот. — Он вполне способен принимать гостей, а ваш визит наверняка страшно его порадует. Он в отдельной палате, так что к нему можно пройти в любое время.

— Пойду прямо сейчас, — сказала Гарриет.

— Правильно! — одобрил мистер Данверс. — А это что? — добавил он, оборачиваясь к привратнику, который спешил к ним с письмом в руках. — О, это Сент-Джорджу. Так. Хорошо. Я думаю, леди может доставить письмо, если идет к нему прямо сейчас. Если нет, отправим с курьером.

Гарриет взглянула на конверт. «Виконту Сент-Джорджу, Крайст-Черч, Оксфорд, Inghilterra».[146] Даже без итальянского штампа нельзя было не понять, откуда оно.

— Я передам, — сказала она. — Это может быть срочно.

Лорд Сент-Джордж встретил ее бурными приветствиями и извинениями. Его правая рука висела на перевязи, лоб и один глаз скрывались под бинтами, другой глаз заплыл синяком.

— Надеюсь, Данверс как следует вас принял, очень мило с вашей стороны меня навестить!

Гарриет спросила, сильно ли он пострадал.

— Ну, могло быть хуже. Дядя Питер был на волосок от титула, но я отделался всего лишь порезами на голове и вывихом плеча. Ну, еще шок и синяки. Гораздо меньше, чем я заслужил. Останьтесь, поговорите со мной. Ужасно тоскливо тут валяться, да еще у меня всего один глаз, и тот не видит.

— А у вас не заболит голова от разговоров?

— Хуже, чем сейчас, уже не заболит. Она не может болеть хуже, чем сейчас. А у вас красивый голос. Проявите милосердие, останьтесь.

— Я вам принесла из колледжа письмо.

— Какой-нибудь чертов кредитор, наверное.

— Нет. Письмо из Рима.

— Дядя Питер! О боже! Наверное, надо приготовиться к худшему.

Она вложила письмо в его левую руку и наблюдала, как его пальцы неловко пытаются сломать большую красную печать.

— Ох! Воск с фамильной печатью! Я знаю, что это значит! Дядя Питер в своем самом царственном обличье!

Он нетерпеливо пытался разорвать плотный конверт.

— Давайте я открою? — предложила Гарриет.

— Да, пожалуйста. И, будьте ангелом, прочитайте мне вслух. Я даже с двумя здоровыми глазами с трудом выдерживаю его удар.

Гарриет вытащила письмо и взглянула на первые фразы.

— Кажется, оно довольно личное.

— Лучше вы, чем медсестра. Кроме того, мне понадобится женское сочувствие. Кстати, там что-нибудь приложено?

— Нет, ничего.

Пациент застонал.

— Дядя Питер отчаянно обороняется. Нехорошо. Как оно начинается? Если «Джемчик», или «Джерри», или даже «Джеральд», то не все еще потеряно.

— Оно начинается «Мой дорогой Сент-Джордж».

— О ужас! Он действительно в ярости. И подписано всеми инициалами, которые он только смог накопать, а?

Гарриет перевернула лист.

— Подписано всеми его полными именами.

— Безжалостное чудовище! Вы знаете, я предчувствовал, что он не очень хорошо это примет. Не представляю, какого дьявола мне теперь делать.

Он выглядел так худо, что Гарриет озабоченно спросила:

— Может, оставим до завтра?

— Нет, я должен знать, как обстоят дела. Продолжайте. Но только поласковей: любите малое дитя.[147] Пропойте мне его, я в этом нуждаюсь.

Мой дорогой Сент-Джордж!

Если я правильно понял твое довольно бессвязное описание ситуации, у тебя образовался долг чести на сумму, которой ты не располагаешь. Ты выписал чек, не обеспеченный деньгами. В качестве обеспечения ты взял в долг у друга, выдав ему еще один чек, у которого не больше шансов быть оплаченным, чем у первого. Ты предлагаешь мне в течение шести месяцев выплатить необходимую сумму, в противном случае ты либо (а) «снова обратишься к Леви», либо (б) «вышибешь себе мозги». В первом случае, как ты сам признаешь, сумма долга еще увеличится, во втором, как я осмелюсь заметить, ты не отдашь долг другу и всего лишь добавишь к банкротству бесчестье.

Лорд Сент-Джордж беспокойно заерзал на по душках.

— Какая у него неприятная ясность формулировок.

Ты любезно поясняешь, что обратился ко мне, а не к отцу, поскольку я, по твоему мнению, с бóльшим пониманием отнесусь к этим сомнительным финансовым операциям. Не могу сказать, что такое суждение для меня лестно.

— Я совсем не это имел в виду, — простонал виконт. — Он прекрасно знает, что я имел в виду! Папаша просто слетит с катушек. Черт побери, и ведь он сам виноват! Нечего было так мало давать на расходы! Чего он ожидал? Учитывая, сколько он спустил в своей бурной юности, мог бы и понимать. А дядя Питер просто купается в деньгах — что ему стоит немного раскошелиться!

— Кажется, дело тут не столько в деньгах, сколько в том, что вы выписали недействительный чек?

— В том-то и дело! И дернуло же его отправляться в Рим как раз тогда, когда он больше всего нужен! Он знает, я бы никогда не стал выписывать негодный чек, если б мог занять у него денег. Но продолжайте. Давайте узнаем худшее.

Я вполне отдаю себе отчет, что твоя безвременная кончина оставила бы меня в положении возможного наследника титула…

— Возможного? Ну конечно, матушка может сыграть в ящик, и тогда отец снова женится. Какая расчетливость.

…возможного наследника титула и поместья. Как бы утомительны ни были обязанности наследника, ты простишь мне предположение, что я могу оказаться более честным распорядителем, чем ты.

— Черт! Не в бровь, а в глаз! — сказал виконт. — Если уж эта линия обороны прорвана, то все пропало.

Ты напоминаешь мне, что в будущем июле достигнешь совершеннолетия и твое содержание увеличится. Однако с учетом того, что даже при увеличении содержания упомянутая тобой сумма приблизительно составит твой годовой доход, вероятность погашения долга в течение полугода кажется мне весьма сомнительной. Также не вполне ясно, на что ты будешь жить, распорядившись своими доходами таким образом. Кроме того, я ни на минуту не допускаю, что твои долги полностью исчерпываются упомянутой суммой.

— Чертов телепат! — проскулил его светлость. — Нет, конечно! Но он-то откуда знает?

В данных обстоятельствах долг велит мне отказать и в обеспечении твоего чека, и в займе.

— Ну вот оно. Почему он не сказал это сразу?

Однако, поскольку на чеке стоит твое имя и это имя не должно быть опозорено, я дал распоряжения своим банкирам…

— О, вот это уже звучит лучше! Старый добрый дядюшка Питер! Всегда можно зацепить его на крючок семейной чести.

…дал распоряжения своим банкирам оплатить твои чеки…

— Чек или чеки?

— Чеки, совершенно определенно.

…оплатить твои чеки в период с сегодняшнего дня до моего возвращения в Англию, когда я приеду, чтобы с тобой встретиться. Это, вероятно, будет перед триместром Троицы. Пожалуйста, позаботься о том, чтобы к этому времени были отданы все твои долги, включая оксфордские счета и задолженности перед сынами Израилевыми.

— Первый проблеск гуманности, — сказал виконт.

Могу я в дополнение к этому дать тебе небольшой совет? Помни, что дилетанты в любой профессии отличаются особой алчностью. Это касается и женщин, и картежников. Если уж ты ставишь на лошадей, то ставь разумные деньги на два исхода. И если ты настаиваешь на том, чтобы вышибить себе мозги, сделай это так, чтобы не создавать никому лишних неудобств.

Твой любящий дядя,

Питер Гибель Бредон Уимзи

— Фью! — присвистнул Сент-Джордж. — Вот ведь изувер! Кажется, под конец несколько размяк. Но в целом это самое гнусное письмо, которое когда-либо выпадало на долю несчастному страдальцу. Согласны?

Про себя Гарриет согласилась, что не хотела бы получить подобное послание. В нем отразилось все, что возмущало ее в Питере: снисходительное превосходство, кастовая надменность и щедрость, которая ощущалась как пощечина. И все же…

— Он сделал гораздо больше, чем вы просили, — заметила она. — Насколько я понимаю, ничто не может помешать вам выписать чек на пятьдесят тысяч фунтов и пустить их по ветру.

— В том-то и дело! Тут-то он меня и прищучил: доверил мне все свое состояние. Я думал, он предложит уладить дело с моим долгом, но он предоставил все мне и даже не попросил счетов. Значит, надо сделать то, что он велел. У меня не остается другого выхода. У него всегда найдется изуверский способ заставить человека почувствовать себя свиньей. Ох, черт! Голова раскалывается.

— Помолчите и постарайтесь уснуть. Теперь вам не о чем беспокоиться.

— Подождите. Не уходите. С чеком все в порядке, это главное. И очень кстати, а то мне было бы трудновато искать деньги где-то еще, когда я лежу здесь бревном. Одно хорошо: с этой рукой мне не придется писать длинное послание, полное благодарности и раскаяния.

— Он знает, что вы попали в аварию?

— Нет, разве что тетя Мэри ему написала. Бабушка на Ривьере, сестре это вряд ли придет в голову, она в школе. Папаша никогда никому не пишет, а мама точно не станет писать дяде Питеру. Слушайте, надо что-то сделать, на самом деле старик поступил страшно благородно. Не могли бы вы черкнуть ему пару строк, объяснить, как и что? Я не хочу вмешивать в эти дела домашних.

— Конечно напишу.

— Скажите, что я разделаюсь с чертовыми долгами, как только смогу изобразить собственную подпись. Подумайте только: иметь в распоряжении все богатство дяди Питера и быть не в состоянии выписать чек! Курам на смех, да? Еще скажите, что я… это… ценю его доверие и не подведу его. Вот! Можете мне налить немного из того кувшина, а то я чувствую себя как тот богач с Лазарем,[148] в этом, как его…

Он с благодарностью отхлебнул ледяного напитка и откинулся на подушки.

— Нет, черт побери! Надо что-то сделать. Старик ведь правда беспокоится. Наверное, я все же смогу двигать пальцами, если постараюсь. Найдите мне бумагу и карандаш, я попробую.

— Думаю, не стоит.

— Стоит. Любой ценой. Найдите мне… Вот спасибо.

Гарриет нашла писчие принадлежности и держала бумагу, пока он пытался нацарапать несколько слов. Он потел от боли — вывихнутый и вправленный сустав на следующий день причиняет массу неудобств, — но сжал зубы и упорно писал.

— Вот, — сказал наконец Сент-Джордж со слабым стоном. — Выглядит чертовски жалобно. А теперь ваша очередь. Вы уж постарайтесь для меня, ладно?

Может быть, подумала Гарриет, Питер и вправду знает, как обращаться с племянником. Мальчик так беззастенчиво готов распоряжаться чужими деньгами, что, может быть, если бы Питер просто оплатил счет, он бы счел дядю легкой добычей и продолжал выписывать чеки направо и налево. А так, кажется, он склонен остановиться и подумать. И у него есть то, чего не хватает ей самой, — дар благодарности. Конечно, можно сказать, что легко принимать услугу — признак поверхностности, но ведь чего-то ему стоило накорябать эту записку.

И только потом, когда Гарриет пришла в свою комнату после ужина и взялась за письмо, она сообразила, какая это неловкая задача. Описать вкратце собственное знакомство с Сент-Джорджем и осторожно поведать об аварии — это ерунда, детские игрушки. Но с финансовых затруднений молодого человека начинались и ее собственные затруднения. Первый набросок был написан в легком тоне, с юмором: она давала благодетелю понять, что, как он и рассчитывал, елей излился на голову получателя со страшной силой и чуть не преуспел там, где оказались бессильны другие попытки раскроить эту самую голову.[149] Она написала это с удовольствием. Однако, перечитав, с разочарованием обнаружила привкус бесцеремонности. И порвала черновик.

В коридоре топали и смеялись студентки. Гарриет пробормотала проклятья в их адрес и начала снова.

Второй черновик начинался чопорно: «Дорогой Питер, я пишу по поручению Вашего племянника, который, к несчастью…»

Этот вариант в законченном виде оставлял впечатление, что она категорически не одобряет как дядю, так и племянника и хотела бы держаться как можно дальше от обоих.

Она порвала и его, снова чертыхнулась по поводу студенток и начала третий черновик. Этот получился образчиком трогательного и выразительного заступничества за юного грешника, но содержал слишком мало благодарности и раскаяния, которые ей велено было передать. Четвертый был ему полной противоположностью и звучал неискренне.

— Да что ж со мной такое, черт побери? — сказала она вслух. — Чтоб провалились эти трещотки! Почему я не могу написать нормальное письмо на заданную тему?

Как только она четко выразила свое затруднение в этом простом вопросе, отстраненный интеллект принялся за академическую задачу и дал ответ: «Потому что как бы ты это ни сформулировала, ты чудовищно ранишь его самолюбие».

Ответ правильный.

В сухом остатке ей нужно было сказать следующее: ваш племянник вел себя глупо и бесчестно, и я это знаю; он плохо ладит с родителями, и это я тоже знаю; он посвятил меня в свои секреты, и в ваши тоже, на что я не имела никакого права; я узнала много такого, о чем вы не хотели бы мне говорить, и вы не можете ничего с этим поделать. На самом деле впервые со дня их знакомства перевес был на ее стороне, и она могла бы, если б захотела, ткнуть его аристократическим носом в грязь. Она ждала этой возможности пять лет, и теперь странно было бы ею не воспользоваться.

Медленно, тщательно подбирая слова, она принялась сочинять черновик № 5.

Дорогой Питер,

Не знаю, известно ли Вам, что Ваш племянник лежит в лазарете после довольно тяжелой автомобильной аварии. У него вывихнуто правое плечо и глубокие порезы на голове, но он поправляется, и можно считать, ему очень повезло, что он вообще остался жив. По всей видимости, его швырнуло на телеграфный столб. Подробностей я не знаю, возможно, Вам уже написали его родители. Я случайно познакомилась с ним несколько дней назад и случайно узнала об аварии, когда сегодня пришла к нему в гости в колледж.

Пока неплохо. Теперь к самому трудному.

Один его глаз под повязкой, другой заплыл, поэтому он попросил меня прочитать ему Ваше письмо, посланное из Рима. (Пожалуйста, не думайте, что его зрение пострадало, я спросила сестру — там только синяки и порезы.) Письмо прочитать было больше некому, так как его родители сегодня уехали из Оксфорда. Поскольку ему сейчас трудно писать, он просил переслать Вам приложенную записку и сказать, что очень благодарен Вам и просит прощения. Он ценит Ваше доверие и выполнит все в точности так, как Вы сказали, как только достаточно окрепнет.

Она надеялась, что не написала ничего обидного. Она начала было писать «честно выполнит» и зачеркнула первое слово: говорить о честности значило бы подразумевать обратное. Все ее чувства обострились, словно обнажился нерв, реагирующий на малейший оскорбительный намек в ее собственных словах.

Я пробыла у него недолго, поскольку чувствовал он себя неважно, но меня заверили, что он поправляется. Он настоял на том, чтобы самостоятельно написать Вам записку, хотя мне, наверное, следовало этому воспрепятствовать. Я обязательно навещу его еще раз перед отъездом из Оксфорда — исключительно для собственного удовольствия, поскольку он совершенно очарователен. Надеюсь, Вы не против, что я это говорю, хотя Вы и сами знаете.

Ваша

Гарриет Д. Вэйн

Сколько усилий я на это потратила, подумала Гарриет, внимательно перечитывая письмо. Если верить мисс де Вайн, то можно подумать… чертовы студентки! Кто поверит, что простое письмо можно сочинять два часа?

Она решительно вложила письмо в конверт, надписала адрес и наклеила марку. Невиданное дело, чтобы кто-нибудь опять вскрыл конверт после того, как наклеил на него марку за два с половиной пенса! Дело сделано! Теперь она на пару часов всецело посвятит себя Шеридану Ле Фаню.

Гарриет увлеченно работала до половины десятого. Шум в коридоре затих, строчки легко ложились на страницу. Время от времени она поднимала глаза от работы, подбирая слово, и видела в окно свет в Берли и в Елизаветинском здании напротив через двор. Многие из этих огоньков наверняка освещают веселые сборища, например в Пристройке. Другие помогают людям, которые, как она сама, заняты погоней за ускользающим знанием, наносят на бумагу чернила, то и дело колеблются, подбирая слово. Она чувствовала себя живой частицей сообщества, объединенного одной целью. «Описывая сверхъестественное, — писала Гарриет, — Уилки Коллинз всегда страдал от рокового зуда все объяснять…» Можно ли сказать «зуд объяснять»? А почему нет? Пока оставлю. «Его юридическое образование…» Черт, слишком длинно! «…страдал от роковой привычки все объяснять, свойственной юристам. Его видения и привидения…» Нет, какой-то натужный юмор… «Его ночные фантазии и видения аккуратно подбирают полы своих белых одежд и не оставляют никаких неразвязанных узелков, которые могли бы потревожить читателя. В то время как в Ле Фаню мы находим прирожденного мастера… прирожденного мастера… прирожденного мастера зловещей загадки, чье мастерство дано самой природой. Если сравнить…»

Сравнить ей не удалось — внезапно погасла лампа.

— Черт! — сказала Гарриет.

Она встала и нажала выключатель на стене. Ничего не произошло.

— Выбило пробки! — решила Гарриет и открыла дверь, чтобы выяснить, что произошло.

Коридор тонул в темноте, и со всех сторон раздавались жалобные возгласы, а значит, свет погас во всем Тюдоровском здании.

Гарриет схватила со стола фонарик и бросилась в коридор. Вскоре она смешалась с толпой студентов: некоторые из них тоже светили фонариками, другие старались держаться ближе к свету, общий ропот требовал ответа, что случилось с электричеством.

— Замолчите! — крикнула Гарриет, пытаясь разглядеть за лучами фонариков кого-нибудь знакомого. — Главный предохранитель выключился. Где тут предохранительная коробка?

— Кажется, под лестницей, — откликнулся кто-то.

— Оставайтесь на месте, — велела Гарриет. — Я пойду посмотрю.

Конечно же никто не остался на месте. Все деловито и недовольно пошли вниз.

— Это полтергейст, — сказал кто-то.

— Давайте ее поймаем! — сказал кто-то еще.

— Может, предохранитель просто перегорел, — предположил робкий голос из темноты.

— Ага, сгорел синим пламенем! — выкрикнул насмешливо другой, громкий голос. — Как часто перегорает предохранитель? — И дальше, страшным шепотом: — Ой-ой, это же Чилперик! Зачем я только влезла!

— Это вы, мисс Чилперик? — позвала Гарриет, радуясь присутствию хоть кого-то из профессорской. — Вы видели мисс Бартон?

— Нет, я только что встала.

— Мисс Бартон здесь нет, — сказал голос снизу.

Еще один голос воскликнул:

— Кто-то вытащил предохранитель и унес!

И тут раздался пронзительный вопль из конца нижнего коридора:

— Вон она! Вон! Идет по двору!

Толпа из двадцати или тридцати студенток снесла Гарриет вниз по лестнице, после чего они смешались с толпой тех, кто уже находился внизу. В дверях возник затор, она потеряла мисс Чилперик и оказалась оттеснена от места событий. Потом, протолкавшись к террасе, она увидела под темным небом россыпь бегущих силуэтов, раскатившуюся по всему двору. Затем, когда силуэты первой полудюжины преследователей обозначились на фоне светлых окон здания Берли, там тоже погас свет.

Она бросилась бежать со всех ног — но не к Берли, где снова образовалась давка, а к Елизаветинскому зданию, где, как она предполагала, нужно было ожидать следующей атаки. Она знала, что боковые двери заперты. Гарриет пронеслась мимо лестницы трапезной, через портик и с разбегу толкнула дверь главного входа. Она тоже оказалась заперта. Гарриет отступила и прокричала в ближайшее окно:

— Осторожно! Там кто-то опять безобразничает! Впустите меня!

Высунулась взлохмаченная голова студентки. Потом появились и другие головы.

— Дайте пройти! — сказала Гарриет, поднимая раму окна и перебираясь через подоконник. — Кто-то отключает свет во всем колледже. Где у вас предохранительная коробка?

— Понятия не имею, — отозвалась студентка, пока Гарриет пересекала комнату.

— Ну еще бы! — бросила Гарриет с необъяснимым раздражением.

Она распахнула дверь и выбежала наружу — в стигийскую темь. На этот раз толпа преследователей во дворе устремилась к Елизаветинскому зданию. Кто-то смог отпереть входную дверь, и поднялась суета — одни вбегали внутрь, другие выбегали наружу.

Голос рядом произнес:

— Кто-то прошел через мою комнату и вылез в окно сразу, как только погас свет.

Появились фонарики. То здесь, то там высвечивалось чье-то лицо, как правило незнакомое. Потом стали гаснуть огни и в Новом дворе, начиная с южной стороны. Все без толку носились туда-сюда. Гарриет со всего размаху налетела на кого-то и посветила фонариком — луч выхватил из темноты лицо декана.

— Слава богу! — сказала Гарриет. — Хоть кто-то оказался на месте.

Она взяла мисс Мартин под руку.

— Что случилось? — спросила та.

— Стойте здесь! — ответила Гарриет. — Что бы ни случилось, у вас будет алиби.

В это время погасли огни и в северо-восточной части двора.

— Все в порядке, — сказала Гарриет. — Теперь идите к Западной лестнице, и мы ее поймаем.

Та же идея, видимо, пришла в голову и другим, поскольку вход на Западную лестницу оказался заблокирован толпой студенток, в то время как толпа скаутов, выпущенная Кэрри из их крыла, еще добавила суматохи. Гарриет и декан с трудом протиснулись между ними и обнаружили недоумевающую мисс Лидгейт, которая прижала к груди свои гранки, явно намереваясь защищать их до последней капли крови. Они взяли ее с собой — как в детской игре, подумала Гарриет, — и проследовали к предохранительной коробке под лестницей. Там они обнаружили Паджетта, мрачно стоящего на страже, в брюках поверх пижамных штанов и со скалкой в руках.

— Здесь у них этот номер не пройдет, — сказал Паджетт. — Предоставьте все мне, мадам декан, мисс. Я еще только ложился — дождался сначала, пока вернутся все леди с поздним пропуском. Жена звонит Джексону, сейчас принесут новые предохранители. Видели коробки, мисс? Выворотили их стамеской или чем таким. Ничего себе дела. Но тут их номер не пройдет.

Номер действительно не прошел. В западной части Нового двора, в доме ректора, в лазарете и в крыле скаутов, которое снова заперли на замок, продолжал уверенно гореть свет. Но когда Джексон явился с новыми предохранителями, обнаружилось, что все обесточенные здания несут следы разрушений. Пока Паджетт сторожил норку, поджидая так и не появившуюся мышь, полтергейст пронесся по колледжу, опрокидывая чернильницы, бросая в огонь бумаги, разбивая лампы и чашки и выкидывая книги в окно. В трапезной, откуда предохранитель тоже исчез, кто-то сгреб кубки с Высокого стола и швырял ими в портреты, разбивая стекло. Гипсовый бюст викторианского благотворителя сбросили с каменных ступеней, раскидав повсюду осколки бакенбардов, носа и ушей.

— Так, — сказала декан, обозревая разрушения. — Ну, по крайней мере, за это можно сказать спасибо. Мы больше никогда не увидим преподобного Мельхиседека Энтвистла. Но боже мой…

Глава X

Кто осуждает твой беспечный нрав,

Кого пленяет юный твой успех.

Но, прелестью проступки оправдав,

Ты в добродетель превращаешь грех.[150]

Вильям Шекспир

Казалось бы, если события имели столько очевидцев и длились почти час (от первой тревоги до того, как везде снова зажегся свет), то установить алиби невиновных не составит труда. На деле же труда потребовалось немало, и виной тому было упорное нежелание людей оставаться где велено. Большое количество свидетелей только затрудняло положение — похоже, за прошедший час злоумышленница не раз скрывалась в толпе. С уверенностью удалось установить лишь несколько алиби: когда погас свет, Гарриет и декан стояли рядом в северо-западном углу Нового двора; ректор, по словам слуг, не покидала своего дома до начала происшествия; за обоих привратников поручились их почтенные жены, впрочем, они и так были вне подозрения, поскольку прежние налеты заставали их на посту; фельдшер и лазаретная горничная тоже все это время были вместе. Мисс Хадсон, числившаяся среди «возможных подозреваемых», пила в это время кофе с другими студентками, мисс Лидгейт, к великому облегчению Гарриет, тоже была в Елизаветинском здании в гостях у третьекурсниц, она как раз собиралась откланяться, заметив, что ей давно пора ложиться, когда внезапно погас свет. Она попала в толпу, а как только смогла из нее выбраться, помчалась к себе в комнату спасать гранки.

Другим членам профессорской повезло меньше. Самым поразительным и загадочным был случай мисс Бартон. По ее собственным словам, когда в Тюдоровском здании вышибло пробки, она все еще работала. Не сумев включить свет, она выглянула в окно, увидела, что через двор бежит какая-то фигура, и пустилась в погоню. Ей пришлось дважды обежать вокруг здания Берли, после чего на нее внезапно напали сзади, «с невероятной силой» толкнули к стене и выбили из рук фонарик. Не успела мисс Бартон прийти в себя, как во всем Берли погас свет, а злоумышленника и след простыл. Описать его мисс Бартон не могла, сказала только, что одежда на нем была «темная», а бежало оно быстро. Лица ей разглядеть не удалось. Единственным подтверждением этой истории был синяк на щеке мисс Бартон — по ее словам, этой щекой ее впечатали в угол. Несколько минут она лежала и приходила в себя, меж тем как в Новом дворе поднялся переполох. У стен Берли ее успели заметить, правда мельком, две студентки. Оправившись, мисс Бартон побежала искать декана, а не найдя ее в комнате, помчалась обратно к Западной лестнице, где столпились Гарриет и остальные. Свидетельство мисс Чилперик было столь же трудно проверить. Как только в Тюдоровском здании закричали «вон она!», мисс Чилперик кинулась наружу, но фонарика у нее не было, к тому же она так волновалась, что не разбирала дороги и, поскользнувшись на ступеньках террасы, слегка подвернула ногу. Поэтому к толпе она присоединилась позже. Вместе с толпой ее вынесло через портик Елизаветинского здания, затем она бросилась к Новому двору. Ей послышалось, что справа от нее кто-то бежит, и она решила пойти по следу, а когда свет погас, долго блуждала в потемках по малознакомому зданию, пока не отыскала выход. Но после того, как мисс Чилперик покинула Тюдоровское здание, ее никто не видел — впрочем, ее вообще мало замечали.

Финансовый распорядитель сидела у себя в кабинете и трудилась над триместровыми отчетами. Свет в ее здании вырубили позже всего, окна ее выходили не во двор, а на дорогу, поэтому она до последнего ни о чем не подозревала. Когда погас свет, она, по ее собственным словам, побежала к казначею, которая жила напротив: именно у казначея хранились запасные лампочки. Ни в комнате, ни в спальне казначея не было, но когда мисс Эллисон вновь вышла в коридор, она показалась с той стороны, где висела предохранительная коробка, и объявила, что главный предохранитель исчез. Затем казначей и финансовый распорядитель поспешили во двор и смешались с толпой.

Но самыми невероятными были показания мисс Пайк. Ее комната располагалась над комнатой финансового распорядителя, и в тот вечер она трудилась над статьей для бюллетеня научного общества. Когда погас свет, она выругалась, достала пару припасенных на такой случай свечей и спокойно продолжила работу.

Мисс Берроуз утверждала, что, когда в Берли погас свет, она как раз принимала ванну. Она поспешила вылезти и, как нарочно, обнаружила, что оставила полотенце в комнате. Собственной ванной у мисс Берроуз не было, и ей ничего не оставалось, как, накинув халат на мокрое тело, брести через темный коридор в свою комнату, а потом вытираться и одеваться в полной темноте. Все это отняло порядочно времени, так что когда она присоединилась к толпе, ажиотаж уже спал. Никаких подтверждений этой истории не было — только вода на полу в ванной.

Комнаты мисс Шоу располагались над комнатами казначея, а окна спальни выходили на Сент-Кросс-роуд. В тот вечер она устала, рано легла спать и ничего не подозревала до самого конца. Такую же историю рассказала миссис Гудвин, которая только вернулась в колледж, утомленная уходом за больным. Что до мисс Гильярд и мисс де Вайн, живших на одной лестнице с мисс Лидгейт, у них вообще свет не отключался, а окна выходили на дорогу, так что они ничего не знали. А смутный шум во дворе списали на безалаберность студенток.

Только когда Паджетт просидел минут пять впустую у мышиной норки, Гарриет сделала то, что следовало бы сделать сразу, — попыталась собрать вместе всех членов профессорской. Каждый оказался там, где, в соответствии со своими последующими показаниями, и должен был оказаться. Но согнать их всех в одно освещенное помещение было нелегко. Гарриет отвела мисс Лидгейт в ее комнату и пошла за остальными, чтобы попросить их пройти в комнату мисс Лидгейт и оставаться там. Тем временем ректор умоляла студенток сохранять спокойствие и тоже оставаться на своих местах. К сожалению, только все утихомирились и появилась возможность установить местонахождение каждого, в здание вбежала какая-то любознательная особа. Прежде она отбилась от толпы в Старом дворе, а теперь, задыхаясь, принялась рассказывать о разгроме в трапезной. И вновь разверзся ад. Доны, покорно трусившие в стойло, совершенно потеряли голову и вслед за студентками метнулись в темноту. Мисс Берроуз возопила: «Библиотека!» — и ринулась прочь, казначей с яростным воплем устремилась следом, спасать казенное имущество. «Остановите их!» — крикнула декан, а мисс Пайк и мисс Гильярд, решив почему-то, что приказ относится к ним лично, кинулись вдогонку и тоже пропали. В этой суматохе каждый раз двадцать успел потеряться. Когда пробки вернули на место и всех удалось наконец собрать и посчитать, ночной налет уже закончился.

Удивительно, какой разгром можно учинить всего за несколько минут. Гарриет вычислила, что начала злоумышленница с трапезной, поскольку она располагалась в дальнем здании, откуда шум был не слышен, и за пару минут перевернула все вверх дном. С того момента, как вырубили свет в Тюдоровском здании, до того, как его вырубили в Новом дворе, прошло меньше десяти минут. Последняя, самая длительная часть налета — погром в комнатах — заняла от пятнадцати минут до получаса.

После службы ректор вновь обратилась ко всему колледжу, вновь велела не разглашать информацию о налете и призвала злоумышленницу сознаться, предупредив, что в противном случае все равно примет меры, чтобы ее выследить.

— Я не намерена, — продолжала доктор Баринг, — ужесточать дисциплинарные нормы или же наказывать весь колледж за поступок, совершенный лишь одной безответственной особой. Но я прошу каждого, у кого есть какие-либо соображения или сведения об этом глупом розыгрыше, прийти и дать показания лично мне или декану на условиях строгой конфиденциальности.

В конце своей речи ректор упомянула университетскую солидарность и со скорбным лицом удалилась. Мантия реяла у нее за спиной.

Стекольщики уже занялись разбитыми окнами. В трапезной казначей развешивала аккуратные таблички на место портретов с треснутыми рамами: «Портрет мисс Мэтьюсон. Ректор с 1899 по 1912 г. На реставрации». С газона на Старом дворе собрали черепки разбитой посуды. Колледж приводил себя в порядок и готовился предстать перед внешним миром в полной невозмутимости.

Не слишком обрадовало донов и то обстоятельство, что перед обедом к зеркалу в профессорской приклеили надпись из вырезанных букв: «ха-ха-ха» и грязное ругательство. Насколько удалось выяснить, с девяти часов в гостиную никто не заходил. Первой надпись обнаружила служанка, которая убирала в профессорской, — обнаружила уже во время обеда, когда понесла туда кофейные чашки, но к тому моменту буквы приклеились намертво. Казначей, которая после ночной суматохи недосчиталась баночки с клеем, нашла ее в профессорской на каминной полке.

После всех этих происшествий атмосфера в профессорской неуловимо изменилась. Речи стали жестче, покров вежливой отстраненности истончился, в воздухе витала напряженная подозрительность — только мисс Лидгейт и декан, чья невиновность была доказана, держались как ни в чем не бывало.

— Опять вам не повезло, мисс Бартон, — язвительно заметила мисс Пайк. — Что тогда, с библиотекой, что теперь вы первая оказались на месте происшествия, а преступника поймать не смогли.

— Да уж, — ответила мисс Бартон. — И впрямь не повезло. Если в следующий раз пропадет и моя мантия, наша ищейка почует неладное.

— Вот жалость-то, миссис Гудвин, — сказала мисс Гильярд, — вам так нужен отдых, а тут такой бедлам. Надеюсь, вашему мальчику лучше. Особенно обидно, только вы приехали, это началось: без вас все было спокойно.

— Все это очень досадно, — отозвалась миссис Гудвин. — Должно быть, она совсем помешалась, бедняжка. Неудивительно, что такие безобразия творятся в тех местах, где живут одни — или почти одни — незамужние. Я думаю, это своего рода компенсация — раз уж в жизни нет других радостей.

— Главная наша ошибка, — заметила мисс Берроуз, — в том, что мы все разбежались. Я-то понятно почему побежала в библиотеку — но зачем столько людей бросились следом?

— Я испугалась за трапезную, — объяснила казначей.

— О! Так вы все-таки туда прибежали? Я вас еще во дворе потеряла из виду.

— Я пыталась предотвратить катастрофу, потому и побежала за вами, — сказала мисс Гильярд. — Я же кричала, чтобы вы остановились. Вы что, не слы шали?

— А что в таком шуме расслышишь? — отозвалась мисс Стивенс.

— Я пришла в комнату мисс Лидгейт, как только оделась, — сказала мисс Шоу. — Я так поняла, что там все должны собраться. Но только там никого не было. Я подумала, что поняла неверно, попыталась найти мисс Вэйн, но она канула в Ewigkeit.[151]

— Долго же вы одевались, — заметила мисс Берроуз. — За то время, что вы натягивали чулки, другие успели бы трижды обежать колледж.

— Кое-кто и успел, — ответила мисс Шоу.

— Вот и начались распри, — сказала Гарриет декану.

— А чего вы хотели? — отозвалась та. — Глупые кукушата! Сидели бы на попе смирно, мы бы теперь не терялись в догадках. Вы-то не виноваты. Не могли же вы быть одновременно в нескольких местах. Но какой дисциплины мы требуем от студентов, когда целая стая немолодых преподавателей мечется, как перепуганные куры? Чей это там скрипучий голос под окном? А, похоже, это поклонник нашей Бейкер. Ну да, пора заняться дисциплиной. Подвиньте ко мне телефонный аппарат, пожалуйста. Спасибо. Не представляю, как можно было избежать этого ночного происшествия… А, Марта? Передайте, пожалуйста, мисс Бейкер привет от декана и спросите, не будет ли она так любезна придерживаться правила об утренних посещениях. А еще студентки досадуют, что их вещи попортили. Глядишь, дойдут и до того, чтобы устроить собрание в студенческой. Бедные овечки! Нехорошо, что они вынуждены подозревать друг друга, — но что мы можем сделать? Слава богу, до конца триместра осталась всего неделя! Надеюсь, мы все-таки не ошиблись. Это ведь одна из нас, а не из студентов и не из скаутов?

— Версия со студентами практически исключена — разве что мы имеем дело со сговором. Тогда это могут быть Хадсон и Каттермол вместе. Что же до скаутов — посмотрите вот на это. Станет ли скаут цитировать Вергилия?

— Нет, — сказала декан, прочитав про гарпий. — Очень и очень сомневаюсь. Ох, господи!

Вскоре Гарриет получила ответ на свое письмо.

Дорогая Гарриет!

Как великодушно с Вашей стороны позаботиться о моем оболтусе племяннике. Боюсь, недавнее происшествие заставило Вас нелестно думать о нас обоих. Я очень к нему привязан, он, как Вы верно подметили, обаятелен, но ему недостает силы характера, а мой брат, мне кажется, ведет себя не самым мудрым образом. Учитывая, сколько он унаследует, Джеральд не без оснований считает, что его держат на голодном пайке, а потому, разумеется, чувствует, будто имеет право на все, что подвернется под руку. И все же ему пора уже знать, где просто беспечность, а где непорядочность. Я предлагал выплачивать ему дополнительное содержание, но его родители меня не поддержали. Я знаю, им кажется, что я подрываю их авторитет в его глазах, но если бы я ему не помогал, он только впутался бы в еще бóльшие неприятности. Хотя меня не слишком радует мое положение: мол, «истинный друг — Кодлин, не Коротыш»[152], — пусть лучше он ищет помощи у меня, чем у посторонних. Фамильная гордость, видите ли. Хотя все это, конечно, суета и томление духа.

Позвольте Вас заверить, что я не раз полагался на Джеральда и он никогда меня не подводил. К нему можно подобрать ключ. Но к нему бесполезно поочередно применять метод кнута и пряника — впрочем, не представляю, кому это может быть полезно. Вновь прошу прощения, что втягиваю Вас в наши семейные дела. И теряюсь в догадках: что Вы делаете в Оксфорде? Уж не решили ли Вы удалиться от мира и вести созерцательную жизнь? Не смею Вас отговаривать, однако же первого апреля позволю себе вернуться к этой теме в традиционном послании.

С благодарностью Ваш

П. Г. Б. У.

Да, забыл поблагодарить Вас за то, что написали мне об этом происшествии и успокоили. Вы первая мне сообщили — как говаривал старый Джеймс Форсайт, «мне никогда ничего не рассказывают»[153]. Черкну ему пару ободряющих строк.

— Бедный Питер! — с чувством сказала Гарриет.

Замечание это заслуживало того, чтобы его занесли в «Антологию великих починов».

Когда Гарриет пришла к лорду Сент-Джорджу с прощальным визитом, тот выглядел значительно лучше, но с лица его не сходило озабоченное выражение. Постель была завалена исписанными листами бумаги: он явно пытался заняться делами, но давалось это ему с трудом. При виде Гарриет он повеселел.

— О, вас-то мне и надо! Я прямо молился, чтоб вы пришли. У меня на эти чертовы счета ума не хватает, а они еще и валятся на пол. Я уже способен написать свое имя, но никак не могу сосредоточиться. Гадкие счета — по-моему, некоторые я оплатил дважды.

— Позвольте мне вам помочь.

— Я надеялся, что вы это скажете. Избаловали вы меня, правда? Ума не приложу, откуда берутся такие суммы. Везде мошенники. Но надо же что-то есть, в конце концов. И состоять в паре клубов тоже надо. И как не сыграть партию-другую. Конечно, поло выходит дороговато, но сейчас все этим увлекаются. Ладно, это все пустяки. Зря я, конечно, на каникулах ездил в Лондон с той компанией. Мама думает, они приличные ребята только потому, что числятся в племенной книге, но я-то знаю, какие они лихие. Она страшно удивится, если они докатятся до тюрьмы, а с ними и ее белокурый сынок. Упадок земельной аристократии и так далее. Многоумный судья показательно нас укорит. Я что-то запустил дела еще до Нового года и с тех пор все не наверстаю. Наверное, дядя Питер будет потрясен. Он, кстати, написал. В своей обычной манере.

Сент-Джордж небрежно протянул ей письмо.

Дорогой Джерри,

Из всех досадных неприятностей, отравляющих жизнь твоим многострадальным родственникам, ты, безусловно, досаднейшая. Бога ради, брось эту гоночную машину, пока ты не разбился насмерть, — как бы странно это ни звучало, я все еще питаю к тебе остатки добрых чувств. Посему надеюсь, что права у тебя отобрали пожизненно и что чувствуешь ты себя препаршиво. Вероятно, так и есть. А о деньгах больше не беспокойся.

Хочу поблагодарить мисс Вэйн за заботу о тебе. Ее мнением я чрезвычайно дорожу, так что, умоляю, пощади меня как человека и дядю.

Бантер только что обнаружил у меня средь золота кудрей три серебряные нити[154]. Он страшно потрясен. Просит передать тебе его глубочайшие соболезнования и советует массаж головы (мне советует, конечно).

Как почувствуешь себя лучше, черкни пару строк занудному стареющему дядюшке.

П. У.

— Ведь совсем поседеет, когда узнает, что у меня страховка не оплачена, — мрачно сказал виконт, забирая письмо.

— Что?!

— К счастью, больше никто не пострадал, а полиции на месте не было. Но, думаю, мне еще придется иметь дело с почтой, я ведь снес их проклятый телеграфный столб. Если и правда дойдет до суда, папаша меня по головке не погладит. А еще нужно на что-то чинить машину. Я б ее выкинул к чертям, только это отцовский подарок — в кои-то веки он расщедрился. И разумеется, как только я пришел в себя, первое, о чем он меня спросил, — все ли в порядке со страховкой. На препирательства у меня не было сил, я и ответил «да». Лишь бы в газетах не написали про страховку — тогда все в порядке, только вот чинить машину дяде выйдет ой как недешево.

— А разве честно заставлять его оплачивать по чинку?

— Зверски нечестно, — весело ответил лорд Сент-Джордж. — Папаша должен был сам оплатить страховку. Но он как тот старикан из Оттавы[155] — только и умеет, что обличать современные нравы. Если уж на то пошло, а это разве честно: поставишь на лошадь, она придет последней, а платит дядя? И еще за этих маленьких вымогательниц платит дядя — я их всем скопом обзову «мелкими расходами». А дядя ответит: «Да-да, конечно. Марки, телефонные звонки, телеграммы». И тогда я вконец обнаглею и скажу: «Понимаешь, дядя…» Ненавижу, когда фразы начинаются с «понимаешь, дядя». Конца-краю им нет, и непонятно, куда заведут.

— Не думаю, что он станет вас подробно расспрашивать. Вот, смотрите, я аккуратно разложила ваши счета. Может быть, мне выписать чеки, а вы подпишете?

— Буду вам очень признателен. Нет, расспрашивать он не станет. Будет сидеть с безобидным выражением лица и молча меня слушать. Думаю, именно так он и раскалывает преступников. Не самая милая привычка. Вы не видели вексель от Леви? Это в первую очередь. А еще письмо от некого Картрайта. Я у него в Лондоне пару раз подзанял… сколько он пишет? Черт! Не может такого быть! Хотя… Да, похоже, он прав. Еще Арчи Кэмпбелл — мой букмекер — что? Сколько? Этих кляч и выпускать-то не следовало! Так, а это что такое? Как чудесно вы управляетесь с этими бумажками! Давайте подсчитаем все вместе? Если грохнусь в обморок, зовите сестру.

— Я не сильна в арифметике. Лучше проверьте сами. Выглядит не очень правдоподобно, но меньшей суммы у меня не выходит.

— Прибавьте к этому фунтов сто пятьдесят, за ре монт машины, и дайте я посмотрю. Черт! Да что же это?

— Рожа идиота,[156] — не удержалась Гарриет.

— Славный малый этот Шекспир. На каждый случай найдет что-нибудь подходящее. Да, все верно: сумма тянет на «понимаешь, дядя». Конечно, я скоро получу содержание за три месяца вперед, но на это ведь потом жить все каникулы и весь триместр. На каникулы придется поехать домой и быть паинькой, куда еще деваться в таком виде. Папа намекал даже, что хорошо бы я сам заплатил доктору, но я сделал вид, что не понял. А мама винит дядю.

— За что?

— За плохой пример, мол, сам гоняет как бешеный. Он и правда любит разогнаться, но почему-то без печальных последствий.

— Может, он просто хорошо водит?

— Дорогая Гарриет, это жестоко. Не возражаете, если я буду называть вас Гарриет?

— Вообще-то возражаю.

— Но не могу же я говорить «мисс Вэйн» человеку, который знает все страшные тайны моей жизни. Тогда, пожалуй, я буду звать вас «тетя Гарриет». В этом уж точно нет ничего дурного. Вы ведь не откажетесь стать мне названой тетей. Тем более что моя тетушка Мэри погрязла в домашних заботах и ей не до меня, а все тетки по материнской линии — сущие горгоны. Сами видите, я нуждаюсь в поддержке и ощущаю острую нехватку теть.

— Вы не заслужили ни дяди, ни тети, раз так с ними обращаетесь. Послушайте, вы хотите сегодня разделаться со счетами? Не хотите — у меня и другие дела найдутся.

— Хорошо. Вернемся к нашим счетам и ограбим дядю Питера. Диву даюсь, как благотворно вы на ме ня влияете. Непоколебимая верность долгу. Занялись бы вы моим воспитанием, я, глядишь, и испра вился бы.

— Пожалуйста, распишитесь.

— Но вас не уломаешь. Бедный, бедный дядя!

— Вот кончим с вашими счетами, точно будет бедный.

— Я это и имел в виду. Пятьдесят три плюс девятнадцать плюс четыре — да сколько ж можно курить, наверняка половину сигарет прикарманивает мой скаут. Плюс двадцать шесть плюс двенадцать и еще восемь. Девятнадцать, прибавить семь, прибавить два. Сто фунтов корова слизала. Плюс тридцать один плюс четырнадцать. Плюс двенадцать плюс девять плюс шесть. Плюс пять плюс пятнадцать плюс еще три. А что за привидение завелось у вас в Шрусбери?

Гарриет так и подскочила:

— Черт! Вот гадюки! Кто вам сказал?

— Нет, не ваши студентки. Я вообще до них не охотник. Девушки они милые, но какие-то неопрятные. А рассказал мне сегодня сосед по лестнице. Ах да, он ведь велел молчать. А почему молчать-то? Из-за чего сыр-бор?

— Боже мой, их же просили не говорить. Не понимают, что ли, как это вредит колледжу?

— Но это ведь просто розыгрыш?

— Боюсь, что не розыгрыш. Слушайте, если я расскажу вам, зачем молчать, вы пообещаете, что никому не скажете?

— Вы же знаете, за моим языком не уследишь, — честно признался лорд Сент-Джордж. — На меня не очень-то можно положиться.

— А ваш дядя говорит, что можно.

— Дядя Питер? Вот тебе раз! Рехнулся, что ли? Прискорбно видеть, как угасает столь великий ум. Что поделаешь, он немолод… Что вы такая мрачная?

— Это и правда невесело. Мы боимся, что эти безобразия устраивает какая-то сумасшедшая. Причем это не студентка — но, разумеется, студенткам мы этого не говорим, пока не нашли злоумышленницу.

Виконт изумленно воззрился на нее:

— Боже! Как это гадко. Теперь я понял. Само собой, вы не хотите, чтобы об этом болтали. Что ж, даю вам слово не болтать. А если заговорят при мне, постараюсь изобразить полнейшую безучастность. Слушайте, а ведь я, кажется, встречал ваше привидение.

— Встречали?

— Да. Мне тут встретилась особа, которая явно была не в себе. Даже напугала меня. Но я никому об этом не рассказал.

— Расскажите мне. Когда это было?

— В конце прошлого триместра. Я был совсем на мели и поспорил с одним малым, что проникну в Шрусбери… — Тут он остановился и взглянул на нее с улыбкой, от которой Гарриет стало не по себе: она привыкла видеть эту улыбку на другом лице. — Что вы об этом знаете?

— Если вы о том лазе через стену, у ректор ской калитки, то там теперь будут шипы. Страшные и ужасные.

— А, так вы все знаете. Сказать по правде, ночь была вовсе не чудная — полнолуние и так далее, — но это был последний шанс получить десять фунтов, так что я полез на стену. Там внизу у вас что-то вроде сада.

— Да, профессорский сад.

— Ну так вот, только я развернулся, чтоб лезть обратно, как кто-то выскочил из кустов и в меня вцепился. У меня от страха чуть сердце не выскочило. Хотел дать деру.

— Как выглядел нападавший?

— В черном, а голова замотана какими-то темными тряпками. Больше я ничего не разглядел, только глаза — полоумные глаза. Я сказал: «Черт». А она сказала: «Которую ты хочешь, а?» — таким липким, мерзким голосом. Это было неожиданно и очень неприятно. Я, конечно, не пай-мальчик, но в тот раз в мои намерения ничего подобного не входило. Так что я ответил: «Вы не подумайте, я просто поспорил, что влезу сюда и меня не поймают, но раз вы меня поймали, то уж простите, а я пошел». А она мне: «Иди-иди! А то мы тут любим красивых мальчиков. Самого убьем, а сердце скушаем». — «Боже, как неприятно», — сказал я. Мне и впрямь все это очень не понравилось.

— Вы сейчас это выдумали?

— Нет же, даю вам слово. Тогда она сказала: «А у того тоже волосы были светлые». А я на это: «Что, правда?» Тут она еще что-то ответила, но я забыл — а вид у нее был какой-то голодный, — и вообще, чувствовал я себя неуютно, поэтому сказал: «Простите, я и правда пошел…» А потом вырвался — хватка у нее зверская, — махнул через стену и растворился во тьме.

Гарриет пристально посмотрела на него: он явно не шутил.

— Какого она была роста?

— Примерно вашего или чуть пониже. Если честно, я от страха мало что разглядел. Вряд ли даже смогу ее опознать. Кажется, она была не очень молодая — вот и все, что я могу сказать.

— И вы говорите, что никому об этом не рассказывали?

— Никому. Не похоже на меня, правда? Но что-то в этом было такое — не знаю даже, как объяснить. Если про это рассказывать, любой обхохочется. А на самом деле это не смешно. Так что рассказывать я не стал. Подумал почему-то, что не стоит.

— Я рада, что вы не стали над этим смеяться.

— Не стал. У мальчика, знаете ли, неплохие задатки. Ну вот и все. Двадцать пять, одиннадцать, девять, чертова машина, и не жирно ей столько бензина? У нее слишком большой мотор. Как неприятно получается со страховкой. Тетя Гарриет, может, хватит? Эти бумажки меня угнетают.

— Как хотите. Можете сами выписать все чеки и подписать все конверты.

— Бессердечный тиран. Я сейчас разревусь.

— Дать носовой платок?

— Ни разу не встречал женщину, столь чуждую женских чувств. Мои соболезнования дяде Питеру. Так-так… Плюс шестьдесят девять плюс пятнадцать — я уже не помню, за что это счет.

Гарриет ничего не ответила и продолжала выписывать чеки.

— Одно хорошо, Блэквеллу[157] надо немного. Шесть фунтов двадцать пенсов, всего-то.

– «Два шиллинга шесть пенсов, сверх того, хлеба на полпенни…»[158]

— Это вы у дяди научились говорить цитатами?

— Что ж вы все сваливаете на дядю?

— А что вы снова меня упрекаете? В винной лавке тоже пустяки. Пьянство вышло из моды. Надеюсь, вы довольны? Ну да, порой папаша пришлет бутылочку-другую. Вам тогда понравилось ниренштейнское? Это дядя постарался. Много еще чеков?

— Порядочно.

— Ох, до чего же болит рука.

— Если вы и правда устали…

— Нет-нет, потерплю.

Через полчаса Гарриет сказала:

— Ну вот.

— Слава богу! А теперь поболтайте со мной о чем-нибудь.

— Нет, мне пора. Письма я по дороге отправлю.

— Что, совсем уже пора?

— Да, я уезжаю в Лондон.

— Как я вам завидую! Но в следующем триместре вы вернетесь? Боже мой, что творится! Ну, поцелуйте меня на прощанье.

Гарриет не придумала, как отказать, чтобы не вызвать горестных сетований, и потому спокойно выполнила просьбу. Она уже собралась уходить, когда появилась сестра и объявила о приходе новой посетительницы. Вслед за тем в палату вошла девушка, одетая со всей нелепостью последней моды: в шляпке, прикрепленной под невообразимым углом, и с ярко-лиловыми ногтями.

— Джерри, дорогой! Какая жуть! — горячо воскликнула она.

— О боже, Джиллиан! — откликнулся виконт без особого энтузиазма. — Откуда ты взялась?

— Ягненочек мой! Ты что, не рад меня видеть?

Тут Гарриет выскользнула из комнаты и спросила у сестры, которая ставила в вазу целую охапку роз:

— Надеюсь, я не слишком утомила вашего пациента?

— Что вы, очень хорошо, что вы помогли ему с этими бумажками — никак они у него из головы не шли. Красивые розы, правда? Это молодая леди привезла, из Лондона. Его часто навещают. Оно и неудивительно. Такой милый мальчик — слышали бы вы, как он разговаривает со старшей медсестрой. Еле сдерживаемся, такой потешный. Он пошел на поправку, вам не кажется? Мистер Уайброу так славно обработал ему голову. Только швы сняли — почти ничего и незаметно. Ну и слава богу. Он же такой красавчик…

— Да, весьма привлекательный молодой человек.

— В отца пошел. Вы знаете герцога Денверского? Такой же красавец. А вот герцогиня не то чтобы привлекательна — но видная женщина. Она так боялась, что он на всю жизнь останется уродом — вот было бы несчастье. Но мистер Уайброу превосходный хирург. Пациент будет как новенький — вот увидите. А старшей сестре-то как приятно — она уж зачастила в палату номер пятнадцать. Даже жалко будет с ним прощаться — так он нас веселит.

— Да уж, могу представить.

— А как он дурачит сестру-хозяйку! Она зовет его несносной мартышкой, и поделом, но сама помирает со смеху. Ой, номер семнадцатый опять звонит. Наверное, ей нужно судно. Вы же помните, где здесь выход?

Нелегко, наверное, быть тетушкой мистера Сент-Джорджа, думала Гарриет, выходя из больницы.

— Конечно, — сказала декан, — если на каникулах что-нибудь произойдет…

— Вряд ли, — возразила Гарриет. — Слишком мало народу. Ей-то нужен большой скандал. Но если и впрямь что-нибудь случится, это заметно сузит круг подозреваемых.

— Да, бóльшая часть профессорской разъедется. А в следующем триместре мы с ректором и мисс Лидгейт, как свободные от подозрений, сможем сами патрулировать колледж. А какие у вас планы?

— Пока точно не знаю. Я хотела все равно на время приехать в Оксфорд — поработать. Это место затягивает. Удивительно — здесь никакой коммерции. Мне кажется, я стала слишком уж деловой — пора бы ослабить хватку.

— Почему бы вам не написать докторскую диссертацию по литературе?

— Было бы забавно. Только, боюсь, Ле Фаню они не примут — как вы думаете? Надо выбирать автора поскучнее. Но я совсем не против немножко поскучать. Детективные романы — мой хлеб с маслом, но иногда хочется чего-то посущественнее. Например, крутого яйца научных знаний.

— Что ж, надеюсь вас увидеть в следующем триместре. Вы же не бросите мисс Лидгейт, пока ее гранки в руках у наборщиков?

— Мне и на каникулы ее бросать страшно. Она очень недовольна главой о Джерарде Мэнли Хопкинсе.[159] Думает, что подошла к нему не с той стороны.

— О нет!

— Боюсь, что «о да». Ладно, с этим мы, надеюсь, разберемся. А с остальным — посмотрим.

Гарриет уезжала из Оксфорда после ланча. Когда она уже укладывала чемодан в машину, к ней подошел Паджетт.

— Простите, мисс, но декан просила вам показать. Это нашли сегодня в камине у мисс де Вайн.

Гарриет уставилась на обгоревшие листы. Из рекламных колонок были вырезаны отдельные буквы.

— Мисс де Вайн еще в колледже?

— Нет, мисс, уехала поездом в 10.10.

— Спасибо, Паджетт. Газету я возьму с собой. Скажите, а мисс де Вайн часто читает «Дейли трампет»?

— Не сказал бы, мисс. Скорее «Таймс» или «Телеграф». Но это нетрудно выяснить.

— Разумеется, газету в камин мог подкинуть кто угодно. Это ничего не доказывает. Но очень хорошо, что вы мне ее показали. Всего доброго, Паджетт.

— Всего доброго, мисс.

Глава XI

Оставь меня, Любовь! Ты тлен и прах.

Не устрашись, о Разум, высоты,

Где ценно нерушимое в веках,

Где увяданье полно красоты.

О, поклоняйся сладкому ярму,

Чей тяжкий гнет — начало всех свобод,

Прими тот свет, что разверзает тьму

И чистые лучи на землю шлет.[160]

Сэр Филип Сидни

Лондон показался ей удивительно пустым и неинтересным. Тем не менее Гарриет все время была занята. Она встретилась со своим агентом и с издателем, подписала контракт на книжную серию; узнала подоплеку ссоры между владельцем газеты лордом Гобберсли и рецензентом Эдрианом Клутом; с жаром высказала свое мнение о тройной распре между студией цветных кинофильмов «Гаргантюа Продакшнз Лимитед», актером Гарриком Друри и миссис Снелл-Уилмингтон, автором пьесы «Пирог с незабудками»; вникла в детали чудовищного судебного иска, который мисс Шугар Тубин подала против «Дейли Хедлайн», и, конечно, страстно заинтересовалась новостью о том, что Жаклин Сквилс выставила на всеобщее поругание мерзкие привычки и скверный характер второго бывшего мужа в своем новом романе «Газовые лампы». Однако, как ни странно, все эти занятия не слишком ее развлекли.

К тому же детектив как-то забуксовал. У нее было пять подозреваемых, удобно заточенных на старой водяной мельнице, которую можно было покинуть только одним способом — через деревянный мост, и все они были снабжены мотивами и алиби для бодряще оригинального убийства. В общем, у повествования не было никаких принципиальных недостатков. Но сложные перемещения и взаимоотношения пятерых персонажей начинали образовывать неестественную, невероятную симметрию. Они были не похожи на настоящих людей, и их проблемы ничем не напоминали настоящие проблемы. В реальной жизни Гарриет окружали две сотни человек, которые бегали туда-сюда по колледжу, словно кролики, делали свою работу, жили свою жизнь, руководствуясь мотивами, неведомыми даже им самим, и среди всей этой кутерьмы приходилось иметь дело не с понятным простым убийством, а с бессмысленным и необъяснимым безумием.

И как можно понять мотивы и чувства других людей, когда свои собственные остаются тайной? Как можно первого апреля с раздражением ожидать письма, а потом почувствовать испуг и обиду, когда это письмо не пришло с первой почтой? Весьма вероятно, письмо отправилось в Оксфорд. И срочности никакой нет, поскольку заранее известно, что будет в письме и каков будет ответ, но невыносимо ведь вот так сидеть и ждать.

Дзынь. Входит секретарша с телеграммой (может быть, это оно). Многословное и ненужное послание от представительницы американского журнала, сообщающее, что та вскоре прибывает в Англию и хотела бы поговорить с мисс Вэйн о публикации ее рассказа. С сердечным приветом. И за каким чертом об этом разговаривать? Люди пишут рассказы не затем, чтобы о них разговаривать. Дзынь. Вторая почта. Письмо с итальянской маркой. (Наверняка задержали при сортировке.) Благодарю вас, мисс Брэйси. Придурок с чудовищным английским хотел бы переводить произведения мисс Вэйн на итальянский. Не могла бы мисс Вэйн проинформировать автора письма, каких произведений она сочинитель? Вот все переводчики такие — ни английского, ни разума, ни толку. Гарриет емко высказала все, что она о них думает, попросила мисс Брэйси передать письмо агентам и продолжила диктовку:

— Уилфрид уставился на платок. Откуда он взялся в спальне Винчестера? Со странным чувством…

Телефон. Подождите минутку, пожалуйста. (Не может быть. Было бы нелепо тратить такие деньги на звонок из-за границы.)

— Алло! У телефона. О?

Могла бы и догадаться. Реджи Помфрет всегда отличался этаким вкрадчивым упорством. Не соизволит ли мисс Вэйн… не соблаговолит ли мисс Вэйн смириться с его обществом на время ужина и спектакля в «Палладиуме»? Сегодня вечером? Завтра вечером? Каким угодно вечером? Прямо сегодня? Мистер Помфрет потерял дар речи от радости. Благодарю. Гудки. Так на чем мы остановились, мисс Брэйси?

— Со странным чувством…

— Ах да, Уилфрид. Ему очень неприятно обнаружить платок своей невесты в спальне убитого. Мучительно. Со странным чувством… Что бы вы почувствовали в подобных обстоятельствах, мисс Брэйси?

— Я бы решила, что в прачечной ошиблись.

— Ох, мисс Брэйси. Давайте скажем, это был кружевной платок. Винчестер бы вряд ли принял кружевной платочек за свой, даже если бы его прислали из прачечной.

— Но разве Ада стала бы пользоваться кружевным платком, мисс Вэйн? Она ведь такого мальчишеского, спортивного типа. И на ней не вечернее платье, а твидовый костюм — вы говорили, это важно.

— И правда. Тогда пускай платок будет не кружевным, но маленьким. Простой, но хорошего качества. Где у нас там описание платка? Ох, боже мой! Нет, я сама отвечу! Да? Да? Да! Нет, вряд ли. Спросите моих агентов. До свидания. Какой-то клуб хочет провести дискуссию «Должны ли гении вступать в брак?». Вряд ли этот вопрос лично касается кого-то из членов клуба, непонятно, чего им так беспокоиться. Да, мисс Брэйси? Уилфрид? К черту Уилфрида! Я начинаю ненавидеть этого человека.

Когда настало время чая, Уилфрид настолько отбился от рук, что Гарриет в ярости отложила диктовку и отправилась на литературный коктейль. Комната, в которой проходило мероприятие, была невыносимо душной и забитой людьми. Все собравшиеся авторы обсуждали (а) издателей, (б) агентов, (в) продажи своих книг, (г) продажи чужих книг и (д) необъяснимое поведение жюри конкурса «Книга момента», которое присудило свою эфемерную корону роману Таскера Хеппелуэйтера «Черепаха Квази». Один из заслуженных членов жюри заявил, что он закончил читать эту книгу, обливаясь слезами.[161] Автор «Зуба змеи» доверительно шепнул Гарриет за petite saucisse[162] и стаканчиком хереса, что это были слезы неодолимой скуки, но автор «Сумрака и трепета» предположил, что это могли быть слезы безудержного веселья, поскольку в книге много ненамеренного комизма, — а вы когда-нибудь встречали Хеппелуэйтера? Очень сердитая молодая женщина, чей роман обошли вниманием, объявила, что вся эта премия — непристойный фарс. «Книгу момента» выбирали из списка каждого издательства по очереди, и ее «Ариадну Адамс» автоматически исключили из конкурса, поскольку очередь ее издательства была в прошлом январе. Писательница тем не менее получила достоверную информацию, что критик «Морнинг стар» рыдал как дитя над последней сотней страниц «Ариадны» и наверняка сделал бы ее «книгой недели», если бы только издатель согласился купить в газете рекламный блок. Автор «Выжатого лимона» поддакнул, что во всем виновата реклама: вы слышали, как «Дейли флэшлайт» пыталась шантажировать Хамфри Квинта, чтоб он им давал рекламу? И как, когда тот отказался, его грозно спросили: «Вы понимаете, что теперь будет, мистер Квинт?» И как с тех пор ни одна книга Квинта не удостоилась даже рецензии на страницах «Дейли флэшлайт»? А Квинт рассказал об этом «Морнинг стар», и в результате его продажи возросли на 50 процентов? Ну или, во всяком случае, как-то фантастически возросли. Но автор «Павильона алых слез» сказал, что для премии «Книга момента» важнее всего Личные Связи — ведь все, конечно, помнят, что Хеппелуэйтер женился на сестре последней жены Уолтона Стробери? Автор «Бесподобного дня» согласился насчет связей, но добавил, что не стоит сбрасывать со счетов политику, потому что в «Черепахе Квази» есть серьезная антифашистская пропаганда, а все знают, что старый Жерех Фортескью всегда рад уесть чернорубашечников.

— А про что «Черепаха Квази»? — спросила Гарриет.

На это писатели не смогли ответить ничего определенного, но молодой человек, который сочинял для журналов юмористические рассказы и поэтому мог себе позволить широту взглядов в отношении большой прозы, сказал, что он читал книгу и нашел ее довольно интересной, хоть и длинноватой. Она об инструкторе по плаванию, который работает на водном курорте и так насмотрелся на плавающих красавиц, что у него развился мощный антинудистский комплекс, подавляющий все естественные эмоции. Поэтому он нанялся на китобойное судно и в первый же вечер влюбился в эскимоску, потому что она была вся так прекрасно закутана в сто одежек. И он на ней женился и привез в свой пригород, где она влюбилась в нудиста-вегетарианца. Тогда супруг слегка повредился рассудком: у него развилась мания, и он стал проводить все свободное время, пялясь на гигантских черепах в аквариуме — все глядел и глядел, как эти медлительные странные чудовища важно плавают по кругу в своих панцирях. Но, конечно, там еще много чего — это такая книга, которая отражает взгляды автора на Вещи в Целом. По его мнению, ей больше всего подходит определение «значительная».

Гарриет подумала, что, в конце концов, сюжет «Смерти меж ветром и водой» не так уж и плох. В нем, по крайней мере, не наблюдается особой значительности.

На Мекленбург-сквер она вернулась в раздражении. Открывая входную дверь, Гарриет услышала, как на втором этаже заполошно звонит телефон. Она бросилась наверх — ведь с этими звонками никогда не знаешь. Стоило ей вставить ключ в замочную скважину, телефон замолчал.

— Проклятье! — сказала Гарриет.

На полу в коридоре лежал конверт. В нем оказались газетные вырезки. В одной статье ее называли мисс Вайнс и упоминали степень, полученную в Кембридже, во второй сравнивали не в ее пользу с американским автором триллеров, третья содержала запоздалую рецензию на последнюю книгу, в которой полностью раскрывался сюжет, четвертая приписывала ей чужой триллер и отмечала, что она «живет играючи» (что бы это ни значило). «Бывают же такие дни, — огорченно подумала Гарриет. — Как есть первое апреля! А теперь еще ужинать с этим чертовым студентом и чувствовать бремя бессчетных лет».

К ее удивлению, однако, она получила удовольствие и от ужина, и от спектакля. В Реджи Помфрете она находила освежающую незамысловатость. Он ничего не знал о литературных склоках, ему не приходилось выбирать между личным и профессиональным; он от души смеялся незамысловатым шуткам, но не обнажал нервов — ни своих, ни чужих; не использовал двусмысленных слов; не провоцировал собеседника на нападение только для того, чтобы свернуться в шар, подобно броненосцу, оставляя лишь гладкий панцирь из иронических цитат; в его словах не было никаких подтекстов; он был добродушным, не очень умным молодым человеком и просто стремился доставить удовольствие той, что проявила к нему доброту. Гарриет обнаружила, что прекрасно отдохнула в его обществе.

— Хотите зайти чего-нибудь выпить? — предложила Гарриет, когда они стояли на пороге ее дома.

— Большущее спасибо, — сказал мистер Помфрет. — Если еще не слишком поздно.

Он велел таксисту подождать и радостно затопал наверх. Гарриет открыла дверь квартиры и включила свет. Мистер Помфрет галантно наклонился, чтобы поднять письмо, лежащее на коврике.

— Спасибо, — сказала Гарриет.

Она провела его в гостиную и позволила помочь ей снять пальто. Через несколько мгновений она обнаружила, что все еще держит письмо в руках, а гость ее по-прежнему стоит.

— Простите! Садитесь, пожалуйста.

— Пожалуйста, — сказал мистер Помфрет, сделав жест, который означал «читайте, не обращайте на меня внимания».

— Ничего важного. — Гарриет небрежно бросила письмо на стол. — Я знаю, что в нем. Что вам налить? Поухаживаете за собой сами?

Мистер Помфрет оглядел имеющиеся напитки и спросил, что ей смешать. Когда вопрос с напитками был улажен, они замолчали.

— Э… кстати, — начал мистер Помфрет. — Как поживает мисс Каттермол? Я редко ее вижу с тех пор… Ну, с той ночи, как мы с вами познакомились. Последний раз, когда я ее видел, она сказала, что ей надо работать.

— Да, так и есть. У нее в следующем триместре экзамены второй ступени.

— Ох, бедная девочка! Она вами восхищается.

— Да? Не знаю почему. Я, кажется, довольно зверски с ней обошлась.

— Со мной вы тоже проявили твердость. Но я солидарен с мисс Каттермол. Абсолютно. То есть я имею в виду в восхищении вами.

— Как мило с вашей стороны, — рассеянно отозвалась Гарриет.

— Нет, правда. Никогда не забуду, как вы поставили на место этого Джукса. Вы знаете, что он попал в передрягу уже через неделю?

— Да. И это неудивительно.

— Ага. Ужасно противный тип. Мерзкий до мозга костей.

— Всегда таким был.

— Ну, пожалуй, много чести старине Джуксу, чтоб мы о нем разговаривали. Неплохое было шоу, как вам?

Гарриет взяла себя в руки. Она внезапно устала от мистера Помфрета и захотела, чтобы он ушел, но было бы бесчеловечно проявить такую невежливость. Она заставила себя с живым интересом побеседовать о представлении, на которое он ее любезно пригласил, и так преуспела, что прошло почти пятнадцать минут, прежде чем мистер Помфрет вспомнил о своем такси и распрощался в самом радужном расположении духа.

Гарриет взяла письмо. Теперь, когда она могла его прочитать, ей расхотелось это делать. Ожидание испортило ей весь вечер.

Дорогая Гарриет,

Я посылаю свой вопрос с неумолимой регулярностью налогового инспектора, и, может быть, Вы говорите, увидев конверт: «О боже! Опять». Единственная разница заключается в том, что на налогового инспектора рано или поздно приходится обратить внимание. Вы выйдете за меня замуж? Этот вопрос начинает выглядеть как строка из фарса, скучная, пока не начнешь повторять ее достаточно часто, а уж после каждый повтор вызывает все более громкий взрыв смеха.

Я бы хотел написать слова, которые прожгли бы бумагу, но такие слова имеют одну особенность: зачастую они не только незабываемы, но и непростительны. А бумагу Вы сожжете в любом случае, так что пусть на ней лучше не будет ничего такого, чего Вы не смогли бы забыть, если б захотели.

Ну все, кончено. Не беспокойтесь.

Мой племянник (в котором Вы, между прочим, пробудили поразительную совестливость) скрашивает мою ссылку темными намеками на некие неприятные и опасные обязанности, которые Вы возложили на себя в Оксфорде и о которых долг чести велит ему молчать. Надеюсь, он ошибается. Но я знаю, что если уж Вы взялись за что-то, неприятности и опасности не заставят Вас свернуть с пути, и боже упаси, чтоб заставили. Что бы это ни было, желаю Вам удачи.

В данный момент я не принадлежу себе, не знаю, куда меня пошлют и когда я вернусь, — надеюсь, что скоро. А пока — могу я надеяться, что Вы будете сообщать мне время от времени, что с Вами все в порядке? Ваш, больше чем свой собственный,

Питер Уимзи

Прочитав письмо, Гарриет сразу поняла, что ей не будет покоя, пока она не ответит. Горечь двух первых абзацев легко объяснялась двумя вторыми. Он, видимо, думал — не мог не думать, — что, зная его все эти годы, она доверилась не ему, а мальчишке вдвое его моложе, его собственному племяннику, с которым и знакома-то была всего пару недель и полагаться на которого не имела никаких оснований. Что еще хуже, Питер не стал ничего комментировать, не задал ни одного вопроса. Еще большее великодушие он проявил, не предложив помощи и совета, которые она могла бы отвергнуть. Он ясно дал понять, что она имеет право подвергнуть себя любому риску. «Будьте осторожны», «ужасно, что вам грозит опасность», «если бы только я мог быть рядом, чтобы защитить вас» — любая такая фраза выражала бы естественный мужской порыв. Не нашлось бы и одного мужчины на десять тысяч, который сказал бы: «Неприятности и опасности не заставят Вас свернуть с пути, и боже упаси, чтоб заставили». Это было признание равенства, которого она от него не ожидала. Если и о браке он думает в таком же ключе, то это заставляет взглянуть на всю проблему в новом свете, но вряд ли это возможно. Чтобы выбрать подобную линию и придерживаться ее, он должен быть не мужчиной, а чудом природы. Но недоразумение с Сент-Джорджем нужно разрешить немедленно. Она писала быстро, стараясь не останавливаться и не особенно задумываться.

Дорогой Питер!

Нет. Для меня это невозможно. Но все равно спасибо. Насчет оксфордских дел — я бы давно уже все Вам рассказала, если бы это был мой секрет. И не сказала бы ничего Вашему племяннику, если бы он случайно не натолкнулся на часть загадки — пришлось рассказать ему остальное, чтобы он по незнанию не наделал вреда. Мне бы очень хотелось рассказать Вам, я была бы рада помощи — если мне разрешат, я так и сделаю. Это довольно неприятно, но, надеюсь, неопасно. Спасибо, что не сказали мне «брось все и иди поиграй», — это лучший комплимент, какой Вы могли мне сделать.

Надеюсь, что Ваше дело, каково бы оно ни было, продвигается хорошо. Наверное, это что-то трудное, раз оно требует столько времени.

Гарриет

Лорд Питер Уимзи прочитал это письмо, сидя на террасе отеля с видом на сады Пинция,[163] купавшиеся в ярком солнечном свете. Оно так поразило его, что он перечитывал его уже в четвертый раз, когда вдруг сообразил, что стоящий перед ним человек — не официант.

— Дорогой граф! Простите! Что за манеры! Я витал в облаках. Окажите честь, разделите со мной трапезу.

Servitore![164]

— Прошу вас, не извиняйтесь. Это моя вина, что я прервал ваши размышления. Но боюсь, вчерашний вечер несколько запутал ситуацию…

— Потому что не нужно вести такие долгие и такие поздние разговоры. Взрослые люди начинают капризничать, как усталые дети, которым позволили не ложиться до полуночи. Признаюсь, мы все несколько на взводе, я в том числе.

— Вы всегда само дружелюбие. Вот почему я хотел поговорить с вами наедине. Мы оба — разумные люди.

— Граф, граф, надеюсь, вы пришли не для того, чтобы склонить меня к чему-либо. Мне трудно было бы вам отказать. — Уимзи спрятал письмо в бумажник. — Солнце сияет, и я могу совершить ошибку из-за излишней доверчивости.

— Нельзя упустить благоприятный момент. — Граф поставил локти на стол и подался вперед, соединив кончики пальцев, большой к большому, мизинец к мизинцу. На лице его играла неотразимая улыбка.

Через сорок минут он ушел, все еще улыбаясь, отдав больше, чем получил (и сам того не заметив), рассказав десятью словами больше, чем узнал из тысячи.

Но об этой интерлюдии Гарриет, разумеется, ничего не знала. Вечером того же дня она невесело ужинала у Романо в полном одиночестве. Она уже почти закончила, когда увидела человека, покидающего ресторан, который нерешительно махнул рукой, как будто узнал ее. Лет сорока, лысеющий, с гладким невыразительным лицом и темными усиками. Несколько мгновений она не могла сообразить, откуда его знает, потом что-то в его томной походке и безупречном покрое костюма заставило ее вспомнить день, проведенный на крикетном стадионе «Лордс». Она улыбнулась, и он подошел к ее столику.

— Здрасте, здрасте, надеюсь, не помешал. Как поживаете, как дела?

— Очень хорошо, спасибо.

— Прекрасно. Думал, подкачусь, приятно убью немного времени дня… или вечера. Только я не был уверен, что вы меня вспомните, и не хотел навязываться.

— Конечно, я вас помню. Вы — мистер Арбатнот, достопочтенный Фредерик Арбатнот, друг Питера Уимзи, мы встречались на матче Итона и Хэрроу два года назад, вы женаты, у вас двое детей. Как они?

— Ничего, скрипим. Какая память! Да, еще было страшно жарко. Не понимаю, зачем волочь с собой ни в чем не повинных женщин и обрекать их на страшную скуку, пока мальчики меряются школьными галстуками. Шутка. Вы примерно вели себя, я помню.

Гарриет степенно ответила, что любит хороший крикет.

— Правда? А я думал, вы из вежливости. Довольно нудно, по-моему. Сам я никогда особенно не блистал. Не то что наш Питер. Он всегда кусает локти, представляя, насколько лучше сыграл бы сам.

Гарриет предложила ему кофе.

— Не знала, что на «Лордс» кусают локти. Я думала, там это не принято.

— Ну, атмосфера там не та, что на финальном кубке, но пожилые джентльмены иногда позволяют себе побрюзжать. Как насчет бренди? Официант, два бренди. Вы еще пишете книги?

Подавляя раздражение, которое всегда вызывает этот вопрос у профессионального писателя, Гарриет ответила, что пишет.

— Как, должно быть, здорово уметь писать, — сказал мистер Арбатнот. — Я иногда думаю, что и сам мог бы сочинить неплохую историйку, если б у меня были мозги. Знаете, про всякие странные договоры, непонятные сделки и всякое такое.

В лабиринте ее памяти забрезжило какое-то воспоминание, Питер что-то такое сказал однажды. Деньги. Вот что связывало этих двух мужчин. Мистер Арбатнот, каким бы болваном он ни был в остальном, обладал чутьем на деньги. Он знал, что собирается делать эта загадочная субстанция, и это было единственное, что он знал, причем исключительно благодаря инстинкту. Когда что-то должно было подняться или опуститься в цене, в голове Фредди Арбатнота звенел предостерегающий звоночек, и он действовал по наитию, будучи не в состоянии ничего объяснить. У Питера были деньги, а Фредди понимал деньги, и это был тот общий интерес, тот пакт взаимного доверия, который объяснял их необъяснимую, казалось бы, дружбу. Гарриет восхищалась странными связующими звеньями, которые соединяли мужскую половину человечества наподобие пчелиных сот, так что каждый касался другого лишь одной своей стороной, образуя в результате тесно сплетенную сеть.

— Забавная история всплыла на днях, — продолжал мистер Арбатнот. — Непонятная история. Не разберу, что к чему. Нашего Питера это бы позабавило. Кстати, как там наш Питер?

— Я давно его не видела, он в Риме. Не знаю, что он там делает, наверное, что-то расследует.

— Нет. Думаю, что он оставил страну для ее же блага. Как обычно. Надеюсь, они смогут удержать все в секрете. Биржи несколько на взводе.

Сейчас мистер Арбатнот выглядел почти умным.

— А как Питер связан с биржами?

— Никак. Но если что-то разразится, это точно скажется на биржах.

— Ваши слова для меня — китайская грамота. И что Питер там делает?

— Работает на министерство иностранных дел. Вы не знали?

— Не имела ни малейшего понятия. Но он там не постоянно?

— В Риме?

— В министерстве.

— Нет, они его привлекают, когда нужно. Он умеет ладить с людьми.

— Вот как. Интересно, почему он никогда не говорил мне об этом.

— О, все знают, это не секрет. Наверное, думал, что вам будет неинтересно. — Мистер Арбатнот рассеянно играл чайной ложкой. — Я страшно привязан к нашему Питеру, — сказал он без всякой связи с предыдущим. — Чертовски порядочный малый. Прошлый раз, когда я его видел, он как-то хандрил. Ну, мне пора восвояси.

Он довольно резко поднялся и пожелал Гарриет доброй ночи.

Гарриет подумала, как унизительна бывает неосведомленность.

За десять дней до начала семестра Гарриет уже не могла выносить Лондон. Последней каплей стало объявление, предваряющее выход романа «Смерть меж ветром и водой», — в нем содержался поразительно фальшивый рекламный отзыв. Ее охватила ностальгия по Оксфорду и по Ле Фаню — такая книга, конечно, не будет иметь никакой коммерческой ценности, но кто-то из ученых собратьев, возможно, заметит сдержанно: «Мисс Вэйн проявила знание предмета и точность суждений». Она позвонила казначею, выяснила, что для нее найдется комната в Шрусбери, и сбежала под сень Академии. Колледж был пуст, если не считать ее самой, казначея и финансового распорядителя, а также мисс Бартон, которая целыми днями пропадала в Радклиф-Камере[165] и появлялась лишь в трапезной. Ректор была на месте, но не выходила из дому.

Апрель был на исходе, прохладный и непостоянный, но обещающий скорые перемены к лучшему. Город был красив каникулярной красотой — загадочной и неприступной. Эхо юных голосов не раздавалось в его древних стенах, суматоха вечно летящих куда-то велосипедов утихла, и они смирно выстроились в узком ущелье Турл-стрит. Радклиф-Камера дремала на своей площади, словно кошка на солнце, ее покой лишь иногда тревожили неторопливые шаги дона. И даже на Хай-стрит шум машин и шарабанов, казалось, притих, стал глуше — туристический сезон еще не начался. Плоскодонки и каноэ, подновленные к летнему семестру, начали появляться на Черу элле, словно расцветающие свечи на каштанах, но пока еще им не было тесно на сверкающих водах; мелодичные колокола, парящие и звонящие на башнях и шпилях, возвещали о том, как время летит сквозь вековой покой; Большой Том исправно бил свой сто один удар, но на его звон слетались лишь грачи с Крайст-Черч-Медоу.

Утра в Бодлеанке, когда можно дремать в окружении потертых коричневых переплетов и тусклой позолоты в Зале герцога Хамфри, вдыхая слабый затхлый дух медленно истлевающей кожи, слыша только деликатные шаги какого-нибудь трепетного Агага[166] (тип-топ) по ковровому покрытию. Длинные дни, когда можно плыть на лодке по Черу, ощущая непривычными ладонями поцелуи шероховатых весел, слушая приятный ритмичный скрип уключин (клик-кланк), наблюдая, как играют при гребле мускулы на сильных руках казначея, когда резкий весенний ветер прижимает к ним тонкий шелк блузки, а в более теплый день быстро скользить на каноэ под стенами Модлина и плыть по извилистому руслу к Королевской мельнице[167] у Месопотамии,[168] а оттуда к Пасторской усладе[169] и потом обратно — голова отдохнула, мышцы натружены и напряжены. Дома можно поджарить тост на огне, а ночью — горящая лампа, задернутые шторы, шелест переворачиваемой страницы, тихий шорох пера по бумаге, и больше ничто не нарушает тишину между боем часов от четверти до четверти. То и дело Гарриет вынимала досье на злоумышленника и просматривала его. Однако при свете ее одинокой лампы даже уродливые каракули, накорябанные печатными буквами, казались безобидными и безличными, и все зловещие загадки последнего времени были куда менее важны, чем установление даты первого издания или толкование спорного отрывка.

В этой мелодичной тишине к ней вернулось что-то замершее и, казалось, умершее с той давней, невинной студенческой поры. Поющий голос, давно заглушенный заботами о насущном хлебе, задушенный странным, несчастливым соприкосновением с физической страстью, стал вновь нетвердо выводить какие-то неуверенные ноты. Сверкающие золотистые строки выныривали ниоткуда и уплывали в никуда в ее сонном сознании, словно огромный медлительный карп в прохладных водах Меркурия. Однажды днем она взобралась на холм Шотовер и сидела там, глядя на шпили города далеко внизу, которые как будто ушли на шесть футов под воду и поднимались со дна круглой чаши речной долины, невероятно далекие и прекрасные, словно башни Тир-Нан-Ог[170] за зелеными морскими волнами. На коленях у Гарриет лежал блокнот, в котором она записывала подробности колледжского скандала, душа ее не лежала к этому гнусному делу. Одинокая строка пятистопного ямба, возникшая из ниоткуда, стучала у нее в ушах — семь целенаправленных стоп, полторы строки:

Мы дома — там, где розы лепесток

Свернулся сладко…

Сочиняла она это или вспомнила? Строка звучала знакомо, но в глубине души она знала, что придумала ее сама, а знакомой кажется потому, что неизбежна и верна.

Она открыла блокнот на другой странице и записала слова. Она чувствовала себя как персонаж дурацкого рассказика в «Панче» — «Чудесный угне-таз, Лиза. А что мы с ним будем делать?» Белый стих? Нет, это часть октавы сонета… это похоже на сонет. А рифмы? Истек? Исток? Она подбирала рифмы и ритм, словно неопытный музыкант, подбирающий мелодию на расстроенном пианино.

Потом, после многих тщетных попыток и нерифмующихся строк, возвращаясь, вписывая слова, мучительно вычеркивая их по мере заполнения страницы, она начала сначала, в глубине души наконец-то твердо зная, что каким-то образом, после долгих и скорбных скитаний, она снова вернулась к себе.

Мы дома…

В сердцевине мира, у срединного моря, в центре лабиринта…

Мы дома — там, где розы лепесток

Свернулся сладко в маленьком флаконе,

Обещан отдых крыльям и ладоням,

Неведом солнцу запад и восток.

Сюда, на берег, яростный поток

Нас вынес после бешеной погони.

Веретено вращается покорно,

Но на оси недвижной сон глубок.

Да, что-то она нащупала, хотя метр заикался от монотонности, без единого сдвига ударений, а созвучие «погони — покорно» никуда не годилось. Строки извивались и покачивались в ее неловких руках, пренебрегая ее волей. Но все-таки октава была написана — уж какая есть.

И тут все кончилось. Она достигла предела, ей нечего было больше сказать. Она не могла придумать ни нового поворота для секстета, ни остроумной сентенции, ни смены настроения. Она неуверенно набросала несколько строк, зачеркнула. Если нужный оборот не приходит сам, бесполезно его конструировать. Перед глазами ее стоял образ: мир, спящий, словно большой набалдашник на вечном веретене — и любые добавления к этому будут просто стихоплетством. Может быть, в другой раз. Пока что она излила свою душу на бумаге и испытала то облегчение, которого все писатели, даже самые бездарные, взыскуют так же, как мужчины взыскуют любви, а найдя его, засыпают сладким сном и больше не тревожатся в сердце своем.

Гарриет захлопнула блокнот, закрыв тем самым и расследование и сонет, и начала медленно спускаться по крутому склону. На полпути она встретила небольшую группу, идущую наверх: двух маленьких светловолосых девочек и женщину, чье лицо показалось ей вначале лишь смутно знакомым. Потом, когда они подошли ближе, Гарриет поняла, что это Энни, выглядящая непривычно без наколки и фартука, ведет детей на прогулку. Гарриет почувствовала себя обязанной поприветствовать их и спросить, где они теперь живут.

— Мы нашли очень милое местечко в Хедингтоне, мадам, спасибо. Я там тоже сейчас живу, пока на каникулах. А это мои девочки. Вот это — Беатрис, а это — Карола. Поздоровайтесь с мисс Вэйн!

Гарриет серьезно поздоровалась с детьми за руку и спросила, сколько им лет и как у них дела.

— Хорошо, что вы смогли устроить их так близко.

— Да, мадам. Не знаю, что бы я без них делала.

Ее взгляд, полный гордости и любви, казался яростно собственническим — Гарриет увидела живую картину всепоглощающей страсти, о которой она совсем забыла в своих рассуждениях. Страсть эта сверкала на безмятежном фоне ее сонетного настроения, словно зловещий метеор.

— Они — все, что осталось мне от мужа.

— Ох, боже мой, — сказала Гарриет, ощущая некоторую неловкость. — Он… Как давно его нет, Энни?

— Три года, мадам. Его довели. Мне сказали, он сделал что-то дурное и его это подтачивало изнутри. Но мне-то все равно, что он сделал. Он никому не причинил вреда, а главный долг мужчины — перед женой и детьми, так ведь? Я бы с радостью голодала ради него, я бы работала не покладая рук, чтобы растить детей. Но он не смог этого пережить. Наш мир жесток к тем, кто должен прокладывать себе дорогу, слишком много конкуренции.

— Да, конечно, — сказала Гарриет.

Старшая девочка, Беатрис, смотрела на мать взглядом, в котором светился ум, слишком развитый для ее восьми лет. Нужно было сменить тему и отвлечься от обсуждения ошибок и прегрешений мужа, каковы бы они ни были. Гарриет пробормотала, что дети, должно быть, большое утешение.

— Да, мадам. Ничто на свете с этим не сравнится. Они придают жизни смысл. Беатрис похожа на отца как две капли воды, да, милая? Я жалела, что у меня нет сына, а теперь рада. Трудно воспитать мальчика без отца.

— А что Беатрис и Карола собираются делать, когда вырастут?

— Надеюсь, они будут хорошими девочками, мадам, хорошими женами и матерями — этому я их учу.

— Я хочу ездить на мотоцикле, когда вырасту, — сказала Беатрис, решительно тряхнув кудрями.

— Ох нет, милая. Что они только не болтают, да, мадам?

— Хочу! — повторила Беатрис. — У меня будет мотоцикл и ремонтная мастерская.

— Глупости, — довольно резко оборвала ее Энни. — Не выдумывай! Это работа для мальчиков.

— Но многие девочки в наши дни делают работу мальчиков, — заметила Гарриет.

— Но они не должны этого делать, мадам. Это нечестно. Мужчинам и так тяжело найти работу. Пожалуйста, не забивайте ей голову такими вещами, мадам. Ты никогда не найдешь себе мужа, Беатрис, если будешь возиться в мастерской, — кто возьмет замуж такую замарашку?

— А я и не хочу мужа, — твердо сказала Беатрис. — Я хочу мотоцикл.

Энни, казалось, была раздосадована, но засмеялась вслед за Гарриет.

— Выйдет замуж как миленькая, правда, мадам?

— Очень может быть, — сказала Гарриет.

Если уж женщина вбила себе в голову, что хоть какой муж лучше, чем вообще никакого, то разубеждать ее бессмысленно. К тому же у Гарриет вошло в привычку уклоняться от любого разговора о мужьях и браке.

Она любезно попрощалась и продолжала путь. Настроение ее немного испортилось, хотя и не слишком. Человек или любит обсуждать подобные вопросы, или нет. А когда по углам твоего сознания клубятся мерзкие призраки, а в шкафах пылятся скелеты, которые никому не покажешь, даже Питеру…

Уж конечно не Питеру. Ему в последнюю очередь. Кроме того, Питеру нет места среди серых оксфордских стен. Он олицетворяет Лондон — стремительный, шумный, болтающий, волнующий и дьявольски неуравновешенный мир напряжения и хаоса. Здесь, на оси недвижной (да, эта строчка явно удалась), ему нет места. Всю неделю она почти о нем не думала.

А потом начали съезжаться доны, переполненные каникулярными впечатлениями и готовые взвалить на себя бремя самого трудного, но и самого любимого триместра в учебном году. Гарриет наблюдала за их прибытием, гадая, которое из этих веселых и решительных лиц скрывает гадкий секрет. Мисс де Вайн работала в библиотеке в каком-то старинном фламандском городке, где сохранилась примечательная семейная переписка, касающаяся условий торговли между Англией и Фландрией во времена Елизаветы. Ее ум был полон статистических данных о шерсти и перце, и ей трудно было вернуться мыслями к тому, что она делала в последний день предыдущего триместра. Она, несомненно, жгла старые бумаги, между ними могли быть и газеты, разумеется, она в жизни не читала «Дейли трампет»… нет, она ничего не знает об истерзанной газете в камине.

Мисс Лидгейт, как Гарриет и ожидала, умудрилась за несколько коротких недель привести в полную негодность остальные гранки. Очень неловко, но… Дело в том, что она гостила у профессора такого-то, непревзойденного знатока греческой квантитативной метрики, и он обнаружил неточности в нескольких абзацах и пролил совершенно новый свет на основные положения седьмой главы. Гарриет подавила стон.

Мисс Шоу сводила еще пятерых студенток на чтения, посмотрела четыре новые пьесы и купила изумительное летнее платье. Мисс Пайк увлекательно провела время, помогая куратору местного музея собирать воедино фрагменты трех горшков с фигурной росписью и некоторое количество похоронных урн, которые были откопаны в полях Эссекса. Мисс Гильярд была рада вернуться в Оксфорд — она провела месяц у сестры, которая только что родила, и ей пришлось заботиться о зяте, что, по всей видимости, не улучшило ее характера. Декан помогала устроить свадьбу племянницы и отнеслась к этому мероприятию с большим юмором: «Одна из подружек пошла не в ту церковь и появилась, только когда все уже было кончено, нас набилось по меньшей мере человек двести в комнату, куда и пятьдесят-то не влезет, мне досталось всего полбокала шампанского, а свадебного торта не досталось вовсе, у меня живот уже прилипал к спине, жених в последний момент потерял шляпу, и — вообразите только! — люди до сих пор дарят на свадьбу посеребренные сахарницы!» Мисс Чилперик побывала с женихом и сестрой во множестве интересных мест, где они изучали средневековые домашние статуи. Мисс Берроуз большую часть времени провела за игрой в гольф. Прибыло также подкрепление в лице мисс Эдвардс, тьютора по естественным наукам, которая только что вернулась после триместрового отпуска. Это была активная молодая женщина с квадратным лицом и квадратными плечами, с короткой стрижкой и решительными манерами. В профессорской теперь не хватало только миссис Гудвин, чей маленький сын (очень болезненный ребенок) подхватил корь сразу по возвращении в школу и снова нуждался в материнской заботе.

— Конечно, это не ее вина, — сказала декан, — но это страшно неудобно, в самом начале летнего триместра. Если бы я знала, вернулась бы пораньше.

— Не понимаю, — мрачно заметила мисс Гильярд, — чего еще ожидать, если вы берете на работу вдов с детьми. Вы должны быть готовы к постоянным осложнениям. И по какой-то загадочной причине домашние хлопоты всегда оказываются важнее работы.

— Ну, — ответила декан, — в случае тяжелой болезни приходится отложить работу.

— Все дети болеют корью.

— Да, но ребенок слабый, у его отца был туберкулез — он, бедный, оттого и умер, — а корь иногда оборачивается пневмонией, так часто бывает, и тогда бог знает что может случиться.

— Но разве она обернулась пневмонией?

— Они этого опасаются. Болезнь протекает тяжело. И он нервный ребенок, ему, конечно, хочется быть с мамой. К тому же она на карантине.

— Все это, конечно, очень неудобно, — мягко сказала мисс Лидгейт. — Но если бы миссис Гудвин сразу изолировала себя и вернулась при первой возможности, как она очень мужественно предлагала поступить, она бы ужасно волновалась.

— У всех у нас есть те или иные волнения, — резко ответила мисс Гильярд. — Я очень волновалась о сестре, первый ребенок в тридцать пять — это не шутка. Но если бы ее срок подошел в учебное время, им пришлось бы обойтись без моей помощи.

— Всегда трудно решить, какие обязанности важнее, — сказала мисс Пайк. — Каждый раз нужно принимать решение по обстоятельствам. Я думаю, что, производя на свет детей, мы берем на себя ответственность.

— Я этого не отрицаю, — сказала мисс Гильярд. — Но если домашние обязанности оказываются важнее общественных, то работу нужно перепоручить кому-то другому.

— Но детей нужно кормить и одевать, — заметила мисс Эдвардс.

— Безусловно. Но тогда мать не должна наниматься на пост с проживанием.

— Миссис Гудвин — прекрасный секретарь, — заявила декан. — Мне было бы очень жаль ее лишиться. И приятно сознавать, что в ее чрезвычайно трудном положении мы можем хоть как-то ей помочь.

Тут мисс Гильярд потеряла терпение:

— На самом деле, хоть вы никогда этого и не призна ете, здесь у всех комплекс неполноценности по отно шению к замужним женщинам с детьми. Со все ми нашими разговорами про карьеру и независимость, мы все в глубине души готовы пресмыкаться перед любой женщиной, которая выполнила свои животные функции.

— Полная чушь, — сказала казначей.

— По-моему, естественно считать, что замужние женщины ведут более полную жизнь… — начала мисс Лидгейт.

— И более полезную, — резко перебила мисс Гильярд. — Посмотрите на все это кудахтанье вокруг «внуков Шрусбери»! А как вы радуетесь, когда кто-то из выпускниц выходит замуж! Как будто говорите:

«Слава богу, значит, образование не делает нас непригодными к нормальной жизни». И когда действительно блестящий ученый бросает все, чтобы выйти замуж за младшего викария, вы только замечаете мимоходом: «Как жаль! Но, конечно, она должна жить своей жизнью».

— Я никогда не говорила ничего подобного! — с негодованием вскричала декан. — Я всегда говорю, что они просто дуры, что выходят замуж!

— Я бы еще поняла, — продолжала, отмахнувшись, мисс Гильярд, — если бы вы открыто признавали, что академические интересы по определению второсортны, но теоретически вы ставите их на первое место, а на практике — стыдитесь.

— Не стоит так распаляться, — сказала мисс Бартон, прерывая мисс Пайк, которая уже приготовилась разразиться гневной тирадой. — В конце концов, некоторые из нас сознательно решили не выходить замуж. И уж простите, но…

На этой зловещей фразе, всегда предваряющей нечто непростительное, Гарриет и декан одновременно вмешались в дискуссию:

— Учитывая, что мы посвящаем всю свою жизнь…

— Даже мужчине не всегда легко сказать…

Эта синхронность не дала осуществиться их добрым намерениям. Каждая тут же оборвала свою фразу и извинилась, так что мисс Бартон продолжила:

— Не очень-то умно — и неубедительно — демонстрировать такое предубеждение против замужних женщин. Эти предрассудки заставили вас отказаться от услуг скаута на вашей лестнице.

— Я возражаю, — заявила мисс Гильярд, на щеках которой горели красные пятна, — против их привилегированного положения. С какой стати мы должны мириться с расхлябанностью в работе только потому, что скаут или секретарь — вдова с детьми. Я не вижу причин выделять Энни отдельную комнату в скаутском крыле и ставить ее ответственной за коридор, когда слуги, которые пробыли здесь значительно дольше, живут по двое. Я не вижу…

— Ну, — сказала мисс Стивенс, — мне кажется, мы должны были проявить предупредительность. Эта женщина привыкла жить в собственном доме…

— Очень может быть, — отрезала мисс Гильярд. — Но ее драгоценные дети оказались на попечении вора не от недостатка предупредительности с моей стороны.

— Я всегда была против, — сказала декан.

— И почему же вы на это согласились? Потому что миссис Джукс такая милая женщина и ей надо растить детей? Или потому, что она имела глупость выйти за негодяя? Зачем притворяться, что вам дороги интересы колледжа, когда вы два полных триместра не решались избавиться от нечистого на руку привратника только потому, что жалели его семью?

— Вот тут я с вами полностью согласна, — сказала мисс Эллисон. — Колледж в таких вопросах должен стоять на первом месте.

— Он всегда должен стоять на первом месте. Миссис Гудвин следует это понять и уйти со своего поста, если она не может должным образом выполнять свои обязанности. — Мисс Гильярд встала. — Может, это и неплохо, что она не приехала, пусть и не приезжает. Между прочим, в ее отсутствие у нас не было никаких неприятностей с анонимными письмами и прочими выкрутасами.

Мисс Гильярд поставила на стол кофейную чашку и вышла из комнаты. В воздухе повисло ощущение неловкости.

— Ну и ну! — сказала декан.

— Что-то тут не так, — напрямую заявила мисс Эдвардс.

— Сколько раздражения, — сказала мисс Лидгейт. — Очень жаль, что она не вышла замуж.

Мисс Лидгейт обладала способностью облекать в простые слова, ясные и ребенку, то, что другие не решались сказать вслух или говорили обиняками.

— Ее супруга можно было бы только пожалеть, — заметила мисс Шоу. — Но, может быть, я излишне беспокоюсь о мужской половине человечества. Теперь уж и рот открыть страшно.

— Бедная миссис Гудвин! — воскликнула казначей. — Вот уж кто не заслужил.

Она встала и сердито вышла из комнаты. За ней последовала мисс Лидгейт. Мисс Чилперик, все это время молчавшая и глядевшая на спорящих с испугом, пробормотала, что ей пора вернуться к работе. Профессорская опустела, и Гарриет осталась наедине с деканом.

— У мисс Лидгейт устрашающая манера бить не в бровь, а в глаз, — сказала мисс Мартин. — Потому что ведь более вероятно…

— Гораздо более вероятно, — согласилась Гарриет.

С мистером Дженкином, молодым приятным доном, Гарриет познакомилась в прошлом триместре в северном Оксфорде — на том самом приеме, после которого состоялась ее ночная встреча с мистером Реджинальдом Помфретом. Он преподавал и жил в Модлине и был одним из помощников проктора. Гарриет сказала что-то про Майское утро[171] и выразила желание подняться на башню, он обещал прислать ей билет. Благодаря цепкой памяти и привычке к точным наукам он не забыл своего обещания, и билет был доставлен.

Никто из Шрусбери не собирался идти, большинству донов уже доводилось подниматься на Модлин-тауэр в Майское утро. Мисс де Вайн никогда там не была, но, хотя ей предложили билет, она сказала, что ее сердце не выдержит подъема. Некоторые студенты тоже получили приглашения, но среди них не было тех, кого знала Гарриет. Поэтому она отправилась одна, перед рассветом, договорившись после встретиться с мисс Эдвардс и покататься на лодке по Айсису, чтобы нагулять аппетит для завтрака на реке.

Хористы пели гимн. Взошло солнце — красное и сердитое, оно бросало неяркий отсвет на крыши и шпили пробуждающегося города. Гарриет облокотилась на парапет, глядя сверху на щемящую красоту изгиба Хай-стрит, еще не потревоженной в этот ранний час ревом машин. Под ее ногами башня начала подрагивать в такт ударам колокола. Маленькая группка велосипедистов и пешеходов, собравшаяся внизу, стала рассеиваться. Подошел мистер Дженкин, сказал несколько любезных слов, извинился, что должен бежать — они с приятелем договорились искупаться на Пасторской усладе, но Гарриет торопиться не обязательно — она ведь сможет сама спуститься?

Гарриет рассмеялась и поблагодарила его, он направился к лестнице. Она перешла на восточную сторону башни. Отсюда видны были река и Модлин-бридж, возле которого теснились плоскодонки и каноэ. Она различила плотную фигуру мисс Эдвардс в ярко-оранжевом джемпере. Как прекрасно стоять здесь, над миром: внизу — море голосов, вверху — океан воздуха, все человечество сжато до размеров муравейника. Правда, на башне еще оставалась горстка людей — товарищей по этому высотному отшельничеству. Они тоже стоят, пораженные красотой…

Ого! Что делает эта девушка?

Гарриет рванулась к молодой женщине, которая как раз занесла одно колено на парапет и пыталась взобраться на него, опираясь на зубцы.

— Эй! — сказала она. — Не стоит туда лезть, это опасно.

Девушка — тонкая, светленькая, похожая на испуганного ребенка — тут же послушалась.

— Я только хотела посмотреть.

— И очень глупо! У вас может закружиться голова. Спускайтесь-ка вниз. У руководства Модлина будут большие неприятности, если кто-нибудь отсюда свалится. И на башню перестанут пускать.

— Простите, я не подумала.

— А надо бы. С вами есть кто-нибудь?

— Нет.

— Я сейчас спускаюсь, идемте со мной.

— Хорошо.

Гарриет сопроводила девушку вниз по темной винтовой лестнице. Она не могла доказать, что той двигало что-то, кроме бездумного любопытства, и все-таки насторожилась. У девушки был слегка просторечный выговор, какой мог быть, например, у продавщицы, но билеты на башню распространялись лишь среди членов университета и их друзей. Конечно, не исключено, что это студентка, получившая стипендию какого-нибудь графства. В любом случае не стоит преувеличивать значение инцидента.

Сейчас они проходили мимо звонницы, и медный рокот был громок и настойчив. Он напомнил ей историю, которую Питер рассказывал несколько лет назад — тогда только благодаря его неутомимой решимости говорить без умолку не окончилась ссорой их неудачная встреча. Что-то про труп в звоннице, про наводнение, про огромные колокола, бьющие тревогу на три графства.[172]

Шум колоколов утих за ее спиной, за ним растаяло и воспоминание, но Гарриет секунду помедлила, и девушка, кем бы она ни была, вырвалась вперед. Спустившись вниз и выйдя на яркий свет, Гарриет успела увидеть, как тонкая фигурка выбегает через арку из двора колледжа. Она колебалась, не зная, нужно ли преследовать беглянку, пошла за ней по Хай-стрит, держась на расстоянии, и внезапно чуть не угодила в объятия мистера Помфрета, который выходил из Квинса в весьма неряшливом сером фланелевом костюме и с полотенцем в руках.

— Здрасте! — сказал мистер Помфрет. — Вы приветствовали восход?

— Восход был так себе, но приветствие прекрасное.

— Думаю, пойдет дождь, — сообщил мистер Помфрет. — Но я сказал, что буду купаться, и иду купаться.

— Вот и у меня то же самое, — ответила Гарриет. — Я сказала, что буду грести, и иду грести.

— Ну разве мы не герои? — воскликнул мистер Помфрет.

Он проводил ее до моста, где его окликнул из каноэ раздраженный приятель, который прождал целых полчаса, и они поплыли вверх по реке под причитания мистера Помфрета, что его никто не любит и что наверняка пойдет дождь.

Гарриет рассказала мисс Эдвардс о девушке, на что та ответила:

— Надо было спросить ее имя. Хотя не знаю, что можно с этим сделать. Она не из наших?

— Я не узнала ее. А она не узнала меня.

— Тогда, наверное, нет. Жаль все-таки, что вы не спросили имя. Нельзя делать такие вещи. Очень неосмотрительно. Загребным или баковым?

Глава XII

Как Тюльпан, обращенный к Солнцу (который наши травники называют Нарциссом), когда оно сияет, есть admirandus flos ad radios solis se pandens, прекрасный цветок, распускающийся ему навстречу, а когда Солнце садится или приходит буря — прячется, тоскует и утрачивает всякое благорасположение… так поступают все Влюбленные в рассуждении своих Возлюбленных.

Роберт Бертон

Разум чрезвычайно действенно влияет на тело, порождая своими страстями и треволнениями удивительные перемены, такие как меланхолия, отчаяние, мучительные недуги, а иногда и смерть… Живущие в страхе никогда не бывают свободны, решительны, уверены, никогда не веселятся, они испытывают постоянную боль… [Страх] вызывает подчас неожиданное безумие.

Id.[173]

Приезд мисс Эдвардс и открытие новых жилых комнат в библиотечном крыле сделали свое дело: в триместре Троицы ситуацию удалось взять под контроль. Мисс Бартон, мисс Берроуз и мисс де Вайн переехали в здание Новой библиотеки, на первый этаж, мисс Чилперик — в Новый двор, прочих членов профессорской тоже переселили, так что в Тюдоровском здании и в Берли донов не осталось. Мисс Мартин, Гарриет, мисс Эдвардс и мисс Лидгейт установили систему ночных дежурств: условились через неравные промежутки времени посещать Новый двор, Елизаветинское здание и Новую библиотеку и следить за всеми подозрительными перемещениями.

В результате самые злостные выходки прекратились. Правда, продолжали приходить подметные письма, полные непристойных намеков и угроз отмщения. Гарриет вела опись анонимок, которые попадали к ней в руки или о которых ей рассказывали. К этому времени травили уже всю профессорскую, кроме миссис Гудвин и мисс Чилперик. Тем, кто готовился к экзаменам на степень, стали приходить зловещие предсказания, а мисс Флаксман прислали дурно нарисованную картинку: гарпия, раздирающая плоть некоего джентльмена в академической шапочке.

Гарриет думала было снять подозрения с мисс Пайк и мисс Берроуз — на том основании, что обе превосходно рисовали и при всем желании не могли бы породить столь неумелый рисунок. Выяснилось, однако, что обе они были правшами, а когда пытались рисовать левой рукой, картинки получались чуть ли не корявее, чем у злоумышленницы. Когда Гарриет показала рисунок с гарпией мисс Пайк, та сразу же отметила, что образ гарпии существенно отличается от канонического — но, опять-таки, специалист без труда бы разыграл невежество, а то, как быстро мисс Пайк обнаружила ошибку, могло в равной мере свидетельствовать как за, так и против нее.

Незначительный, но любопытный случай произошел на третьей неделе триместра, в понедельник. Одна совестливая первокурсница взволнованно рассказала, что оставила на столе в Художественной библиотеке совершенно безобидный современный роман, а по возвращении обнаружила: прямо из середины книги, где она читала, вырвали несколько страниц и раскидали по залу. Первокурсница, которая жила на стипендию Совета графства и была бедна как церковная мышь, чуть не плакала: честное слово, она тут ни при чем, неужели придется возместить книгу? Декан — именно ей был задан этот вопрос — заверила, что нет, не придется и что студентка не виновата. У себя же декан отметила: «„Поиск“ Ч. П. Сноу, стр. 327–340 вырваны и испорчены, 13 мая», после чего сообщила об инциденте Гарриет. Та в свою очередь занесла его в дневник, где уже значились следующие случаи:

7 марта: оскорбительное письмо мисс де Вайн, прислано по почте.

11 марта: аналогичные письма мисс Гильярд и мисс Лейтон.

29 апреля: рисунок, прислан мисс Флаксман, гарпия.

И так далее: список получился внушительный.

Летний триместр вступил в свои права, чарующе-ясный, весь в солнечных бликах. Легконогий апрель, покружив на ветру, сменился безудержным маем. Заплясали тюльпаны в профессорском саду, золотисто-зеленым затрепетала листва на столетних буках, меж цветущих берегов засновали лодки, Айсис покрылся восьмерками,[174] истово упражняющимися в гребле. По всему городу — и вверх-вниз по улицам, и сквозь ворота колледжа — заколыхались мантии и летние платья, красуясь, словно причудливые гербы, на зелени газонов, на серебре древнего камня; заколесили, едва не сталкиваясь на опасных поворотах, автомобили и велосипеды, а граммофоны взвыли так, что от Модлин-бридж до Новой протоки плыть было сущей мукой. Старый двор Шрусбери облепили студентки: кто загорал, кто устраивал пикники с чаем, не слишком заботясь об аккуратности. На бордюрах и подоконниках забелели свежепочищенные теннисные туфли, будто причудливые, болезненные цветы, а декан вынуждена была издать особый указ о купальниках, ибо не было уже уголка иль выступа стены,[175] где бы они не реяли, подобно флагам. Заботливые тьюторы заквохтали и засуетились вокруг яиц: не зря ведь высиживали их три года, и недалек был тот день, когда вылупятся птенцы. Сами претенденты на степень, с ужасом обнаружив, что до экзаменов осталось меньше восьми недель, бросились наверстывать прогулянные лекции и впустую растраченное время: без устали носились они из Бодлеанки в аудиторию, из Радклиф-Камеры к тьюторам. Полтергейст с его нападками никого уже не заботил, стал неразличим, как тоненькая струйка в мощном потоке той веселой и безжалостной критики, которую экзаменуемые всегда обрушивают на экзаменаторов. В предэкзаменационной лихорадке нашлось место и легкомысленным забавам. В профессорской устроили тотализатор и начали делать ставки, кто получит Первую степень. Гарриет досталось две лошадки, одна из которых, мисс Ньюланд, была явным фаворитом. Гарриет поинтересовалась, кто такая эта мисс Ньюланд — что-то раньше ее было не видно и не слышно.

— Неудивительно, — сказала декан. — Это робкое дитя. Но, по уверению мисс Шоу, верный претендент на Первую степень.

— Что-то она неважно выглядит в этом триместре, — заметила казначей. — Как бы не дошло до срыва или чего такого. Я тут с ней поговорила: не дело все время пропускать ужин.

— Бесполезно, — сказала декан. — Все твердят одно: мол, лучше не переодеваться к ужину, придя с реки, и съесть яйцо в комнате, прямо в пижаме. Но на одних яйцах и сардинках экзамен не вытянешь.

— А скаутам сколько мороки, — проворчала казначей. — Как уберешь все комнаты к одиннадцати, когда повсюду грязная посуда?

— Что до мисс Ньюланд, тут о реке нет и речи, — заметила декан. — Девочка вовсю трудится.

— Тем хуже, — сказала казначей. — Я не поручусь за кандидата, который надрывается в последнем триместре. Как бы ваша лошадка не сошла с дистанции, мисс Вэйн. Больно она нервная.

— Все это очень печально, — сказала Гарриет. — Продам-ка я свой билет, пока цены выгодные. Верно сказал Эдгар Уоллес: «Дайте мне бестолковую лошадку, лишь бы овес ела». Кому Ньюланд?

— Что-что там с Ньюланд? — спросила мисс Шоу, услышав конец разговора и подойдя к ним. Они пили кофе в профессорском саду. — Кстати, декан, не могли бы вы повесить табличку, чтоб они не сидели на газоне в Новом дворе? Я уже две компании согнала. У нас тут все-таки не маргитский пляж.[176]

— Разумеется. Они прекрасно знают, что сидеть на траве нельзя. Ну почему наши студентки такие бестолочи?

— Стремятся во всем подражать мужчинам, — саркастически заметила мисс Гильярд, — но на уважение к территории колледжа это стремление не распространяется.

— Вот, даже вы признаете, что у мужчин есть свои добродетели, — сказала мисс Шоу.

— Дело скорее в традициях и дисциплине, — возразила мисс Гильярд. — Вот и все.

— Ну, не знаю, — сказала мисс Эдвардс. — Я считаю, женщины по природе своей неряшливей. Пикники у них в крови.

— В такую чудесную погоду приятно сидеть на свежем воздухе, — сказала мисс Чилперик извиняющимся тоном (ибо сама не так давно была студенткой), — они просто не задумываются, как некрасиво это выглядит со стороны.

— Мужчинам, — заметила Гарриет, отодвигая стул в тень, — хватает здравого смысла в жару сидеть в помещении, там же прохладнее.

— Любят спертый воздух, — вставила мисс Гильярд.

— Да, — сказала мисс Шоу. — А что вы там говорили про мисс Ньюланд? Вы же не собираетесь отказаться от ставки, мисс Вэйн? Поверьте мне, это несомненный фаворит. Выиграла Латимеровскую стипендию и блестяще учится.

— Мне тут сказали, что она не ест и того и гляди сойдет с дистанции.

— Нехорошо так говорить, — возмутилась мисс Шоу. — Нельзя сыпать такими обидными прогнозами.

— Вид у нее загнанный и измотанный, — сказала казначей. — Она слишком добросовестная, только и делает, что занимается. Может, боится экзаменов?

— Работает она не хуже, чем раньше, — возразила мисс Шоу. — Немножко бледна, но думаю, это из-за жары.

— Может, у нее дома что-нибудь случилось, — предположила миссис Гудвин. Она вернулась в колледж девятого мая: сыну ее стало лучше, хотя опасность еще не миновала. В ее голосе звучало сочувствие.

— Если бы случилось, она бы мне сказала, — возразила мисс Шоу. — Мои студенты мне доверяют. Конечно, она очень замкнутая девушка, но я старалась вытащить ее из раковинки. Уверена, если б ее что-нибудь тревожило, она бы со мной поделилась.

— Ну что ж, — сказала Гарриет, — сперва надо посмотреть лошадку, а потом решать. Покажите мне ее как-нибудь.

— Сейчас она наверняка в библиотеке, — ответила декан. — Я ее видела перед ужином, шла грызть гранит — в ущерб здоровой пище. Я даже думала с ней поговорить. Пойдемте-ка со мной, мисс Вэйн. Если она и правда там, выгоним для ее же блага. А мне все равно надо проверить одну ссылку.

Гарриет, смеясь, последовала за деканом.

— Порой мне кажется, — заметила мисс Мартин, — что мисс Шоу внушала бы больше доверия своим студенткам, если бы не столь настойчиво лезла к ним в душу. Она хочет всем нравиться — по-моему, напрасно. Люби студентов и оставь их в покое — вот мой девиз. Будешь навязчивой — робкие еще больше закроются, а эгоистичные, напротив, станут нарочно нести чушь, чтоб привлечь внимание. С другой стороны, у каждого преподавателя свой подход…

Она распахнула дверь библиотеки, остановилась в пролете между стеллажами проверить цитату, а затем направилась в середину зала. Там, за столом, обложившись справочниками, сидела худенькая светловолосая девушка.

— Вы до сих пор занимаетесь, мисс Ньюланд? — спросила декан. — И так и не поужинали?

— Я потом поужинаю, мисс Мартин. Было очень жарко, а мне нужно дописать работу по языкознанию.

Вид у девушки был тревожный и напряженный. Она откинула со лба влажную прядь волос. Белки глаз у нее были как у загнанной лошади.

— Не валяйте дурака, — велела декан. — Перед экзаменами просто глупо не разгибаясь сидеть за книжками. Если вы не бросите эту манеру, придется насильно отправить вас отдыхать — и неделю никакой учебы. У вас голова не болит? Ведь видно, что болит.

— Не очень сильно, мисс Мартин.

— Ради всего святого, — сказала декан, — бросьте вы этого несчастного Дюканжа, или Мейера-Любке, или кого там еще и ступайте отдыхать. Я этих кандидатов на степень стадами гоняю на реку, — добавила она, обращаясь к Гарриет. — Вот были бы все как мисс Кампердаун — вы ее уже не застали. Испытывала нервы мисс Пайк: весь триместр перед выпускными экзаменами провела на реке и на теннисном корте, а в итоге получила Первую степень по классической филологии.

Мисс Ньюланд, казалось, только больше встревожилась.

— Мне трудно думать, — призналась она, — все забываю, не могу сосредоточиться.

— Еще бы, — заявила декан. — Это потому, что вы так надрываетесь. Вы это бросьте. Сейчас же вставайте, ступайте есть, а потом как хотите — почитайте хорошую книжку или поиграйте с кем-нибудь в теннис.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, мисс Мартин. Я лучше закончу работу. Есть я не хочу, а теннис не люблю. Прошу вас, не надо обо мне беспокоиться! — В ее голосе послышались истерические нотки.

— Как скажете, — ответила декан. — Успокойтесь, я вас не неволю. Но будьте благоразумны.

— Хорошо, мисс Мартин. Правда. Я только допишу эту работу. Мне неспокойно, пока она не закончена. А потом поем и лягу спать. Обещаю вам.

— Вот и умница, — заключила декан и вышла из библиотеки. Затем обратилась к Гарриет: — Не люблю я, когда они себя доводят. Ну что, каковы шансы вашей лошадки?

— Невелики, — отозвалась Гарриет. — И да, я ее знаю. Видела прежде — на Модлин-тауэр.

— Что? — переспросила декан. — О боже!

В первые две недели триместра Гарриет почти не видела лорда Сент-Джорджа. С руки у него сняли повязку, но рука пока плохо слушалась, спортом заниматься он не мог и, когда они наконец увиделись, объявил Гарриет, что работает. Дело с телеграфным столбом и страховкой было улажено, родительского гнева удалось избежать. Несомненно, «дядя Питер» мог бы кое-что сказать по этому поводу, но, несмотря на свою язвительность, дядя Питер был надежен как скала. Гарриет решила поощрить академические занятия юного джентльмена и отклонила приглашение отужинать с ним и «познакомиться с предками». Ей не слишком хотелось встречаться с Денверами, и до сих пор знакомства удавалось избегать.

Мистер Помфрет был вежлив и внимателен. Вместе с мистером Роджерсом они сводили Гарриет на реку, взяв в компанию и мисс Каттермол. Все прекрасно себя вели, чудесно отдохнули и не упоминали о прошлом. Гарриет осталась весьма довольна мисс Каттермол: та явно решила выбраться из трясины и уже получила от мисс Гильярд обнадеживающий отзыв. Еще мистер Помфрет приглашал Гарриет с ним пообедать и сыграть в теннис: в первом случае она честно сказала, что уже приглашена, во втором несколько менее честно объяснила, что не играла уже сто лет, не в форме и вообще не увлекается теннисом. В конце концов, надо же когда-то и работать (исследование о Ле Фаню, «Меж ветром и водой» и «Просодия английского стиха» — уже немало). Нельзя тратить все время на студентов. Тем не менее в тот самый вечер, когда ее познакомили с мисс Ньюланд, Гарриет случайно встретила и мистера Помфрета. Она навещала выпускницу Шрусбери, которая теперь работала в Сомервиле, и когда на обратном пути, почти в полночь, шла по Сент-Джайлс, вдруг заметила компанию молодых людей в вечерних костюмах, столпившихся около одного из деревьев, украшающих улицу. Ей стало любопытно — она подошла поближе. Улица была почти пуста, если не считать нескольких машин. Верхние ветки ходили ходуном, а из разговоров тех, кто собрался под деревом, Гарриет поняла, в чем дело: мистер такой-то поспорил, что залезет на каждое дерево Сент-Джайлс и никакой проктор ему не помеха. Впрочем, было сомнительно, что в таком публичном месте и при таком обилии деревьев пари удастся выиграть. Гарриет собралась уже перейти улицу и двинуться в сторону «Ягненка и флага»,[177] как примчался еще один юноша, прежде стоявший на дозоре. Задыхаясь, он объявил, что проктор уже на углу Брод-стрит. Спорщик поспешно слез с дерева, и вся компания бросилась врассыпную: кто мимо Гарриет, кто в переулки, а самые храбрые — к небольшому огражденному участку, известному как Загон, на котором (поскольку он принадлежал не городу, а колледжу Сент-Джонс) можно было всласть поиграть в догонялки с проктором.[178] Один из бегущих поравнялся с Гарриет и вдруг затормозил.

— Это вы! — взволнованно воскликнул мистер Помфрет.

— Снова я, — ответила Гарриет. — А вы что, всегда бродите по ночам без мантии?

— Почти всегда, — признался мистер Помфрет, приноравливаясь к ее шагу. — Забавно, что вы меня все время ловите. Как удачно вышло, а? В этом триместре вы, кажется, меня избегаете. Но почему?

— Вовсе нет, — сказала Гарриет, — просто я была занята.

— Нет, избегаете. Я-то вижу. Хотя, конечно, смешно было бы ожидать, что я могу быть вам интересен. Наверное, вы даже не вспоминаете обо мне. Должно быть, вы меня презираете.

— Не говорите глупостей, мистер Помфрет. Ничего подобного. Вы мне очень нравитесь, но…

— Правда? Тогда почему вы не хотите меня видеть? Послушайте, нам обязательно надо встретиться. Мне нужно вам кое-что сказать. Когда можно с вами поговорить?

— О чем? — Гарриет вдруг охватило дурное предчувствие.

— Как о чем? Не мучьте меня так. Послушайте, Гарриет… Нет, вы послушайте. Дорогая моя, милая Гарриет…

— Мистер Помфрет, пожалуйста…

Но мистера Помфрета было уже не остановить. Его обожание не знало границ — и Гарриет ничего не оставалось, как замереть под каштаном у «Флага и ягненка» и выслушать самое пылкое признание в любви, какое двадцатилетний джентльмен когда-либо делал леди значительно старше и опытней его самого.

— Мне ужасно жаль, мистер Помфрет. Я понятия не имела… Но поймите, это же невозможно. Я старше вас лет на десять. К тому же…

— Да разве это важно? — Решительным, хоть и неуклюжим жестом мистер Помфрет отмел аргумент про возраст и вновь зашелся в припадке красноречия.

Гарриет сердилась и на него, и на себя, но ничего не могла поделать. Он любит ее, просто боготворит, он так несчастен, не учится, не развлекается — все думает о ней. Если она откажет, он этого не вынесет, не знает даже, что с собой сделает, не может быть, чтобы она ничего не видела, ничего не замечала… Он готов защитить ее от всего мира…

Мистер Помфрет был шести футов росту и весьма крепкого сложения.

— Прошу вас, не надо, — проговорила Гарриет, чувствуя себя так, словно бы командовала «Цезарь, фу!» чужой и весьма непослушной овчарке. — Прошу вас. Не надо. Нельзя же… — Вдруг тон ее переменился. — Не валяйте дурака! Вон идет проктор.

Мистер Помфрет в ужасе бросился было наутек. Но из-под арки рысью выскочили прокторские бульдоги,[179] взбудораженные после охоты за древолазами и жаждущие крови. Завидев юного джентльмена, который не только разгуливал без мантии после наступления темноты, но и заключил в объятия существо женского пола (mulier vel meretrix, cuius consortio Christianis prorsus interdictum est[180]), они радостно бросились на свою законную добычу.

— Черт! — выпалил мистер Помфрет. — Послушайте…

— Проктор желает говорить с вами, сэр, — сурово произнес бульдог.

Гарриет раздумывала, не тактичней ли будет удалиться, предоставив мистера Помфрета его участи. Но тут явился проктор: он был уже в нескольких ярдах от них и спрашивал имя и колледж виновного. Ничего не оставалось, как принять вызов.

— Погодите, господин проктор, — проговорила она, ради мистера Помфрета силясь подавить приступ мятежного хохота. — Этот джентльмен со мной, и вы… О, добрый вечер, мистер Дженкин!

Это и впрямь был добродушный помощник проктора. Он воззрился на Гарриет, ему явно было неловко.

— Послушайте, — некстати встрял мистер Помфрет, по-джентльменски порываясь все объяснить, — это я виноват. Я боюсь, что докучал мисс Вэйн. Она… я…

— Вы не можете применить к нему прокторские меры, — убежденно сказала Гарриет.

— Получается, что нет, — ответил мистер Дженкин. — Ведь вы старший член колледжа? — Он помахал бульдогам, чтобы те отпустили добычу. — Прошу прощения, — добавил он суховато.

— Ничего страшного, — сказала Гарриет. — Какая чудесная ночь. Хорошо вы поохотились на Сент-Джайлс?

— Два нарушителя завтра же предстанут перед деканами своих колледжей. — Помощник проктора заметно повеселел. — Здесь, кстати, никто не проходил?

— Только мы, — сказала Гарриет, — и можем вас заверить, по деревьям мы не лазили.

Проклятая привычка к цитатам чуть не заставила ее добавить «разве что в саду Гесперид»,[181] но она пощадила чувства мистера Помфрета и сдержалась.

— Конечно нет. — Мистер Дженкин нервно потеребил белые ленты, спускавшиеся с ворота, и, словно защищаясь, завернулся в свою мантию с бархатными вставками. — Ну, пойду ловить тех, кто лазил.

— Доброй ночи, — сказала Гарриет.

— Доброй ночи, — ответил мистер Дженкин, учтиво приподняв шапочку. Затем резко повернулся к мистеру Помфрету: — Доброй ночи, сэр.

И решительно зашагал между столбов к Музеум-роуд, длинные широкие рукава колыхались в такт ходьбе. Гарриет и мистер Помфрет застыли в гробовом молчании — в таком молчании, после которого любое слово звучит как набат. Казалось, совершенно невозможно ни обсуждать произошедшее, ни продолжать прерванный разговор. Но, придя к молчаливому согласию, они развернулись к помощнику проктора спиной и двинулись обратно по Сент-Джайлс. Только когда они свернули налево и шли сквозь опустевший Загон, к мистеру Помфрету вернулся дар речи.

— Вот и выставил себя ослом, — горько промолвил он.

— Очень жаль, что так вышло, — отозвалась Гарриет. — И все равно я выглядела еще глупее. Я вообще чуть не сбежала. Но все хорошо, что хорошо кончается. Помощник проктора — человек порядочный и вряд ли станет придавать этому значение.

Она вспомнила, в очередной раз подавив смешок, что про старших членов колледжей непочтительно говорят «девчатничать». Интересно, а если член колледжа — женщина, скажут «мальчишничать»? Употребит ли это слово мистер Дженкин у себя в профессорской? Ее это не слишком беспокоило — пусть себе развлекается. В свои годы она уже знала: кинув камень в репутацию, вызовешь лишь мимолетную рябь в безмерном океане времени. Однако мистеру Помфрету мимолетная рябь казалась штормом. Он все дулся и бормотал что-то про «посмешище».

— Пожалуйста, не волнуйтесь вы так, — сказала Гарриет. — Это совершенно не страшно. Меня это нисколько не задело.

— Разумеется, — отрезал мистер Помфрет. — Вы же не принимаете меня всерьез. Обращаетесь со мной как с ребенком.

— Вовсе нет. Я вам очень благодарна. Ваши слова для меня — большая честь. Но право же, я никак не могу согласиться.

— Ладно, не стоит беспокойства, — сердито оборвал ее мистер Помфрет.

Как это грустно, подумала Гарриет. Быть отвергнутым в самых искренних чувствах — и так немалое испытание для юноши, но выставить эти чувства на посмешище — вдвойне невыносимо. Гарриет решила, что надо хоть как-то восстановить самоуважение молодого джентльмена.

— Послушайте, мистер Помфрет. Скорее всего, я вообще никогда не выйду замуж. Поверьте, вы тут ни при чем. Мы с вами были добрыми друзьями. Разве…

В ответ на эти банальности мистер Помфрет грустно фыркнул:

— Полагаю, у вас есть другой?

— Какое право вы имеете об этом спрашивать?

— Разумеется, никакого, — обиделся мистер Помфрет. — Я вообще не имею никаких прав. Простите, что сделал вам предложение. И за эту сцену перед лицом проктора — да вообще за то, что я на свет уродился. Вот правда же, очень жаль.

Очевидно, единственным бальзамом, который мог бы смягчить уязвленное самолюбие мистера Помфрета, было бы признание, что у него и в самом деле есть соперник. Но к подобному признанию Гарриет не была готова, а кроме того, и соперник дела не менял: сама мысль о браке с мистером Помфретом казалась чудовищной нелепостью. Гарриет умоляла его «быть благоразумным», но он продолжал дуться — и впрямь никакие слова не смягчили бы комизма ситуации. Чем не фарс: клянешься защитить даму от всего мира, а в итоге она сама спасает тебя от праведного гнева проктора.

Им было по пути. В угрюмом молчании шли они по мостовой, мимо уродливого фасада Бэйлиола, мимо высоких железных ворот Тринити-колледжа, мимо четырнадцатикратной улыбки цезарей[182] и громоздкой арки Кларендона. Наконец они подошли к перекрестку Катте-стрит и Холивелла.

— Если вы не против, здесь я сверну, — сказал мистер Помфрет. — Вот-вот пробьет полночь.

— Конечно. Не беспокойтесь обо мне. Доброй ночи. И еще раз спасибо.

— Доброй ночи.

И под бой часов мистер Помфрет побежал по направлению к Квинсу.

Гарриет же двинулась вниз по Холивеллу. Теперь можно было не сдерживать смех — она и не сдерживала. Она не опасалась, что нанесла мистеру Помфрету слишком глубокую рану: судя по тому, как он злился, пострадало лишь его самолюбие. И был в этом происшествии столь отчетливый привкус комизма, что его не могли заглушить ни сострадание, ни великодушие. Жаль только, что этим нельзя было ни с кем поделиться — наслаждаться весельем приходилось в одиночку. Воображения не хватало представить, кем ее теперь считает мистер Дженкин. Совратительницей малолетних? Сексуальной маньячкой? Просто разочарованной женщиной, что жадно ловит ускользающий шанс? Или кем? Чем больше она думала о том, какую роль сыграла в этой сцене, тем забавней все это казалось. Что она скажет мистеру Дженкину, если им доведется снова встретиться?

Гарриет диву давалась, насколько наивное признание мистера Помфрета подняло ей настроение. По логике вещей ей следовало устыдиться. В глубине души она могла бы себя укорить — что не заметила чувств мистера Помфрета, внушила ему ложные надежды. Но почему так вышло? Наверное, просто потому, что сама возможность такого поворота событий никогда не приходила ей в голову. Она принимала как должное, что уже неспособна понравиться мужчине — кроме Питера Уимзи, но у того весьма эксцентричные вкусы. Да и для Питера она — лишь плод фантазии, зеркало, в котором он созерцает величие собственной души. Но страсть Реджи Помфрета, сколь угодно нелепая, была совершенно искренней — он-то точно не король Кофетуа,[183] ему не надо быть благодарной, мол, удостоил своего внимания. Эта мысль, как ни крути, грела душу. Как бы громко мы ни твердили о своем ничтожестве, вряд ли нас обидит чье-то искреннее несогласие.

В таком вот нераскаянном расположении духа Гарриет оказалась у колледжа и вошла через ректорскую калитку. В доме ректора горел свет, а у калитки кто-то стоял. Когда Гарриет подошла поближе, послышался голос декана:

— Это вы, мисс Вэйн? Доктор Баринг хочет вас видеть.

— Что случилось?

Декан взяла Гарриет под руку.

— Ньюланд ушла и не вернулась. Вы ее не видели?

— Нет, я была в Сомервиле. Но еще только начало первого. Наверное, она придет позже. Или вы думаете…

— Мы не знаем, что и думать. Ньюланд никогда не отлучалась без разрешения. И мы кое-что нашли.

Она провела Гарриет в ректорскую гостиную. Доктор Баринг сидела за письменным столом, красивое лицо ее было по-судейски сурово. Напротив ректора, засунув руки в карманы халата, стояла мисс Хейдок, сердитая и возбужденная. На кушетке в углу понуро притулилась плачущая мисс Шоу, на заднем плане беспокойно маячила староста, мисс Милбэнкс, — она глядела одновременно вызывающе и испуганно. Когда Гарриет с деканом вошли в комнату, все с надеждой обернулись к двери — и тотчас снова отвели глаза.

— Мисс Вэйн, — сказала ректор, — декан говорит, что в Майское утро вы видели мисс Ньюланд на башне Модлин-колледжа и она вела себя странно. Не могли бы вы рассказать об этом подробнее?

Гарриет еще раз повторила свой рассказ.

— Мне жаль, — добавила она, — что тогда я не спросила ее имя, но я не узнала в ней нашу студентку. Если честно, я вообще ее не замечала — только вчера мисс Мартин обратила на нее мое внимание.

— Неудивительно, — сказала декан. — Она очень тихая, застенчивая, редко появляется в трапезной или где бы то ни было. Скорее всего, сидит в Радклиф-Камере дни напролет. Конечно, когда вы рассказали мне про тот случай на башне, я поняла, что за Ньюланд нужно присматривать. Я все пересказала доктору Баринг и мисс Шоу и порасспрашивала мисс Милбэнкс: не замечал ли третий курс, может, у мисс Ньюланд что-то случилось.

— Ну почему, — воскликнула мисс Шоу, — почему же она не пришла ко мне?! Я всегда говорю студенткам, что они могут все мне рассказывать. Я столько ее расспрашивала. Думала, она ко мне и правда привязана.

И мисс Шоу в отчаянии высморкалась в промокший платок.

— Я-то видела, что что-то неладно, — прямо сказала мисс Хейдок. — Только не знала, что именно. А чем больше расспрашиваешь, тем меньше она скажет — я особо и не старалась.

— А друзей у нее нет? — спросила Гарриет.

— Я так хотела быть ей другом, — снова запричитала мисс Шоу.

— Нет, друзей у нее нет, — сказала мисс Хейдок.

— Очень замкнутая девочка, — сказала декан. — Ее не разговоришь. Я бы точно не смогла.

— Расскажите все же, что случилось, — попросила Гарриет.

Ректор начала было отвечать, но ее бесцеремонно перебила мисс Хейдок:

— Когда мисс Мартин поговорила с мисс Милбэнкс, мисс Милбэнкс пришла ко мне и сказала, что вряд ли мы что-то можем сделать.

— Я же ее почти не знаю… — вставила мисс Милбэнкс.

— И я не знаю, — продолжила мисс Хейдок. — Но я подумала: надо что-то предпринять. Сегодня днем сводила ее на реку. Она сначала отказалась, мол, ей надо заниматься, но я велела ей не валять дурака — так и надорваться недолго. Мы проплыли на плоскодонке до Омутов, а потом выпили чаю в парке. И вроде бы все было в порядке. Потом мы вернулись, и я уговорила ее пойти на ужин. А потом она сказала, что собирается поработать в Радклиф-Камере. У меня были планы на вечер, и я не могла пойти с ней. К тому же это выглядело бы глупо — что я целый день хожу за ней хвостом. Но я сказала мисс Милбэнкс, что хорошо бы кто-нибудь принял вахту.

— Ну я и приняла. — В голосе мисс Милбэнкс звучало напряжение. — Пошла заниматься в библиотеку и села так, чтобы ее видеть. В полдесятого она еще работала. А в десять я сама собралась уходить, и ее уже не было.

— И вы не заметили, как она вышла?

— Нет. Я читала. Потихоньку ускользнула, наверное. Мне, конечно, жаль, но как тут углядишь? У меня у самой экзамены на степень. Глаз с нее не спускать — это, конечно, хорошо, но, в конце концов, я же ей не нянька…

Гарриет отметила про себя, что от былой самоуверенности мисс Милбэнкс не осталось и следа. Она оправдывалась неуклюже и сердито, как провинившаяся школьница.

— На обратном пути, — продолжала ректор, — мисс Милбэнкс…

— Но что-нибудь вы уже сделали? — перебила Гарриет. Это академически неторопливое повествование действовало ей на нервы. — Наверное, спросили, не видели ли ее на галерее в Радклиф-Камере?

— Да, позже я сама об этом подумала, — отвечала ректор, — и предложила проверить галерею. Насколько я понимаю, поиски не дали результата. Как бы то ни было, последующие…

— А на реке искали?

— Я к этому и перехожу. Лучше я изложу факты в хронологическом порядке. Могу только вас заверить, что времени мы не теряли.

— Да, конечно, ректор.

— На обратном пути, — педантично продолжила ректор, — мисс Милбэнкс рассказала о случившемся мисс Хейдок, и они удостоверились, что мисс Ньюланд нет в колледже. После они, как и следовало, доложили обо всем декану, которая, в свою очередь, дала указание Паджетту позвонить, как только мисс Ньюланд вернется. В четверть двенадцатого ее еще не было — о чем и сообщил нам Паджетт. При этом он упомянул, что и сам беспокоится о мисс Ньюланд. По его словам, последние дни она много ходила одна и вид у нее был нервный и напряженный.

— Этот Паджетт видит всех насквозь, — сказала декан. — Не удивлюсь, если он знает о студентках больше нашего.

— До сегодняшнего вечера я тоже думала, что близко знаю своих студенток, — простонала мисс Шоу.

— Кроме того, по словам Паджетта, в привратницкую приходили анонимные письма для мисс Ньюланд.

— Он должен был об этом доложить, — сказала Гарриет.

— Не должен, — отозвалась декан. — Мы велели ему докладывать только в прошлом триместре, когда вы приехали. А те письма он видел раньше.

— Понятно.

— К этому моменту, — продолжала ректор, — мы были весьма обеспокоены, и мисс Мартин вызвала полицию. В это же самое время мисс Хейдок решила осмотреть комнату мисс Ньюланд и обнаружила вот это.

Она взяла со стола стопку бумажек и протянула их Гарриет.

— Господи, — сказала та.

На этот раз злоумышленнице повезло с жертвой. Перед Гарриет лежала целая кучка писем, не меньше тридцати («Да и это наверняка не все», — заметила декан). Жестокие письма — потоки оскорблений, угроз, издевательских намеков — и все на одну и ту же тему. «Даже не думай, что сдашь экзамены», «Что ты будешь делать, когда провалишься?», «Непременно провалишься — ты это заслужила». Затем прогнозы стали страшнее: «У тебя крыша едет, ты что, не видишь?», «Тебя выгонят — кому ты нужна, сумасшедшая?». Последние же письма были просто зловещими: «Лучше закончить все поскорее», «На кладбище лучше, чем в психушке», «Ты не думала шагнуть из окна?», «Еще можно утопиться». И так далее: злоумышленница упорно и безжалостно расшатывала и без того слабые нервы, лишая жертву способности к сопротивлению.

— Ну почему она мне их не показала? — всхлипнула мисс Шоу.

— Понятно почему, — сказала Гарриет. — Надо быть очень уравновешенным человеком, чтобы признать, что тебя считают сумасшедшим. На это и был расчет.

— Какая мерзость! — воскликнула декан. — Только представьте, как бедная девочка читает письмо за письмом, верит всем этим ужасам! Кто бы это ни сделал — убила бы своими руками!

— Да, это попытка убийства, — сказала Гарриет. — Вопрос в том, удалась ли она.

Повисло молчание. Затем ректор бесстрастно проговорила:

— Один из ключей от лодочного павильона исчез.

— Мисс Стивенс и мисс Эдвардс взяли «Водомерку» и поплыли вверх по течению, — сообщила декан, — а мисс Берроуз и мисс Бартон поплыли вниз по Айсису на другом скифе.[184] Полиция тоже ведет поиски. Начали искать минут сорок пять назад. До этого мы не знали, что пропали ключи.

— Тогда мы мало что можем сделать, — сказала Гарриет, подавив гнев и не добавив, что проверить ключи надо было сразу же, как мисс Ньюланд хватились. — Мисс Хейдок, не намекала ли мисс Ньюланд — каким угодно образом, — куда пойдет, если решит утопиться?

Все вздрогнули — Гарриет первая назвала вещи своими именами. Мисс Хейдок обхватила голову руками.

— Погодите-ка, — сказала она. — Я кое-что припоминаю. Когда мы были уже в парке — да, после чая, мы решили еще чуть-чуть проплыть. Я как-то неудачно оттолкнулась шестом, чуть его не выронила. Помню, я тогда сказала, что это противное место — из-за водорослей плыть неудобно. И дно там плохое — ил и глубокие рытвины. А мисс Ньюланд спросила, не здесь ли в прошлом году кто-то утонул. Я ответила, что точно не помню, но кажется, где-то здесь. Больше она ничего не сказала, и я забыла про этот разговор.

Гарриет посмотрела на часы.

— Видели ее в последний раз полдесятого. До лодочного павильона еще нужно дойти. Велосипед у нее есть? Нет? Значит, идти ей где-то полчаса. Итого десять. Еще доплыть до Волока[185] — минут сорок, вряд ли меньше, — только если очень быстро…

— Она не очень-то умеет обращаться с шестом. Скорее всего, взяла каноэ.

— Против ветра и течения. Скажем, 10.45. И перетаскивать каноэ через Волок пришлось бы самой. На это тоже нужно время. И все равно остается больше часа. Рискуем опоздать, но попытаться стоит.

— Но она могла пойти куда угодно.

— Разумеется. Но есть надежда, что мы угадали. Людям приходит в голову мысль — и они за нее цепляются. Просто не сразу решаются ее воплотить.

— Если я что-нибудь понимаю в психологии этой девушки… — начала мисс Шоу.

— Что толку спорить? — прервала ее Гарриет. — Она либо жива, либо мертва — мы можем лишь проверить свою догадку. Кто со мной? Поедем на машине: так мы доберемся быстрее, чем по воде. Сядем в лодку уже за парком — может, придется взломать лодочный павильон. Декан…

— Я еду с вами, — сказала мисс Мартин.

— С собой берем фонарики и одеяла. Еще кофе в термосе и бренди. Попросите полицию, пусть пришлют констебля встретить нас у Тиммса.[186] Мисс Хейдок, вы гребете лучше меня…

— Я поеду, — сказала мисс Хейдок. — Лишь бы уже что-то делать.

Отсветы на воде. Плеск весел. Мерный скрип уключин.

Лодка медленно скользила вниз по течению. Констебль, скрючившись на носу, водил фонариком из стороны в сторону, от берега к берегу. Гарриет была у руля: она следила одновременно за темным потоком и пятнами света впереди. Декан гребла, медленно и уверенно, глядя прямо перед собой, полностью сосредоточившись на своей задаче.

По слову полицейского Гарриет пустила лодку по течению, к какому-то расплывчатому черному пятну, скользящему по черной воде. Полицейский перегнулся через борт — лодка накренилась. В тишине с другой излучины реки донесся стон, плеск, скрип весел.

— Все в порядке, — сказал полицейский. — Это просто какой-то мешок.

— Готовы? Гребем!

И вновь заработали весла.

— Это подплывает лодка казначея? — спросила декан.

— Похоже, — отозвалась Гарриет.

В ту же секунду в другой лодке кто-то закричал. Впереди тоже кто-то вскрикнул и послышался всплеск.

— Вон она! — воскликнул констебль.

— Гребите сильнее! — скомандовала Гарриет.

Тщательно обходя поворот, она заглянула через плечо гребца. Фонарик высветил то, что они искали: посреди реки блеснул киль каноэ, рядом плавали весла, вода колыхалась и бурлила, взбаламученная прыжком.

— Так-так, леди, не потопите ее. Она где-то рядом.

— Осторожно, — сказала Гарриет. — Вот она! Хватайте!

Вода засмеялась, забурлила у весел. Констебль прокричал что-то подошедшему к ним скифу, затем указал на левый берег:

— Вон у той ивы.

Фонарик осветил серебристые листья, струившиеся словно дождь. В водовороте что-то зловеще забелело.

— Осторожней! Гребок. Баковый. Еще. Легче. Гребок. Раз, два, три. Гребок. Загребной, к носу, от носа. Раз, два. Легче. Осторожней с носовыми веслами.

Лодка качнулась на волнах и развернулась, как и велел полицейский. Сам он, перегнувшись через борт, вглядывался в воду. Белое пятно блеснуло было на поверхности и вновь исчезло.

— Еще чуть поверните, мисс.

— Готовы? Загребной. Еще. Легче. Держите ее.

Констебль, наклонившись, обхватил опутанное водорослями тело.

— Чуть назад. Легче. Носовые весла поднять. Лодку ровнее. Готовьтесь грести. Ухватили?

— Да, но водоросли не дают вытащить.

— Осторожней, не вывалитесь. Хватит нам одной утопленницы. Мисс Хейдок, поднять весла. Если можете, помогите констеблю. Декан — еще один гребок, а потом держитесь на месте.

Лодка страшно накренилась, а они принялись тянуть, разрывая непокорные водоросли, острые как бритва, крепкие как погребальные пелены. Скиф подплывал к ним и шел теперь поперек течения. Гарриет завопила, чтобы мисс Стивенс придержала весла. Лодки поравнялись и шли теперь рядом. Из воды показалась голова девушки: мертвенно-бледное лицо, обезображенное черным илом и змеистыми водорослями. Констебль поддерживал туловище. Мисс Хейдок наклонилась через борт, ножом разрезая водоросли, предательски опутавшие ноги. Другая лодка, на беду свою слишком легкая, накренилась так, что планширь чуть не поравнялся с водой. Пассажиры ухватились за борт.

— Выровняйте лодку, черт вас дери! — крикнула Гарриет. Ее вовсе не прельщала перспектива вылавливать еще два трупа, и от злости она забыла, с кем говорит.

Мисс Стивенс никак не откликнулась, но мисс Эдвардс отклонилась в обратную сторону. Лодка выровнялась — и с ней всплыла утопленница. Стараясь ровнее держать фонарик, чтобы спасателям было удобнее, Гарриет наблюдала, как последние путы водорослей слабеют, соскальзывают в воду.

— Давайте ее сюда, — велел констебль.

Их лодка была меньше, но надежней и устойчивей. И вновь потащили, и вновь лодка ужасающе накренилась — мертвенно-тяжелое тело неуклюже шлепнулось через борт и мокрой грудой обмякло у ног мисс Хейдок.

Молодой констебль оказался человеком умелым и расторопным. Первая помощь была оказана с поразительной быстротой. Женщины, сгрудившись на берегу, взволнованно следили за его действиями. Из лодочного павильона приплыла еще подмога. Гарриет взялась отвечать на расспросы:

— Да. Наша студентка. Неважный гребец. Мы сами встревожились, как это она одна взяла каноэ. Да, безрассудно. Мы испугались, как бы чего не вышло. Понимаете, ветер. Течение. Да. Нет. Конечно, против правил. (Если будет коронерское дознание, придется разъяснить все подробнее. Но не теперь. Не теперь.) Очень опрометчиво. Решила позабавиться. О да. Несчастный случай. Она рисковала…

— Ну все, обошлось, — сказал констебль.

Он выпрямился и вытер обильный пот со лба.

Бренди. Одеяла. Через поля к лодочному павильону двинулась меланхоличная процессия — и все же не такая меланхоличная, как могла бы быть. Затрезвонили, надрываясь, телефоны. Приехал доктор. Вдруг Гарриет обнаружила, что ее бьет озноб, а какая-то добрая душа отпаивает ее виски. Пациентке стало лучше. Опасность миновала. У расторопного полисмена, мисс Хейдок и мисс Стивенс руки были забинтованы — они сильно порезались о водоросли. И все, все говорили без умолку — Гарриет лишь оставалось надеяться, что не сболтнут лишнего.

— Ну и ночка! — прошептала декан ей на ухо.

— Кто сейчас с мисс Ньюланд?

— Мисс Эдвардс. Я велела следить, чтобы девочка не проболталась, — если удастся, конечно. И заткнула рот нашему доброму полицейскому. Несчастный случай, дорогая моя, несчастный случай. Так что все хорошо. Мы поняли ваш намек. И вы чудесно держались. Вот мисс Стивенс малость потеряла голову. Начала плакать и говорить о самоубийстве. Но я ее сразу приструнила.

— Черт! — сказала Гарриет. — Зачем это она?

— Вот именно, зачем? Словно ей и впрямь нужен скандал.

— Ну, кому-то он определенно нужен.

— Вы же не думаете, что мисс Стивенс?.. Она все-таки помогла спасти девочку.

— Да, я знаю. Все в порядке. Я ничего пока не думаю. Даже не буду пытаться. Мне в какой-то момент показалось, что они с мисс Эдвардс перевернутся.

— Сейчас не время это обсуждать. Слава богу, худшего мы избежали. Девочка жива-здорова — это самое главное. А нам остается сделать хорошую мину при плохой игре.

Только около пяти утра усталые, израненные спасатели смогли собраться все вместе в ректорской гостиной. Каждый превозносил заслуги других.

— Светлая голова у мисс Вэйн, — говорила декан. — Как удачно она догадалась, что бедняжка поплывет именно в то место. И какое чудо, что мы сами приплыли вовремя.

— А я вот не уверена, — отозвалась Гарриет. — Не исключено, что мы принесли больше вреда, чем пользы. Вы ведь помните, она прыгнула, только когда заметила нас?

— Вы думаете, если бы мы не приплыли, она могла бы вовсе не решиться на этот шаг?

— Трудно сказать. Думаю, она колебалась. И решилась наконец, когда услышала крик с другой лодки. Кстати, кто кричал-то?

— Я, — сказала мисс Стивенс. — Я обернулась и ее увидела. И закричала.

— Что она делала, когда вы ее увидели?

— Стояла.

— Нет, не стояла, — возразила мисс Эдвардс. — Когда вы крикнули, я тоже обернулась: она только-только поднималась на ноги.

— Вы ошибаетесь, — заспорила мисс Стивенс. — Говорю же, она уже собиралась прыгнуть — я крикнула, чтоб ее остановить. А вам за моей спиной ничего не было видно.

— Все мне было видно, — не уступала мисс Эдвардс. — Мисс Вэйн права. Она поднялась на ноги, только когда вы закричали.

— Ну я-то знаю, что видела, — упрямо повторила казначей.

— Жаль, вы не взяли с собой рулевого, — сказала декан. — Спиной правда много не увидишь.

— Думаю, нет смысла спорить, — довольно жестко прервала их ректор. — Трагедию удалось предотвратить, и это главное. Я безмерно благодарна вам всем.

— Меня возмущает, — не сдавалась мисс Стивенс, — что меня подозревают в попытке погубить эту несчастную девушку. Что же до того, будто нам не нужно было пускаться на поиски…

— Я ничего такого не говорила, — устало произнесла Гарриет. — Я сказала только, что если бы она не увидела нас, то, может быть, и не прыгнула бы. Но разумеется, нельзя было не поехать на выручку.

— А что говорит сама мисс Ньюланд? — спросила декан.

— Почему, мол, мы не оставим ее в покое, — отозвалась мисс Эдвардс. — Я велела ей не валять дурака.

— Бедное дитя! — проговорила мисс Шоу.

— На вашем месте, — сказала мисс Эдвардс, — я бы с ними не миндальничала. Строгость им не повредит. Вы позволяете студентам слишком много говорить о себе…

— Не говорила она со мной ни о чем, — посетовала мисс Шоу. — А я так старалась завоевать ее доверие.

— Они бы говорили больше, если бы вы оставили их в покое.

— По-моему, нам всем пора спать, — вмешалась мисс Мартин.

— Ну и ночь, — пробормотала смертельно усталая Гарриет, заворачиваясь наконец в одеяло. — Безумная ночь!

Память путалась, мельтешила, как кот в мешке. В голове всплыли образы мистера Помфрета и помощника проктора — кажется, она видела их давным-давно, в другой жизни.

Глава XIII

Надо волю дать словам,

Чтобы смело прозвучали.

Ты печален станешь сам,

Услыхав мои печали.

Верный друг! К тебе приди —

И любые сны и тайны

Спрячешь ты в своей груди

И не выпустишь случайно.

За советом я к тебе

Обращаюсь с просьбой жадной,

Чтоб противиться судьбе,

К женской доле беспощадной.[187]

Майкл Дрейтон

— Вы должны понять, — сказала Гарриет, — что так продолжаться не может. Нужно обратиться за профессиональной помощью, несмотря на риск. Лучше уж скандал, чем самоубийство и дознание.

— Я думаю, вы правы, — поддержала ее ректор.

В гостиной ректорского дома помимо доктора Баринг и Гарриет находились только декан, мисс Лидгейт и мисс Эдвардс. Отчаянные попытки притвориться, будто они знают, что делают, были отброшены. В профессорской все избегали смотреть друг другу в глаза и боялись сказать лишнее слово. Теперь там царили уже не раздражение и подозрительность, а страх.

— Родители девочки вряд ли будут молчать, — безжалостно продолжала Гарриет. — Если бы ей удалось утопиться, у нас бы тут сейчас было полно полицейских и репортеров. В следующий раз попытка может оказаться успешной.

— В следующий раз… — начала мисс Лидгейт.

— Следующий раз обязательно будет, — сказала Гарриет. — Может быть, это будет не самоубийство, а самое настоящее убийство. Я сразу сказала, что не считаю принимаемые меры достаточными. А теперь говорю, что отказываюсь разделять ответственность за происходящее. Я старалась, но у меня ничего не вышло.

— А что может сделать полиция? — спросила мисс Эдвардс. — Мы как-то вызывали их по поводу тех краж, — вы помните, ректор? Они устроили тут переполох и арестовали невиновного. От них одни неприятности.

— Думаю, полиция — совсем не то, что нам нужно. Вы предлагали частное детективное агентство, да?

Декан повернулась к Гарриет:

— Да, но если кто-то может предложить что-то лучше…

Ни у кого не нашлось дельных предложений. Обсуждение продолжалось. В конце концов ректор сказала:

— Мисс Вэйн, ваша идея самая лучшая. Вы можете связаться с этими людьми?

— Хорошо, — ответила Гарриет. — Я позвоню главе агентства.

— На условиях конфиденциальности?

— Конечно, — сказала Гарриет. Она чувствовала, что ее терпение истощается: теперь уже не до конфиденциальности. — Но если мы обратимся к этим людям, то должны предоставить им свободу действий, — добавила она.

Это напоминание не вызвало восторга, хотя его справедливость нельзя было не признать. Гарриет предвидела многочисленные стесняющие ограничения, которые могут быть наложены на расследователей, и думала о трудностях, которые возникают при разделении полномочий. Полиция не отвечает ни перед кем, кроме собственного начальства, но частный детектив должен более или менее делать то, что ему говорят. Она посмотрела на доктора Баринг и спросила себя, сумеет ли мисс Климпсон или кто-то вроде нее правильно поставить себя в отношениях со столь внушительной личностью.

— А теперь, — сказала декан, когда они с Гарриет вместе пересекали двор, — мне надо пойти поговорить с Ньюландами. Не очень-то приятная обязанность. Они, бедные, страшно расстроены. Он — какой-то очень мелкий чиновник, и карьера дочери для них все. Помимо эмоциональной стороны дела, для них будет страшным ударом, если она провалит экзамены на степень. Они много работают, едва сводят концы с концами и страшно гордятся… — Мисс Мартин сделала неопределенный жест рукой, расправила плечи и отправилась выполнять свою задачу.

Мисс Гильярд в мантии направлялась в одну из лекционных аудиторий. У нее измученный вид, подумала Гарриет. Бросает по сторонам беспокойные взгляды, как будто боится преследования.

Из открытого окна на первом этаже Елизаветинского здания доносился голос мисс Шоу, проводящей индивидуальное занятие:

— Вы могли бы процитировать здесь Монтеня. Помните, De la Vanité: «Je me suis couché millefois chez moi, imaginant qu’on me trahirait et assomeroit cette nuit-là»,[188] — его болезненное увлечение идеей смерти и его…

Академическая машина со скрипом продолжала движение. Казначей и финансовый распорядитель стояли у своих кабинетов с кипами бумаг в руках. Казалось, они обсуждают какие-то финансовые вопросы. В их взглядах читались скрытность и взаимное раздражение, они походили на двух недовольных собак, которых посадили на одну цепь и чье мирное сосуществование держится лишь на окрике хозяина. Мисс Пайк спустилась по лестнице и прошла мимо них, не проронив ни слова. Так же молча она прошла мимо Гарриет — высоко держа голову, глядя с вызовом. Гарриет отправилась в комнату к мисс Лидгейт, которая, как она знала, читала лекцию, — там можно было без помех воспользоваться телефоном. Она позвонила в Лондон.

Через четверть часа Гарриет с упавшим сердцем положила трубку. Почему-то она не ожидала, что мисс Климпсон может не оказаться в городе, что та «ведет дело» где-то еще. Казалось просто чудовищным, что все складывается так неудачно, но делать было нечего. Хочет ли она поговорить с кем-то еще? Гарриет попросила к телефону мисс Мерчисон, единственную сотрудницу агентства, кроме мисс Климпсон, которую она знала лично. Оказалось, мисс Мерчисон оставила агентство год назад, поскольку вышла замуж. Гарриет восприняла это почти как личное оскорбление. Она не хотела излагать все подробности шрусберского дела совершенно незнакомым людям. Пообещав написать, она положила трубку и села, чувствуя странную беспомощность.

Хорошо, конечно, занять твердую позицию, кинуться к телефону, чтобы немедленно что-то сделать, но люди ведь не сидят сложа руки, ожидая, когда нам, таким интересным и значительным, понадобится их помощь. Гарриет рассмеялась своему раздражению. Она придумала план немедленных действий и пришла в ярость от того, что сотрудники агентства заняты собственными делами. Но ждать больше было нельзя. Трудное положение превращалось в кошмар. Буквально за ночь лица исказились недоверием, в глазах поселился страх, самые невинные слова вызывали подозрения. В любой момент может обрушиться новый ужас и увлечь всех за собой. Внезапно она поняла, что боится всех этих женщин — horti conclusi, fontes signati,[189] они были окружены стенами, запечатаны, и эти стены и печати отторгали ее. Сидя в ясном утреннем свете перед обычным телефонным аппаратом, стоящим на столе, она ощущала архаический страх перед Артемидой, богиней луны, девственной охотницей, чьи стрелы несут бедствия и смерть.

Ее вдруг поразила абсурдность ситуации: ведь за помощью она кинулась к еще одной стае старых дев. Предположим, мисс Климпсон оказалась бы на месте — и как бы Гарриет стала все это объяснять высушенной пожилой девственнице? Не исключено, что ту стошнило бы от одного вида подметных писем, а вся проблема оказалась бы за пределами ее понимания. Мысли эти были несправедливы по отношению к мисс Климпсон: та немало повидала за шестьдесят с лишним лет жизни в пансионах и была настолько свободна от комплексов и подавленных эмоций, насколько это вообще возможно. Но атмосфера Шрусбери начинала действовать Гарриет на нервы. Ей нужен был кто-то, с кем можно говорить напрямую, кого не шокируют странности человеческой природы, кто-то, кого она знает и кому доверяет.

В Лондоне для многих людей — как мужчин, так и женщин — обсуждение сексуальных аномалий было в порядке вещей, но большинству из них нельзя было доверять. Они культивировали свою нормальность, пока она не начинала бугриться, словно мускулы тяжелоатлета, что выглядело вовсе не нормально. И разговоры их были громки и бесконечны. Не слишком уравновешенные простые смертные в ужасе отшатывались от их цветущего душевного здоровья. Она перебрала в уме несколько имен, но не нашла никого подходящего.

— Ведь я даже не знаю, — сказала Гарриет телефону, — кто мне нужен: сыщик или врач. Но кто-то нужен точно.

Она пожалела — и не в первый раз, — что не может обратиться к Питеру Уимзи. Ему самому, может, и не слишком удобно было бы расследовать дело такого рода, но он наверняка нашел бы кого порекомендовать. По крайней мере, его бы ничто не удивило, ничто не шокировало — с его-то жизненным опытом. И ему можно полностью доверять. Но Питера нет. Он исчез из виду в тот самый момент, когда она узнала о событиях в Шрусбери. Как нарочно. Подобно лорду Сент-Джорджу она начинала думать, что Питер не имеет права исчезать, когда ему заблагорассудится. Тот факт, что сама она пять лет яростно отрицала какие бы то ни было обязательства по отношению к Питеру Уимзи, сейчас не имел никакого значения. Она готова была признать обязательства перед самим дьяволом, если бы могла надеяться, что все бесы — джентльмены вроде Питера.[190] Но Питер был так же недостижим, как Люцифер.

Или нет? У ее локтя стоял телефон. Она могла связаться с Римом так же легко, как с Лондоном, хотя это и обошлось бы несколько дороже. В сущности, только финансовая осмотрительность человека, зарабатывающего на жизнь собственным трудом, превращала звонок на континент в событие более важное, нежели звонок в соседний город. Как бы то ни было, можно взять последнее письмо Питера и найти телефон его отеля. Она быстро вышла и столкнулась с мисс де Вайн.

— О! — сказала та. — Я как раз вас ищу. Хотела вам показать.

Она протянула Гарриет листок бумаги со знакомыми гнусными буквами.

НАСТАЛ ТВОЙ ЧЕРЕД

— Любезное предупреждение, — сказала Гарриет с легкостью, которой не чувствовала. — Где? Когда? Как?

— Это выпало из книги, одной из тех, с которыми я работаю, — объяснила мисс де Вайн, чьи глаза моргали за стеклами очков при каждом вопросе. — Только что.

— Когда вы в последний раз пользовались книгой?

— Это самое странное, — ответила мисс де Вайн, снова моргнув. — Я не пользовалась. Ее вчера взяла мисс Гильярд, а утром принесла миссис Гудвин.

Учитывая все то, что мисс Гильярд наговорила о миссис Гудвин, Гарриет была несколько удивлена, что она прибегла к помощи секретаря. Впрочем, в определенных обстоятельствах это мог быть разумный выбор.

— Вы уверены, что вчера листка там не было?

— Думаю, что нет — я смотрела разные страницы, наверняка бы заметила, если бы он там был.

— Вы отдали книгу в собственные руки мисс Гильярд?

— Нет, положила перед ужином в ее ячейку.

— То есть ее мог взять кто угодно?

— Да.

Черт. Гарриет забрала листок и пошла дальше. Теперь неясно даже, кому предназначена угроза, а не только от кого она исходит. Найдя письмо Питера, Гарриет обнаружила, что уже приняла решение. Она ведь сказала, что позвонит главе детективного агентства — именно так она и сделает. Если формально он и не возглавляет агентство, то, безусловно, является его мозговым центром. Она заказала звонок. Не зная, сколько времени потребует соединение, Гарриет оставила в привратницкой инструкции, что ее необходимо сразу же найти и позвать. Ею владело неуемное беспокойство.

Следующей новостью стала яростная ссора между мисс Шоу и мисс Стивенс, которые всегда были в наилучших отношениях. Мисс Шоу, выслушав историю о приключениях прошлой ночи, обвинила мисс Стивенс в том, что мисс Ньюланд прыгнула в реку из-за нее, — нечего было пугать бедняжку. Мисс Стивенс в свою очередь заявила, что мисс Шоу нарочно играла на чувствах девушки и довела ее до состояния крайнего нервного возбуждения.

Затем в роли возмутителя спокойствия оказалась мисс Эллисон. Как Гарриет узнала в прошлом триместре, мисс Эллисон имела привычку передавать людям то, что о них говорят другие. В духе прямоты и искренности она рассказала миссис Гудвин о намеках, брошенных мисс Гильярд. Миссис Гудвин потребовала объяснений, в результате чего разыгралась крайне неприятная сцена, причем мисс Эллисон, декан и робкая мисс Чилперик, которая по несчастному стечению обстоятельств тоже угодила в свидетели происходящего, встали на сторону миссис Гудвин, а мисс Пайк и мисс Берроуз, хоть и считали, что мисс Гильярд высказалась необдуманно, все же выступили против инсинуаций, направленных на незамужнее положение как таковое. Эта ссора произошла в профессорском саду.

Наконец, мисс Эллисон еще больше разожгла страсти, в лицах поведав обо всем происшедшем мисс Бартон, которая в негодовании отправилась к мисс Лидгейт и мисс де Вайн, чтобы сообщить им, что она думает о психологическом состоянии мисс Гильярд и мисс Эллисон.

Утро выдалось не слишком приятным.

Между всеми этими замужними (или собирающимися замуж) и незамужними женщинами Гарриет чувствовала себя как Эзопова летучая мышь, застрявшая между царством зверей и птиц, — расплата за то, подумала она, что грехи ее молодости стали всеобщим достоянием. Обед прошел напряженно. Она пришла в трапезную довольно поздно и обнаружила, что Высокий стол разделился на два враждебных лагеря, с мисс Гильярд в одном конце и миссис Гудвин в другом. Гарриет нашла свободный стул между мисс де Вайн и мисс Стивенс и решила развлечься, втянув их и мисс Эллисон, которая сидела с другой стороны от мисс де Вайн, в дискуссию о валюте и инфляции. Гарриет совсем ничего об этом не знала, а они, конечно, знали много, и такт ее был вознагражден. Беседу подхватили остальные — преподаватели уже не являли собой столь мрачное зрелище перед лицом студентов, мисс Лидгейт одобрительно сияла. Обстановка налаживалась, как вдруг скаут, склонившись между мисс Эллисон и мисс де Вайн, что-то прошептала.

— Из Рима? — переспросила мисс де Вайн. — Кто бы это мог быть?

— Звонок из Рима? — пронзительно повторила мисс Эллисон. — Видимо, кто-то из ваших корреспондентов. Должно быть, зарабатывает получше других историков.

— Думаю, это меня, — сказала Гарриет и повернулась к скауту: — Вы уверены, что сказали мисс де Вайн, а не мисс Вэйн?

Уверенности у скаута не было.

— Если вы ждете звонка из Рима, то, должно быть, это вас, — сказала мисс де Вайн.

Мисс Эллисон отпустила довольно ядовитое замечание о писателях с мировым именем, и Гарриет вышла из-за стола, покраснев от смущения и злясь на себя за это.

Направляясь к общественной телефонной будке в Елизаветинском здании, на которую перевели звонок, она пыталась собраться с мыслями. Краткое извинение, краткое объяснение, просьба дать совет, кому можно поручить дело. Вот и все, ничего сложного.

Голос в трубке прекрасно говорил по-английски. Он сомневается, что лорд Питер в отеле, сейчас проверит. Пауза, в течение которой Гарриет слышала шаги и голоса на дальней части континента. Потом все тот же голос, учтивый, с ноткой сожаления:

— Его светлость покинул Рим три дня назад.

О! Не знают ли они, куда он отправился? Сейчас наведут справки. Новая пауза, голоса говорят по-итальянски. Снова тот же голос:

— Его светлость отбыл в Варшаву.

О! Спасибо большое.

Вот и все.

Она прикинула, не позвонить ли в британское посольство в Варшаве, но мужество ее оставило. Гарриет положила трубку и снова пошла наверх. Кажется, заняв решительную позицию, она не очень преуспела.

Вечер пятницы. Кризис всегда наступает перед выходными, подумала Гарриет, когда не доставляют почту. Если она сейчас напишет в Лондон и ей ответят с обратной почтой, то все равно вряд ли можно будет что-то предпринять до понедельника. Если она напишет Питеру, то письмо можно послать авиапочтой, но вдруг он вовсе не в Варшаве? С него станется оказаться в Бухаресте или в Берлине. Можно ли позвонить в министерство иностранных дел и осведомиться о его местопребывании? Ведь если письмо попадет к нему в выходные и он отправит ответ телеграммой, не придется терять так много времени. Гарриет не была уверена, что знает, как общаться с министерством иностранных дел. А кто знает? Может, достопочтенный Фредди?

Некоторое время ушло на то, чтобы его найти, но в конце концов она дозвонилась ему в контору на Трогмортон-стрит. Фредди проявил большую отзывчивость. Нет, он понятия не имеет, где носит нашего Питера, но предпримет шаги, чтобы это выяснить, и если она доверит письмо его, Фредди, попечению, то оно будет переправлено адресату при первой возможности. Не за что. Счастлив быть полезным.

Письмо было написано, отправлено и должно было попасть в Лондон в субботу утром. В нем Гарриет кратко обрисовала ситуацию и закончила так:

Скажите, могут ли с этим справиться сотрудницы мисс Климпсон? И кто самый компетентный человек, к которому можно обратиться в ее отсутствие? Или, может, Вы могли бы порекомендовать кого-то еще? Возможно, нам нужен не сыщик, а психолог. Я знаю, что Вашей рекомендации можно доверять. Не могли бы Вы написать сразу, как получите это письмо? Я буду страшно Вам благодарна. Тут все на пределе, и я боюсь, что может случиться что-то непоправимое, если я быстро во всем не разберусь.

Она надеялась, что в последнем предложении не отразилась паника, которая ею владела.

Я звонила в Ваш отель в Риме, но мне сказали, что Вы уехали в Варшаву. И я не знаю, где Вы теперь, поэтому попросила мистера Арбатнота переслать Вам это письмо через министерство иностранных дел.

Здесь явно слышится упрек, но что же делать. На самом деле ей хотелось написать: «Если бы Вы только были здесь и могли сказать мне, как поступить», — но она понимала, что это поставит его в неловкое положение, поскольку здесь он быть не может никак. Но ведь можно все-таки спросить: «Как скоро Вы вернетесь в Англию?» И с этим добавлением письмо было запечатано и отправлено.

— И в довершение ко всему к ужину придет этот человек, — сказала декан.

«Этот человек», доктор Ноэль Трип, был важным и достойным гостем, преподавателем почтенного колледжа и членом совета, управляющего делами Шрусбери. В колледже часто принимали такого рода друзей и благотворителей, и за Высоким столом были рады их присутствию. Правда, сейчас момент был явно неподходящий. Однако о визите договорились в самом начале триместра, и было невозможно не принять мистера Трипа. Гарриет считала, что все к лучшему — гость поможет профессорской отвлечься от своих забот.

— Надеюсь, — ответила на это декан. — Он приятный человек, очень интересно говорит. Занимается политической экономией.

— Крутой или всмятку?

— Кажется, крутой.

Вопрос не имел отношения к взглядам мистера Трипа на политику и экономику, а относился лишь к его сорочке. Гарриет и декан давно начали коллекционировать сорочки с манишками. Коллекция началась с «молодого человека» мисс Чилперик. Он был очень высокий и худой, со впалой грудью, причем этот недостаток подчеркивался его манерой носить мягкую белую рубашку с плиссированным пластроном. Благодаря чему (по словам декана) в профиль он выглядел как выеденная дынная корка. По контрасту с ним внушительный и дородный профессор химии — гость из другого университета — прибыл в рубашке со столь туго накрахмаленной манишкой, что она напоминала зоб откормленного голубя и топорщилась спереди огромным пузырем, являя взгляду изрядную часть сорочки. Еще одна разновидность манишки, довольно широко распространенная среди ученой братии, плохо держалась на центральной запонке и расходилась в центре. А в один незабываемый день в колледж прибыл известный поэт, чтобы прочитать лекцию о методах стихосложения и о будущем поэзии, и когда он жестикулировал (а жестикулировал он весьма энергично), его жилет взмывал вверх, и взорам открывалась полоска рубашки, которую украшали маленькие уголки, торчавшие над поясом брюк как кроличьи уши. В тот раз Гарриет и декан не смогли удержаться в рамках приличий…

Доктор Трип был крупным, разговорчивым, приятным мужчиной, который на первый взгляд не подавал никаких поводов к рубашечному веселью. Но не прошло и трех минут после того, как они сели за стол, а Гарриет уже поняла, что ему предстоит стать жемчужиной их коллекции. Потому что он издавал хлопки. Наклонялся ли он над тарелкой, поворачивался ли, чтобы передать горчицу, склонялся ли с вежливым вниманием к собеседнице, его рубашка взрывалась веселым звонким хлопком, как будто открыли бутылку имбирного пива. Гул в обеденном зале в тот вечер казался громче обычного, так что хлопки были слышны только тем, кто находился поблизости. Но ректор и декан, сидевшие по обе стороны от гостя, слышали. И Гарриет, сидевшая напротив, тоже слышала. Она не смела встретиться взглядом с деканом. А доктор Трип был то ли слишком хорошо воспитан, то ли слишком смущен, чтобы упомянуть вышеозначенное обстоятельство, он невозмутимо продолжал разговор, все больше и больше возвышая голос, чтобы перекричать студенческий гомон. Доктор Баринг хмурилась.

— …прекрасные отношения между университетом и женскими колледжами, — говорил доктор Трип. — И тем не менее…

Ректор подозвала скаута, с тем чтобы передать студенческим столам обычную просьбу:

— Ректор была бы признательна, если бы стало чуть тише.

— Простите, доктор Трип, я не вполне расслышала…

— И тем не менее, — повторил доктор Трип, с вежливым поклоном и хлопком, — удивительно, как живучи остатки старых предрассудков. Только вчера вице-канцлер показывал мне удивительно вульгарное анонимное письмо, которое ему прислали утром…

Шум в зале постепенно стихал, словно настала передышка в разгар бури.

— …где содержались самые абсурдные обвинения, как ни странно, именно против вашей профессорской. В убийстве, ни много ни мало! Вице-канцлер…

Гарриет пропустила следующие слова — она слышала, как голос доктора Трипа звенел в относительной тишине, и все головы за Высоким столом повернулись к нему, будто на ниточках.

— …вырезаны и наклеены, довольно изобретательно. Я сказал ему: «Дорогой вице-канцлер, не думаю, что полиция тут поможет, должно быть, это работа какого-то безобидного дурачка». Но не странно ли, что подобный бред до сих пор владеет умами?

— В самом деле, очень любопытно, — проговорила ректор непослушными губами.

— Так что я посоветовал обойтись без полиции. Пока, во всяком случае. Но сказал, что проинформирую вас, поскольку там речь шла о Шрусбери. Разумеется, я положусь на ваше мнение.

Доны сидели как громом пораженные. И в этот момент доктор Трип, почтительно поклонившись ректору, хлопнул — да так громко, что хлопок, словно яростный взрыв, разнесся от одного конца стола до другого. Большой конфуз был забыт за малым. Мисс Чилперик внезапно разразилась нервным, истеричным смехом.

Гарриет не могла потом вспомнить, как закончился ужин. Доктор Трип был приглашен на кофе к ректору, а Гарриет оказалась в комнате декана, ослабевшая одновременно от смеха и от страха.

— На самом деле все это очень серьезно, — сказала мисс Мартин.

— Ужасно. «Я сказал вице-канцлеру…»

— Хлоп!

— Нет, правда, что нам делать?

— Я положусь на ваше мнение.

— Хлоп!

— Интересно, что в рубашке может так хлопать?

— Понятия не имею! Я сегодня собиралась быть очень умной — думаю, вот будет за столом мужчина, и я смогу понаблюдать за реакцией всех присутствующих. Но потом — хлоп!

— Нет смысла наблюдать за реакцией на доктора Трипа. Все слишком к нему привыкли, — сказала декан. — К тому же у него полдюжины детей. Будет неловко, если вице-канцлер…

— Весьма…

Настала унылая пасмурная суббота.

— Кажется, будет гроза, — сказала мисс Эллисон.

— Рановато для гроз, — отозвалась мисс Гильярд.

— Вовсе нет, — возразила миссис Гудвин. — В мае часто бывают грозы.

— Атмосфера наэлектризована, это точно, — заметила мисс Лидгейт.

— Согласна с вами, — сказала мисс Бартон.

Гарриет плохо спала. Полночи она бродила по колледжу во власти воображаемых ужасов. Когда она наконец легла, ей стал сниться тревожный сон, как она опаздывает на поезд, обремененная огромным количеством багажа, который она тщетно пытается упаковать в громоздкие неудобные чемоданы. Утро она провела в отчаянной борьбе с гранками мисс Лидгейт — это была глава о Джерарде Мэнли Хопкинсе,[191] и она оказалась не менее громоздкой, чем чемоданы из сна. Пытаясь отделить собственную систему поэта, состоявшую из взрывных, контрапунктных и логаэдических рифм, с многочисленными вставками и индексами, от соперничающей с ней просодической системы мисс Лидгейт (которая на бумаге требовала использования пяти разных алфавитов и набора крючков), Гарриет гадала, смог ли Фредди Арбатнот выполнить свое обещание и нужно ли просто ждать или делать что-то еще, а если делать, то что именно. После обеда она почувствовала, что больше не может сидеть в четырех стенах, и отправилась гулять по Оксфорду под грозовым небом, чтобы, если получится, довести себя до изнеможения. Она начала с Хай-стрит, остановившись на несколько мгновений, чтобы поглазеть на витрину антикварной лавки: там были выставлены шахматы с резными фигурками слоновой кости, которые по какой-то непонятной причине страшно ей нравились. Она подумывала о том, чтобы отважно войти в лавку и купить их, но понимала, что они стоят слишком дорого. Это были китайские шахматы, каждая фигурка представляла собой гнездо с маленькими ажурными шариками, искусностью работы они напоминали тончайшее кружево. Было бы приятно взять их руки, но покупать такие — сущий идиотизм. Она не бог весть какой шахматист, да и в любом случае играть ими будет неудобно. Гарриет отогнала искушение и пошла дальше. В следующем магазине продавалось множество деревянных предметов с гербами колледжей: книгодержатели, подставки для спичек, ручки в виде весел, которыми так неудобно писать, сигаретницы, чернильницы и даже пудреницы. Начинаешь ли прихорашиваться старательней под взглядами львов Ориэла и ласточек Вустера? Вспоминая возлюбленного, бегущего средь быстрых оленей Джизуса, или брата, вскормленного благочестивым пеликаном Корпус-Кристи? Она перешла улицу, не доходя до Квинса (того гляди из ворот выскочит мистер Помфрет, а она старалась избегать встреч с мистером Помфретом). Книги и гравюры заинтересовали бы Гарриет в другое время, но сейчас не могли удержать ее внимания. Всевозможные мантии — живописные, но слишком академические для ее нынешнего настроения. Аптека. Канцелярский магазин, и в нем тоже всякие университетские сувениры, только из стекла и керамики. Табачная лавка — здесь университетская символика красуется на пепельницах и табакерках. Ювелирная лавка — гербы колледжей на ложках, брошках, кольцах для салфеток. Она устала от гербов и свернула через маленькую боковую улочку на Мертон-стрит. Если где-то и есть покой, то он здесь, на этой нетронутой мощеной дороге. Но покой может быть только в душе, а не в переулке, пусть даже таком старинном и красивом. Гарриет прошла через железные ворота в Мертон-гроув и, перейдя Дорогу мертвеца, очутилась на Брод-уок возле Крайст-Черч, а оттуда по дорожке вдоль реки дошла до места, где Новая протока отходит от Айсиса. И там, о ужас, ее окликнул знакомый голос. Как будто по закону подлости именно в этот момент мисс Шустер-Слэтт, о чьем присутствии в Оксфорде она совсем забыла, оказалась на реке с группой американских гостей, жаждущих информации. Вот мисс Вэйн нам все и расскажет! Какие баржи принадлежат какому колледжу? Вот эти милые птички с сине-золотыми головами — это фениксы или грифоны? И их три, потому что Тринити — это Троица, или просто случайно? А почему на барже нарисована буква «У», и что она значит? Почему на гербе Пемброка изображены английская роза и шотландский чертополох? А розы Нью-колледжа тоже английские? И почему он называется «Новый колледж», если он на самом деле старый? И почему его нельзя называть «Нью», а только «Нью-колледж»? О, смотри, Сэди, это гуси? Лебеди? Как интересно! И много на реке лебедей? А правда, что все лебеди в Англии принадлежат королю? А вон там, на барже, тоже лебедь? А, это орел. А почему у одних барж есть носовая фигура, а у других нет? А мальчики устраивают чаепития на баржах? А может мисс Вэйн рассказать про гонки восьмерок,[192] а то из объяснений Сэди ничего не понятно? А вон то университетская баржа? А, баржа Университетского колледжа. А Университетский колледж — это тот, где проводятся все занятия?

И так всю дорогу — по тропинке вдоль реки, по дорожке до зданий Крайст-Черч-Медоу и обходя сам Крайст-Черч — от Трапезной до кухни, от собора до библиотеки, от Меркурия до Большого Тома. А небо становилось все ниже, все сильнее давило, и так до тех пор, пока Гарриет, которая давно уже чувствовала, что череп ее будто набили ватой, не сдалась на милость сильнейшей головной боли.

Буря дождалась конца ужина, хотя и грозила раскатами грома. В десять часов первая зарница озарила небо, словно луч прожектора, вычертив крышу и верхушки деревьев темно-фиолетовым силуэтом на фоне черноты, а потом загремело так, что содрогнулись стены. Гарриет распахнула окно и высунулась наружу. В воздухе стоял свежий запах приближающегося ливня. Еще одна вспышка и раскат грома, резкий порыв ветра и, наконец, стремительные потоки воды, бурление переполненных водостоков и — покой.

Глава XIV

Объявим перемирие, мой друг!

Война вредна и сердцу, и уму.

Она швыряет нас в порочный круг,

В котором нет победы никому.

Я предлагаю мирный договор,

Тебе в уплату сердце отдаю.

Давай на этом завершим наш спор.

Прими ж любовь и мне отдай свою.[193]

Майкл Дрейтон

— Славная была гроза, — сказала декан.

— Первоклассная, — сухо ответила казначей. — Если, конечно, любишь грозу и если не приходится возиться с теми, кто ее не любит. В крыле скаутов было настоящее светопреставление. Мне пришлось туда пойти. У Кэрри началась истерика, кухарка решила, что пришел ее последний час, Энни вопила как резаная, что, мол, ее детки испугаются до смерти, и рвалась немедленно ехать в Хедингтон, чтобы их утешить.

— Странно, что вы ее тут же не отправили на самом лучшем автомобиле, — саркастически вставила мисс Гильярд.

— А у одной горничной случилось обострение религиозных чувств, — продолжала мисс Стивенс, — и она стала исповедоваться во всех своих грехах восхищенным слушателям. Не могу понять, почему люди так плохо владеют собой.

— Я страшно боюсь грома, — сказала мисс Чилперик.

— Эта несчастная Ньюланд опять разошлась, — сообщила декан. — Фельдшер очень о ней беспокоится. Лазаретная горничная спряталась в стенном шкафу и заявила, что ни за что не останется одна с пациенткой. К счастью, мисс Шоу смогла ее успокоить.

— А кто были те четыре студентки в купальниках, которые плясали во дворе под дождем? — поинтересовалась мисс Пайк. — Получилось очень живописно. Напомнило мне ритуальные танцы племени…

— Я боялась, что молния ударит в буковые деревья, — сказала мисс Берроуз. — Я иногда думаю, не опасно ли, что они так близко от зданий. Если повалятся…

— У меня с потолка течет, казначей! — вступила в разговор миссис Гудвин. — Прямо водопад, и как раз над кроватью! Пришлось переставить всю мебель, и ковер совсем…

— И все равно, — повторила декан, — гроза была славная, и воздух стал чище. Посмотрите — видел ли кто-то более ясное воскресное утро?

Гарриет кивнула. Яркое солнце, влажная трава, свежий прохладный ветерок.

— Слава богу, у меня голова прошла. Хочется заняться чем-нибудь приятным, спокойным, поистине оксфордским. Посмотрите, какие кругом яркие краски — синий, алый, зеленый, как в иллюминированном миссале.[194]

— Я скажу вам, что мы сделаем, — весело заявила мисс Мартин. — Пойдемте послушаем университетскую проповедь как две добрые прихожанки. Не могу представить себе ничего более успокоительного и академического. И к тому же проповедь читает доктор Армстронг, он всегда говорит что-нибудь интересное.

— Университетскую проповедь? — Предложение декана позабавило Гарриет. — Мне бы такое и в голову не пришло. Но это идея. Определенно. Давайте пойдем.

Да, мисс Мартин оказалась права: это был великий англиканский компромисс в своем самом утешительном и церемониальном обличье. Торжественная процессия докторов в мантиях с капюшонами; вице-канцлер кланяется проповеднику, перед ними семенят бидли;[195] вереница черных мантий, яркие летние платья преподавательских жен, гимн и приглашение к молитве. Строгий проповедник тоже в мантии с капюшоном, в сутане, с двумя белыми лентами, спускающимися с воротника,[196] — спокойная речь, произнесенная ясным, высоким голосом с университетским выговором, тактично проясняет взаимоотношения христианской философии с атомной физикой. Здесь Университет и англиканская церковь могут облобызаться в духе правды и мира,[197] как ангелы на «Мистическом рождестве» Боттичелли: нарядные, охваченные возвышенным весельем, чуть манерные в нарочитой взаимной любезности. Здесь могут они без запальчивости обсудить общие проблемы, учтиво согласиться друг с другом или столь же учтиво признать разногласия. Что же до гротескных и уродливых бесов, крадущихся по низу картины, то о них ангелам сказать нечего. Что могли бы ответить они, если бы у них спросили совета о шрусберских событиях? Другие наверняка проявили бы больше решительности. Католическая церковь не замедлила бы дать совет — обтекаемый, мудрый, отточенный опытом. Причудливые секты Новой психологии, полные горечи и разлада, тоже отозвались бы какой-нибудь болезненной и невнятной сентенцией, приправленной ярым экспериментаторством. Любопытно представить себе, как фрейдистский университет вступает в нерасторжимый союз с римской церковью — уж точно им не удалось бы достичь той гармонии, в которой живут англиканская церковь и факультеты классической филологии! Но как приятно поверить, пусть хоть на час, что все проблемы человечества можно разрешить в такой отстраненной и благостной манере. «Университет — это рай»[198] — чистая правда, но: «В ад можно попасть, уже будучи у врат в Небесный Град…»[199]

Священник произнес благословение, орган продолжал играть — что-то фуговое, добаховское, процессия вновь собралась и сразу же рассыпалась: одни двинулись к северной двери, другие к южной. Прихожане встали и устремились к выходу в упорядоченном беспорядке. Мисс Мартин, любившая ранние фуги, не двинулась с места, и Гарриет сидела рядом с ней, словно в забытьи, не отрывая глаз от нежно раскрашенных святых на крестной перегородке. Наконец обе они поднялись и направились к дверям. Мягкий, свежий порыв ветра встретил их, чуть только они шагнули на Крыльцо доктора Оуэна и оказались между двумя витыми колоннами.[200] Декан тут же схватилась за свою непокорную шапочку, а ветер раздувал их мантии как паруса, закручивал точно свитки. Небо между закругленными подушками облаков было бледным и прозрачным, словно аквамарин.

На углу Катте-стрит оживленно беседовала группа людей в мантиях — среди них были два члена Олл-Соулз и внушительный господин, в котором Гарриет узнала ректора Бэйлиола. Спиной к ним стоял еще один магистр искусств, который, когда Гарриет и декан проходили мимо, беседуя о контрапункте, внезапно повернулся и приподнял академическую шапочку.

Долгое мгновение Гарриет не могла поверить своим глазам. Питер Уимзи. Собственной персоной. Питер, который должен быть в Варшаве, стоит себе как ни в чем не бывало на Хай-стрит, будто провел здесь всю жизнь. Питер, в мантии и шапочке, словно самый обычный магистр искусств, который благочестиво посетил проповедь и теперь болтает на академические темы с двумя учеными мужами из Олл-Соулз и ректором Бэйлиола.

«Почему бы и нет? — сказала себе Гарриет после нескольких секунд замешательства. — Он действительно магистр искусств. Учился в Бэйлиоле. Почему бы ему не поболтать с ректором? Но как он сюда попал? И когда? И зачем? И почему он мне не сообщил?»

Она обнаружила, что уже знакомится с собеседниками Питера и представляет ему декана.

— Я звонил вчера из города, — сказал Питер, — но вас не было.

Он объяснял что-то еще: как прилетел из Варшавы, что-то о племяннике в Крайст-Черч, о любезном гостеприимстве ректора, о записке, которую он послал ей в колледж. И наконец из всех этих вежливых пустяков ясно проступила фраза:

— Если вы свободны в ближайшие полчаса, можно мне заглянуть к вам?

— Да, пожалуйста, буду рада, — смущенно проговорила Гарриет. И добавила, собравшись с мыслями: — Наверное, бесполезно приглашать вас на ланч?

Оказалось, что Питер приглашен на ланч к ректору вместе с одним из донов Олл-Соулз. По всей видимости, у этого ланча была некая историческая подоплека, поскольку упоминалась статья такого-то автора для материалов к такому-то сборнику, на которую Уимзи должен был взглянуть, «заскочив» в Олл-Соулз, — «это и десяти минут не займет». Еще говорилось что-то о печати и распространении полемических памфлетов во времена Реформации. Мнение Уимзи, как специалиста… мнение его собеседника, тоже специалиста… мнение историка из другого университета, который только притворяется специалистом, а сам ничего в этом не смыслит…

Потом группа распалась. Ректор приподнял шапочку и откланялся, напомнив Уимзи и историку из Олл-Соулз, что ланч в четверть второго. Питер сказал Гарриет, что зайдет минут через двадцать, а потом исчез с двумя донами из Олл-Соулз, и Гарриет с деканом вновь остались одни.

— Так! — сказала декан. — Значит, вот он какой.

— Да, — ответила Гарриет. — Вот такой.

— Дорогая моя, он просто очарователен. Но вы не говорили, что он собирается в Оксфорд.

— Я не знала, я думала, он в Варшаве. То есть знала, что он должен приехать в этом триместре навестить племянника, но понятия не имела, что так скоро. Вообще-то я хотела с ним посоветоваться… но он вряд ли мог получить мое письмо…

Она чувствовала, что попытки объясниться только омрачают Провидение словами без смысла.[201] В конце концов Гарриет чистосердечно призналась во всем декану.

— Не знаю, получил ли он мое письмо и надо ли ему рассказывать, если нет. Я уверена, что на него можно положиться. Но что скажут ректор и профессорская… Я не ожидала, что он вот так вдруг здесь появится.

— Думаю, вы сделали самое разумное, что только можно было сделать, — сказала мисс Мартин. — Но я бы на вашем месте не распространялась об этом в колледже. Пусть приходит, если захочет, и вывернет нас всех наизнанку. Джентльмен с такими манерами легко заставит Высокий стол плясать под свою дудку. И как хорошо, что он историк — это расположит к нему мисс Гильярд.

— Никогда не думала о нем как об историке.

— Ну, во всяком случае, он получил Первую степень. Вы не знали?

Она не знала. Не потрудилась узнать. Она никогда мысленно не связывала Уимзи с Оксфордом. Опять повторялась та же история, что и с министерством иностранных дел. А ведь ее безразличие могло его ранить.

Гарриет ощутила себя бессердечным и неблагодарным чудовищем.

— Мне говорили, что он считался одним из самых многообещающих стипендиатов своего года, — продолжала декан. — А. Л. Смит был о нем весьма высокого мнения.[202] Жаль, конечно, что он бросил историю, но, разумеется, никто и не ждал, что он посвятит себя академической деятельности.

— Разумеется, — сказала Гарриет.

Значит, декан наводила справки. Естественно. Наверное, вся профессорская могла бы снабдить ее подробнейшей информацией об университетской карьере Питера. И неудивительно: для них это главное. Но она и сама могла бы найти пару минут и заглянуть в Календарь.[203]

— Куда мне отвести его, когда он придет? Я могла бы принять его у себя в комнате, но это послужит дурным примером студенткам. И там тесновато.

— Вы можете побеседовать в моей гостиной. Гораздо лучше, чем в общих комнатах, если вы собираетесь обсуждать это мерзкое дело. Любопытно, получил ли он письмо. Возможно, живой интерес в его проницательных глазах был вызван тем, что я — подозреваемая. А я-то отнесла это на счет собственной неотразимости! Он опасен, хоть сразу и не скажешь.

— Потому и опасен. Если он прочитал мое письмо, то знает, что вы вне подозрений.

Они получили ответы на некоторые вопросы, когда пришли в колледж и нашли в ячейке Гарриет записку от Питера. В ней говорилось, что Уимзи добрался до Лондона в субботу. Обнаружил, что в министерстве иностранных дел его ждет письмо от Гарриет. «Я звонил, но не стал называть свое имя, поскольку не знал, хотите ли вы, чтобы я лично участвовал в этом деле». До вечера он был занят, потом приехал на автомобиле в Оксфорд, успел к ужину, повидался с оксфордскими друзьями, ректор любезно пригласил его остаться на ночь. Зайдет завтра, постарается ее застать.

И вот она ждала его в гостиной декана, нетерпеливо наблюдая, как летнее солнце пробивается сквозь ветви платана в Новом дворе и на дорожке танцует узорчатая тень. Наконец раздался стук в дверь. Сказав «Войдите!», она поняла, что это обычное вежливое слово приобрело поразительную значимость. На горе или на радость, она вызвала взрывоопасную силу, чтобы взломать здешний упорядоченный уклад. Она открыла чужому брешь в стене, приняла сторону Лондона против Оксфорда — сторону мира против монастыря.

Но когда он вошел, она почувствовала, что это ложный образ. Он вступил в эту тихую комнату так, что стало ясно: он находится здесь по праву.

— Здра-асте, — сказал он со слабым отзвуком прежней беспечной манеры. Затем снял мантию и бросил ее на диван возле мантии Гарриет, а шапочку положил на стол.

— Я нашла вашу записку, когда вернулась. Значит, вы прочитали письмо?

— Да. Простите, что вам пришлось столько с ним возиться. Я в любом случае собирался в Оксфорд и решил приехать поскорее, чтобы повидать вас. Рассчитывал зайти еще вчера вечером, но не смог отвязаться от разных людей и, кроме того, решил, что лучше предупредить вас о своем появлении.

— Хорошо, что вы приехали. Садитесь.

Она подвинула ему кресло, и он довольно тяжело в него опустился. Ее кольнуло странное волнение — в ярком свете она заметила, как он осунулся, как заострился его подбородок, виски, скулы.

— Питер, вы выглядите так, будто устали до смерти. Что вы делали все это время?

— Разговаривал, — ответил он с досадой. — Слова, слова, слова. Все эти бесконечные недели. Я профессиональный забавник министерства иностранных дел. Вы не знали? Ну, знайте. Они нечасто зовут, но я стою в кулисах, готовый мчаться по первому зову. Если что-то случается — скажем, какой-нибудь секретарь младшего секретаря, у которого плоховато с тактом и еще хуже с французским, умудряется неловко выразиться на торжественном обеде, — то дежурный краснобай тут же спешит на помощь, чтобы все снова пришли в хорошее расположение духа. Я приглашаю людей на ланч, рассказываю им забавные истории, привожу их в благодушное настроение. О боже! Что за игра!

— Я не знала, Питер. Я только сейчас обнаружила, что в своем эгоизме вообще ничего не знала. Но как непохоже на вас — говорить с такой горечью. Вы выглядите…

— Не надо, Гарриет. Не надо говорить мне, что я выгляжу на свой возраст. Это никуда не годится. Вечная ребячливость — мое главное дипломатическое оружие.

— Вы выглядите так, будто не спали неделями.

— Боюсь, так оно и было. Я думал… в какой-то момент мы все думали, что может что-то случиться. Ужасная, грязная свара. В один вечер я даже сказал Бантеру: «Вот оно, надвигается — сержант, я в армии снова».[204] Но в конце концов оно просто откатилось с громким хлопком. Пока что.

— Благодаря краснобайству?

— О нет. Господи, нет, конечно. Мое-то дело было пустяковое, приграничные стычки. Не надо думать, что я — человек, который спас империю.

— А кто же ее спас?

— Понятия не имею. Никто не знает. Так всегда. Старая колымага кренится вправо, и вы думаете «ну все, конец!», потом она кренится влево, и вы думаете «пронесло», а потом в один прекрасный день она летит кувырком, и вы оказываетесь под обломками и не помните, как туда попали.

— Этого-то мы все и боимся в глубине души.

— Да. Меня это ужасает. Какое облегчение вернуться и найти вас здесь и убедиться, что все идет по-прежнему. Именно здесь и делается все настоящее, Гарриет, лишь бы все эти бездари сидели спокойно и ничего не испортили. Господи! Как я ненавижу всю эту спешку, напор, это скользкое холодное ловкачество. Все их суждения ненадежны, ненаучны, неискренни, одна сплошная пропаганда и вечный подлый лейтмотив: «Что мы с этого будем иметь?» Ни времени, ни покоя, ни тишины, а только конференции, газеты, речи, пока не разучишься слышать собственные мысли. Если бы только можно было пустить корни здесь, среди газонов и башен, и делать что-то стоящее, даже если ты всего лишь воссоздаешь чей-то забытый вздох из любви к искусству, и больше ничего.

Она была поражена тем, что он говорит с такой страстью.

— Но, Питер, я и сама об этом все время думаю! Только возможно ли это?

— Нет, невозможно. Хотя в иные моменты возвращаешься сюда — и кажется, что можно остаться.

— Расспросите о путях древних, где путь добрый, и идите по нему, и найдете покой душам вашим…[205]

— Да, — сказал он с горечью. — А дальше-то! Но они сказали: «не пойдем». Покой? Я забыл, что это такое.

— Я тоже.

Несколько минут они сидели молча. Уимзи предложил ей портсигар и зажег спичку, оба закурили.

— Как странно, Питер, что мы вот так сидим здесь и разговариваем. Помните то ужасное время в Уилверкомбе, когда мы только и могли, что обмениваться дешевыми остротами и колкостями? Ну то есть это я вечно говорила колкости, вы-то нет.

— Это все курортная атмосфера, — отозвался Уимзи. — Она всех заражает вульгарностью. Меня иногда мучает мысль, вдруг какое-то соблазнительное преступление совершится в Брайтоне или Блэкпуле, а я по слабодушию полезу его расследовать. — В его глазах снова заискрился смех, голос зазвучал спокойнее. — Слава богу, Оксфорд не располагает к пошлости, во всяком случае после второго курса. Кстати, о втором курсе: я еще не поблагодарил вас за то, что вы были так добры к Сент-Джорджу.

— Вы с ним уже виделись?

— Нет, я грозился предстать перед ним в понедельник, дабы продемонстрировать выражение лица, не сулящее никаких надежд на наследство.[206] Сегодня он куда-то укатил «с друзьями». Я знаю, что это значит. Мальчишка вконец избаловался.

— Это неудивительно. Он весьма хорош собой.

— Просто наглая мартышка, — без особого энтузиазма сказал дядюшка. — И упрекать его без толку, это в крови. Но какое характерное нахальство: буквально свалиться вам на голову после того, как вы наотрез отказались знакомиться с моей родней.

— Ну, я сама на него наткнулась.

— В буквальном смысле, как я понимаю. Он говорит, что чуть не сбил вас с ног, разбросал ваши вещи и вообще вел себя как идиот, из чего вы немедленно заключили, что он, должно быть, со мной в родстве.

— Ну, вряд ли стоить верить каждому его слову. А сходство трудно было не заметить.

— А ведь находятся такие, кто смеет критиковать мою внешность! Поздравляю вас с наблюдательностью, достойной самого Шерлока Холмса.

Это неожиданное детское тщеславие растрогало и позабавило Гарриет. Но она знала, что он увидит насквозь любую попытку польстить ему, отступив от правды.

— Я узнала голос прежде, чем увидела его. И у него ваши руки — не думаю, чтобы их кто-то посмел критиковать.

— Черт возьми, Гарриет! Моя единственная постыдная слабость. Тщательно скрываемый предмет тщеславия. Вот так выволочь его на свет божий и выставить напоказ! Я идиотски горжусь тем, что унаследовал руки Уимзи. Ни брату, ни сестре они не достались, но их можно видеть на портретах за последние триста лет. — Его лицо на мгновение омрачилось. — Странно, что к моему появлению на свет мы вовсе не выродились, — наши пески утекают сквозь пальцы. Гарриет, поедете со мной как-нибудь в Денвер, чтобы посмотреть на него прежде, чем новая цивилизация прорастет поверх словно джунгли? Я не собираюсь устраивать драму в духе Голсуорси. Вам скажут, что я ни во что не ставлю родовые развалины, и, пожалуй, так и есть. Но я там родился, и мне не хотелось бы увидеть, как землю распродадут по клочкам под строительство, а в поместье поселится какой-нибудь голливудский магнат, снимающий новомодные цветные картины со звуком.

— Но Сент-Джордж ведь этого не сделает?

— Не знаю, Гарриет. Почему бы и нет? Наш спектакль окончен. Да и кому он теперь интересен? Но Сент-Джорджу он может быть не так безразличен, как ему сейчас кажется.

— И вам тоже небезразличен, верно?

— Мне очень легко быть небезразличным, потому что не мне придется с этим возиться. Я всего лишь немолодой лицемер с поразительным талантом перекладывать тяжкий груз на чужие плечи. Моему племяннику не позавидуешь. Я бы предпочел прожить спокойную жизнь — и чтобы кости мои предали земле. Но меня не отпускает проклятая привязанность к замшелым истинам, хоть я и отрекаюсь от них из трусости, как мой тезка в Писании. Я стараюсь приезжать в дом так редко, как только возможно, и сюда тоже почти не езжу. Петух кричит слишком долго и слишком громко.

— Питер, я понятия не имела, что для вас это важно. Я бы очень хотела увидеть ваш дом.

— Правда? Тогда поедем как-нибудь. Я не буду утомлять вас своим семейством, хотя думаю, что матушка вам бы понравилась. Но мы выберем время, когда никого из родни там не будет — не считая десятка безобидных герцогов в семейном склепе. Все забальзамированы, бедняги, — так и пылятся там в ожидании Судного дня. Как это типично для семейной традиции — даже сгнить спокойно не дадут.

Гарриет не нашлась что ответить. Она боролась с ним пять лет и видела в нем только силу, а сейчас, за какие-то полчаса, ей открылись все его слабости одна за другой. И она не могла с чистой совестью спросить его: «Почему вы мне раньше этого не рассказывали?» — слишком очевиден был ответ. К счастью, он явно не ожидал от нее никакой реплики.

— Ох черт! — воскликнул он. — Вы видели, который час? Вы позволили мне заболтаться, и мы ни слова не сказали о деле.

— Я была только рада забыть о нем хоть ненадолго.

— Пожалуй, — сказал он, задумчиво всматриваясь в ее лицо. — Послушайте, Гарриет, давайте сегодня устроим день отдыха. Вы по горло сыты этим мерзким делом. Давайте лучше я вас пораздражаю для разнообразия. Это пойдет вам на пользу — всегда приятно обменять зубную боль на ревматизм. Тоже гадость, но другая. Мне нужно спешить на ланч, но он не займет много времени. Давайте-ка возьмем лодку и поедем кататься? В три на Модлин-бридж?

— На реке будет уйма народу. Черуэлл не тот, что раньше, особенно в воскресенье. Больше похоже на выходной в Маргите — граммофоны, купальники, все друг на друга наталкиваются.

— Ничего, поехали, потолкаемся и мы с остальными. Если только вы не хотите сесть в машину и умчаться со мной на край света. Но дороги еще хуже реки. А если мы найдем тихое место, то либо я начну вам докучать, либо мы займемся вашей дьявольской загадкой. Есть свои преимущества в том, чтоб оставаться на людях.

— Хорошо, Питер. Как хотите.

— Значит, Модлин-бридж в три. Поверьте, я не уклоняюсь от вашей проблемы. Если мы не решим ее сами, то найдем кого-то, кто решит. Нет ни морей непроплываемых, ни земель незаселяемых.[207]

Он встал и протянул руку.

— Питер, вы надежны как скала. Как тень от высокой скалы в земле жаждущей.[208] И о чем вы думаете, дорогой мой? В Оксфорде не приняты рукопожатия!

— Слоны ничего не забывают, — отозвался он, легко прикоснувшись губами к ее пальцам. — Я привез с собой немного космополитической учтивости. Кстати, об учтивости — я опаздываю на ланч!

Он схватил мантию и шапочку и был таков прежде, чем она успела подумать, не проводить ли его до привратницкой.

— Даже к лучшему, — сказала она себе, глядя, как он несется по двору, словно студент. — Он и так опаздывает. Надеюсь, он не взял мою мантию вместо своей. Впрочем, это не важно. Мы примерно одного роста, и моя мантия довольно широка в плечах, так что разницы никакой.

И она подумала, как это странно: между их мантиями и правда нет никакой разницы.

Гарриет улыбалась, переодеваясь для речной прогулки. Если уж Питер так привязан к уходящим традициям, то на реке вполне можно придерживаться довоенной манеры в поведении, гребле и одежде. Особенно в одежде. Современная версия мужской моды на Черуэлле — мешковатые шорты или линялый купальный костюм, небрежно завернувшийся на талии. Женская мода требовала лишь купальника и (для тех, у кого слишком нежные ступни) цветных пляжных сандалий. Гарриет покачала головой — солнце казалось не только ярким, но и жарким. Но она не готова потрясти Питера видом загорелой спины и ног, искусанных комарами. Нет уж, она оденется респектабельно и удобно. Декан, встретившись с Гарриет под буками, с преувеличенным изумлением оглядела ее белоснежный полотняный костюм.

— Если бы дело происходило лет двадцать назад, я бы сказала, что вы идете на реку.

— Я и иду — рука об руку с горделивым прошлым.

Мисс Мартин тихонько застонала:

— Боюсь, вы будете бросаться в глаза. Сейчас так никто не делает. Вы одеты, чисты и прохладны. И это в воскресный день! Мне за вас стыдно! Надеюсь, хотя бы этот пакет у вас под мышкой — записи эстрадной музыки для граммофона.

— Увы, — сказала Гарриет.

В пакете был дневник, куда она записывала все подробности шрусберского дела. Она решила, что лучше всего отдать его Питеру: пусть возьмет с собой и изучит на досуге. Тогда он сможет решить, что делать дальше.

Она пришла к мосту вовремя, но Питер был уже там. Эта его старомодная вежливость дополнительно подчеркивалась тем, что рядом на плоту сидели разгоряченные и раздраженные студентки Шрусбери — мисс Флаксман и еще одна девушка — явно в ожидании своих кавалеров. Гарриет позволила Уимзи взять у нее пакет, церемонно подать ей руку, помогая войти в лодку, устроить ее на подушках, — по его ироничному взгляду она видела, что он отлично понимает причину ее необычайной покорности.

— Как вы предпочитаете: вверх или вниз по течению?

— Вверх — более людно, но дно лучше, вниз до развилки ничего, но потом придется выбирать между густым илом и городской свалкой.

— Кажется, это трудный выбор между двух зол. Но вы только прикажите! Как жадная акула слух мой ловит божественного голоса приказ.

— Господи! А это вы откуда взяли?

— Вы не поверите, но эта душераздирающая концовка сонета принадлежит Китсу. Да, это ранние стихи, но есть вещи, которые не может извинить даже молодость.

— Поплыли вниз. Мне нужен покой, чтобы оправиться от шока.

Он повернул лодку и, взявшись за шест, аккуратно прошел под мостом.

— Несравненная женщина! Позволили мне расправить павлиний хвост перед этой парочкой покинутых Ариадн. Хотите проявить независимость и взяться за шест? Признаюсь, грести гораздо интереснее, чем сидеть сиднем, а именно желание делать все самое интересное и составляет девять десятых галантности.

— Неужели у вас и в самом деле столь щедрая и справедливая душа? Но я не дам превзойти себя в великодушии — буду сидеть словно заправская леди и смотреть, как вы трудитесь. Приятно видеть, как что-то делается на совесть.

— Ну вот, сейчас я зазнаюсь и начну делать глупости.

И вправду приятно было наблюдать, как он управляется с шестом — легко и удивительно ловко. Они с поразительной скоростью пробирались через сутолоку медленно плывущих лодок, пока на узком участке над переправой им не преградила путь другая плоскодонка, которая неловко завертелась прямо посередине, оттолкнув несколько каноэ и чуть не выкинув их на берег.

— Прежде чем спускаться на воду, — сказал Уимзи, отталкивая лодку ногой и презрительно оглядев юнца с шестом (долговязого и голого до пояса, чей розовый обгоревший торс напоминал креветку), — следует выучить правила реки. У этих каноэ здесь преимущественное право прохода. А если вы не умеете управляться с шестом, то я бы рекомендовал вам потренироваться где-нибудь в запруде, пока не поймете, зачем Господь дал вам ноги.

В этот момент мужчина средних лет, чья плоскодонка причалила чуть дальше по течению, повернул голову и вскричал:

— Кого я вижу! Уимзи из Бэйлиола!

— Так-так-так, — проговорил его светлость, забыв про розового юнца и подплывая к плоскодонке. — Ей-богу, это же Пик из Брэйзноуза. Какими судь бами?

— Черт побери, я здесь живу! Это я должен спросить тебя, какими судьбами. Моя жена, вы не знакомы — лорд Питер Уимзи, дорогая, чемпион по крикету. А это все мои дети. — Он неопределенно махнул рукой в сторону разновозрастных отпрысков.

— Решил навестить альма-матер, — сказал Питер, когда всех всем представили. — У меня здесь племянник и так далее. А ты что делаешь? Тьютор? Лектор? Исследователь?

— Натаскиваю студентов. Собачья жизнь, собачья жизнь! О боже! Немало воды утекло под этим мостом с тех пор, как мы виделись в последний раз. Но я узнал бы твой голос где угодно. В ту секунду, как я услышал этот надменный спесивый тон, в котором ясно слышится «горите все синим пламенем», — я сразу сказал себе: «Уимзи из Бэйлиола!» Так и оказалось!

Уимзи положил шест и сел.

— Сжалься, старик, сжалься. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов.[209]

— Знаете, — сказал мистер Пик, обращаясь ко всем сразу, — когда мы здесь вместе учились — как же давно это было! — если к кому-то приезжал провинциальный кузен или американец и спрашивал, как они всегда спрашивают: «Что такое оксфордские манеры?» — мы вели их в Бэйлиол и показывали Уимзи. Он очень удачно вписывался в экскурсию — как раз между садами Сент-Джонса[210] и Памятником мученикам.[211]

— А если его не было на месте или он ничего такого не делал?

— Такой катастрофы ни разу не случилось. Его всегда можно было найти в самом центре двора, и он непременно учил кого-нибудь жить со своим неповторимым высокомерием.

Уимзи закрыл лицо руками.

— Мы заключали пари, — продолжал мистер Пик, который, по всей видимости, не утратил вкуса к студенческому юмору — вероятно, этому способствовало его постоянное общение с первокурсниками, — что они про него скажут. Американцы говорили обычно: «Ба, это же настоящий английский аристократ!» или иногда: «А это стеклышко в глазу — чтобы лучше видеть, или это часть костюма?»

Гарриет рассмеялась, вспомнив мисс Шустер-Слэтт.

— Дорогой… — попыталась остановить мужа миссис Пик, будучи, видимо, женщиной добросердечной.

— А провинциальные кузены, — безжалостно продолжал мистер Пик, — неизменно теряли дар речи, и их приходилось отпаивать кофе и кормить мороженым у Буола.[212]

— Не обращайте на меня внимания, — сказал Питер, который все еще прятал голову в руках так, что виден был лишь кончик побагровевшего уха.

— Но ты неплохо сохранился, Уимзи, — одобрительно заметил мистер Пик. — Талия осталась на месте, небось годишься еще для пробежки между воротцами. От меня-то толку теперь немного, разве что сыграть иногда в родительском матче, а, Джим? Вот что женитьба делает с людьми: неизбежно растолстеешь и разленишься. Но ты-то не изменился! Ни на атом! Ни на волосок! Ни с кем тебя не перепутаешь. И ты прав насчет этих олухов на реке. До смерти надоели. То бортом притрутся, то на нос тебе налезут своей непотребной лодчонкой. И даже не извинятся толком. Им кажется, что все это уморительно смешно. Неотесанные невежи. И еще граммофон орет тебе в уши. Посмотрите на них! Нет, вы только посмотрите на них! Просто тошнит. Как обезьяны в зоопарке.

— Обнажены, точены и античны?[213] — усмехнулась Гарриет.

— Я не про это, я про их обращение с шестом. Посмотрите вон на ту девицу, как она его держит! Поворачивает, толкает — будто пытается прочистить засорившуюся трубу! Ведь перевернется.

— Она оделась с этим расчетом, — заметил Уимзи.

— Вот ты смеешься, — доверительно проговорил мистер Пик, — а они все именно потому так и одеваются. Знают, что свалятся в воду. Можно, конечно, явиться в отутюженных белых брюках, но если в них нырнуть, будешь смотреться дурак дураком.

— Чистая правда. Но мы перегородили реку. Пора в путь. Я как-нибудь зайду тебя проведать, если миссис Пик позволит. Пока!

И плоскодонки расстались.

— Н-да, — сказал Питер, когда они отплыли на достаточное расстояние, — приятно встретить старых друзей. Очень бодрит.

— Да, но разве вас не угнетает, что они повторяют те же шутки, что и сто лет назад?

— Дьявольски угнетает. В этом смысле плохо жить всю жизнь в этом городе — остаешься молодым. Слишком молодым.

— Есть в этом что-то жалкое, правда?

Река здесь была шире, и вместо ответа он согнул колени, отталкиваясь шестом, от чего лодка присела в реверансе, и вода, словно засмеявшись, с журчанием заструилась под ее задравшимся носом.

— Вы бы согласились вернуться в свою юность, Гарриет?

— Ни за что на свете.

— И я. Что бы вы мне ни сулили. Хотя это, пожалуй, преувеличение. Вы могли бы мне посулить одну вещь, ради которой я согласился бы получить обратно лет двадцать. Но не те же самые, а другие. И если бы я вернулся в молодость, я хотел бы другого, чем тогда.

— Что дает вам эту уверенность? — спросила Гарриет, внезапно вспомнив мистера Помфрета и помощника проктора.

— Яркие воспоминания о собственных безумствах… Гарриет! Неужели вы скажете, что не все двадцатилетние мужчины дураки? — Он стоял, опустив шест в воду и глядя на нее сверху вниз. Приподнятая бровь придавала его лицу карикатурное выражение.

— Так-так-так… Надеюсь, это хотя бы не Сент-Джордж. Это осложнило бы семейные отношения.

— Нет, не Сент-Джордж.

— Я так и думал, его безумства не такие наивные. Но кто-то есть. Впрочем, я не стану беспокоиться, раз вы дали ему от ворот поворот.

— Мне нравится стремительность ваших умозаключений.

— Вы безнадежно честны. Если бы вы сделали какой-то решительный шаг, то не замедлили бы сообщить мне об этом в письме. Вы бы написали: дорогой Питер, я хочу предложить вашему вниманию одно дело, но прежде я должна сообщить вам, что помолвлена с мистером Джонсом из Джизуса. Разве не так?

— Вероятно. Но вы бы все равно взялись за расследование?

— Почему бы и нет? Дело есть дело. А что представляет собой дно Старой реки?

— Ничего хорошего. С каждым гребком вперед вас оттягивает на два гребка назад.

— Тогда будем держаться Новой протоки. Что ж, я искренне сочувствую мистеру Джонсу из Джизуса. Надеюсь, переживания не помешают ему получить степень должного класса.

— Он только на втором курсе.

— Тогда у него есть время прийти в себя. Я хотел бы с ним познакомиться. Возможно, на всем свете у меня нет друга лучше его.

Гарриет ничего не ответила. Быстрый ум Питера всегда описывал круги вокруг ее более медлительных мыслей. И в самом деле, внезапная влюбленность Реджи Помфрета непостижимым образом помогла ей поверить, что чувства Питера могут быть чем-то большим, чем нежность художника к своему творению. Но просто неприлично с его стороны так быстро прийти к этому выводу. Ей не нравилось, что он входит к ней в голову как к себе домой, когда ему заблагорассудится.

— О боже! — произнес он вдруг.

Питер с ужасом всматривался в темно-зеленую воду. На поверхности медленно вскипали маслянистые пузырьки, там, где шест зарылся в густое илистое дно. Одновременно в ноздри им ударил страшный смрад разложения.

— Что случилось?

— Я попал во что-то ужасное. Разве вы не чувствуете запах? Просто невыносимо, меня везде преследуют трупы. Ей-богу, Гарриет…

— Мой дорогой идиот, это всего лишь городская свалка.

Его взгляд проследовал за движением ее руки, и он уставился на дальний берег, где стаи мух жужжали над отвратительной разлагающейся кучей.

— Ничего себе! И о чем же они думали, устраивая такое? — Он провел по лбу влажной ладонью. — На мгновение я подумал, что мы наткнулись на мистера Джонса из Джизуса. И начал раскаиваться, что говорил о бедняге в столь легкомысленном тоне. Ну-ка, давайте отсюда выбираться! — И он стремительно повел плоскодонку вперед. — Вот тебе и Айсис. На реке не осталось романтики.

Глава XV

Вдумайтесь же, сколь прекрасен сон: это алмаз столь бесценный, что, захоти тиран отдать корону за час дремоты, он не сможет совершить сделку; вида столь прекрасного, что даже у того, кто возлежит с Императрицей, сердце не будет биться долго, покуда он не ускользнет из ее объятий, чтобы упокоиться в объятьях Морфея; о да, в таком долгу мы перед этим родичем смерти, что отдаем ему богатую дань, половину жизни; и не зря: ибо сон — та золотая цепь, что скрепляет здоровьем наши тела. Кто сетует на нужду, на раны, на труды и заботы, на притеснения сильных мира сего, на рабство, когда спит? Нищие на ложе своем наслаждаются так же, как цари; можем ли мы пресытиться этой нежной Амброзией? Можем ли навредить себе избытком той пищи, коей недостаток швыряет нас в церковную ограду, а равнодушие к ней — прямиком в Бедлам? О нет, взгляните на Эндимиона, любовника ласкающей Луны, что проспал три четверти столетия и ничуть от того не ухудшился.

Томас Деккер[214]

— Корзинка с сэндвичами за вами, на носу, — сказал Уимзи.

Проплыв немного дальше, они причалили в ажурной тени склоненных ив у левого берега Айсиса. Здесь было меньше народа, и лодки проходили на большем расстоянии друг от друга, что позволяло надеяться на относительный покой. Поэтому Гарриет, наливая чай из термоса, с особенным раздражением заметила приближающуюся к ним перегруженную плоскодонку.

— О боже, — вздохнула она, — мисс Шустер-Слэтт с компанией. Она говорила, что знает вас.

Шесты были прочно воткнуты в дно по обе стороны лодки, побег был невозможен. Американский десант неумолимо приближался. И вот они поравнялись с бортом. Мисс Шустер-Слэтт издала радостный вопль. Настала очередь Гарриет краснеть за своих знакомых. С невыносимым жеманством мисс Шустер-Слэтт извинилась за вторжение, представила всех друг другу, заявила, что вечно всем мешает, напомнила лорду Питеру об их прошлой встрече, заметила, что в таком приятном обществе он конечно же не захочет на нее отвлекаться, с пугающим энтузиазмом произнесла речь о размножении приспособленных, еще раз шумно подивилась собственной бестактности, уведомила лорда Питера, что Гарриет просто прелесть, такая отзывчивая, и одарила каждого из них последним экземпляром своего опросника. Уимзи слушал и отвечал с невозмутимой учтивостью, а Гарриет, горячо желавшая, чтобы Айсис вышел из берегов и затопил их всех, могла только завидовать его самообладанию. Когда наконец мисс Шустер-Слэтт с компанией отбыли, коварные воды донесли издалека ее пронзительный голос:

— Я же говорила вам, девочки, — настоящий английский аристократ!

После чего многострадальный Уимзи улегся между чайными чашками и разразился истерическим хохотом.

— Питер, — сказала Гарриет, когда он перестал издавать кудахчущие звуки, — откуда у вас такое несокрушимое благодушие? Меня эта милая женщина сводит с ума. Выпейте еще чаю.

— Думаю, — мрачно отозвался его светлость, — довольно уже изображать из себя настоящего аристократа — пора входить в роль великого сыщика. Жизнь упорно превращает нашу романтическую прогулку в грубый фарс. Если это досье, то давайте его сюда. Посмотрим, — добавил он со смешком, — как вы справляетесь с ролью детектива, когда предоставлены сами себе.

Гарриет отдала ему блокнот и конверт с различными анонимными посланиями, снабженными, где это было возможно, датой и указанием способа доставки. Уимзи начал с писем, рассматривая их по одному, без малейших проявлений ужаса, отвращения или каких-либо других эмоций, кроме раздумчивого интереса. Затем он сложил их обратно в конверт, набил трубку, устроился поудобнее на подушках и принялся изучать рукопись. Он читал медленно, то и дело возвращаясь назад, чтобы уточнить дату или иную подробность. В конце первой страницы он поднял глаза и заметил:

— Как полезно писать детективы: вы знаете, как рассказать историю и как представить улики.

— Спасибо, — сухо сказала Гарриет. — Сэр Хьюберт уж похвалит так похвалит.[215]

Он продолжил чтение. Следующее наблюдение не заставило себя ждать:

— Я смотрю, вы исключили из подозреваемых слуг, живущих в скаутском крыле, на основании одной запертой двери.

— Я не так простодушна. Когда вы дойдете до инцидента в часовне, вы поймете, что все они оказываются вне подозрений по другой причине.

— Виноват, совершил непростительную ошибку: стал теоретизировать, не имея фактов.[216]

Признав справедливость упрека, он погрузился в молчание, а она изучала его лицо, повернутое вполоборота. В целом, как фасад, оно было ей уже довольно хорошо знакомо, но теперь она видела детали, словно увеличенные воображаемой лупой. Плотно прижатое ухо с аккуратным завитком раковины, часть затылка, блеск коротких волос в том месте, где шейные мускулы прикрепляются к голове. Крошечный серповидный шрам у левого виска. Легкие морщинки смеха в уголке глаза, нависшее верхнее веко. Золотой блик вдоль скулы. Широкий разрез ноздри. Почти неразличимые бисеринки пота над верхней губой, еле заметное дрожание мускула в уголке рта, чуть тронутая солнцем бледная кожа и внезапная белизна ниже линии воротника. Небольшая впадина у ключицы.

Он поднял глаза, и она мгновенно залилась краской, будто ее ошпарили кипятком. В глазах потемнело, в ушах стоял шум, казалось, что-то огромное нависло над ней. Потом туман рассеялся. Его взгляд был снова прикован к рукописи, однако дышал он тяжело, словно после бега.

Ну вот оно и случилось, подумала Гарриет. Но ведь случилось это давно. Вся разница в том, что теперь придется признаться самой себе. Я ведь уже некоторое время это знаю. Но знает ли он? Теперь ему трудно будет не знать. Хотя он, кажется, отказывается признать увиденное, и это тоже что-то новенькое. Что ж, тем легче будет сделать то, что я собиралась сделать.

Она решительно устремила взгляд на водную рябь, однако от нее не ускользало ни одно его движение, ни одна перевернутая страница, ни один вдох или выдох. Казалось, она чувствует каждую косточку в его теле по отдельности. И когда он заговорил, она поразилась, как могла спутать чей-то голос с этим голосом.

— Да, Гарриет, задачка не из приятных.

— Да. И так не может больше продолжаться, Питер. Нельзя допустить, чтобы людей доводили до прыжка в реку. Черт с ней, с оглаской, — это должно прекратиться. Иначе, даже если никто не пострадает физически, мы все сойдем с ума.

— Вот именно.

— Скажите мне, что делать, Питер.

Она перестала остро ощущать каждую клетку его тела — оставался лишь его привычный быстрый ум, который непостижимым образом оживлял это забавное сочетание черт.

— Ну, есть две возможности. Можно рассовать повсюду шпионов и ждать следующего эпизода, чтобы схватить виновницу.

— Вы не представляете, как трудно патрулировать колледж. И не хочется ждать следующего эпизода. Представьте, что мы ее не поймаем и случится что-то ужасное.

— Согласен. Вторая, более предпочтительная, возможность — запугать нашу психопатку, и пусть сидит тихо, пока мы раскапываем ее мотивы. Я уверен, это не просто слепая злоба, в этом безумии есть метод.

— Кажется, мотив до боли очевиден.

— Вы напоминаете мне одного очаровательного старого тьютора, ныне уже покойного, который изучал взаимоотношения папства с англиканской церковью в какой-то конкретный период, уже не помню точно, в какой. В одно время курс, очень близкий к его теме, ввели для экзамена по истории. Естественно, студентов, выбравших этот предмет, стали отправлять к старичку заниматься, и все шло отлично. Но оказалось, что ни один студент из его собственного колледжа не выбрал этот курс — тьютор отличался столь необычайной щепетильностью, что изо всех сил отговаривал их от этого, чтобы, не дай бог, невольно не повлиять на них своим энтузиазмом.

— Какой милый старый джентльмен! Я польщена сравнением, но не вижу, на чем оно основано.

— Нет? Разве не похоже, что, выбрав временный целибат, вы тут же начали населять келью призраками? Если вы хотите обходиться без личной жизни, обходитесь. И не воображайте, что тут же станете кандидатом в пациентки доктора Фрейда.

— Мы не говорим обо мне и моих чувствах. Мы говорим о неприятностях в колледже.

— Но вы не можете отделить свои чувства от дела. Нет никакого смысла туманно намекать, что в основе этих происшествий лежит секс, — это все равно что говорить, что в основе любых поступков лежит человеческая природа. Секс — не отдельная вещь, бытующая сама по себе. Обычно он прикреплен к какому-то человеческому существу.

— Это довольно очевидно.

— Так давайте рассмотрим эту очевидность. Самое большое преступление этих чертовых психологов в том, что они мешают видеть очевидное. Они похожи на человека, который пакует чемодан, чтобы съездить куда-то на выходные, и вываливает все вещи из всех ящиков и комодов, после чего не может отыскать в этой куче пижаму и зубную щетку. Давайте начнем с нескольких очевидных пунктов. Вы познакомились с мисс де Вайн в Шрусбери на встрече выпускников, и первое письмо попало вам в рукав именно тогда. Почти все подвергшиеся атаке люди — доны или стипендиаты. Через несколько дней после вашего чаепития с Помфретом Джукс попал в тюрьму. Все письма, отправленные почтой, пришли либо в понедельник, либо в четверг. Все послания были написаны по-английски, кроме цитаты про гарпий. Никто в колледже не видел платья, найденного на чучеле. Все это вместе не наводит вас ни на какие мысли, кроме подавленной сексуальности?

— Каждый элемент в отдельности наводит на множество мыслей, но я не вижу, как они связаны.

— Обычно синтез дается вам лучше. Хорошо бы вы выбросили из головы свои личные тревоги. Дорогая моя, чего вы боитесь? Две главные опасности безбрачия — вынужденность выбора и праздность ума. Волны энергии, бьющиеся в пустом пространстве, рождают химеры. Но вам-то ничего не грозит. Если уж вы решили отыскать покой, то скорее отыщете его в жизни ума, чем сердца.

— И это говорите вы?

— Речь ведь о ваших нуждах, а не о чьих-то еще. Я говорю это как честный ученый, беспристрастно рассмотревший вопрос со всех сторон.

Гарриет посетило знакомое чувство, что ее переиграли. Она поспешила вернуться к главной теме обсуждения:

— Как вы думаете, мы сможем раскрыть дело обычным расследованием, не обращаясь к психиатру?

— Я думаю, мы сможем раскрыть его прямым непредвзятым обсуждением.

— Питер, я понимаю: со стороны мое поведение кажется глупым. Но причина, по которой я хочу держаться подальше от людей и чувств и поближе к интеллектуальной стороне жизни, заключается в том, что это единственная сторона жизни, которую я не предала и не разрушила.

— Я знаю, — сказал он, смягчаясь. — И огорчительно думать, что и эта сторона жизни может предать вас. Но почему вы должны так думать? Даже если избыток учености может свести с ума кого-то одного, это не значит, что так будет со всеми. Все эти женщины кажутся вам ненормальными, потому что вы не знаете, которую из них подозревать, но ведь даже вы не можете отрицать, что виновна только одна.

— Да. Но мне начинает казаться, что чуть ли не любая из них на это способна.

— Вот здесь-то ваши страхи и мешают вам ясно мыслить. Если каждому разочарованному индивидууму прямая дорога в сумасшедший дом, то я знаю по крайней мере одного, нуждающегося в срочной изоляции от общества.

— Черт вас побери, Питер! Нельзя ли ближе к делу?

— В смысле, какие шаги нам следует предпринять? Дадите мне вечер на раздумье? Если вы доверите мне это дело, я, как мне кажется, вижу пару направлений, которые могут привести к цели.

— Я скорее доверюсь вам, чем кому-то другому.

— Спасибо, Гарриет. Давайте продолжим наш прерванный пикник? О, моя ушедшая юность. Вон плывут утки за остатками наших сэндвичей. Двадцать три года назад я кормил совершенно таких же уток совершенно такими же сэндвичами.

— Десять лет назад я тоже кормила их до отвала.

— И еще через десять и двадцать лет студенты с утками будут все так же разделять ритуальную трапезу, и утки будут хватать их за пальцы, как хватают сейчас меня. Как мимолетны все людские страсти в сравнении с несокрушимым постоянством уток. Ну все, плывите, больше ничего нет.

Он бросил в воду последние крошки, откинулся на подушки и стал смотреть на речную зыбь, полуприкрыв глаза… Мимо проплыла плоскодонка с молчаливыми, одуревшими от солнца людьми, только и слышалось, как шест с хлопком входит в воду и со всхлипом выходит из нее; потом проплыла шумная компания с граммофоном, игравшим «Любовь в цвету»; молодой человек в очках, один в каноэ, греб с таким неистовством, словно от этого зависела его жизнь; еще одна плоскодонка прошла в медленном похоронном темпе — в ней шептались мужчина и девушка; разгоряченная шумная стайка девиц в лодке с веслами; еще одно стремительное каноэ, в котором усердно гребли двое канадских студентов; маленькое каноэ, в котором опасно орудовала шестом хихикающая девушка в купальном костюме, а молодой человек с усмешкой сидел на носу, и по его облачению было видно, что он готов к неизбежному нырку; очень солидная группа прилично одетых студентов обоего пола — они явно проявили уважение к своей старшей спутнице, женщине-дону; еще одна лодка с пассажирами обоего пола и разнообразных возрастов, и в ней граммофон тоже скулит «Любовь в цвету» — это явно не университетские; пронзительные крики предваряют появление развеселой компании, которая учит неофитку орудовать шестом; потом, словно нарочитым контрастом — очень полный мужчина в синем костюме и льняной панаме, невозмутимо гребущий один в четверке, его презрительно обгоняет худой юнец в рубашке на одиночке; потом — три плоскодонки бок о бок, кажется, в них все уснули, кроме тех, кому поручены весло или шест. Одна из них прошла совсем близко от Гарриет: лохматый и довольно упитанный юноша лежал, задрав колени, с полуоткрытым ртом, лицо его раскраснелось от жары, девушка прикорнула у него на плече, мужчина напротив закрыл лицо шляпой, сцепил руки на животе, продев большие пальцы под подтяжки, и тоже не проявлял никакого интереса к окружающему миру. Четвертая пассажирка ела шоколад. С шестом стояла девица в помятом хлопковом платье, открывавшем сильно искусанные ноги. Гарриет это напомнило железнодорожное купе третьего класса в жаркий день: непростительный промах — уснуть на людях, так и хочется швырнуть что-нибудь в упитанного юношу. В этот момент девушка с шоколадом свернула обертку в плотный шарик и швырнула ею в упитанного юношу. Шарик попал ему в живот, и он проснулся с громким всхрапом. Гарриет вынула сигарету из портсигара и повернулась к своему спутнику, чтобы попросить спичку. Он спал. Это был спокойный, бесшумный сон, спящий свернулся почти как еж — во всяком случае, рот и живот были защищены от нападения. И все-таки он несомненно спал. А мисс Гарриет Вэйн, внезапно преисполнившись сострадания, сидела рядом, боялась шелохнуться, чтобы не разбудить его, и от всей души проклинала очередную лодку, полную идиотов, чей граммофон (для разнообразия) играл «Любовь в цвету».

«Как прекрасна Смерть, — сказал поэт, — и брат ее, Сон».[217] Спросив, проснется ли Ианте снова, и получив утвердительный ответ, он продолжает ткать прекрасные узоры мыслей про Десятый сон. Из этого мы можем сделать естественный вывод, что автор (как и Генри, молчаливо склонившийся над спящей девушкой) испытывает к Ианте нежность. Потому что сон другого человека — лакмусовая бумажка нашего отношения к нему. Если только мы не дикари, мы проявляем доброту в случае смерти, не важно, друга или врага. Смерть не раздражает нас, нам не хочется ничем запустить в мертвеца, мы не смеемся над ним. Смерть — последняя слабость, мы не смеем ее оскорблять. Но сон — лишь иллюзия слабости, и если у нас не возникает желания оберегать спящего, то, скорей всего, в нас поднимется недобрый насмешливый дух. С высоты самодовольного бодрствования смотрим мы на спящего, открывшегося во всей своей беззащитности, и не можем удержаться от иронического замечания о его внешности, манерах или — если дело происходит на людях — о том, в какое смешное положение поставил он своего спутника, в особенности если этот спутник — мы сами.

Поскольку Гарриет волей-неволей пришлось играть роль Фебы при спящем Эндимионе,[218] у нее было достаточно времени понаблюдать за собственным состоянием. После серьезных размышлений она решила, что нужней всего ей сейчас коробок спичек. Питер зажигал спичку, когда прикуривал трубку. И где же они? Он заснул при полном параде, черт его побери, но куртка лежала возле него на подушках — а видел ли кто-нибудь мужчину, у которого в карманах только один коробок? Добраться до спичек было непросто — плоскодонку кренило при каждом движении, и ей пришлось перетащить куртку через его колени, но Питер спал глубоким сном бесконечно усталого человека, и она вернулась на место с триумфом, не разбудив его. Со странным чувством вины она обшарила его карманы, обнаружив три коробка спичек, книгу и штопор. С табаком и чтивом можно пережить что угодно, если, конечно, книга не написана на незнакомом языке. Надписи на корешке не было, и, открыв потертый переплет из телячьей кожи, Гарриет сразу же увидела экслибрис с гербом: три серебряные мыши в черном поле, на верхушке гербового щита — угрожающе изготовившаяся к прыжку домашняя кошка. Два вооруженных сарацина держат щит с двух сторон, а внизу — высокомерный, насмешливый девиз: «Прихоть Уимзи — закон». Она перевернула страницу: «Религия врача».[219] Ничего себе! Хотя что такого? Так ли уж это неожиданно? Почему бы в перерывах между сыском и дипломатией и не поразмышлять о «странных и мистических» метаморфозах шелкопряда и о «надувательстве с подменышами»? Или о том, что «мы напрасно обвиняем в жестокости ружья и новые изобретения, несущие смерть»? «Ибо нет счастья в плену этой плоти, и глазам нашим неведома оптика, способная созерцать блаженство. Первый день нашего торжества — смерть». Она надеялась, что он не примеривает к себе эти слова, — ей хотелось видеть его счастливым и безмятежным, чтобы можно было презирать это счастье и эту безмятежность. Она торопливо листала страницы. «Когда ты без него, ты не живешь, пока не будешь с ним. Союз душ не довольствуется объятием, им хочется стать друг другом, а так как это невозможно, то желание вечно и должно существовать без возможности удовлетворения». Как ни посмотреть, неутешительный пассаж. Она вернулась к первой странице и принялась читать подряд, критически оценивая стиль и грамматику, чтобы занять поверхностный поток мыслей, не слишком вникая в происходящее на глубине.

Солнце садилось, тени на воде стали длиннее. Сейчас движение было уже не таким оживленным — те, кто устраивал водное чаепитие, отправились домой обедать, а те, кто собирался ужинать на реке, еще не появились. Эндимион явно мог проспать так всю ночь, пора было ожесточить сердце и выдернуть шесты. Она все откладывала это решение, пока громкий вопль и удар в бок плоскодонки не избавили ее от колебаний. Неумелая неофитка вернулась вместе со своими приятелями и, выпустив шест посреди реки, позволила лодке придрейфовать и врезаться в их нос. Гарриет помогла им оттолкнуться, проявив при этом куда больше энергии, чем сочувствия, и, повернувшись, обнаружила, что Питер сидит и улыбается ей смущенной улыбкой.

— Я уснул?

— И проспали почти два часа, — сказала Гарриет с довольным смешком.

— О боже, что за отвратительные манеры! Простите, пожалуйста! Почему вы меня не разбудили? Который час? Бедная девочка, мы останемся без ужина, если не поторопимся. Послушайте, я страшно виноват.

— Вовсе нет. Вы очень устали.

— Это не оправдание. — Он уже был на ногах и вытаскивал из ила шесты. — Мы могли бы оба взяться за шест, если вы простите мне такую наглость — из-за моей неслыханной праздности вам придется работать!

— Я люблю работать шестом. Но, Питер! — Он страшно нравился ей сейчас. — Куда нам торопиться? Или вас ждет ректор Бэйлиола?

— Нет, я переехал в «Митру».[220] Я не могу использовать дом ректора как гостиницу, кроме того, к ним еще кто-то приезжает.

— Может, мы тогда съедим что-нибудь на реке[221] и проведем так остаток дня? Конечно, если вы не против. Или вам необходим полноценный ужин?

— Дорогая моя, я готов есть рожки, раз уж вел себя как свинья.[222] Или чертополох. Чертополох даже лучше. Как вы добры, что меня простили.

— Давайте шест. Я буду стоять, а вы рулите.

— Вынимайте шест на счет три.

— Обещаю.

Однако, взявшись за тяжелый шест, она не могла не чувствовать на себе критический взгляд Уимзи из Бэйлиола. Потому что с шестом выглядишь или грациозно, или неуклюже, третьего не дано. Они направились к Иффли.

— Пожалуй, — сказала Гарриет, когда после ужина они снова оказались в лодке, — чертополох был бы предпочтительней.

— Такая еда предназначается для очень молодых людей, витающих в облаках. Подверженных страстям, но бестелесных.[223] Но я рад, что поужинал абрикосовым пирогом и синтетическим лимонадом, это обогатило мой опыт. Кто берет шест? Или, забыв отстраненность и иерархию, мы поплывем рука об руку к закату? — В его глазах сверкнула усмешка. — Повелевайте, я подчинюсь.

— Как хотите.

Он торжественно препроводил ее на носовое сиденье и сам устроился рядом.

— На чем это я сижу?

— На сэре Томасе Брауне. Простите, мне пришлось обшарить ваши карманы.

— Ну, раз уж я оказался никчемным спутником, хорошо, что вы нашли мне достойную замену.

— Вы с ним неразлучны?

— Я довольно всеяден. Это легко мог быть Кай Лунь, или «Алиса в Стране Чудес», или Макиавелли…

— Или Боккаччо, или Библия?

— Вполне возможно. Или Апулей.

— Или Джон Донн?

Мгновение он молчал, а потом сказал изменившимся голосом:

— Человек случайно натянул лук?

— Что, точный выстрел?

— В яблочко. Сквозь швы лат…[224] Если вы будете чуть подгребать с той стороны, будет удобнее рулить.

— Простите… Вы легко пьянеете от слов?

— Так легко, что, честно говоря, редко бываю трезв. И потому так много болтаю.

— И все-таки, если бы меня спросили, я бы сказала, что у вас страсть к равновесию и порядку — нет красоты без строгой меры.

— Бывает страсть к недостижимому.

— Но вы этого достигаете. Во всяком случае, так кажется.

— Как истинный приверженец классицизма? Нет. Боюсь, в лучшем случае это равновесие противоборствующих сил. Река снова становится людной.

— Многие выходят покататься после ужина.

— И почему бы им не кататься? Вы не замерзли?

— Нисколько.

Он уже второй раз за пять минут остановил ее на подступах к своей личной территории. Его настроение изменилось, он снова опустил забрало. Нельзя было еще раз проигнорировать знак «Проход запрещен», так что она позволила ему сменить тему. Так он и сделал с присущим ему светским тактом, спросив, как продвигается ее новый роман.

— Застрял.

— А что с ним случилось?

Пришлось изложить весь сюжет «Меж ветром и водой». Это была сложная история, и немало воды утекло под лодкой прежде, чем она дошла до завершения.

— Тут нет никакой принципиальной неувязки, — сказал он и предложил несколько небольших изменений.

— Как вы умны, Питер! Конечно, вы правы, так гораздо лучше решается проблема часов. Но почему все это кажется таким картонным?

— По-моему, все дело в Уилфриде, — ответил Уимзи. — Я знаю, что он собирается жениться на девушке, но разве обязательно быть таким остолопом? Зачем он прячет улики и придумывает все это ненужное вранье?

— Потому что думает, что она виновна.

— Да, но почему? Он влюблен без памяти, она свет его очей, и тем не менее какой-то несчастный носовой платок в спальне тут же убеждает его, что она не только была любовницей Винчестера, но и укокошила его в особо изощренной манере, — и все это на основании улик, по которым и собаку не повесишь. Может, бывает и такая любовь, но…

— Но вы хотите сказать, вы бы так не поступили. Собственно, вы действительно так не поступили…

Вот она опять, эта прежняя ярость, желание ударить побольнее, чтобы только увидеть, как он поморщится.

— Нет, — ответил он. — Я рассуждал отвлеченно.

— Чисто академически.

— Да, если хотите. С логической точки зрения поведение Уилфрида кажется мне необоснованным.

— Что ж, — сказала Гарриет, вновь обретя самообладание, — с академической точки зрения я готова признать, что Уилфрид — первостатейный идиот. Но если он не спрячет платок, что будет с моим сюжетом?

— А вы не можете сделать Уилфрида одним из тех ужасающе совестливых людей, которых вырастили в убеждении, что все приятное наверняка грешно? Тогда он может думать, что раз девушка кажется ему ангелом света, тем больше оснований верить в ее виновность. Пусть у него будет отец-пуританин и вера в геенну огненную.

— Питер, а это идея.

— Пусть пребывает во власти мрачного убеждения, что любовь порочна по самой своей сути и он может очиститься, лишь взяв на себя грехи этой женщины и погрузившись в искупительное страдание. Он все равно будет идиот, да еще и с патологией, но так его идиотизм хотя бы выйдет последовательным.

— Да, это интересно. Но если дать Уилфриду такие яростные и правдоподобные чувства, вся книга может потерять равновесие.

— Тогда придется оставить детектив-головоломку и для разнообразия написать книгу о живых людях.

— Я боюсь, Питер. Слишком близко к болевым точкам.

— Возможно, это самое мудрое, что вы можете сделать.

— Выплеснуть все наружу и отделаться?

— Да.

— Я подумаю. Но это может оказаться ужасно болезненно.

— Пусть это будет сколь угодно болезненно — какая разница, если получится хорошая книга?

Этот ответ застиг ее врасплох. Даже не то, что он сказал, а что это сказал именно он. Она никогда не думала, что Питер принимает ее работу всерьез, и уж никак не ожидала такого безжалостного суждения. Мужчина-покровитель? Кажется, с тем же успехом можно было ждать покровительства от консервного ножа.

— Вы пока не написали такую книгу, которую могли бы написать, если бы захотели, — продолжал он. — Может, потому, что все еще было слишком свежо. Но сейчас вы уже готовы, вопрос только в том, хватит ли у вас…

— Храбрости? — спросила Гарриет.

— Вот именно.

— Не думаю, что смогу это сделать.

— Нет, сможете! И не успокоитесь, пока не сделаете. Я двадцать лет пытался убежать от себя — это невозможно. Зачем совершать ошибки, если не можешь извлечь из них пользу? Рискните. Начните с Уилфрида.

— Черт бы побрал Уилфрида! Ладно, попробую. Может, он станет не таким картонным.

Он высвободил правую руку от весла и примирительно протянул ее Гарриет.

— Простите. Вечно всех учу жить с неповторимым высокомерием.

Она приняла руку и извинения, и они поплыли дальше в согласии. «И ведь в самом деле, — думала Гарриет, — мне пришлось принять от него много чего другого». Она удивилась, что не чувствует никакого внутреннего сопротивления.

Они простились у ворот.

— Спокойной ночи, Гарриет. Завтра я верну вам манускрипт. Вечером вам удобно? Я обедаю с Джеральдом, буду давать сурового дядюшку.

— Приходите тогда часов в шесть. Спокойной ночи и большое спасибо.

— Это я у вас в долгу.

Питер учтиво ждал, пока она запрет тяжелые решетчатые ворота.

— И во-от воро-ота монастыря закрылись за Со-оней, — протянул он приторным тоном.

Затем хлопнул себя по лбу театральным жестом, испустил горестный вопль и угодил прямо в объятия декана, которая возвращалась в колледж своей обычной бодрой рысцой.

— Так ему и надо! — сказала Гарриет и побежала по дорожке, так и не увидев, чем закончился инцидент.

Забравшись в постель, она вспомнила простодушную молитву благонамеренного, но не слишком красноречивого викария, которую, однажды услышав, запомнила на всю жизнь: «Господи, научи нас брать свое сердце и смотреть ему в лицо, как бы трудно это ни было».

Глава XVI

Чтоб отогнать убийства тень,

Затянем Benedicite.

Пускай кошмары, страх и стон

Не потревожат мирный сон.

Пускай тебя укроет ночь,

А Гоблинов прогонит прочь.[225]

Роберт Херрик

— Проснитесь, мисс!

— Простите, что разбудили, мадам!

— Господи, Кэрри, что стряслось?

Когда вы целый час пролежали без сна, гадая, как изменить характер Уилфрида и не разрушить при этом весь сюжет, и только-только забылись тревожной дремой, полной бальзамированных герцогских трупов, вас не слишком обрадует, если вас разбудят две истеричные служанки в халатах.

— О, мисс, декан велела вам сказать. Мы с Энни так испугались. Ведь чуть-чуть не поймали.

— Не поймали что?

— Это самое, мисс. В естественнонаучной аудитории, мисс. Мы там его видели. Просто ужас.

Гарриет села в кровати, ошеломленная новостью.

— Оно убежало, мисс, и страшно буйствовало, мало ли что оно еще вытворит. Мы решили, что об этом надо кому-то рассказать.

— Ради бога, Кэрри, расскажите все по порядку. Сядьте обе и начните с самого начала.

— Но как же, мисс, надо ведь пойти и посмотреть, что оно делает. Оно вылезло из фотолаборатории через окно. Может, оно в эту самую минуту кого-нибудь убивает. Лаборатория заперта изнутри — а вдруг там труп и лужи крови?

— Не болтайте чепухи, — сказала Гарриет, но вылезла из постели и теперь отыскивала тапочки. — Если кто-то устраивает очередной розыгрыш, мы попробуем ему помешать. Но бросьте эту чушь про кровь и трупы. Куда оно убежало?

— Мы не знаем, мисс.

Гарриет посмотрела на разгоряченную толстушку Кэрри: лицо ее сморщилось и подрагивало, глаза истерично выпучились. Гарриет никогда особо не доверяла главному скауту, а ее не в меру энергичный нрав списывала на больную щитовидку.

— Где декан?

— Ждет вас у дверей аудитории, мисс. Она велела вас привести…

— Хорошо.

Гарриет сунула фонарик в карман халата и поспешно вышла из комнаты вместе со скаутами.

— Теперь коротко расскажите, в чем дело. И не шумите.

— Так вот, мисс, Энни ко мне приходит и говорит…

— Во сколько это было?

— С четверть часа назад, мисс, может, раньше, может, позже.

— Около того, мадам.

— Я себе сплю, снов не вижу, а тут Энни говорит: «Ключи у тебя, Кэрри? В аудитории неладное творится». А я ей и говорю…

— Погодите. Пусть сначала расскажет Энни.

— Да, мадам. Вы ведь знаете естественнонаучную аудиторию в Новом дворе, ее видно из нашего крыла. Я проснулась в половине второго, посмотрела в окно и увидела, что в аудитории горит свет. Странно, подумала я, с чего бы в такой час. А потом увидела: за шторами будто кто-то движется.

— Значит, шторы были задернуты?

— Да, мадам, но они же желтые, так что тень была хорошо видна. Я какое-то время на нее смотрела, а потом фигура исчезла, а свет остался. Чудно, подумала я. Тогда я разбудила Кэрри и попросила у нее ключи, чтобы проверить, не творится ли там неладное. Она тоже увидела свет, а я ей и говорю: «Пошли со мной, Кэрри. Мне одной страшно». И Кэрри пошла.

— Как вы шли: через трапезную или через двор?

— Через двор, мадам. Думали, так быстрее. Через двор и железные ворота. Мы попытались заглянуть в окно, но оно было заперто, а шторы плотно закрыты.

Они вышли из Тюдоровского здания, оставив позади вполне безмятежные коридоры. В Старом дворе тоже царила тишина. В библиотечном крыле было темно, только в окне мисс де Вайн горела лампа да в коридорах мерцал тусклый свет.

— Аудитория была заперта, и ключ в замке: я попыталась посмотреть через замочную скважину, но ничего не разглядела. А потом вдруг я заметила, что занавеска на двери не до конца задернута — а дверь-то стеклянная, вы знаете, мисс. Я заглянула в щель и увидела какую-то черную фигуру, мадам. «Вон оно!» — говорю. А Кэрри говорит: «Дай я посмотрю», — и меня толкает. Я ударилась локтем об дверь и, наверно, его спугнула: свет сразу погас.

— Да, мисс, — горячо подхватила Кэрри. — А я говорю: «Вон оно!» — а тут вдруг страшный треск, просто жуткий, и что-то грохнулось. Я и завопила: «Оно нас увидело!»

— А я говорю Кэрри: «Беги скорей за деканом!» Кэрри пошла за деканом, а оно еще некоторое время возилось за дверью, а потом я больше ничего не слышала.

— Пришла декан, и мы еще немного подождали, а потом я говорю: «Неужели оно там лежит с перерезанным горлом?» А декан говорит: «Ну хватит уже! Вели вы себя глупее некуда. Оно вылезло в окно». А я говорю: «Но ведь на всех окнах решетки». А декан мне: «Оно вылезло через окно фотолаборатории». Дверь лаборатории тоже была заперта. Мы выбежали на улицу и посмотрели: окно и правда нараспашку. Тогда декан велела: «Позовите мисс Вэйн». И мы пошли за вами, мисс.

Они подошли к восточному углу Нового двора — там их ждала мисс Мартин.

— Боюсь, наша старая знакомая улизнула, — сказала декан. — Зря мы сразу не подумали о том окне. Я обошла двор кругом, но ничего подозрительного не заметила. Будем надеяться, она легла спать.

Гарриет осмотрела дверь. Она явно была заперта изнутри, а занавеска задернута не до конца. Но внутри было темно и тихо.

— Что намерен предпринять Шерлок Холмс? — поинтересовалась декан.

— Думаю, нужно войти, — сказала Гарриет. — Я так понимаю, у вас нет длинных плоскогубцев? Нет? Тогда попробуем разбить стекло.

— Не порежьтесь.

Сколько раз, подумала Гарриет, ее собственный детектив, Роберт Темплтон, врывался в комнату, вышибая дверь, и обнаруживал на полу труп финансиста! С нелепым чувством, будто разыгрывает спектакль, она приложила край халата к стеклянной панели и резко ударила по ней кулаком. К ее удивлению, стекло разбилось и, тихонько звеня, посыпалось внутрь — как и должно было. Оставалось обернуть руку шарфом или носовым платком, чтобы не порезаться и не оставить лишних отпечатков пальцев на ключе и дверной ручке. Декан любезно дала ей чем обмотать руку, и Гарриет открыла дверь.

Первым делом она посветила на выключатель. Он не был нажат — Гарриет нажала его концом фонарика. Помещение осветилось.

Это была голая, неуютная комната, оборудованная лишь парой длинных столов, твердыми стульями и доской. Она называлась естественнонаучной аудиторией отчасти потому, что мисс Эдвардс иногда использовала ее для индивидуальных занятий, где ей было не слишком нужно оборудование, в первую же очередь — потому, что некий давно почивший благодетель в свое время пожертвовал колледжу деньги, а вместе с ними уйму книг по естественным дисциплинам, наглядных анатомических пособий, портретов покойных ученых и витрин с минералами. И так непонятно, что делать с таким богатством, но благодетель еще и потребовал, чтобы весь этот скарб разместили в одной комнате. В других отношениях комната не слишком подходила на роль естественнонаучной аудитории — разве что была соединена с чуланом, где находилась раковина. По этой причине фотолюбители использовали чулан как лабораторию и так его и называли.

Гарриет и декан без труда обнаружили источник треска и грохота, которые слышали скауты. Доска была опрокинута, стулья беспорядочно сдвинуты: похоже, торопясь выбраться из темной комнаты, злоумышленница натыкалась на мебель. Но интереснее всего было другое — то, что лежало на столе. Газетный лист, на котором стояла банка с клеем (а в банке кисточка), дешевая писчая бумага и картонная коробочка с вырезанными буквами. Кроме того, на столе валялось несколько записок, склеенных в привычной для злоумышленницы манере и написанных в ее стиле, а образчик незаконченной работы валялся на полу. Очевидно, ее застигли врасплох.

— Так вот где она их клеит! — воскликнула декан.

— Да, — сказала Гарриет. — Интересно, почему? Ведь сюда может войти кто угодно. Почему не у себя в комнате? Прошу вас, декан, не поднимайте записку. Давайте пока не будем ничего трогать.

Дверь в чулан была открыта. Гарриет направилась туда, осмотрела раковину и подоконник. В пыли отпечатался след — на подоконник явно взбирались.

— А что под окном?

— Мощеная дорожка. Боюсь, там вы мало что найдете.

— Вы правы, а к тому же это место ниоткуда не видно — только из ванных в коридоре. Так что, скорее всего, никто не заметил, как она вылезла. Раз уж ей зачем-то надо ваять свои послания в аудитории, эта аудитория достаточно удобна. Что ж, кажется, нам здесь делать больше нечего. — Тут Гарриет резко повернулась к скаутам. — Энни, вы говорите, вы ее видели.

— Не то чтобы прям видела, мадам, то есть не узнала. Она была вся в черном и сидела за дальним столом спиной к двери. Кажется, что-то писала.

— А вы не разглядели ее лица, когда она встала и пошла тушить свет?

— Нет, мадам. Я сказала Кэрри, а она сказала, что сама хочет посмотреть, и задела дверь, а я велела ей не шуметь — и свет погас.

— А вы, Кэрри, ничего не видели?

— Не скажу точно, мисс, я так перенервничала. Я видела свет, а потом ничего.

— Наверное, она прокралась вдоль стены к выключателю, — предположила декан.

— Наверняка. Не могли бы вы войти в аудиторию и сесть за стол — на тот стул, который выдвинут? А я встану у двери и проверю, что мне отсюда видно. Потом я постучу по стеклу, а вы как можно быстрее вставайте, пробирайтесь по стенке, чтобы я вас не видела, и гасите свет. Скажите, Энни, занавеска висела вот так, или я ее сдвинула, когда разбивала стекло?

— Вроде бы так, мадам.

Декан вошла в аудиторию и села за стол. Гарриет заперла дверь и приникла к просвету в двери. Ближе к стене занавеска была отдернута. Гарриет могла видеть окно, концы обоих столов и то место под окном, где раньше стояла доска.

— Посмотрите-ка, Энни. Вот так все было?

— Так, мадам. Только доска, конечно, была на месте.

— А теперь разыграйте всю эту сцену. Скажите Кэрри, что вы там ей говорили, а вы, Кэрри, заденьте дверь, как тогда.

— Хорошо, мадам. Я сказала: «Вон она! Мы ее поймали». И отскочила — вот так.

— А я сказала: «О боже! Дай я сама погляжу», — и вроде как оттолкнула Энни и задела дверь — вот так.

— А я сказала: «Осторожнее! Что ты делаешь?»

— А я сказала: «Ой, мама!» — или что-то в этом роде, заглянула в щель и никого не увидела…

— А сейчас вы кого-нибудь видите?

— Нет, мисс. А пока я пыталась что-то рассмотреть, свет погас.

Свет погас.

— Ну как? — спросила декан, подкравшись к просвету в двери.

— Отличная работа, — сказала Гарриет. — Тютелька в тютельку.

— Как только вы стукнули в дверь, я сразу отскочила вправо и потом прокралась вдоль стены. Меня было слышно?

— Совсем не было. У вас ведь тапочки на мягкой подошве?

— Мы и тогда ничего не слышали, мисс.

— Она тоже, наверное, была в мягких тапочках. Что ж, похоже, все ясно. Обойдем еще раз колледж, проверим, все ли в порядке, — и можно идти спать. Вы обе можете идти, Кэрри, — мы с мисс Мартин справимся.

— Хорошо, мисс. Пошли, Энни. Хотя не представляю, кто после такого уснет.

— Да прекратите вы, наконец, этот шум?!

Голос принадлежал негодующей студентке в пижаме.

— Что люди спят, вы не подумали? Здесь вам коридор, а не… О, мисс Мартин, извините. Что-то случилось?

— Ничего страшного, мисс Пэрри. Простите, что мы вас потревожили. Кто-то не погасил свет в аудитории, и мы пришли посмотреть, в чем дело.

Студентка удалилась, качнув взъерошенной головой, — понятно было, что она обо всем этом думает. Скауты тоже ушли. Декан повернулась к Гарриет:

— А зачем надо было реконструировать преступление?

— Я хотела выяснить, могла ли Энни и правда видеть то, что видела. Люди ее склада склонны давать волю воображению. Вы не против, я запру дверь и возьму ключ? Я хотела бы кое с кем посоветоваться.

— А, — сказала декан, — наверное, с тем галантным джентльменом, что на Сент-Кросс-роуд облобызал мне ноги с воплем: «И декана вполне проявила походка»?[226]

— На него похоже. У вас и правда прелестные ножки, декан. Я тоже это отметила.

— Ими много кто восхищался, — с довольным видом признала декан, — но еще ни разу в столь людном месте и после всего пяти минут знакомства. «Вы просто дурашливый молодой человек», — сказала я его светлости. «Человек — бесспорно, — ответил он, — и, пожалуй, достаточно дурашливый, чтобы позволить себе быть молодым». — «Пожалуйста, встаньте, — сказала я, — здесь не место быть молодым». А он очень любезно ответил: «Извините, что строил из себя фигляра. Оправданий у меня нет, но простите меня, пожалуйста». Ну я и пригласила его к нам на ужин.

Гарриет покачала головой:

— Боюсь, вы попали под влияние белокурых волос и стройной фигуры. И слово вольное из уст худого в устах у полных будет лишь нахальством.[227]

— Это могло бы быть крайним нахальством — но не было. Интересно, что он скажет о сегодняшнем происшествии. И пойдемте проверим, не затеял ли полтергейст чего нового.

Но ничего подозрительного они не обнаружили.

Гарриет позвонила в «Митру» перед завтраком.

— Питер, могли бы вы прийти не в шесть, а с утра?

— Через пять минут буду, где вы скажете. «Если только она попросит, они босиком пойдут в Иерусалим, ко двору Великого хана, в Ост-Индию и принесут ей птицу, чтобы она носила ее на шляпе».[228] Что-то случилось?

— Ничего. Просто появились кое-какие улики. Но ничего срочного. Спокойно доедайте яичницу с беконом.

— Через полчаса буду на Джоветт-уок.

Он явился с Бантером и фотокамерой.

Гарриет провела их в кабинет декана и изложила суть дела. Мисс Мартин кое-что добавила и осведомилась, желает ли Уимзи допросить скаутов.

— Не сейчас. Думаю, вы задали все необходимые вопросы. Лучше осмотрим аудиторию. Насколько я понимаю, туда можно попасть только через этот коридор. Две комнаты по левой стороне — там ведь живут студентки? Одна комната по правой стороне. Других комнат нет — только ванные и так далее. А где дверь в лабораторию? Вот эта? Ее видно от двери в аудиторию, так что выбраться она могла только через окно. Понятно. Вы говорите, комната была заперта изнутри, а занавеска задернута именно так, как сейчас? Вы уверены? Хорошо. Можно мне ключ?

Он распахнул дверь и заглянул в аудиторию.

— Сфотографируйте это, Бантер. У вас в этом здании хорошие, добротные двери. Натуральный дуб. Ни краски, ни лака.

Он вынул из кармана лупу и бегло оглядел выключатель и дверную ручку.

— Я своими глазами увижу сеанс дактилоскопии? — спросила декан.

— Ну конечно, — сказал Уимзи. — Впрочем, особой пользы он нам не принесет, зато впечатлит зрителя и вызовет доверие. Бантер, вдуватель. Сейчас вы убедитесь, — он быстро присыпал белым порошком дверной косяк и ручку, — сколь неистребима привычка касаться двери, когда ее открываешь. — Он сдул лишний порошок — и взору предстало великое множество наложенных друг на друга отпечатков пальцев. — Отсюда прекрасный старинный обычай снабжать дверной замок наличником. Можно мне взять стул из ванной? О, благодарю вас, мисс Вэйн, я не имел в виду, чтоб вы сами его приносили. — Он распылил порошок выше по дверному косяку.

— Конечно же вы не надеетесь и там найти отпечатки пальцев, — сказала декан.

— Я бы страшно удивился, их там обнаружив. Это всего лишь показательное мероприятие: продемонстрировать добросовестность и дотошность. Таков порядок, как сказал бы полицейский. Могу вас поздравить: у вас в колледже почти идеальная чистота. Ну вот и все. Теперь устремим пристальный взор на лабораторию: там надо проделать то же самое. Ключ? Благодарю вас. Как видите, здесь отпечатков меньше. Полагаю, в эту комнату часто входят через аудиторию. Вероятно, поэтому же сверху дверной косяк запылился. Что-нибудь всегда упустишь, верно? Линолеум тем не менее тщательнейшим образом подметен и натерт. Обязательно ли вставать на четвереньки и осматривать следы на полу? Это на удивление неполезно для брюк, а толку обычно никакого. Лучше осмотрим окно. Да, кто-то определенно через него вылезал. Но это мы и так знали. Вылезая, она взобралась на раковину и опрокинула стоявшую там мензурку.

— А еще наступила в раковину, — добавила Гарриет, — и оставила на подоконнике влажный и грязный след. Теперь-то он, разумеется, высох.

— Да, но это доказывает, что она в самом деле выбралась из комнаты именно этим способом и именно тогда. Впрочем, доказывать это и не требовалось. Другого пути наружу просто нет. Это не старая добрая задачка про труп в опечатанной комнате. Вы там закончили, Бантер?

— Да, милорд, я сделал три снимка.

— Очень хорошо. Вас ведь можно попросить протереть эти двери? — Он с улыбкой повернулся к декану. — Понимаете, даже если мы установим, кому принадлежат все эти отпечатки, мы получим лишь список людей, каждый из которых имел полное право сюда заходить. Да к тому же злоумышленница, как и любой в наши дни, скорее всего, сообразила надеть перчатки.

Он обвел комнату критическим взглядом:

— Мисс Вэйн!

— Да?

— Вас кое-что насторожило. Что именно?

— Вы ведь и сами знаете.

— Знаю — и убежден, что наши сердца бьются в такт. Но скажите мисс Мартин.

— Когда злоумышленница выключила свет, она стояла у двери. Затем она кинулась в лабораторию. Но почему она повалила доску — доска же находится не между двумя дверями, а вовсе в стороне.

— Вот-вот.

— Ну это же так понятно! — воскликнула декан. — В темной комнате ничего не стоит заплутать. Однажды ночью у меня перегорела лампочка в ночнике, и я, пока искала выключатель, впечаталась носом в платяной шкаф.

— Ну вот! — сказал Уимзи. — Голос рассудка разбил все наши построения, как струя холодной воды горячий стакан. И все-таки я вам не верю. До лаборатории она могла добраться по стенке. Но что-то заставило ее вернуться в середину аудитории.

— Наверное, забыла что-нибудь на столе.

— Это больше похоже на правду. Но что именно? Что могло бы ее выдать?

— Скажем, носовой платок или что-нибудь, чем она придавливала наклеенные буквы.

— Допустим. Насколько я понимаю, записки вы нашли в нынешнем состоянии. Вы не проверяли, клей уже высох?

— Я только потрогала вот эту неоконченную записку на полу. Видите, как она это делала? Проводила клеем полоску, а поверх выкладывала строчку из букв. Одну строчку она не кончила: бумага была еще липкой, но уже не мокрой. Но мы пришли минут через пять — десять после ее ухода.

— А другие записки вы не проверяли?

— Увы, нет.

— Просто любопытно, как долго она здесь работала. Она неплохо потрудилась. Что ж, сейчас мы все проверим другим способом. — Он взял со стола коробочку с вырезанными буквами. — Грубый коричневый картон, думаю, нет смысла проверять отпечатки пальцев — все равно они могут быть чьи угодно. Она почти закончила работу — в коробке всего-то букв двадцать, да и из них куча странных: всякие «ц», «х» да «ш». Интересно, как должна была кончаться последняя записка?

Он поднял листок с пола и осмотрел его:

— Адресовано вам, мисс Вэйн. Вам впервые выпала такая честь?

— Да, впервые — после того раза.

— Так-так. «Даже не надейся меня поймать. Мне на тебя начхать, ты…» — дальше должен был следовать эпитет из оставшихся в коробке букв. Если вам хватит словарного запаса, можете составить его сами.

— Но… лорд Питер…

Она так давно не обращалась к нему подобным образом, что даже смутилась. И в то же время ей нравилась его официальная манера.

— Я одного никак не пойму: зачем она вообще сюда пришла?

— В том и загадка, да?

На столе стояла лампа. Питер в задумчивости щелкал выключателем.

— Да. Почему бы не наклеить их в своей комнате? Зачем так рисковать?

— Простите, милорд.

— Да, Бантер?

— Быть может, это пригодится в расследовании.

Бантер нырнул под стол и вынырнул с длинной черной шпилькой в руке.

— Боже мой, Бантер! Словно страница из позабытой книги. Многие ли такими пользуются?

— В наши дни довольно многие, — откликнулась декан. — Небольшие пучки на затылке снова в моде. Я и сама пользуюсь шпильками, но у меня бронзовые. И некоторые студентки ими пользуются. И мисс Лидгейт — но у нее, наверное, тоже бронзовые.

— Я знаю, у кого такие черные шпильки, — сказала Гарриет. — Я сама имела удовольствие втыкать их ей в пучок.

— Разумеется, мисс де Вайн. Наша Белая Королева. Она их вечно везде рассыпает. Только вот думаю, что из всей профессорской она единственная никогда не заходит в эту аудиторию. Она не ведет занятий, не пользуется фотолабораторией и не сверяется с естественнонаучными книгами.

— Прошлой ночью, когда я шла сюда, она работала у себя в комнате, — сказала Гарриет.

— Вы ее видели? — тут же откликнулся Уимзи.

— Простите. Я идиотка. Я хотела только сказать, что у нее в окне горела настольная лампа.

— Для того чтобы установить алиби, включенной лампы мало, — сказал Уимзи. — Боюсь, придется мне все же вытереть собой пол.

Вторую шпильку подобрала декан — в том месте, где и следовало ожидать, в углу возле раковины. Она была так горда своими детективными способностями, что почти забыла о значении этой находки — пока огорченное восклицание Гарриет не вернуло ее к действительности.

— Мы еще не установили владелицу шпилек, — успокоил их Питер. — Это будет небольшое задание для мисс Вэйн. — Он собрал со стола записки. — Присоединю их к делу. Как я понимаю, на доске нам никакого послания не оставили?

Он поднял доску и поставил ее на подставку, к окну. На ней обнаружилось лишь несколько химических формул, нацарапанных мисс Эдвардс.

— Глядите! — вдруг сказала Гарриет. — Теперь понятно, зачем она пошла к окну. Она думала через него и вылезти, но забыла про решетки. Только когда она отдернула шторы и их увидела, то вспомнила про лабораторию и поспешила обратно, уронив подставку и раскидав стулья. Судя по всему, она пробежала между окном и подставкой, поскольку подставка вместе с доской упали вперед, а не назад, к окну.

Питер задумчиво посмотрел на нее. Затем вернулся в лабораторию, опустил и поднял раму. Она двигалась легко и почти беззвучно.

— Будь это здание построено похуже, — почти с упреком обратился он к декану, — кто-нибудь услышал бы, как открывают окно, прибежал бы и поймал эту леди. И все равно странно, как Энни ничего не заметила, когда в раковину свалилась мензурка. А если заметила, то, наверное, подумала, что это в аудитории что-то упало — одна из этих стеклянных витрин или что еще. Вы-то ничего не слышали?

— Ничего.

— Значит, она выбралась из аудитории, пока Кэрри ходила за вами. Как я понимаю, ее никто не видел.

— Я опросила тех трех студенток, у кого окна выходят на эту сторону, — сказала Гарриет. — Они ничего не видели.

— Спросите-ка Энни про мензурку. И еще спросите их обеих, не помнят ли они, было окно в лаборатории открыто или закрыто. Не думаю, впрочем, что помнят — но вдруг?

— А что это нам даст? — спросила декан.

— Немногое. Но если окно было заперто, это довод в пользу предположения мисс Вэйн — отчего упала доска. А если окно было открыто, то, вероятно, злоумышленница заранее планировала из него вылезти. Так будет яснее, близорука она или дальнозорка — я имею в виду, по своему умственному складу. Кроме того, можно спросить, видел ли свет в окнах аудитории еще кто-нибудь из скаутского крыла, — и если видел, то во сколько.

Гарриет рассмеялась:

— Это я вам и так скажу. Никто не видел. Если бы видели, то сразу примчались бы нам докладывать. Будьте уверены, сегодня утром слуги только и обсуждали, что рассказ Энни и Кэрри.

— Что верно, то верно, — согласился его светлость.

Повисло молчание. В аудитории ничто больше не представляло интереса для исследования. Гарриет предложила Уимзи осмотреть колледж.

— Я сам хотел это предложить, — ответил он, — если, конечно, у вас есть время.

— Мисс Лидгейт ждет меня через полчаса: грядет новая битва с «Просодией», — сказала Гарриет. — Я не могу не пойти: у нее, бедняжки, осталось так мало времени, а она еще решила добавить новое приложение.

— О нет! — вскричала декан.

— Увы, да. Но мы можем сделать круг и осмотреть основные поля сражений.

— Я прежде всего хотел бы увидеть трапезную, библиотеку, переход между ними, вход в Тюдоровское здание, прежнюю комнату мисс Бартон, план часовни, на котором будет отмечена задняя дверь и то место, где, с божьей помощью, перелезают через стену, а еще путь из Елизаветинского здания в Новый двор.

— Боже! — проговорила Гарриет. — Вы что, всю ночь просидели с моим досье?

— Тсс! Нет, я довольно рано встал. Только тише, чтоб Бантер не услышал — а не то начнет проявлять заботу. Люди время от времени умирают, и черви пожирают их, но не ранний подъем тому причиной.[229] Народная мудрость гласит, что ранний червячок скушает пташку.

— Вы мне напомнили, — сказала декан, — что меня в кабинете ждут полдюжины червячков. Три поздних возвращения в колледж без специального пропуска, два граммофона, включенных в неположенное время, и несанкционированное транспортное средство. До ужина, лорд Питер.

Она поспешила карать нарушительниц, оставив Питера и Гарриет самих осматривать колледж. Из замечаний Питера Гарриет мало что поняла, казалось, он думает о чем-то другом.

— Похоже, — сказал он наконец, — ночами вас теперь будут мало тревожить.

— Почему?

— Во-первых, ночи все короче, а риск все больше. И тем не менее — вы не обидитесь, если я попрошу вас… если я предложу вам принять меры предосторожности?

— Какие меры?

— Револьвер под подушку рекомендовать не буду. Но я подозреваю, что вам и, по крайней мере, еще одному человеку угрожает нападение. Может, это плод больной фантазии. Но если эта баламутница встревожилась и переполошилась — а похоже на то, — следующая выходка может быть вовсе не шуточной.

— Ну, — заметила Гарриет, — по ее собственным словам, ей на меня начхать.

Его внимание привлекло что-то на приборной доске, и он ответил, глядя не на нее, а на машину:

— Да. Но без всякого тщеславия скажу: я бы хотел быть вам мужем, или братом, или любовником — но не тем, что я есть.

— Думаете, ваше пребывание здесь для меня опасно?

— Боюсь, я себе льщу.

— Но ведь если она нападет на меня, то вас она этим не остановит.

— Не факт, что она так ясно мыслит.

— Что ж, я готова рисковать — если придется. И не понимаю, почему было бы легче, если бы вы приходились мне родственником.

— Это был бы уважительный предлог для моего присутствия в колледже. Только не думайте, что я пытаюсь извлечь выгоду из этого дела. Как вы могли заметить, я тщательно соблюдаю все формальности. Просто хочу вас предупредить: знакомство со мной может быть опасно.

— Давайте называть вещи своими именами, Питер. Вы считаете, что, увидев вас здесь, злоумышленница решится на отчаянный шаг — и, вероятно, нападет на меня. И вы очень вежливо мне намекаете, что, возможно, безопаснее было бы замаскировать ваш интерес к делу под интерес иного рода.

— Безопаснее для вас.

— Да, хотя все равно не понимаю, почему вы так думаете. При этом вы уверены, что я лучше умру, чем пойду на такое неловкое для меня притворство.

— А разве нет?

— А сами вы предпочтете видеть меня мертвой, но не в неловком положении.

— Вероятно, это такая форма эгоизма. Но я всецело к вашим услугам.

— Разумеется, если вы столь опасный союзник, я могу попросить вас уехать.

— Я так и вижу, как вы упрашиваете меня уехать, не кончив дела.

— Что ж, Питер, я и в самом деле лучше умру, чем буду притворяться перед вами или вместе с вами. Но только, по-моему, вы все преувеличиваете. Обычно вы не поднимаете никакого переполоха.

— Почему же, довольно часто поднимаю. Однако если рискую только я — что мне до этого переполоха. Но рисковать другими…

— Инстинкт велит вам спрятать женщин и детей.

— Увы, — с горечью признал он, — природные инстинкты невозможно полностью подавить, даже когда того требуют разум и собственные интересы.

— Питер, какая досада. Давайте я познакомлю вас с какой-нибудь милой женщиной, которая только и мечтает, чтоб ее защищали.

— Я попусту растрачу себя. К тому же она станет меня обманывать — из лучших побуждений, для моего же блага, — я такого не вынесу. Я не согласен, чтобы мной тактично манипулировал человек, который должен быть мне ровней. Если мне нужны тактичные подчиненные, я их нанимаю. Как становятся чересчур тактичными — увольняю. Я не о Бантере. Он окатывает меня ледяным душем молчаливого неодобрения. Я его не защищаю, это он меня защищает и сохраняет при том независимость суждений. И все же — я вовсе не собираюсь брать на себя роль защитника — могу я посоветовать вам принять меры предосторожности? Честно говоря, мне не нравится, что эта дама так помешана на ножах и удавках.

— Вы серьезно?

— На этот раз да.

Гарриет хотела было сказать, чтоб он не валял дурака, но вдруг вспомнила, что рассказывала мисс Бартон: как ее обхватили сильные руки. Возможно, это правда. И сразу же мысль о дежурстве в длинных колледжских коридорах ей как-то разонравилась.

— Хорошо, я буду осторожнее.

— Это будет разумно с вашей стороны. А теперь мне пора. Как раз успею, чтобы предстать перед Высоким столом ровно в семь. Ведь в семь?

Она кивнула. Он совершенно буквально понял ее требование прийти утром, вместо того чтобы прийти в шесть. С чувством некоторой опустошенности она побрела воевать с гранками мисс Лидгейт.

Глава XVII

Много вопрошающий много уразумеет и обретет много радости, особенно ежели соотнесет свои вопросы с умениями вопрошаемых, ибо тогда он позволит им говорить с приятностию, а сам не престанет умножать знание. Но да не будут его вопрошания затруднительны, ибо это — удел бахвала; и пусть он не забывает давать каждому высказаться в свой черед.[230]

Фрэнсис Бэкон

— Вы сейчас похожи на нервную мамашу, — заявила декан, — чей сынок должен декламировать «Гибель Гесперуса»[231] на школьном концерте.

— Я скорее чувствую себя как мать Даниила:

А Царь повелел львам своим:

«Куси Даниила. Куси Даниила.

Куси Даниила. Куси!»

— Уррр! — отозвалась декан.[232]

Гарриет и мисс Мартин стояли у двери профессорской, из которой хорошо просматривался вход с Джоветт-уок. На Старом дворе кипела жизнь. Кто-то торопился переодеться к ужину, другие, уже переодевшись, прохаживались группами в ожидании гонга; кто-то играл в теннис; мисс де Вайн вышла из библиотечного крыла, рассеянно поправляя шпильки (которые Гарриет успела проверить и идентифицировать); от Нового двора медленно плыл элегантный силуэт.

— У мисс Шоу новое платье, — заметила Гарриет.

— И какое шикарное! Между прочим, это в честь Даниила.

Лилий нежнее, свежа, как роса.

Спелая дынька, нивы краса.[233]

— Декан, вы подколодная змея.

— Все мы этим грешим. Этот ранний сбор выглядит прямо-таки зловеще. Даже мисс Гильярд надела свое лучшее черное платье со шлейфом. Мы явно рассчитываем взять числом.

Не то чтобы в этом было что-то из ряда вон выходящее: преподаватели вполне могли собраться перед дверью профессорской ясным летним вечером в ожидании ужина, но, оглядевшись, Гарриет признала, что никогда еще они не собирались в столь полном составе до семи. У всех настороженный вид, подумала она, а у некоторых даже враждебный. Избегают смотреть друг другу в глаза, сбились в стаю, будто защищаясь от внешней угрозы. Ей вдруг показалось страшно нелепым, что кто-то может бояться Питера Уимзи, — сейчас они все представлялись ей безобидной группкой нервных пациентов в приемной у дантиста.

— Мы, кажется, встречаем нашего гостя с большой помпой, — произнес вдруг ей в ухо резкий голос мисс Пайк. — Надеюсь, он не робкого нрава?

— Нрава он весьма крутого, — сказала Гарриет.

— О, кстати, — встрепенулась декан, — а как у него с манишкой?

— Вкрутую, разумеется, — запальчиво ответила Гарриет. — Если она хоть раз хлопнет или вздуется, с меня пять фунтов.

— Хотела спросить, — сказала мисс Пайк, — а как получался этот хлопающий звук? Я не решилась задать доктору Трипу столь личный вопрос, но мне очень любопытно.

— Спросите лучше у лорда Питера, — посоветовала Гарриет.

— Если вы считаете, что его это не обидит, то спрошу, — совершенно серьезно ответила мисс Пайк.

Часы Нью-колледжа несколько не в лад прозвонили четыре четверти и пробили семь.

— Пунктуальность — явно одна из добродетелей, присущих нашему джентльмену, — сказала декан, глядя на привратницкую. — Вы бы встретили его, подбодрили перед испытанием.

— Думаете? — Гарриет покачала головой. — Таммаса Йони с толку не собьешь.[234]

Может быть, мужчине и нелегко идти в одиночку по широкому двору под перекрестными взглядами академических дам всех видов и мастей, но это просто детские игрушки в сравнении с долгой дорогой от павильона до питча на «Лордс», когда выбито всего пять калиток, а нужно еще девяносто девять. Тысячи современников могли бы узнать этот легкий, неторопливый шаг, эту уверенную посадку головы. Гарриет дала ему пройти три четверти пути в одиночестве, а затем вышла навстречу:

— Вы не забыли почистить зубы и помолиться?

— Нет, мама. Еще я подстриг ногти, помыл за ушами и взял чистый носовой платок.

Взгляд Гарриет упал на проходивших мимо студенток — увы, они не могли бы сказать о себе то же самое. Они казались растрепанными и неопрятными, и Гарриет внезапно почувствовала благодарность к мисс Шоу, которая всегда уделяет столько внимания одежде. Что касается ее спутника, он весь, от прилизанной желтой шевелюры до кончиков ботинок, излучал опасность. От утреннего настроения не осталось и следа, глаза горели озорством, которого хватило бы на целую стаю диких обезьян.

— Что ж, идемте, и ведите себя прилично. Вы виделись с племянником?

— Виделся. Вероятно, завтра мне придется объявить себя банкротом. Он просил передать вам его любовь, будучи уверенным, видимо, что хоть этого добра у меня осталось вдоволь. И вся она вернулась к вам, хотя была моею.[235] Вам идет яркий цвет.

Тон его был приятно отстраненным, и она надеялась, что он имеет в виду ее платье, а не ярко вспыхнувшие щеки, но кто его знает. Она была рада передать Питера декану, которая подошла приветствовать его и избавила Гарриет от церемонии представления гостя всем присутствующим. Гарриет же могла забавляться, наблюдая за происходящим. Мисс Лидгейт в своей непосредственности встретила Питера точно так же, как встретила бы любого другого гостя, и стала заинтересованно расспрашивать его о ситуации в Центральной Европе. Светская улыбка мисс Шоу лишь подчеркнула отрывистое приветствие мисс Стивенс, которая тут же принялась оживленно обсуждать дела колледжа с мисс Эллисон. Мисс Пайк задала какой-то острый вопрос о недавнем убийстве, мисс Бартон приблизилась к Уимзи с явной целью внушить ему должные взгляды на смертную казнь, но была обезоружена его неколебимым дружелюбием и вместо этого заметила, что сегодня чудесный день.

«Каков артист!» — подумала Гарриет, наблюдая, как мисс Бартон, потерпев поражение, передает его мисс Гильярд.

— Рад знакомству, — говорил тем временем Уимзи, с улыбкой глядя в колючие глаза тьютора по истории. — Ваша статья в «Историческом вестнике» о дипломатических аспектах развода…

(«Боже, — подумала Гарриет. — Надеюсь, он знает, о чем говорит».)

— …поистине мастерски. Мне только кажется, что вы несколько недооценили то давление, которое испытывал Клемент,[236] когда…

— …судя по неизданным донесениям, которые находятся в распоряжении…

— …вы могли пойти в своих рассуждениях дальше. Вы совершенно верно замечаете, что император…

(Да, он действительно читал статью.)

— …искажено предрассудками, но значительное влияние канонического права…

— …необходимо тщательно проверить и заново отредактировать… Бесчисленные ошибки в написании и, по крайней мере, один возмутительный пропуск…

— Если вам понадобится доступ к этим документам, я мог бы вас связать… по официальным каналам… личное знакомство… никаких затруднений…

— У мисс Гильярд такой вид, — сказала декан Гарриет, — словно она получила подарок ко дню рождения.

— Кажется, он предлагает ей доступ к каким-то закрытым источникам информации.

(В конце концов, подумала она, он довольно важная фигура, хотя об этом постоянно забываешь.)

— …не столько политическое, сколько экономическое…

— Раз уж речь зашла о национальных финансах, — заметила мисс Гильярд, — то в этой области мисс де Вайн — признанный авторитет.

Она представила друг другу Питера и мисс де Вайн, и беседа потекла дальше.

— Так, — сказала декан, — мисс Гильярд он безусловно покорил.

— А его безусловно покорила мисс де Вайн.

— Думаю, это взаимно. У нее распустилось несколько прядей — верный знак удовольствия и интереса.

— Да, — согласилась Гарриет.

Уимзи со знанием дела дискутировал об отчуждении монастырской собственности, но она не сомневалась, что на уме у него сплошные шпильки.

— А вот и ректор. Придется их разлучить силой. Ему надо познакомиться с доктором Баринг и вести ее к столу. Ага, все хорошо. Она его прибрала к рукам. Твердое установление королевской прерогативы! Хотите сесть рядом и держать его за руку?

— Не похоже, чтобы он нуждался в моей помощи. Лучше вы. Вне подозрений и при этом источник ценной информации.

— Хорошо. Я сяду рядом и буду щебетать, а вы садитесь напротив и пинайте меня, если я скажу что-то лишнее.

Усевшись в соответствии с этим планом, Гарриет обнаружила не слишком приятное соседство: по одну сторону от нее оказалась мисс Гильярд (которая всегда испытывала к ней неприязнь), а по другую — мисс Бартон (которая все еще беспокоилась о сомнительном детективном хобби Уимзи). А прямо напротив нее сидели два человека, с которыми ей опасно было встречаться взглядами, если она намеревалась сохранить серьезность. С другой стороны от декана очутилась мисс Пайк; с другой стороны от мисс Гильярд, в непосредственном поле зрения Уимзи, — мисс де Вайн. Мисс Лидгейт, эта несокрушимая крепость, уселась в дальнем конце стола и вряд ли могла предоставить ей убежище.

Ни мисс Гильярд, ни мисс Бартон не заговаривали с Гарриет, так что она могла без помех наблюдать за прямолинейными попытками ректора составить мнение об Уимзи и за куда более дипломатичными, но не менее упорными попытками Уимзи составить мнение о ректоре — состязание это сопровождалось неизменной учтивостью с обеих сторон.

Доктор Баринг начала с того, что спросила Питера, показали ли ему колледж и что он о нем думает, добавив с подобающей скромностью, что с архитектурной точки зрения Шрусбери, разумеется, не может состязаться с более старинными учреждениями.

— Учитывая, что архитектура моего собственного старинного учреждения с математической точностью составлена из свержения, выметания, уморжения и обделения,[237] — горько ответил его светлость, — ваше замечание кажется саркастическим.

Ректор, почти поверив, что нарушила правила хорошего тона, стала серьезно уверять гостя, что за ее словами не стояло никаких личных намеков.

— Весьма полезное напоминание, — сказал он в ответ. — Готика девятнадцатого столетия призвана смирить нашу бэйлиоловскую гордыню, чтоб не забывали Бога. Мы разрушили хорошее, чтоб создать плохое, вы же, наоборот, создали мир из ничего — гораздо более по-божески.

Ректор, с трудом маневрируя на скользкой грани между серьезностью и шуткой, нашла наконец опору:

— Вы верно подметили, нам пришлось извлекать все возможное из того малого, что нам доступно, и это очень типично для нашего положения в университете.

— Да, ведь вам приходится обходиться почти без фондов?

Вопрос был задан так, чтобы вовлечь в разговор декана, которая весело ответила:

— Совершенно верно. Но голь на выдумки хитра.

— Учитывая все обстоятельства, даже восхищение может показаться дерзостью. У вас прекрасная трапезная, какой архитектор ее строил?

Ректор тут же принялась излагать главу местной истории, но оборвала рассказ на полуслове:

— Но наверное, вас не особенно интересует вопрос женского образования?

— А что, это все еще вопрос? По-моему, он давно исчерпан. Надеюсь, вы не станете меня спрашивать, одобряю ли я, что женщины делают то или это.

— Отчего же?

— Потому что это предполагало бы, что я имею право одобрять или не одобрять.

— Уверяю вас, — сказала ректор, — даже в Оксфорде все еще встречаются те, кто настаивает на своем праве не одобрять.

— А я думал, что вернулся в цивилизацию.

Тут стали уносить рыбные тарелки, все немного отвлеклись, и ректор воспользовалась возможностью, чтобы перевести разговор на положение дел в Европе. Теперь ее гость был в своей стихии. Гарриет встретилась глазами с деканом и улыбнулась. Но приближался новый экзамен: от международной политики перешли к истории, а история — по крайней мере, в представлении доктора Баринг — была неотделима от философии. Внезапно из переплетения слов вынырнуло зловещее имя Платона, и доктор Баринг выдвинула философскую сентенцию, словно пешку, соблазнительно поставленную en prise.[238]

Многие собеседники устремлялись к неминуемой катастрофе по вине философских пешек доктора Баринг. Пешку можно было съесть двумя способами, оба оказывались роковыми. Можно было притвориться, что знаешь, о чем идет речь; можно было выразить неискреннее желание получить объяснения. Его светлость улыбнулся нежной улыбкой и отказался разыгрывать гамбит.

— Это за пределами моего понимания. У меня не философский склад ума.

— А как вы определяете философский склад ума, лорд Питер?

— Никак. Определения — опасная штука. Но я знаю, что философия для меня — закрытая книга, как музыка для тех, у кого нет слуха.

Ректор бросила на него быстрый взгляд, но не увидела ничего, кроме невинного профиля, задумчиво склоненного над тарелкой, — так цапля сидит у пруда.

— Очень удачный пример, — сказала ректор. — У меня как раз нет музыкального слуха.

— Правда? Я так и думал, — невозмутимо отозвался он.

— Очень интересно. И откуда вы узнали?

— Может быть, что-то в звучании голоса. — Он посмотрел ей в глаза честными серыми глазами. — Но это рискованный вывод, и, как вы заметили, я не стал его делать. Истинное искусство шарлатана — выудить признание и представить его как собственное умозаключение.

— Вот как, — сказала доктор Баринг. — Вы с удивительной прямотой раскрываете свои приемы.

— Вы бы все равно заметили, так лучше уж я разоблачу сам себя и создам себе незаслуженную репутацию человека, неспособного солгать. Главное преимущество правды в том, что ей никто не верит, — это суть ψενδῆ λέγειν ᾥς δεῖ.[239]

— Значит, есть все же философ, чьи книги для вас не закрыты? В следующий раз я начну с Аристотеля.

Она повернулась к соседке слева, освобождая его от ответа.

— Простите, — сказала декан, — мы не можем предложить вам крепких напитков.

Его лицо ясно выражало смесь настороженности и лукавства.

— Как уцелеть под бороной, известно жабе лишь одной.[240] Вы всегда испытываете своих гостей коварными вопросами?

— Пока не напоремся на Соломона. Вы прошли испытание с честью.

— Тсс! Главная мудрость в светской беседе — знать пределы собственных возможностей.

— Бывало, студентов и нервных молодых донов уносили отсюда в конвульсиях, и все потому, что им не хватало духа честно признаться в собственном невежестве.

— Потому что они не так умны, как Сократ, — добавила мисс Пайк, перегибаясь через декана, — который признавался в незнании довольно часто.

— Ради бога, не поминайте Сократа! — взмолился Уимзи. — А то все начнется сначала.

— Нет, — успокоила его декан. — Сейчас она не станет больше задавать вопросов, разве что спросит что-то, чего не знает.

— Я хочу задать один вопрос, если только вы не поймете его превратно, — сказала мисс Пайк.

Разумеется, она все еще раздумывала о манишке доктора Трипа и намеревалась получить разъяснение. Гарриет надеялась, что Уимзи правильно поймет ее любопытство: не как жеманство, а как ненасытную жажду точной информации, столь характерную для ученого ума.

— Этот феномен, — с готовностью ответил он, — входит в сферу моей компетенции. Он является следствием того, что человеческий торс обладает большей вариативностью, чем готовая сорочка. Описанный вами взрывной звук возникает, когда манишка несколько длинновата для ее носителя. Жесткие края чуть раздвигаются из-за наклона туловища, а потом возвращаются в прежнее положение и соприкасаются с громким щелчком, похожим на тот, что издает надкрылье некоторых жуков. Звук этот не следует путать с тиканьем точильщика пестрого, который издается при помощи челюстей и считается любовным призывом. Щелканье манишки не имеет любовных коннотаций и лишь создает неудобство насекомому. Его можно устранить, более тщательно выбирая сорочку или же, в крайнем случае, сшив ее по мерке.

— Спасибо большое, — сказала мисс Пайк. — Это исчерпывающее объяснение. В наше время не будет слишком большой вольностью провести параллель со старомодным корсетом, который мог причинять сходные неудобства.

— Неудобство могло быть еще более значительным в случае ношения доспехов, — добавил Уимзи, — их приходилось подгонять с большой точностью, чтобы в них вообще можно было двигаться.

В этот момент мисс Бартон отвлекла Гарриет каким-то замечанием, и она потеряла нить разговора, а когда снова прислушалась, мисс Пайк рассказывала своим соседям любопытные подробности о минойской цивилизации, а ректор явно ждала конца ее объяснений, чтобы снова вонзить когти в лорда Питера. Повернувшись направо, Гарриет увидела, что мисс Гильярд наблюдает за группой со странно сосредоточенным выражением. Гарриет попросила ее передать сахар, и та с усилием вернулась с небес на землю.

— Кажется, они там отлично поладили, — сказала Гарриет.

— Мисс Пайк любит работать на публику, — ответила мисс Гильярд с такой злобой, что Гарриет застыла в изумлении.

— Мужчине полезно иногда посидеть и послушать, — заметила она.

Мисс Гильярд рассеянно согласилась. После небольшой паузы, во время которой все продолжали трапезу, она вновь заговорила:

— Ваш друг уверяет, что может обеспечить мне доступ к одной частной коллекции исторических документов во Флоренции. Как вы полагаете, он действительно намерен это сделать?

— Если он обещал, то обязательно сделает.

— Приму ваше ручательство, — сказала мисс Гильярд. — Я рада это слышать.

Тем временем ректор вновь завладела вниманием гостя и что-то серьезно говорила ему негромким голосом. Он внимательно слушал, чистя яблоко, узкие ленты кожуры медленно скользили между его пальцами. Он что-то спросил, покачал головой:

— Это очень маловероятно. Я бы сказал, почти никакой надежды.

Гарриет спрашивала себя, уж не обсуждают ли они анонима, но в этот момент Питер произнес:

— Триста лет назад это значило довольно мало. Но сейчас на дворе век национального самоутверждения, колониальной экспансии, век варварских вторжений, упадка и разрушения — все сжаты во времени и пространстве, все вооружены отравляющим газом и следуют восходящему движению развитой цивилизации. В такой век принципы опаснее страстей. Стало необыкновенно легко убивать людей в огромных количествах, а первое, что делает принцип — если это действительно принцип, — убивает кого-то.

— Настоящая трагедия не в борьбе добра со злом, а в борьбе добра с добром. У этого конфликта нет решения.

— Да. И это, разумеется, не может не тревожить упорядоченный ум. Можно покориться неизбежному, и тебя назовут кровожадным прогрессистом. Или можно пытаться выиграть время, и тогда тебя назовут кровожадным реакционером. Но когда главный аргумент — кровь, то любой спор обернется кровопролитием.

Ректор и бровью не повела, услышав это пророчество.

— Иногда я думаю, можно ли выиграть что-нибудь, пытаясь выиграть время.

— Ну, если достаточно долго не отвечать на письма, некоторые из них ответят сами на себя. Никто не может предотвратить падение Трои, но человек скучный и осмотрительный может вынести из города ларов и пенатов, хоть он и рискует, что к его имени приклеится эпитет pius.[241]

— Считается, что университеты всегда должны быть в авангарде прогресса.

— Но все эпические битвы — удел арьергарда: взять хоть Ронсеваль, хоть Фермопилы.[242]

— Что ж, — смеясь, сказала ректор, — умремте ж с честью, не оставив по себе ничего, кроме эпоса.

Она окинула взглядом весь Высокий стол, поднялась и величественно вышла из трапезной. Питер вежливо прислонился к панелям, давая дорогу донам, и оказался у края помоста как раз вовремя, чтобы поймать шарф, соскользнувший с плеч мисс Шоу. Гарриет спускалась по ступенькам между мисс Мартин и мисс де Вайн, которая заметила:

— Вы — смелая женщина.

— Почему? — спросила Гарриет. — Потому что привожу сюда своих друзей и подвергаю их испытанию?

— Ерунда! — вмешалась декан. — Мы все вели себя примерно. Даниил до сих пор не съеден — один раз он даже укусил льва. Кстати, он правда догадался?

— Про музыкальный слух? Может, даже чуть более нечаянно, чем изображал.

— Он собирается весь вечер расставлять нам капканы?

На мгновение Гарриет поразилась, как странно все складывается. Она снова смотрела на Уимзи как на опасного противника, встав на сторону женщин, которые со странным великодушием принимали у себя инквизитора. Однако она ответила:

— Если и собирается, то на самом виду и галантно продемонстрировав механизм действия.

— Уже после того, как жертва попалась. Очень утешительно.

— Этот мужчина способен обуздать себя, когда ему нужно, — сказала мисс де Вайн, отмахиваясь от легкой пикировки. — Мне жаль того, кто пойдет против его принципов, каковы бы они ни были и если они вообще есть.

Она отделилась от группы и угрюмо направилась в профессорскую.

— Любопытно, — заметила Гарриет. — Она сказала о Питере Уимзи то, что я всегда думала о ней самой.

— Узнала родственную душу?

— Или противника, достойного ее клинка… Но я зря так говорю.

Тут Питер и его спутница поравнялись с ними, и декан увела вперед мисс Шоу. Питер улыбнулся Гарриет странной, вопросительной улыбкой:

— Что вас тревожит?

— Питер, я чувствую себя Иудой!

— Чувствовать себя Иудой — одна из профессиональных обязанностей сыщика. Боюсь, это работа не для джентльмена. Ну что, умоем руки, как Пилат, и будем гордиться своей респектабельностью?

Она взяла его под руку:

— Нет, мы уже ввязались. Давайте вместе опускаться на дно.

— Замечательно. И будем сидеть на сточной трубе, как те любовники в фильме Штрогейма.[243]

Под тонким сукном она чувствовала его мускулы, успокаивающее тепло руки. Гарриет подумала: «Мы с ним — из одного мира, все остальные — пришельцы». И еще: «Черт бы их всех побрал! Это наша личная битва, что они все тут делают?» Но это было абсурдно.

— Что мне нужно делать, Питер?

— Кидайте мне мяч, когда он выкатится из круга. Но незаметно. Просто используйте свой разрушительный талант придерживаться темы и говорить правду.

— Это нетрудно.

— Вам нетрудно. За это я вас и люблю. Вы не знали? Нет, сейчас мы не можем об этом поспорить, они подумают, будто мы что-то замышляем.

Она отпустила его руку и вошла в профессорскую первой, внезапно смутившись и оттого глядя с вызовом. Кофе был уже подан, и все собрались вокруг стола. Она увидела, как мисс Бартон подходит к Питеру, вежливо предлагая ему десерт, однако в глазах ее светится решимость. Гарриет больше не беспокоилась за Питера. Он кинул ей новую кость, и она должна была как следует ее разгрызть. Взяв кофе и сигарету, Гарриет удалилась в угол. Она часто спрашивала себя, в отстраненной манере, что именно в ней привлекло Питера — привлекло, очевидно, с самого первого дня, когда она сидела на скамье подсудимых, когда давала показания, от которых зависела ее жизнь. Теперь она это знала, но трудно было найти два более неподходящих качества, чем эти, чтобы объяснить ими чью-то преданность.

— И вы не чувствуете никакого неудобства, лорд Питер?

— Нет, я бы так не сказал. Но разве мое или чье-то еще удобство имеет такое уж большое значение?

Мисс Бартон, видимо, сочла фразу легковесной, но Гарриет услышала знакомые безжалостные нотки: «Пусть это будет сколь угодно болезненно — какая разница, если получится хорошая книга?» Ладно, пусть себе спорят. Неприятные качества, да. Но если он сказал правду, это многое объясняет. Именно эти черты характера можно разглядеть в самых тяжелых обстоятельствах. «Беспристрастность суждений… Если вы нравитесь кому-то за это качество, такая симпатия искренна». А это сказала мисс де Вайн, вон она сидит, недалеко, ее глаза за толстыми стеклами очков устремлены на Питера со странным, изучающим выражением.

Все беседовали, разбившись на группы, но постепенно беседа стала смолкать, прерываться паузами. Все начали разбредаться, садиться. Стали отчетливо слышны голоса мисс Эллисон и мисс Стивенс. Они обсуждали какие-то дела колледжа, взволнованно и огорченно. Позвали мисс Берроуз, чтобы спросить ее мнение. Мисс Шоу повернулась к мисс Чилперик и сделала какое-то замечание о купании в Девичьей запруде.[244] Мисс Чилперик стала отвечать — отвечала она слишком пространно, ее долгая речь привлекла внимание, она смутилась и замолчала. Мисс Лидгейт с тревожным выражением лица слушала рассказ миссис Гудвин о ее сынишке, на середине истории мисс Гильярд, сидевшая неподалеку, решительно поднялась, потушила сигарету, смяв ее в пепельнице, и медленно, словно нехотя, двинулась к оконной нише, возле которой все еще стояла мисс Бартон. Гарриет видела, как ее сердитый, горящий взгляд остановился на склоненной голове Питера, потом метнулся к окну, снова вернулся. Мисс Эдвардс сидела неподалеку на низком кресле, по-мужски уперев руки в колени, она наклонилась вперед, будто чего-то ждала. Мисс Пайк стояла, прикуривая сигарету и явно ища возможности привлечь внимание Питера, она была оживлена, заинтересована, чувствовала себя явно свободнее остальных. Декан, устроившись на пуфике, прислушивалась к разговору Питера и мисс Бартон. На самом деле к их разговору прислушивались все, хотя и пытались сделать вид, что это просто обычный гость — не враг, не шпион. Они старались не показывать виду, что он в центре внимания, хоть он и занимал мысли всех присутствующих.

Ректор, сидя в глубоком кресле у камина, не пыталась исправить положение. Постепенно, один за другим, все разговоры иссякли и замерли, оставив лишь тенор, который звучал словно сольная партия инструмента, исполняющего каденцию при молчании оркестра.

— Казнь виновных неприятна, но куда хуже истребление невинных. Если вы жаждете моей крови, то не позволите ли вручить вам более подходящее оружие?

Он огляделся и увидел, что все, кроме них и мисс Пайк, сидят в молчании, сделал небольшую вопросительную паузу, которая выглядела как дань вежливости, но которую Гарриет мысленно назвала «теат ральной».

Мисс Пайк первая двинулась к большому дивану, стоявшему рядом с сиденьем в оконной нише, которое заняла мисс Гильярд, и спросила, усаживаясь в уголке:

— Вы имеете в виду жертв убийцы?

— Нет, — ответил Питер. — Я имею в виду своих собственных жертв.

Он сел между мисс Пайк и мисс Бартон и продолжал приятным светским тоном:

— Например, я случайно обнаружил, что молодая женщина убила старую из-за денег. Это мало что изменило: старуха в любом случае умирала, а девушка (хоть она этого и не знала) должна была унаследовать ее состояние. В результате моего вмешательства девушка снова принялась за свое, прикончила двух невинных людей, чтобы замести следы, пыталась убить еще троих. В конце концов она покончила с собой.[245] Если бы я оставил ее в покое, то вместо четырех смертей была бы всего одна.

— О боже! — воскликнула мисс Пайк. — Но она бы осталась на свободе!

— Да. Она была не слишком приятная особа и дурно влияла на окружающих. Но кто убил двух других — она или общество?

— Они были убиты из страха перед смертной казнью, — заявила мисс Бартон. — Если бы несчастную лечили, и она, и две ее жертвы сегодня, возможно, были бы живы.

— Я говорил вам, что это хорошее оружие. Но все не так просто. Если бы она не убила еще двоих, ее бы не поймали, и никто не стал бы ее лечить — жила бы себе припеваючи и развращала бы души еще нескольких человек, если вы готовы признать, что это тоже важно.

— Видимо, вы имеете в виду, что эти невинные люди умерли за других, были принесены в жертву социальным принципам, — сказала ректор, пока мисс Бартон возмущенно пыталась сформулировать свое несо гласие.

— Вашим социальным принципам, — уточнила мисс Бартон.

— Спасибо. Я думал, вы скажете — моей любознательности.

— Могла бы сказать и так, — откровенно ответила мисс Бартон. — Но раз уж были упомянуты принципы, давайте говорить о них.

— А кто были те три человека, на которых она покушалась? — спросила Гарриет. (Она не собиралась позволить мисс Бартон так легко отделаться.)

— Юрист, один мой коллега и я. Но это не значит, что у меня есть принципы. Я вполне способен дать себя убить просто из интереса. Да и кто не способен?

— Это правда, — сказала декан. — Забавно, что мы столько говорим об убийцах и казнях и так мало задумываемся о риске, когда плаваем, ездим на автомобиле, лазаем по горам и так далее. Пожалуй, мы действительно предпочитаем умирать из интереса.

— Социальные принципы предполагают, — заметила мисс Пайк, — что мы можем умирать ради собственного интереса, но не ради чужого.

— Конечно, я признаю, — довольно сердито отозвалась мисс Бартон, — что убийства следует предотвращать и не давать убийцам нанести новый удар. Но их не следует наказывать и тем более убивать.

— Видимо, их следует держать в больницах вместе с другими неприспособленными индивидуумами и тратить на их содержание огромные деньги, — вмешалась мисс Эдвардс. — Как биолог, я не могу одобрить такое расходование государственных средств. Мы позволяем гулять на свободе и размножаться стольким субъектам с умственными и физическими дефектами, что скоро нация полностью де градирует.

— Мисс Шустер-Слэтт наверняка выступает за стерилизацию, — сказала декан.

— Кажется, это пытаются делать в Германии, — заметила мисс Эдвардс.

— Еще они там пытаются вернуть женщин обратно на кухню, — сказала мисс Гильярд.

— И довольно много казнят, — заметил Уимзи, — так что мисс Бартон не может перенять их общественное устройство.

Мисс Бартон выразила громкий протест против подобных инсинуаций, заявив, что насилие в любой форме несовместимо с ее социальными принципами.

— Чушь! — отрезала мисс Эдвардс. — Никакие принципы нельзя провести в жизнь без насилия по отношению к кому-то. Прямого или косвенного. Каждый раз, нарушая равновесие сил в природе, мы вызываем к жизни насилие. И если вообще ничего не трогать, то насилия все равно не избежать. Я согласна, что убийц не надо вешать — это жестоко и нерационально. Но я не согласна, что им надо предоставлять кров и стол, когда приличные люди нуждаются. Рассуждая с точки зрения экономики, их следовало бы использовать для лабораторных экспериментов.

— Чтобы способствовать сохранению неприспособленных? — сухо спросил Уимзи.

— Чтобы способствовать установлению научных фактов, — еще суше ответила мисс Эдвардс.

— Давайте пожмем друг другу руки, — сказал Уимзи. — Тут мы нашли общую почву. Устанавливай факты, и будь что будет.

— На этой почве, лорд Питер, — сказала ректор, — ваша любознательность становится принципом, и весьма опасным.

— Но тот факт, что А убил Б, — еще не вся правда, — настаивала мисс Бартон. — Ведь состояние здоровья А и обстоятельства, которые его спровоцировали, — это тоже факты.

— Никто с этим и не спорит, — сказала мисс Пайк. — Но едва ли можно требовать от следователя, чтобы он выходил за пределы своих обязанностей. Если мы будем бояться делать выводы, потому что кто-то может их недобросовестно использовать, мы вернемся во времена Галилея. И перестанем делать открытия.

— Что ж, — откликнулась декан. — Я бы хотела, чтобы перестали делать такие открытия, как отравляющий газ.

— Нельзя возражать против открытий как таковых, — сказала мисс Гильярд. — Но всегда ли разумно делать их достоянием общественности? В случае Галилея церковь…

— Вы никогда не заставите ученых с этим согласиться, — перебила ее мисс Эдвардс. — Скрывать факты — значит обнародовать ложь.

На несколько минут Гарриет потеряла нить беседы, которая теперь стала общей. Она видела, что Питер нарочно подтолкнул разговор в эту сторону, но не могла понять, к чему он ведет. Однако он явно был заинтересован. Его глаза зорко смотрели из-под полуприкрытых век. Он напоминал кошку, стерегущую мышь. Или она подсознательно вспомнила его герб? В черном поле три бегущие серебряные мыши, над ними — полумесяц. Наверху гербового щита домашняя кошка…

— Конечно, — саркастически заметила мисс Гильярд, — если вы считаете, что личные привязанности важнее, чем рабочие обязанности…

…изготовившаяся к прыжку. Вот, значит, чего он ждал. Она почти видела, как встал дыбом шелковистый мех.

— Конечно, я не хочу сказать, что можно пренебрегать работой из-за личных дел, — подала голос мисс Лидгейт. — Но если уж на человеке лежит ответственность в частной жизни, он должен ее нести. И если работа этому мешает, возможно, нужно оставить работу.

— Совершенно согласна, — отчеканила мисс Гильярд. — Но у меня так немного личных обязанностей, возможно, я не имею права судить. А вы как считаете, миссис Гудвин?

Повисла неприятная пауза.

— Если вы имеете в виду меня лично, — ответила миссис Гудвин, встав и повернувшись к мисс Гильярд, — то я настолько согласна с вами, что попросила доктора Баринг принять мою отставку. Не потому, что против меня выдвинуты все эти чудовищные обвинения, а потому, что в данных обстоятельствах я не могу делать свою работу так, как следует. Но вы все очень ошибаетесь, если думаете, что я имею отношение к тем неприятностям, которые происходят в колледже. Я сейчас уйду, и вы можете говорить обо мне что хотите, но позволю себе отметить: те, кто питает страсть к фактам, должны добывать их из объективных источников. Мисс Бартон, по крайней мере, согласится, что душевное здоровье — тоже немаловажный фактор.

В ужасающем молчании, которое последовало за этой речью, три слова лорда Питера упали словно три льдинки:

— Пожалуйста, не уходите.

Миссис Гудвин замерла у двери.

— Было бы очень жаль, — сказала ректор, — если бы кто-то принял на свой счет слова, сказанные в отвлеченной дискуссии. Я уверена, мисс Гильярд не имела в виду ничего подобного. Разумеется, одни лучше, чем другие, способны увидеть обе стороны проблемы. Я полагаю, в вашей работе, лорд Питер, часто встречается конфликт интересов?

— О да. Однажды, как мне казалось, я встал перед приятным выбором, кого повесить: собственного брата или собственную сестру.[246] Но, к счастью, все обошлось.

— А если бы не обошлось? — спросила мисс Бартон, с наслаждением прибегая к argumentum ad hominem.[247]

— Ну… что идеальный сыщик делает в такой ситуации, мисс Вэйн?

— Профессиональный этикет диктует вытянуть у преступника признание, а после обоим принять яд в библиотеке.

— Видите, как все просто, если следовать правилам, — сказал Уимзи. — У мисс Вэйн нет никаких колебаний. Она скорее твердой рукой сотрет меня с лица земли, нежели повредит моей репутации. Но не все вопросы решаются так просто. Представим себе художника, гения, который должен выбирать: морить ли ему голодом близких или рисовать халтуру, чтобы содержать семью.

— Ему не следует заводить семью, — сказала мисс Гильярд.

— Бедняга! Тогда его ждет еще один интересный выбор: между подавлением желаний и аморальностью. Миссис Гудвин, я полагаю, будет против подавления, а другие могут возражать против аморальности.

— Это не важно, — сказала мисс Пайк. — Вы дали ему гипотетическую жену и детей. Тогда он может бросить рисовать. Конечно, если он действительно гений, то это потеря для человечества. Но он не должен рисовать плохие картины — вот это действительно было бы аморально.

— Почему? — спросила мисс Эдвардс. — Какая разница? Несколькими плохими картинами больше или меньше…

— Огромная разница, — вмешалась мисс Шоу. Она знала толк в картинах. — Когда хороший художник рисует плохую картину, он предает правду — свою правду.

— Такая правда всегда относительна, — возразила мисс Эдвардс.

Декан и мисс Берроуз вцепились в этот аргумент, и Гарриет увидела, что спор вот-вот уйдет в другую сторону, а значит, пришел момент бросить мяч обратно в круг. Теперь она понимала, чего он хочет, хотя и не понимала зачем.

— Если вы не можете договориться о художнике, то пусть будет кто-то другой. Например, ученый.

— Я не возражаю против научной халтуры, — сказала мисс Эдвардс. — Например, популярная книга — не обязательно антинаучная.

— До тех пор, — вставил лорд Питер, — пока она не фальсифицирует факты. Но это может быть и что-то другое. Есть такой роман под названием «Поиск»…

— Чарльз Сноу, — подхватила мисс Берроуз. — Забавно, что вы о нем вспомнили. Это была книга, которая…

— Я знаю, — сказал Питер. — Возможно, потому я ее и вспомнил.

— Я не читала этот роман, — призналась ректор.

— А я читала! — сказала декан. — Это о человеке, который начинает как ученый, и все у него идет очень хорошо, а потом он должен получить важную административную должность, и тут он обнаруживает, что по небрежности допустил ошибку в научной работе. Не проверил результаты помощника или что-то такое. Кто-то выясняет это, он не получает должность. И решает, что наука его не интересует.

— Ясное дело, — заметила мисс Эдвардс. — Его интересует должность.

— Но, — возразила мисс Чилперик, — если это была просто ошибка…

— Там главное, что ему говорит пожилой ученый, — сказал Уимзи. — Он говорит: «Единственный этический принцип, без которого невозможна наука, — это всегда говорить правду любой ценой. Если мы не станем наказывать за невольные ошибки, то откроем дорогу намеренно ложным утверждениям. А намеренно ложное утверждение — самое серьезное преступление, которое может совершить ученый». Что-то в таком роде, возможно, я не совсем точно цитирую.

— Ну, это несомненно. Ничто не может оправдать намеренную фальсификацию…

— А какой смысл в намеренной фальсификации? — спросила казначей. — Какая от этого может быть выгода?

— Бывает, и часто, — ответила мисс Гильярд. — Ради победы в споре. Или из честолюбия.

— Какого честолюбия? — удивилась мисс Лидгейт. — Какое удовлетворение можно получить от репутации, которую ты не заслуживаешь? Это ведь ужасно.

Ее невинное негодование несколько разрядило обстановку.

— А как же Лжеисидоровы декреталии, Чаттертон, Оссиан, Генри Айрленд,[248] все эти памфлеты XIX века…

— Я знаю, что люди это делают, — раздраженно сказала мисс Лидгейт. — Но зачем? Они, вероятно, безумны.

— В том же романе, — продолжила декан, — кто-то нарочно фальсифицирует данные, уже позже, чтобы получить работу. И наш герой, который тогда сделал ошибку, обнаруживает это. Но ничего не говорит, потому что тот человек нуждается, у него жена и дети.

— Ох уж эти жены и дети! — проговорил Питер.

— И автор это одобряет? — поинтересовалась ректор.

— Ну, книга на этом кончается, — ответила декан. — Так что, видимо, да.

— Но одобряете ли вы? Опубликовано ложное утверждение, человек, который мог исправить ошибку, не делает этого из милосердия. Поступил бы так кто-нибудь из вас? Вот вам пробный камень, мисс Бартон, без всякого перехода на личности.

— Конечно, никто бы так не поступил, — сказала мисс Бартон. — Даже ради десяти жен и пятидесяти детей.

— И ради Соломона со всеми его женами и наложницами. Поздравляю вас, мисс Бартон, со столь трезвым и неженственным суждением. И что же, никто не заступится за жен и детей?

(«Я знала, он что-то замышляет», — подумала Гарриет.)

— А вам бы хотелось, чтоб вступились, не так ли? — парировала мисс Гильярд.

— Тут вы загнали нас в угол, — признала декан. — Если мы вступимся за жен и детей, вы скажете, что женственность несовместима с наукой. А если не вступимся — что наука лишает нас женственности.

— Поскольку я могу вас обвинить, что бы вы ни сказали, — ответил Уимзи, — вы ничего не потеряете, сказав правду.

— Никто не станет оправдывать то, чего нельзя оправдать, — заявила миссис Гудвин, — вот вам правда.

— В любом случае это искусственный пример, — живо добавила мисс Эллисон. — Такое вряд ли могло бы случиться, а если бы и случилось…

— Это случается, — сказала мисс де Вайн. — Это случилось со мной. Я могу рассказать — разумеется, не называя имен. Когда я была в Флэмборо-колледже, мы экзаменовали кандидатов на профессорскую должность в университете Йорка, и один человек прислал очень интересную историческую работу. Это был весьма убедительный трактат, вот только все выводы в нем были ошибочны — я как раз знала это, поскольку в одной малоизвестной библиотеке за границей видела письмо, полностью опровергавшее представленную нам концепцию. Я наткнулась на него случайно, работая над чем-то другим. Это, конечно, не имело бы никакого значения. Но, судя по некоторым данным, наш кандидат должен был иметь доступ в ту библиотеку. Я сделала запрос, и выяснилось, что он действительно там был и, судя по всему, видел письмо, но сознательно скрыл его существование.

— Но откуда вы знаете, что он видел письмо? — взволнованно спросила мисс Лидгейт. — Он мог пропустить его по небрежности. И это совсем другое дело.

— Он не только видел его, — ответила мисс де Вайн, — он его украл. Мы вынудили его признаться. Он натолкнулся на это письмо, когда его труд был почти завершен и уже не оставалось времени все переписывать. И кроме того, для него было бы большим ударом отказаться от своей теории — он успел очень ею увлечься.

— Боюсь, это признак несостоятельного ученого, — произнесла мисс Лидгейт траурным тоном, каким говорят про неоперабельный рак.

— Но вот что любопытно, — продолжала мисс де Вайн. — Он был непорядочен настолько, чтобы выдвинуть ложную теорию. И все-таки был слишком хорошим историком, чтобы уничтожить письмо. Он оставил его у себя.

— Казалось бы, — проговорила мисс Пайк, — оно должно было ему досаждать, как больной зуб.

— Может быть, он играл с мыслью как бы найти его снова и очистить свою совесть, — сказала мисс де Вайн. — Не знаю. Думаю, он и сам толком не знал.

— Что с ним стало? — спросила Гарриет.

— Для него все было кончено, разумеется. Он потерял профессорство, у него отняли даже степень магистра. Жаль, он, по-своему, был блестящим человеком. Очень хорош собой, если это имеет какое-то значение.

— Бедный! — сказала мисс Лидгейт. — Наверное, ему очень нужна была профессорская должность.

— Для него это имело большое финансовое значение. Он был женат и беден. Не знаю, что с ним стало, это было шесть лет назад. Он совершенно пропал из поля зрения коллег. Жаль, но так уж случилось.

— Но вы не могли поступить иначе, — сказала мисс Эдвардс.

— Конечно. Такой ненадежный ученый не просто бесполезен, но опасен. Он способен на что угодно.

— Это должно было послужить ему уроком, — сказала мисс Гильярд. — Ведь его расчеты не оправдались. Он пожертвовал профессиональной честью ради пресловутых жен и детей, и в конце концов они же от этого и пострадали.

— Но только потому, — вставил Питер, — что он совершил еще один промах — попался.

— Мне кажется… — застенчиво начала мисс Чилперик и осеклась.

— Да? — подбодрил ее Питер.

— Разве не должны жены и дети тоже иметь право голоса? Например, если жена знала, что муж собирается совершить такой поступок ради семьи, что она об этом думала?

— Очень важное соображение, — сказала Гарриет. — Трудно даже представить, какой ужас это был для жены.

— Смотря какая жена, — возразила декан. — Девять женщин из десяти вообще не увидели бы тут ничего особенного.

— Какое чудовищное утверждение! — вскричала мисс Гильярд.

— Вы думаете, жена оплакивала бы честь мужа, даже если он пожертвовал честью ради нее? — спросила мисс Стивенс. — Не знаю, не знаю.

— Я думаю, — сказала мисс Чилперик, немного заикаясь от волнения, — она бы чувствовала себя как человек, который живет на доходы от… от чего-то незаконного.

— Тут, пожалуй, вы преувеличиваете, — отозвался Питер. — Человек, который так поступает, если только он не зашел настолько далеко, что у него не осталось вообще никаких чувств, погружен в другие заботы, многие из которых не имеют ничего общего с этикой. Но ваше сравнение очень интересно.

Он посмотрел на мисс Чилперик так пристально, что она вспыхнула:

— Наверное, я сказала глупость.

— Нет. Но если людям когда-нибудь придет в голову, что честь ума можно ценить так же высоко, как честь тела, произойдет социальная революция, подобных которой мы еще не видели, совсем другого рода, чем та, которую мы наблюдаем сейчас.

Мисс Чилперик была, очевидно, напугана перспективой начать социальную революцию, и только своевременное появление скаутов, пришедших собрать кофейные чашки, избавило ее от ответа и заодно от опасности провалиться сквозь землю.

— Я абсолютно согласна с мисс Чилперик, — сказала Гарриет. — Если кто-то совершил бесчестный поступок и говорит, что сделал это ради тебя, — это жесточайшее оскорбление. Как можно сохранить чувства к такому человеку?

— В самом деле, — согласилась мисс Пайк. — Отношения будут безнадежно испорчены.

— Ерунда! — воскликнула декан. — Сколько найдется женщин, которые хоть ломаный грош дадут за интеллектуальную честность? Только синие чулки вроде нас. Пока мужчина не подделывает чеки, не грабит кассы и не совершает чего-то еще социально неприемлемого, большинство женщин будут считать, что он во всем прав. Спросите миссис Ростбиф, жену мясника, и мисс Ниткин, дочь портного,[249] станут ли они беспокоиться о том, что в каком-то паршивом историческом трактате переврали какой-то жалкий факт.

— Они в любом случае будут стоять за своих мужей, — сказала мисс Эллисон. — Прав он или нет, а это мой муж, скажут они. Даже если он ограбит кассу.

— Еще бы, — подхватила мисс Гильярд. — Ведь именно этого мужчины и хотят. Зачем им в доме критик вместо ангела?

— Думаете, всем нужна женственная женщина? — спросила Гарриет. — Что, Энни? Мою кофейную чашку? Вот она. Кто-то скажет: «Чем больше грех, тем больше жертва и, значит, тем глубже преданность». Бедная мисс Шустер-Слэтт! Но наверное, утешительно, когда говорят, что будут любить тебя, что бы ты ни сделал.

— О да! — отозвался Питер самым своим тростниково-флейтовым голосом.

Они говорят: «Ты больше не наш

И не Божий рыцарь теперь», но ты,

Что светлее их душ и граальских чаш,

Чьи дела светлы и руки чисты,

Ты мне будешь вечно верна…[250]

Уильям Моррис иногда бывал стопроцентно мужественным мужчиной.

— Бедный Моррис! — сказала декан.

— В то время он был молод, — великодушно заметил Питер. — Забавно, что слова «женственный» и «мужественный» кажутся даже более оскорбительными, чем их антонимы. Поневоле поверишь, что в вопросах пола и впрямь есть что-то не вполне пристойное.

— Все зло от этой учености, — провозгласила декан, когда все скауты удалились. — Вот сидим мы тут, отгораживаемся от доброй миссис Ростбиф и прелестной мисс Ниткин…

— Не говоря уже об этих прекрасных честных малых, мужественных Ростбифе и Ниткине…

— И трещим в самой неженственной манере об интеллектуальной честности.

— В то время как я, — вставил Питер, — сижу тут среди вас, как шалаш в огороде.[251]

— Очень похоже! — рассмеялась Гарриет. — Единственный реликт гуманности среди холодных, горьких, несъедобных плодов.

Раздался смех, затем воцарилось молчание. Гарриет чувствовала, как в комнате растет напряжение: тонкие нити беспокойства и ожидания пересекали пространство, перекрещивались, дрожали. Казалось, каждая думала: вот сейчас заговорят об ЭТОМ. Разведка закончена, кофе унесли, бойцы готовы к сражению, и теперь этот приятный джентльмен с хорошо подвешенным языком проявит свою истинную суть инквизитора, и всем будет очень неприятно.

Лорд Питер вынул платок, тщательно протер свой монокль, довольно сурово взглянул на ректора и возвысил голос в горькой и ворчливой жалобе на городскую свалку.

Ректор удалилась, учтиво поблагодарив мисс Лидгейт за гостеприимство профессорской и не менее учтиво пригласив его светлость навестить ее у нее дома в любое удобное ему время, пока он в Оксфорде. Многие доны встали и распрощались, бормоча что-то про эссе, которые им еще надо проверить. Приятная беседа продолжалась, были затронуты разные темы. Питер выпустил вожжи, позволил разговору идти куда придется, и Гарриет, поняв это, почти перестала слушать. В конце остались только она, Питер, декан, мисс Эдвардс, которая, казалось, получала большое удовольствие от общения с гостем, мисс Чилперик, молчаливая и почти невидимая в своем укрытии, и, к удивлению Гарриет, мисс Гильярд.

Часы пробили одиннадцать. Уимзи поднялся и объявил, что ему пора. Все встали. Старый двор тонул во тьме, если не считать света, проникавшего из окон, небо затянуло облаками, ветер качал ветви буков.

— Спокойной ночи, — сказала мисс Эдвардс. — Я пошлю вам копию той статьи о группах крови. Думаю, вам это будет интересно.

— Безусловно, — ответил Уимзи. — Большое спасибо.

Мисс Эдвардс энергично зашагала прочь.

— Спокойной ночи, лорд Питер.

— Спокойной ночи, мисс Чилперик. Скажите мне, когда начнется ваша социальная революция, я приду, чтобы погибнуть на баррикадах.

— Не сомневаюсь, — ответила мисс Чилперик, ко всеобщему удивлению, и, презрев традиции, протянула ему руку.

— Спокойной ночи, — сказала мисс Гильярд, обращаясь ко всем сразу, и быстро прошла мимо, высоко подняв голову.

Мисс Чилперик упорхнула в темноту, словно мотылек, а декан сказала:

— Ну-ну. — А потом добавила вопросительно: — Ну?

— Проходи, путь свободен,[252] — безмятежно ответил Уимзи.

— Но ведь было несколько интересных моментов? В целом все прошло настолько хорошо, насколько только возможно.

— Я получил большое удовольствие, — сказал Питер с ноткой лукавства в голосе.

— Не сомневаюсь, — ответила декан. — Я бы вам не доверилась ни вот настолечко.

— Доверились бы. Никуда бы не делись.

Декан тоже ушла.

— Вы вчера забыли у меня свою мантию, — сказала Гарриет. — Заберете?

— Я принес вашу и оставил в привратницкой на Джоветт-уок. И досье. Думаю, вам передадут.

— Вы оставили досье там, где любой может его увидеть!

— За кого вы меня принимаете? Я его обернул и запечатал.

Они медленно пересекли двор.

— Питер, у меня много вопросов.

— О да. У меня тоже есть вопрос. Какое ваше второе имя? То, что начинается с «Д»?

— Дебора, к сожалению. А что?

— Дебора? Вот же черт. Ну ладно. Не буду вас так называть. А мисс де Вайн все еще трудится.

Занавеси на окнах были подняты, и им видна была ее темная, растрепанная голова, склоненная над книгой.

— Она очень меня заинтересовала, — сказал Питер.

— Знаете, она мне нравится.

— И мне.

— Но, боюсь, это были ее шпильки.

— Знаю. — Питер вынул что-то из кармана. Они стояли под самой стеной Тюдоровского здания, и в свете ближайшего окна Гарриет увидела у него на ладони печально погнутые шпильки. — Она уронила их на помост после обеда, вы видели, как я их поднял.

— Я видела, как вы подняли шарф мисс Шоу.

— Так по-джентльменски. Можно мне подняться с вами, или это запрещено правилами?

— Можно.

Несколько полуодетых студенток сновали по коридору, но они взглянули на Питера скорее с любопытством, чем с негодованием. В комнате Питер и Гарриет обнаружили, что ее мантия лежит на столе вместе с досье. Питер взял в руки сверток, изучил обертку, веревку и печати, на каждой из которых красовались изготовившаяся к прыжку кошка и дерзкий девиз Уимзи.

— Если его открывали, я готов съесть горячего сургуча.

Он подошел к окну и оглядел двор:

— Неплохой наблюдательный пост, в своем роде. Спасибо. Это все, что я хотел увидеть.

Он не проявил дальнейшего любопытства, а просто взял свою мантию и снова пошел вниз вслед за Гарриет.

Они были уже на середине двора, когда он вдруг спросил:

— Гарриет, вы действительно цените честность превыше всего?

— Думаю, да. А что?

— Если нет, то я самый идиотский дурак в христианском мире. Я старательно пилю сук, на котором сижу. Если я буду честен, то, быть может, потеряю вас, если нет…

Голос его звучал странно и хрипло, как будто он с трудом сдерживал что-то — не физическую боль и не страсть, подумала Гарриет, что-то более глубокое.

— А если нет, то я потеряю вас, — сказала Гарриет, — потому что вы уже не будете тем человеком, которого я знаю, ведь так?

— Не знаю. У меня репутация человека легковесного и неискреннего. Вы считаете, я честен?

— Я это знаю. Не могу вас представить другим.

— И тем не менее сейчас я стараюсь застраховаться от последствий собственной честности. «Я попытался следовать этому решению: быть честным без оглядки на небеса и ад».[253] Хотя, кажется, меня в любом случае ждет ад, так что можно не беспокоиться о решении. Я верю вам и надеюсь, что сделал бы то же самое, если бы не верил ни одному вашему слову.

— Питер, я понятия не имею, о чем вы говорите.

— Вот и славно. Не беспокойтесь, я больше так не буду. «Герцог залпом заглотнул ковш бренди с водой и снова стал безупречным английским джентльменом».[254] Дайте руку.

Она протянула ему руку, он на мгновение задержал ее в твердом пожатии, а потом подставил локоть, и, рука об руку, они молча вошли в Новый двор. Когда они проходили арку у подножия лестницы трапезной, Гарриет показалось, что в темноте кто-то есть, ей почудилось чье-то бледное лицо, наблюдающее за ними, но оно исчезло прежде, чем она успела показать его Питеру. Паджетт отпер ворота, Уимзи, задумчиво ступив за порог, рассеянно бросил:

— Доброй ночи.

— Доброй ночи, майор Уимзи, сэр!

— Как-как?

Питер вернул на место ногу, которая уже ступила на Сент-Кросс-роуд, и внимательнее вгляделся в улыбающееся лицо привратника.

— Боже мой! Ну-ка подождите, не подсказывайте. Кодри,[255] 1918 год, ага, вспомнил! Паджетт! Капрал Паджетт!

— Совершенно верно, сэр.

— Так-так-так. Чертовски рад вас видеть! И вы в отличной форме! Как поживаете?

— Прекрасно, благодарю вас. — Огромная волосатая лапа Паджетта сердечно сжала длинные пальцы Питера. — Я жене говорю, как услышал, что вы к нам придете, бьюсь об заклад на что хочешь, говорю, что мой майор меня не забыл.

— Надо же, где встретились! Когда мы виделись в последний раз, меня несли на носилках.

— Совершенно верно, сэр. Я имел честь вас откапывать.

— Помню! Я и сейчас рад вас видеть, но как я был рад тогда!

— Да, сэр. Ах, господи, мы-то думали, что в этот раз вам конец. Я так и сказал Хакету — помните малыша Хакета, сэр?

— Рыжий пострел? Еще бы. Что с ним стало?

— Водит грузовик в Рединге, сэр. Женат, трое детей. Я и говорю Хакету: пропал наш Трехглазка — уж простите, сэр, — а он мне: вот беда! А я ему: нечего слюни распускать, может, еще не все потеряно. Так мы…

— На самом деле я больше испугался, чем пострадал, — сказал Уимзи. — Неприятная штука — гореть заживо.

— Так вот, сэр, мы как нашли вас на дне этого блиндажа, на вас еще балка рухнула, я говорю Хакету, ну, хоть руки-ноги при нем, а он мне: спасибо немчуре! В том смысле, что блиндаж-то фрицы вырыли…

— Да, — сказал Уимзи. — Тут мне повезло. А вот бедного Данбери мы тогда потеряли.

— Да, сэр. Такая беда. Приятный молодой джентльмен. А с капитаном Сиджвиком вы видитесь?

— Да, только недавно виделся с ним в клубе «Беллона». К сожалению, он не очень хорошо себя чувствует. Он ведь тогда газу наглотался. С легкими непорядок.

— Жаль, сэр. Помните, как он вышел из себя из-за того хряка…

— Тише, Паджетт. О хряке ни слова.

— Не хряк, а объедение! — мечтательно произнес Паджетт, облизывая губы. — Слышали, что случилось со старшим сержантом Тоупом?

— С Тоупом? Нет, потерял его из виду. Надеюсь, ничего плохого. Лучший старший сержант, какого я видел.

— И не говорите, сэр. — Улыбка Паджетта стала еще шире. — Нашел себе пару. Крошка — чуть выше стола, но бог ты мой, какая хватка!

— Да ну!

— Да, сэр. Когда я присматривал за верблюдами в зоопарке…

— О боже, Паджетт!

— Да, сэр, я их там встретил, мы погуляли немного. Потом заходил к ним. Ну, я вам скажу, она ему спуску не дает! Старший сержант у нее стоит по стойке «смирно». Как в той песенке: «Пилит детину со шкаф высотой …»

– «…А сама от горшка два вершка».[256] Так-так! Как пали сильные на брани![257] Кстати, а я на кого наткнулся на днях — не поверите…

Казалось, поток воспоминаний никогда не иссякнет, но тут Питер наконец очнулся. Он извинился перед Гарриет и поспешно распрощался, пообещав Паджетту, что непременно вернется поболтать о старых добрых временах. Паджетт, все еще улыбаясь, закрыл тяжелые железные ворота и запер засов.

— А майор почти и не изменился, — заметил он. — Конечно, тогда он был гораздо моложе, только получил звание, и отличный был офицер: видел всех насквозь. А уж с бритьем — прямо тиран!

Паджетт оперся рукой о кирпичную стену привратницкой и, казалось, полностью погрузился в воспоминания.

— Бывало, разгон нам устраивал: говорил, значит, так, ребята, если уж нам судьба предстать перед Творцом, так хоть с бритым подбородком! Мы его звали Трехглазкой за это его стеклышко — но по-хорошему, без сердца. Никто бы дурного слова про него сказать не позволил. А потом к нам прислали одного сквернослова, а у нас этого не любили. Кажется, его звали Хаггинс… Хаггинс, точно. Ну, он думал всех посмешить и взял моду называть майора «маленький лорд» и употреблять всякие оскорбительные эпитеты…

Паджетт помедлил, пытаясь подобрать пример, подходящий для слуха леди, но, не преуспев, повторил:

— Оскорбительные эпитеты, мисс. А я ему и говорю — причем я тогда еще не получил свои нашивки, был простой рядовой, как и он, — говорю ему: «Хаггинс, пошутковал, и будет». А он мне… ну, в общем, подрались мы с ним, мисс.

— Боже мой, — сказала Гарриет.

— Да, мисс. У нас тогда передышка вышла, и на другое утро старший сержант нас на смотр выставил — а тут такие фамильные портреты, что держись! А старший сержант, Тоуп, значит, который теперь женился, так он ни слова не сказал — хоть и знал, как дело было. И адъютант знал, тоже не сказал ничего. А тут вдруг сам майор выходит. Адъютант дает команду «стройся», стою я по стойке «смирно», надеюсь, что выгляжу получше Хаггинса. А майор говорит, доброе утро, а сержант и адъютант ему отвечают, что, мол, доброе. И он начинает болтать как ни в чем не бывало со старшим сержантом, а сам по сторонам-то глазами и стреляет. И вдруг говорит: «Старший сержант!» Тот: «Да, сэр?» — «Что этот человек такое делал?» И на меня показывает. А сержант ему: «Сэр?» И на меня смотрит, будто первый раз в жизни видит. «Кажется, с ним произошел несчастный случай, — говорит майор. — А вон тот что? Что-то мне это не нравится. Ну-ка выводите их из строя». Ну, старший сержант вывел нас, а майор так хмыкнул и спрашивает про меня — этого как зовут? Сержант ему: «Паджетт, сэр». — «Ну что же, Паджетт, вы такое делали?» — спрашивает он меня. «О ведро споткнулся и упал, сэр», — говорю. А сам смотрю ему куда-то через плечо одним глазом, второй-то у меня заплыл. «О ведро? — говорит. — Да, ведро — опасная штука. Ну а второй, видно, поскользнулся на тряпке?» Старший сержант говорит Хаггинсу: майор спрашивает, ты на тряпке поскользнулся? «Так точно, сэр!» — отвечает Хаггинс, с трудом так, рот-то у него разбит. «Ну что ж, — говорит майор. — Вы, старший сержант, как тут закончите, поставьте этих двоих на хозяйственные работы, дайте им каждому по тряпке и по ведру — пусть поучатся обращению с этими опасными устройствами». — «Так точно, сэр!» — отвечает старший сержант Тоуп. «Продолжайте!» Ну, мы продолжили. А Хаггинс мне потом говорит: «Думаешь, он знает?» — «Ха! — говорю. — Ясное дело, знает. Ты мне скажи, чего он не знает». И уж после этого Хаггинс свои грязные словечки при себе держал.

Гарриет выразила должное восхищение по поводу этого эпизода, пересказанного с явным удовольствием, и попрощалась с Паджеттом. По какой-то причине этот случай с ведром и тряпкой обеспечил Питеру вечную преданность Паджетта. Мужчины все-таки очень странные создания.

Под аркой трапезной никого не было, но, проходя западную стену часовни, она увидела какой-то темный силуэт в профессорском саду. Гарриет проследовала за силуэтом. Ее глаза привыкли к сумраку летней ночи, и она разглядела, что какая-то фигура быстро ходит туда-сюда, туда-сюда, только длинный подол шуршит по траве.

В тот вечер только одна дама в колледже надела длинное платье со шлейфом — мисс Гильярд. Полтора часа ходила она по профессорскому саду.

Глава XVIII

Скажите этому остроумцу, крестнику моему, чтобы отправлялся домой. Не время сейчас здесь дурачиться![258]

Королева Елизавета

— Боже мой! — воскликнула декан.

Застыв с чашкой в руке у окна профессорской, она с интересом смотрела во двор.

— В чем дело? — спросила мисс Эллисон.

— Кто этот необычайно красивый молодой человек?

— Жених Флаксман, насколько я понимаю. Или нет?

— Красивый молодой человек? — заинтересовалась мисс Пайк. — Дайте-ка мне посмотреть. — И она придвинулась к окну.

— Не болтайте чепухи, — откликнулась декан. — Флаксманского Байрона я прекрасно знаю. А это пепельный блондин в пиджаке Крайст-Черч.

— О боже! — сказала мисс Пайк. — Аполлон Бельведерский в белоснежных штанах. Кажется, сам по себе. Что примечательно.

Гарриет поставила чашку на стол и встала с самого глубокого кресла.

— Наверное, он из этой компании теннисистов, — предположила мисс Эллисон. — Играет вместе с дружками нашей Кук. О боже!

— С чего такой ажиотаж? — осведомилась мисс Гильярд.

— Красивые молодые люди всегда вызывают ажиотаж, — сказала декан.

— Это виконт Сент-Джордж, — сообщила Гарриет, наконец заглянув через плечо мисс Пайк и увидев это чудо природы.

— Еще один из ваших друзей-аристократов? — съехидничала мисс Бартон.

— Племянник, — невпопад ответила Гарриет.

— О! — сказала мисс Бартон. — И все равно не понимаю, с чего вы на него уставились как школьницы.

Она подошла к столу, отрезала себе кусок пирога и мимоходом поглядела в дальнее окно.

Лорд Сент-Джордж стоял около библиотеки с таким видом, будто весь этот колледж принадлежит ему, и наблюдал за игрой теннисистов: двух студенток с оголенными спинами и двух молодых людей, чьи рубашки выбились из брюк. Когда это зрелище ему наскучило, он направился к Елизаветинскому зданию, бросив небрежный взгляд на стайку студенток, усевшихся под буками, — ни дать ни взять молодой султан скептически осматривает новую партию рабынь-черкешенок.

«Вот ведь наглец!» — подумала Гарриет. Интересно, не ее ли он ищет. Впрочем, если ее, пусть подождет или, как положено, спросит в привратницкой.

— Ого! — сказала декан. — Так вот откуда у слоненка хобот!

Из библиотеки медленно вышла мисс де Вайн, за ней, серьезный и почтительный, следовал лорд Питер Уимзи. Они миновали теннисный корт, увлеченно беседуя. Лорд Сент-Джордж приметил их издалека и поспешил навстречу. Два войска объединились на тропинке. Какое-то время все трое продолжали разговор, затем направились к привратницкой.

— Господи! — воскликнула декан. — Похищение Елены де Вайн Гектором и Парисом.

— Ну нет, — возразила мисс Пайк. — Парис был братом Гектора, а вовсе не племянником. Никакого дяди у него не было.

— Кстати, о дядях, — вспомнила декан. — Мисс Гильярд, скажите, а Ричард Третий… ой, я думала, она здесь.

— Она была здесь, — сказала Гарриет.

— Прекрасную Елену нам вернули, — заметила декан. — Осада Трои пока отменяется.

Все трое вышли из привратницкой, но затем мисс де Вайн покинула своих спутников и удалилась к себе.

И тут вся профессорская окаменела. Казалось, им явилось знамение: из трапезной вышла мисс Гильярд, поравнялась с дядей и племянником, заговорила с ними, а затем ловко отделила лорда Питера от его спутника и решительно увлекла по направлению к Новому двору.

— Аллилуйя! — воскликнула декан. — Не пора ли поспешить на выручку вашему юному другу? А то его опять все бросили.

— Предложите ему чашку чаю, — посоветовала мисс Пайк. — Нас это развлечет.

— Я вам поражаюсь, мисс Пайк, — сказала мисс Бартон. — Ни одному мужчине не уберечься от такой женщины, как вы.

— Погодите, где я могла слышать эту фразу? — спросила декан.

— В одном из подметных писем, — сказала Гарриет.

— Уж не думаете ли вы… — начала мисс Бартон.

— Я думаю только, что это почти клише, — пояснила декан.

— Я пошутила, — сердито бросила мисс Бартон. — Но некоторые шуток не понимают.

И она вышла из гостиной, хлопнув дверью. Лорд Сент-Джордж добрел до библиотечного крыла и теперь сидел на веранде, ведущей в библиотеки. Когда мимо прошествовала мисс Бартон, он учтиво поднялся и что-то сказал — та ответила коротко, но с улыбкой.

— Вот Уимзи, умеют же втереться, — заметила декан. — Всю профессорскую охмурили.

Гарриет рассмеялась — но быстрый, оценивающий взгляд, который Сент-Джордж бросил на мисс Бартон, вновь напомнил ей его дядю. Это фамильное сходство действовало на нервы. Примостившись на сиденье в эркере, она долго смотрела в окно — минут десять. Виконт сидел как ни в чем не бывало, курил — явно чувствовал себя в своей тарелке. Пришли мисс Лидгейт, мисс Берроуз и мисс Шоу, стали разливать чай. Теннисисты кончили играть и ушли. Потом слева на дорожке послышались быстрые легкие шаги.

— Добрый день! — обратилась Гарриет к шагавшему.

— Добрый день! — отозвался Питер. — И вы здесь. — Он усмехнулся. — Идите поговорите с Джеральдом. Он на веранде.

— А мне его отсюда видно, — сказала Гарриет. — Все уже успели повосхищаться его профилем.

— Разве хорошая названая тетушка не должна уделить бедному мальчику немного внимания?

— Зачем вмешиваться? Я лучше постою в сторонке.

— Пойдемте-пойдемте.

Гарриет спустилась к Питеру, и они вместе направились к Новой библиотеке.

— Я привел его сюда в надежде, что он опознает кого-то из присутствующих, — пояснил Питер. — Но пока не получается.

Лорд Сент-Джордж с энтузиазмом приветствовал Гарриет.

— Тут прошло еще одно лицо женского пола, — сообщил он Питеру. — С бесформенной седой стрижкой. Серьезная. Одета в какой-то мешок. Вид у нее такой казенный. Я с ней поговорил.

— Мисс Бартон, — догадалась Гарриет.

— Глаза похожи, а голос не тот. Не думаю, что это она. Скорее, дядя, это та, что тебя охомутала. Тощая, и взгляд голодный.

— Гм, — сказал Питер. — А что ты скажешь про первую?

— Я хотел бы посмотреть на нее без очков.

— Если вы о мисс де Вайн, — сказала Гарриет, — то, боюсь, без них она мало что увидит.

— Это довод, — задумчиво признал Питер.

— Простите, что от меня так мало толку и так далее, — сказал лорд Сент-Джордж, — но не так-то легко распознать хриплый шепот да пару глаз, которую видел лишь однажды в лунном свете.

— Нелегко, — подтвердил Питер, — это требует практики.

— К черту практику, — заявил племянник. — В таких вещах я практиковаться не стану.

— Отчего же, — сказал Питер, — это вполне себе спорт. Другими видами спорта тебе пока нельзя заниматься — почему бы не попробовать этот?

— Да, как ваша рука? — спросила Гарриет.

— Спасибо, неплохо. Этот массажист творит чудеса. Уже могу поднимать ее на уровень плеча. Знаете, очень полезное умение.

И, явно желая продемонстрировать полезное умение, он обнял Гарриет за плечи и поцеловал — быстро и со знанием дела, так что она попросту не успела увернуться.

— Дети, дети! — горестно воскликнул дядюшка. — Вспомните, где вы находитесь.

— Все в порядке, — заверил лорд Сент-Джордж. — Я названый племянник. Тетя Гарриет, ведь правда, все в порядке?

— Только не под окнами профессорской, — сказала Гарриет.

— Ну так пойдемте за угол, — беззастенчиво парировал виконт, — и я снова вас поцелую. Как сказал дядя Питер, некоторые вещи требуют практики.

Он явно был настроен издеваться над дядей, и Гарриет страшно на него разозлилась. Но не подала виду — это было бы ему только на руку. Поэтому она сочувственно улыбнулась и произнесла коронную фразу привратника из Брэйзноуза:

— Незачем так шуметь, джентльмены. Декан все равно не выйдет.

Лорд Сент-Джордж и в самом деле замолчал. Гарриет повернулась к Питеру, а тот спросил:

— Вам нужно что-нибудь в Лондоне?

— Так вы уезжаете?

— Да, сегодня вечером, а утром еду в Йорк. Надеюсь вернуться в четверг.

— В Йорк?

— Да, прогуляться по городу и так далее.

— Понятно. Тогда не могли бы вы заехать ко мне и передать моему секретарю рукопись нескольких глав? Вам я доверяю больше, чем почте. Вас это не затруднит?

— Нисколько, — официальным тоном ответил Уимзи.

Она побежала в комнату за рукописью и из окна заметила, что семейство Уимзи что-то обсуждает. Когда она спустилась, у дверей ее поджидал заметно покрасневший племянник.

— Я должен перед вами извиниться.

— Я тоже так считаю, — сурово ответила Гарриет. — Вы опозорили меня во дворе моего собственного колледжа. Прямо скажем, в моем положении подобное недопустимо.

— Я ужасно сожалею, — продолжал лорд Сент-Джордж. — Это очень гадко с моей стороны. Сказать по правде, я хотел одного — разозлить дядю Питера. И разозлил, если вас это утешит, — добавил он уныло.

— Ведите себя с ним по-человечески. Как он с вами.

— Я больше не буду, — заверил молодой человек, забирая у нее сверток.

Так, помирившись, они и дошли до привратницкой, где их ждал Питер. Уимзи отослал племянника заводить машину.

— Чертов мальчишка! — воскликнул он, как только лорд Сент-Джордж ушел.

— Питер, не волнуйтесь вы по пустякам. Это же такая мелочь. Он просто хотел вас подразнить.

— Жаль, что он не нашел другого способа это сделать. Я и так уже вишу у вас на шее как мельничный жернов. Чем скорее я отсюда уберусь, тем лучше.

— О боже! — Гарриет почувствовала раздражение. — Если вы собираетесь устраивать из этого трагедию, то вам действительно будет спокойнее убраться подальше. И я это вам уже говорила.

Лорд Сент-Джордж решил, что пора поторопить старших, и нажал на клаксон. Тот откликнулся жизнерадостным «тирлим-пом-пом».

— Прах тебя побери! — сказал Питер.

Он в несколько секунд одолел дорожку, спихнул племянника с водительского сиденья, громко хлопнул дверцей и с ревом укатил прочь. Гарриет, чувствуя, что настроение у нее теперь надолго испорчено, вернулась к себе. Она твердо решила извлечь из досадного эпизода хоть какое-то удовольствие — чему способствовало то обстоятельство, что эпизод чрезвычайно заинтриговал наблюдателей из профессорской. Более того, после ужина мисс Эллисон поспешила ей сообщить, что мисс Гильярд высказала по этому поводу ряд весьма нелестных замечаний, которые она, мисс Эллисон, считает своим долгом передать мисс Вэйн.

Боже мой, думала Гарриет, оставшись одна, ну что я сделала такого, чего не сделали бы тысячи людей? В чем я виновата, кроме неудачливости — что меня судили, чуть не повесили и выставили мою личную жизнь на всеобщее обозрение? Неужели я недостаточно наказана? Но нет, никто не может забыть моего прошлого. Я не могу… Питер не может… Не будь Питер таким идиотом, он бы давно все это бросил. Разве он не видит, что все безнадежно? Неужели он считает, что мне приятно, когда он тут корчится в искупительных муках? Неужели он и правда думает, что я стану его женой, чтобы видеть эти муки постоянно? Неужели не понимает, что мне остается только одно: держаться от всего этого подальше? Какой черт дернул меня позвать его в Оксфорд? А я-то думала, мол, как приятно будет пожить размеренной оксфордской жизнью, как же, слушать «нелестные замечания» мисс Гильярд, которая, если честно, почти рехнулась… А если не она, то кто-то все равно рехнулся… Вот, значит, что бывает с теми, кто держится подальше от любви, брака и всей этой мути… Что ж, если Питер думает, что я приму «защиту его именем» и еще скажу спасибо, то он, черт возьми, ошибается. В хорошеньком бы он оказался положении. И в хорошеньком положении он сейчас, если я ему и в самом деле нужна — если только такое возможно — и он не может получить того, что хочет, потому что мне так чертовски не повезло, меня же судили за убийство, которого я не совершала… Куда ни кинь, всюду клин. Кромешный ад. Ну и пусть ад — ему не привыкать. Какая жалость, что он спас меня от виселицы, — наверное, теперь сам уже не рад. Думаю, любой нормальный, способный к благодарности человек дал бы ему все, что он только пожелает… Только хороша благодарность — сделать его несчастным! Мы оба были бы несчастны, потому что оба не смогли бы забыть… Хотя тогда, на реке, я почти забыла… И сегодня забыла, он первый вспомнил… Что за гаденыш этот мальчишка! Как жестоки молодые к тем, кто уже немолод! Да я и сама была не слишком-то добра. И ведь знала, знала, что делаю. Хорошо, что Питер уехал… но только почему он бросил меня в этом мерзком месте, где люди сходят с ума, а письма сочатся ядом… «Когда ты без него, ты не живешь, пока не будешь с ним».[259] Нет, так не пойдет. Что за дурацкие чувства. Я в такое больше впутываться не буду. Останусь в стороне. Останусь здесь, в колледже, где люди сходят с ума… Боже, ну почему я приношу несчастье и себе, и другим? Что, что я такого сделала? То же самое, что тысячи других женщин…

Мысли крутились в голове как белка в колесе. Наконец Гарриет решительно сказала самой себе: «Так не пойдет. А то и впрямь рехнуться недолго. Лучше думать о работе. Зачем Питер едет в Йорк? Узнавать про мисс де Вайн? Могла бы и спросить, а не терять время на ссоры. Интересно, оставил он какие-нибудь пометки в досье?»

Она достала блокнот — все еще обернутый бумагой и запечатанный печатью Уимзи. «Прихоть Уимзи закон» — но прихоти Питера доставляли ему немало хлопот. Гарриет нетерпеливо разорвала обертку, но результат ее разочаровал. Он ничего не отметил — наверное, просто переписал, что ему было нужно. Она полистала блокнот, пытаясь соединить детали головоломки, но мысли путались — она слишком устала. А потом — да, это точно его почерк, но только это не досье. Неоконченный сонет — нет, какой идиотизм, оставить сонет в блокноте с материалами расследования! Как школьница, стыд и позор. Тем паче что все настроение сонета совсем не отвечало ее нынешним чувствам.

И все же сонет был тут. К нему добавился секстет, и вся конструкция выглядела несколько шатко: размашистый почерк Гарриет сверху, а снизу — коварно-аккуратные строки, написанные рукой Питера, ни дать ни взять веретено на оси.

Мы дома — там, где розы лепесток

Свернулся сладко в маленьком флаконе.

Обещан отдых крыльям и ладоням,

Неведом солнцу запад и восток.

Сюда, на берег, яростный поток

Нас вынес после бешеной погони.

Веретено вращается покорно,

Но на оси недвижной сон глубок.

Приди, Любовь, сверкая грозным оком!

Взмахни своим грохочущим бичом,

Восстань на тех, кто в мирной спит юдоли.

Иначе мы во сне своем глубоком

Не сможем догадаться ни о чем,

Уснув — умрем, и спать не будем боле.

Тут поэт потерял всякое чувство приличия и добавил комментарий: «Вот такая самоуверенная метафизическая концовка!»

Что ж. Вот и смена интонации — та самая, которой она тогда не нашла, потому и не дописала секстет! Ось ее октавы — большого, красивого, мерно жужжащего веретена обернулась хлыстом, сон — конвульсией. (Чертов Питер! Как он посмел взять слово «сон», ее слово, и четырежды повторить этот корень в четырех строках, каждый раз с новыми смысловыми нюансами? Но как легко и непринужденно вышло! И эта последняя строка — угрюмо-тяжеловесная, противоречащая сама себе. Секстет был, прямо сказать, неважный, но гораздо лучше ее собственной октавы — вот что ужасно.)

Но если ее в самом деле заботит, что у Питера на уме, — то вот и ответ. Яснее некуда. Он не собирается ничего забывать, не собирается успокаиваться и отказываться от задуманного, не хочет, чтоб его щадили. Все, что ему нужно, — минимальное равновесие, и он готов смириться с чем угодно в попытке это равновесие удержать. А если его чувства и в самом деле таковы — тогда, конечно, все его слова, все поступки по отношению к ней выглядят более чем последовательно. «Нет. Боюсь, в лучшем случае это равновесие противоборствующих сил». «Пусть это будет сколь угодно болезненно — какая разница, если получится хорошая книга?» «Зачем совершать ошибки, если не можешь извлечь из них пользу?» «Чувствовать себя Иудой — одна из профессиональных обязанностей». «Первое, что делает принцип — если это действительно принцип, — убивает кого-то». Если он и в самом деле так думает, то просто глупо убеждать его постоять в сторонке и поберечь коленки.

Он уже пробовал постоять в сторонке. «Я двадцать лет пытался убежать от себя — это невозможно». Он больше не верит, что Эфиоп может переменить кожу на шкуру носорога.[260] Даже за те пять лет, что они были знакомы, Гарриет успела увидеть, как с него слой за слоем слезает защитная оболочка — и открывается голая правда.

Вот, значит, зачем она ему нужна. Странным образом, непостижимым для себя самой (и для него, наверное, тоже), она одолела его защитные заграждения. Возможно, увидев ее в житейской западне, он сам решил покинуть свое укрытие и поспешить на помощь. А быть может, глядя на ее беду, он испугался, что подобное может произойти и с ним, если он не выберется из капкана собственной души.

Но при всем том он готов был позволить ей сбежать обратно, за ограду собственных предрассудков, только вот — все-таки он был последователен — побег должна была устроить она сама, освобождение сулила работа. По сути дела, он предлагал ей выбор: он или Уилфрид. И он в самом деле понимал, что у нее есть отдушина, которой он лишен.

Вот почему, подумала Гарриет, он так озабочен собственной ролью в этой комедии. Его нужды — как он это видел — норовили стать между ней и ее законным путем к освобождению. Эти нужды приносили ей трудности, которых он не мог облегчить, — потому что она упорно отказывалась разделить их с ним. Нет, в нем, в отличие от племянника, не было ни капли этого «увидел, победил». Глупый маленький эгоист, думала Гарриет, что ж он не оставит дядю в покое?

Ведь совершенно ясно, что Питер просто-напросто по-человечески завидует племяннику. Не его отношениям с Гарриет, разумеется (это было бы пошло и смешно), но тому беззаботному эгоизму молодости, благодаря которому эти отношения и сложились.

Хотя Питер, конечно, прав. Легче всего было объяснить несдержанность лорда Сент-Джорджа особыми отношениями Питера и Гарриет — тогда бы все встало на свои места. А так вышло очень неловко. Легко сказать: «Ну да, я его немного знаю, навещала в лазарете после аварии». Не беда, если мисс Гильярд решит, что с Гарриет, при ее репутации, каждый может позволить себе вольности. Плохо другое: в каком свете предстает Питер. Получается, что после пяти лет терпения и дружбы он может лишь стоять и смотреть, как собственный племянник выставляет его на посмешище перед всем колледжем. Но иначе ей пришлось бы притворяться. В общем, благодаря ей он оказался в идиотском положении — некрасиво получилось, признала она.

Так она и заснула, отрешившись от себя и мучась мыслями о ближнем. Что доказывает: даже второсортная поэзия имеет практическую пользу.

Вечером следующего дня произошло странное, зловещее событие.

Гарриет ушла ужинать в Сомервиль: встретиться с подругой и неким известным специалистом по средневикторианскому периоду, с которым она надеялась проконсультироваться по поводу Ле Фаню. Она сидела в комнате у подруги в компании дюжины человек и слушала специалиста, как вдруг зазвонил телефон.

— Мисс Вэйн, это вас. Звонят из Шрусбери, — сказала хозяйка.

Гарриет извинилась перед почтенным гостем и вышла в маленькую приемную, где стоял телефон. Голос в трубке она не узнала.

— Это мисс Вэйн?

— Да, а кто это?

— Я звоню из Шрусбери. Не могли бы вы поскорее прийти? У нас опять неприятности.

— Боже мой! Что случилось? И кто это говорит?

— Я звоню по поручению ректора. Не могли бы вы?..

— Это мисс Парсонс?

— Нет, мисс. Это горничная доктора Баринг.

— Но что случилось?

— Не знаю, мисс. Ректор просто велела вам позвонить и попросить прийти как можно скорее.

— Хорошо. Буду минут через десять — пятнадцать. Машины у меня нет. Приду около одиннадцати.

— Хорошо, мисс. Спасибо вам.

Их разъединили. Гарриет отозвала подругу, объяснила, что должна уйти, торопливо со всеми попрощалась и поспешила к себе в колледж.

Она уже пересекла Садовый двор и шла между Старой трапезной и Мейтландовскими зданиями, когда в памяти ее ни с того ни с сего всплыл один эпизод. Она вспомнила, как однажды в разговоре Питер заметил: «Героини триллеров заслуживают своей печальной участи. Когда таинственный голос в трубке сообщает, что звонит из Скотленд-Ярда, им в голову не приходит перезвонить и проверить. Что ж удивляться, когда их похищают».

Она знала, что в Сомервиле есть общественная телефонная будка — пожалуй, можно позвонить оттуда. Она зашла туда, убедилась, что автомат работает и подключен к центральной станции, набрала номер Шрусбери и, когда ее соединили, попросила перенаправить звонок на номер ректора.

Ей ответил не тот голос, который говорил до того.

— Это горничная доктора Баринг?

— Да, мадам. А кто это?

«Мадам» — а тот, другой голос называл ее «мисс». Теперь-то понятно, откуда в ней эта безотчетная тревога. Гарриет смутно помнила, что горничная ректора говорила «мадам».

— Это мисс Гарриет Вэйн, я звоню из Сомервиля. Это вы мне сейчас звонили?

— Нет, мадам.

— Мне только что позвонили, сказали, что от ректора. Это не могла быть кухарка или кто-нибудь еще в вашем здании?

— По-моему, отсюда никто не звонил, мадам.

Это какая-то ошибка. Наверное, ректор была не у себя, когда попросила позвонить, а дальше то ли Гарриет не поняла звонившую служанку, то ли служанка не поняла Гарриет.

— Можно мне поговорить с ректором?

— Ректора нет в колледже, мадам. Она ушла в театр с мисс Мартин. Должны вернуться с минуты на минуту.

— О, спасибо. Не важно. Тут какая-то ошибка. Не могли бы вы снова связать меня с привратницкой?

Услышав в трубке голос Паджетта, она попросила соединить ее с мисс Эдвардс и, дожидаясь соединения, быстро размышляла.

Судя по всему, это был ложный вызов. Но кому и зачем это было нужно? Что такого случилось бы, если бы она сразу же пошла в Шрусбери? Поскольку она была без машины, то вошла бы через боковую калитку, затем пошла бы сквозь заросли профессорского сада — этой дорогой ходили, возвращаясь по ночам…

— Мисс Эдвардс нет в комнате, мисс Вэйн.

— А скауты все, наверное, уже легли?

— Да, мисс. Попросить Паджетта ее поискать?

— Нет, не могли бы вы позвать мисс Лидгейт?

Снова затишье. Что, и мисс Лидгейт тоже нет в комнате? Всех донов, на кого можно положиться, нет в комнате? Мисс Лидгейт и в самом деле не было — и тут до Гарриет дошло, что они с мисс Эдвардс прилежно патрулируют колледж. Зато Паджетт был на месте. Она, как могла, изложила ему суть дела.

— Очень хорошо, мисс. — Голос Паджетта успокаивал. — Да, мисс, я оставлю миссис Паджетт в привратницкой. А сам пойду к калитке и все проверю. Не беспокойтесь, мисс. Если кто-нибудь ждет вас в засаде, ему же хуже, мисс. Нет, никаких неприятностей у нас пока что не было, мисс, но если кто-нибудь ждет вас в засаде, вот у него-то будут неприятности. Положитесь на меня, мисс.

— Да, Паджетт, только не поднимайте шума. Проберитесь в сад и проверьте, не ошивается ли там кто, — но так, чтобы вас не заметили. Если на меня нападут, когда я буду возвращаться, вы успеете прийти на выручку, но если не нападут — держитесь в тени.

— Хорошо, мисс.

Гарриет повесила трубку и вышла из телефонной будки. В холле горел тусклый свет. Она взглянула на часы. Без семи одиннадцать. Она опоздает. Впрочем, противник, если он и в самом деле готовит нападение, ее дождется. Она догадывалась, где будет засада. Никто не станет поднимать суматоху у стен лазарета или под окнами ректора — могут услышать. И вообще с той стороны никто не станет прятаться. Единственное удобное место для засады — заросли в профессорском саду, прямо за калиткой, справа от дорожки.

Что ж, к нападению Гарриет готова — и это уже преимущество, к тому же Паджетт будет неподалеку. И все равно остаются те мерзкие секунды, когда придется повернуться спиной к колледжу и запереть калитку изнутри. Гарриет вспомнила хлебный нож в животе чучела и содрогнулась.

Если что-нибудь пойдет не так и ее убьют — звучит мелодраматично, но мало ли чего ждать от помешанной, — что скажет Питер? Наверное, раз такое дело, лучше заранее перед ним извиниться. Она обнаружила в будке чей-то блокнот, вырвала из него листок, достала карандаш, написала коротенькую записку, свернула ее, подписала и убрала в сумку. Если что-нибудь случится, записку найдут.

Привратник Сомервиля выпустил ее на Вудсток-роуд. Она выбрала самый короткий маршрут: мимо церкви Сент-Джайлс, по Блэкболл-роуд, затем свернуть на Музеум-роуд, затем на Саут-паркс-роуд, затем на Мэнсфилд-роуд. Шла Гарриет быстро, чуть ли не бежала. Наконец, свернув на Джоветт-уок, она замедлила шаг. Надо было перевести дух и собраться с мыслями.

Она вышла на Сент-Кросс-роуд, дошла до калитки и отыскала ключ. Сердце ее бешено колотилось.

И тут вся мелодрама обернулась комедией. За спиной у нее затормозил «остин», сидевшая за рулем декан высадила ректора и поехала парковаться к Торговому входу, а ректор любезно обратилась к Гарриет:

— Здравствуйте, мисс Вэйн. Как удачно, теперь мне не придется искать ключ. Вы хорошо провели вечер? Мы с деканом решили немного развлечься. Вдруг подумали после ужина, а почему бы…

И она двинулась вверх по дорожке, дружелюбно рассказывая Гарриет о спектакле. Гарриет рассталась с ней у ректорской калитки, отклонив приглашение выпить кофе с сэндвичами. Ей показалось, или в зарослях и впрямь что-то кралось? Как бы то ни было, случай был упущен. Гарриет думала сыграть роль приманки, но не успела вовремя поставить ловушку, и ректор по неведению своему все испортила.

Гарриет направилась в профессорский сад, включила фонарик и огляделась. Сад был пуст. Внезапно она почувствовала себя непроходимой идиоткой. И все же у того телефонного звонка должно быть какое-то объяснение.

Она пошла в привратницкую и в Новом дворе встретила Паджетта.

— А, это вы, — тихонько сказал Паджетт. — Она была тут как тут, мисс. — Он помахивал правой рукой в такт ходьбе, и, заметила Гарриет, в руке у него было что-то подозрительно похожее на дубинку. — Сидела тут на скамейке, за лавровыми кустами, прям у калитки. Я подкрался потихонечку, как бывало в ночной разведке, мисс, ну и притаился в кустах. Она бровью не повела, мисс. Но как вы с доктором Баринг вошли в калитку, тут же как вскочит — и наутек.

— Кто это был, Паджетт?

— Ну, мисс, я вам без околичностей скажу — мисс Гильярд. Ушла в тот конец сада, мисс, и пошла к себе. Скоро так шла, мисс. Я за ней прокрался, смотрю, она и свет зажгла.

— О, — проговорила Гарриет. — Послушайте, Паджетт, не надо никому об этом сообщать. Я знаю, что мисс Гильярд иногда гуляет по вечерам в профессорском саду. Возможно, тот, кто мне звонил, ее увидел и скрылся.

— Да, мисс. Со звонком с этим вообще занятная штука. Они не через привратницкую звонили, мисс.

— Возможно, чей-то телефон подключен к центральной станции.

— Нет, мисс, я проверял. Прежде чем лечь спать, в одиннадцать, мисс, я подключил общий телефон в будке, а также телефоны у ректора, у декана и в лазарете. Но в 10.40 они не были подключены — будьте уверены, мисс.

— Значит, звонили не из колледжа.

— Да, мисс. А мисс Гильярд пришла в 10.50, как только вы позвонили, мисс.

— Вы уверены?

— Я точно помню, мисс, потому что Энни насчет нее прошлась. Они с Энни не очень-то друг друга любят, мисс, — добавил Паджетт с усмешкой. — Ну, я-то считаю, мисс, тут обе виноваты, и у той характер паскудный, и…

— Что Энни делала в привратницкой в этот час?

— Она как раз вернулась, мисс, ее полдня в колледже не было. Ну и осталась посидеть с миссис Паджетт.

— Правда? Но вы же ничего ей не сказали, Паджетт? Она очень не любит мисс Гильярд и, по-моему, по характеру интриганка.

— Я никому ничего не сказал, даже миссис Паджетт, мисс, и никто не мог меня подслушать, потому что, когда я не нашел мисс Лидгейт и мисс Эдвардс и вы начали мне все рассказывать, мисс, я закрыл двери в гостиную. А потом просто заглянул в комнату и говорю миссис Паджетт: «Посмотри, пожалуйста, за входом, а я, говорю, пойду отдам письмо Маллинзу». Так что, мисс, сами видите — самая что ни на есть конфиденциальность.

— Конфиденциальность нам понадобится и впредь, Паджетт. Может, конечно, это все мои нелепые фантазии. Вызов, несомненно, был ложным, но нет никаких доказательств, что у звонившего был злой умысел. Еще кто-нибудь приходил между 10.40 и одиннадцатью?

— Это надо спросить у миссис Паджетт, мисс. Я дам вам список имен. А если хотите, пойдемте сейчас в привратницкую…

— Не стоит. Утром дайте мне, пожалуйста, список.

Затем Гарриет отыскала мисс Эдвардс, на чьи сдержанность и здравомыслие можно было положиться, и рассказала ей всю историю с самого начала.

— Понимаете, — заключила Гарриет, — если бы в колледже и в самом деле что-то случилось, она могла бы звонить, чтобы обеспечить кому-то алиби — хотя я все равно не понимаю, каким образом. Иначе зачем кому-то понадобилось, чтобы я вернулась в одиннадцать? Как я понимаю, если беспорядки должны были начаться в это время, она могла устроить так, чтобы я видела ее в каком-то другом месте? Но только зачем кому-то использовать меня как свидетеля?

— Да, и зачем говорить, что в колледже неприятности, когда ничего еще не случилось? И потом, если вы были нужны в качестве свидетеля — чем им помешало, что с вами была ректор?

— Конечно, — сказала Гарриет, — меня могли специально вызвать на место преступления, а потом обвинить в том, что я и устраиваю беспорядки.

— Это глупо. Все в колледже прекрасно знают, что вы не полтергейст.

— Стало быть, остается моя первоначальная догадка. На меня хотели напасть. Но только почему не напасть на меня в полночь — да когда угодно? Почему именно в одиннадцать?

— Может, в одиннадцать должно было произойти что-нибудь такое, что обеспечило бы злоумышленнице алиби?

— Но все равно никто не мог точно рассчитать, за какое время я дойду из Сомервиля до Шрусбери. Если только у ворот меня не ждала бомба или что-нибудь в этом роде — что взорвалось бы, как только я открыла бы калитку. Но и бомба тоже могла сработать в другое время.

— Но если алиби было нужно на одиннадцать…

— Тогда почему бомба не взорвалась? Хотя, если честно, ни в какую бомбу я просто не верю.

— И я не верю, — призналась мисс Эдвардс. — Это все отвлеченные рассуждения. Как я понимаю, Паджетт не заметил ничего подозрительного?

— Только мисс Гильярд, — беззаботно отозвалась Гарриет. — На скамейке в профессорском саду.

— О!

— Но она правда иногда гуляет по вечерам, я и раньше видела. Наверное, она и спугнула… это самое.

— Наверное, — согласилась мисс Эдвардс. — Кстати сказать, ваш высокородный друг удивительным образом заставил ее отбросить предрассудки. Я не о том, что приветствовал вас во дворе, а о том, что приходил к ужину.

— Не стоит напускать такой таинственности, — улыбнулась Гарриет. — Думаю, все дело в том, что он знает одного человека в Италии, у которого есть библиотека.

— Так она нам и сказала, — отозвалась мисс Эдвардс.

Тут Гарриет сообразила, что о тьюторе по истории в последние дни немало судачат.

— Сама я, — продолжала мисс Эдвардс, — пообещала дать ему почитать работу о группах крови, но он пока ее не просил. Представляет интерес, правда?

— Для биолога?

Мисс Эдвардс рассмеялась:

— Ну да. Как представитель хорошей породы. Жертва имбридинга, но умный, нервный. Только я не о том.

— Тогда для женщины?

Мисс Эдвардс посмотрела на Гарриет честным, прямым взглядом:

— Да. Думаю, что для многих женщин.

Гарриет не повела бровью.

— Я про это ничего не знаю.

— Ну да, — сказала мисс Эдвардс, — вы, наверное, пишете больше про факты, а не про всякую психологию.

Гарриет поспешила согласиться с этим утверждением.

— Ладно, не важно, — сказала мисс Эдвардс и довольно сухо с ней попрощалась.

Что же такое творится, гадала Гарриет. Как ни странно, она никогда раньше не задумывалась, что другие женщины думают о Питере или что сам Питер думает о других женщинах. Быть может, это говорило о ее доверии к нему, быть может, о безразличии, но, если подумать, он ведь эталон завидного жениха.

Войдя в комнату, она первым делом достала из сумки записку и уничтожила ее, не перечитывая. При одном воспоминании она залилась краской. Неудавшаяся героическая поэма — всегда отменный фарс.

Четверг запомнился всем прежде всего яростной, долгой и совершенно неожиданной ссорой между мисс Гильярд и мисс Чилперик. Дело было после ужина в профессорском саду. Как все началось, никто не запомнил. Кто-то перемешал книжки и бумаги на столе в библиотеке, в результате чего одна претендентка на степень по истории пришла на занятие без некоторых записей. Мисс Гильярд, у которой и так было плохое настроение, восприняла это как личную обиду, весь ужин дулась и в конце концов — как только ушла ректор — разразилась потоком негодования.

— Не понимаю, почему от чужой безалаберности всегда страдают мои студенты, — заявила она.

Мисс Берроуз заметила, что, по ее мнению, они страдают не больше остальных. Мисс Гильярд пришла в ярость и принялась перечислять все несчастья студенток-историков за последние три семестра, заключив, что все это похоже на умышленную травлю.

— А если учесть, — продолжала она, — что больше всего студенток сдают историю, это важнейший предмет…

Тут мисс Чилперик вежливо заметила, что в этом году больше всего студенток сдают выпускные экзамены по английской словесности.

— Так и знала, что вы это скажете, — отрезала мисс Гильярд. — Ну да, в этом году на пару человек больше — подчеркиваю, всего на пару человек, и понятия не имею, зачем им лишний тьютор, мне-то приходится справляться в одиночку…

Тут и разразилась ссора. Мисс Гильярд, уже не сдерживаясь, перешла на личности, обвинив мисс Чилперик в дерзости, высокомерии, недобросовестности, некомпетентности и стремлении привлечь к себе внимание. Дикость всех этих упреков попросту ошарашила бедную мисс Чилперик. Строго говоря, никто вообще не понимал, что происходит, — кроме разве что мисс Эдвардс, которая сидела, усмехаясь, и вязала себе джемпер из шелковой пряжи. Вскоре шквал критики обрушился уже на жениха мисс Чилперик — его академические достижения мисс Гильярд разнесла в пух и прах.

Мисс Чилперик поднялась, дрожа от возмущения.

— Вы не в себе, мисс Гильярд, — сказала она. — Мне все равно, что вы говорите обо мне, но я не позволю вам оскорблять Джейкоба Пепперкорна. — Она запнулась, пытаясь выговорить фамилию жениха. (Мисс Гильярд злобно ухмыльнулась.) — Мистер Пепперкорн — превосходный ученый, — продолжала мисс Чилперик, грозная, как разгневанный ягненок, — и я не позволю…

— Рада от вас это слышать, — произнесла мисс Гильярд. — Я б на вашем месте им и довольствовалась.

— Я вас не понимаю! — вскричала мисс Чилперик.

— Пускай мисс Вэйн вам объяснит.

И мисс Гильярд удалилась.

— Господи! — воскликнула мисс Чилперик, обернувшись к Гарриет. — Что она имела в виду?

— Понятия не имею, — ответила Гарриет.

— Я тоже, но кое о чем догадываюсь, — сказала мисс Эдвардс. — Знаете, если принести динамит на пороховой завод, то ждите взрыва. — Пока Гарриет пыталась вспомнить, о чем напоминает ей это сравнение, мисс Эдвардс продолжала: — Если в ближайшие несколько дней кто-нибудь не обнаружит причину всех этих беспорядков, ждите убийства. Уже сейчас мы на ножах — а что же будет к концу триместра? Надо было сразу звать полицию — если б я тогда была в колледже, я бы настояла. Нам бы тут не помешал тупой благонамеренный сержант — хоть для разнообразия.

С этими словами она тоже удалилась, а оставшиеся недоуменно уставились друг на друга.

Глава XIX

О плотно сбитый Самсон! О прочно сшитый Самсон! Я превосхожу тебя в искусстве владения рапирой, как ты меня — в искусстве ношения ворот. И я тоже влюблен.[261]

Вильям Шекспир

Гарриет оказалась совершенно права в своих догадках об Уилфриде. Четыре дня подряд она то и дело садилась его изменять и очеловечивать и наконец, проведя за этим занятием крайне неплодотворное утро, пришла к неутешительному выводу: всю книгу придется переписать заново. Уилфрид с его муками и человечностью теперь зиял кровавой раной на фоне плоских и пустых персонажей. Более того, устранив из действий своего героя психологически неправдоподобные мотивы, Гарриет обнаружила, что от сюжета отломился солидный ломоть — и сквозь образовавшуюся дыру уже виднелись хитросплетения новой, сложной и захватывающей, интриги. Пока же Гарриет бесцельно смотрела на витрину антикварной лавки. Уилфрид становился все больше похож на так полюбившиеся ей шахматные фигурки. Заглянешь к нему внутрь — а там чувства, мастерски сделанный резной шарик, покрутишь шарик в руках, а под ним — еще один, а там и третий.

Позади стола, на котором стояли шахматы, располагался яковианский буфет из черного дуба, и гладкая полированная поверхность вдруг смутно отразила знакомые черты — будто «призрак Пеппера».[262]

— Что там такое? — поинтересовался Питер, заглядывая ей через плечо. — Пивные кружки в виде головы? Оловянные горшки? Или этот странный комод с вычурными ручками?

— Шахматы, — ответила Гарриет. — Они меня покорили. Сама не знаю почему. Я все равно не играю. Но знаете, это как наваждение.

— Хотя причин к тому не видит разум, мы зову сердца уступаем разом.[263] Если что-то вами завладело — это достаточный повод завладеть им.

— Интересно, сколько за них хотят?

— Если это не позднейшая подделка и здесь полный комплект, то от сорока до восьмидесяти фунтов.

— Слишком дорого. Вы давно приехали?

— Прямо перед ланчем. Как раз шел к вам. Но вы куда-то идете?

— Нет, просто гуляю. Как вы, раскопали что-нибудь полезное?

— Прочесал всю страну, чтобы добыть сведения о человеке по имени Артур Робинсон. Вам это имя что-нибудь говорит?

— Ничего.

— Мне тоже. Потому я мог подойти к исследованию без всяких предрассудков. Что нового в колледже?

— Вчера произошло странное событие. Только я так и не поняла, что это было.

— Давайте прокатимся по окрестностям, и вы все мне расскажете. Я на машине, и сегодня чудесный день.

Обернувшись, Гарриет увидела, что у тротуара припаркован «даймлер».

— С удовольствием.

— Проползем чуть-чуть по улицам и выпьем где-нибудь чаю, — предложил он, помогая ей сесть.

— Какая оригинальная мысль, Питер!

— Правда? — Они медленно ехали по многолюдной Хай-стрит. — В самом слове «чай» есть что-то гипнотическое. Я приглашаю вас насладиться красотами английской глубинки, поведать мне о ваших приключениях и послушать про мои, обсудить план, от которого зависят спокойствие и доброе имя двух сотен человек, прошу почтить меня своим присутствием и продлить иллюзию рая, а говорю об этом так, будто все, что нам нужно, — это немного кипятка да тарелка синтетических сладостей из «Старой доброй тюдоровской чайной».

— А если мы проползаем до открытия деревенского паба, — практично заметила Гарриет, — то сможем выпить там пива с хлебом и сыром.

— Это мысль.

Хрустальные ручьи, что красотой

Изысканным очам давали радость,

Сверкая серебром, бегут по раю

Божественную встретить Зенократу.[264]

На это Гарриет не нашлась что ответить и только внимательно разглядывала его руки, легко лежащие на руле. Они проехали Лонг-Марстон и двигались теперь по направлению к Марстону и Элсфилду. Вскоре Питер свернул на боковую улочку и остановился.

— Довольно в одиночку бороздить моря безбрежной Мысли.[265] Кто начнет, вы или я?

— Кто такой Артур Робинсон?

— Это тот самый джентльмен, что так странно себя повел, когда писал диссертацию. Он получил степень магистра искусств в Университете Йорка, работал тьютором в разных местах, выдвинул свою кандидатуру на должность профессора современной истории в том же самом Йоркском университете и пал жертвой превосходной памяти и выдающихся детективных способностей вашей мисс де Вайн, которая в то время возглавляла Флэмборо-колледж и входила в состав экзаменационной комиссии. Это был красивый светловолосый мужчина, в то время лет тридцати пяти, приятный в общении и любимый коллегами, хотя его социальный статус несколько подпортил неравный брак с дочкой квартирной хозяйки. После того печального случая с диссертацией он исчез, и больше о нем в академических кругах ничего не слышали. В то время у него была дочь двух лет, и жена ждала второго ребенка. Я ухитрился разыскать его прежнего друга, и тот сказал, что после катастрофы Робинсон как в воду канул — похоже, он уехал за границу и сменил фамилию. Друг отправил меня к некоему Симпсону из Ноттингема. Я пошел по следу, но обнаружил, что Симпсон, к моему большому неудобству, умер год назад. Тогда я вернулся в Лондон и послал сотрудниц мисс Климпсон на поиски друзей и коллег мистера Артура Робинсона, а также в Сомерсет-Хаус,[266] рыться в сводках рождений и смертей. Вот и все, что я успел за два дня напряженной работы, — кроме того, разумеется, что почтительно передал рукопись вашему секретарю.

— Большое спасибо. Значит, Артур Робинсон. Вы думаете, он имеет какое-то отношение к нашему делу?

— Конечно, связь здесь весьма опосредованная. И все же не стоит забывать, что до приезда мисс де Вайн никаких беспорядков в колледже не было и что единственный известный нам случай, когда у кого-то могли быть с ней счеты, — это случай Артура Робинсона. Я и решил исследовать его историю.

— Понятно. Надеюсь, вы не пришли к выводу, что мисс Гильярд — это переодетый Артур Робинсон. Как-никак я знаю ее десять лет.

— Почему мисс Гильярд? Что она такого сделала?

— Ничего, что позволило бы выдвинуть обвинение.

— Расскажите-ка.

Гарриет пересказала ему историю с телефонным звонком. Он выслушал ее с мрачным видом.

— Или я делаю из мухи слона?

— Не думаю. Похоже, злоумышленница поняла, что вы представляете опасность, и решила с вами разобраться. Если только речь не идет о каком-то другом конфликте — что тоже возможно. Как бы то ни было, хорошо, что вы догадались перезвонить.

— За это надо благодарить вас. Я не забыла ваши ехидные замечания о героинях триллеров и ложных вызовах из Скотленд-Ярда.

— Правда? Гарриет, вы разрешите мне показать вам, как защищаться, если на вас нападут?

— Если на меня… что? Да, конечно. Хотя вообще-то я сильная. Думаю, я справлюсь — если только меня не пырнут ножом в спину. Знаете, я ведь именно этого боялась.

— Это вряд ли, — спокойно ответил он. — Слишком много возни, кровища, потом еще избавляться от ножа. Удобнее задушить — быстро и бесшумно.

— Бррр!

— А у вас к тому же такая подходящая шея, — проговорил он задумчиво. — Как лилия — просто искушение для преступника. Я не хочу, чтоб меня укатали в ближайший участок за попытку нападения, но если вы не против, давайте сейчас выйдем в поле и я вас хорошенько подушу — в разных положениях и по всем правилам науки.

— Какой вы приятный кавалер.

— Гарриет, это серьезно. — Он вышел из машины и открыл ей дверцу. — Пойдемте. Я и так учтиво притворяюсь, что меня не беспокоит, какая опасность вам грозит. Вы ведь не желаете, чтобы я скулил у ваших ног?

— Вы хотите, чтобы я почувствовала себя безмозглой и беспомощной, — отозвалась Гарриет, но вышла из машины и последовала за ним к ближайшей калитке. — Мне это не нравится.

— Какое чудесное поле. Сено еще не скосили, и ни тебе чертополоха, ни коровьих лепешек. Да еще и высокая изгородь — с дороги нас не увидят.

— А еще здесь мягко падать, и есть пруд: будет где спрятать труп, если вы слишком увлечетесь. Ну что ж, я готова. Уже помолилась.

— Тогда представьте, пожалуйста, что я — неприятного вида головорез, посягающий на ваш кошелек, вашу честь и вашу жизнь.

Следующие несколько минут дышать было затруднительно.

— Не отбивайтесь так яростно, — невозмутимо посоветовал Питер. — Вы только зря тратите силы. Используйте мой вес против меня. Видите, я навалился и не могу сразу же перенести вес в другом направлении. Используйте против меня мое честолюбье — оно, вскочив, валится наземь.[267] Точно и аккуратно, как ньютоново яблоко.

— Я не понимаю.

— Попробуйте меня подушить для разнообразия, а я вам покажу.

— Почему это я решила, что здесь мягко? — произнесла Гарриет, поднимаясь после того, как земля предательски ушла у нее из-под ног, и раздраженно потирая ушибленные места. — Ладно, теперь моя очередь.

На этот раз у нее хватило то ли ловкости, то ли удачливости, и она заставила его потерять равновесие. Он удержался на ногах лишь благодаря какому-то сложному приему, напоминавшему движения угря на крючке.

— Ну что, пока хватит, — сказал Питер, предварительно продемонстрировав Гарриет, как ведут себя три типа убийц: те, что нападают спереди, те, что нападают сзади, и, наконец, самые изощренные — те, что душат шелковым шарфом. — Завтра вы будете чувствовать себя так, будто поиграли в футбол.

— И шея, похоже, будет болеть.

— Простите. Кажется, я поддался своей животной природе. Тем и плохи грубые виды спорта.

— Этот вид спорта был бы куда грубее, если бы вы душили меня по-настоящему. Не хотела бы я встретиться с вами ночью на узкой улочке. Остается только надеяться, что злоумышленница не учила всех этих приемов. Питер, вы что, всерьез думаете…

— Нет худшей заразы, чем что-либо думать всерьез. Но поверьте, я не стал бы нападать на вас просто забавы ради.

— Верю. Еще ни один джентльмен не душил леди со столь отстраненным видом.

— Спасибо на добром слове. Сигарету?

Гарриет взяла сигарету (чувствуя, что заслужила ее) и села, обхватив руками колени. В силу навязчивой писательской привычки события прошедшего часа выстраивались у нее в голове в сцену из романа. Ведь добавить обеим сторонам немного вульгарности, думала она, и действия мужчины можно трактовать как демонстрацию силы, а действия женщины — как провокацию. Слегка поменять детали — и эта сцена подойдет для главы, в которой мерзавец Эверард соблазняет эффектную, но несчастливую в браке Шейлу. Он крепко-накрепко прижимает ее к себе — грудь в грудь, колено к колену, дышит прямо в ее раскрасневшееся лицо и многозначительно улыбается. А Шейла вся обмякает в его объятиях (тут Эверард покрывает ее жадными поцелуями) или же говорит: «Боже! Только не это!» — но в результате получается это. «Так им и надо, пошлым дуракам!» — подумала Гарриет, потрогав шею прямо под челюстью, где остался след от пальца Питера.

— Не бойтесь, — сказал Питер. — Скоро пройдет.

— Вы не думаете дать уроки самообороны мисс де Вайн?

— Честно сказать, я за нее беспокоюсь. У нее, кажется, плохо с сердцем?

— Вроде бы да. По крайней мере, она отказалась подниматься на Модлин-тауэр.

— И наверное, не стала бы носиться по колледжу, красть пробки и лазить в окна. Скорее всего, шпильки ее кто-то подбросил. А значит, мы снова возвращаемся к гипотезе с Робинсоном. С другой стороны, больное сердце не так трудно сыграть. Вы когда-нибудь видели, чтобы у нее был сердечный приступ?

— Если честно, нет.

— Понимаете, — продолжал Питер, — это ведь она навела меня на след Робинсона. Я дал ей возможность рассказать всю эту историю — она и рассказала. На следующий день я спросил у нее имя того ученого. Она порядком посопротивлялась, но в конце концов имя сообщила. Нет ничего проще, чем бросить тень подозрения на людей, у которых с вами счеты, — даже не надо кривить душой. Если б я хотел убедить вас в том, что кто-то жаждет от меня избавиться, то выдал бы вам список врагов длиной в собственную руку.

— Не сомневаюсь. А они пытаются от вас избавиться?

— Не очень часто. Но бывает, присылают всякие глупости по почте. Какой-нибудь крем для бритья со смертоносными бактериями и так далее. А один джентльмен все предлагал мне чудодейственные пилюли от слабости и утомляемости. Мы с ним долго переписывались, в простых конвертах без опознавательных знаков. Что меня покорило в его подходе — это то, что он требовал за свои пилюли денег. Очень изящное решение. На самом деле я ему прямо-таки поверил, он только в одном просчитался — решил, что эти снадобья мне нужны. Но тут я его не виню: я перечислял такие симптомы, что любой бы подумал: мне впору скупить целую аптеку. Как бы то ни было, он прислал мне упаковку на неделю по баснословной цене, ну я и пошел советоваться с одним приятелем из министерства внутренних дел, который занимается шарлатанами, мошенниками, недобросовестными торговцами и так далее. А у приятеля моего хватило любопытства подвергнуть пилюли экспертизе. «Ну-ну, говорит, от этих вот шести тебе не будет ни лучше, ни хуже, зато вот эта снимет утомляемость навсегда». Я поинтересовался, что в ней такое. «Стрихнин, — говорит приятель. — Смертельная доза. Если хочешь грохнуться на ковер, да так, чтоб тебя в бараний рог скрутило, — верное средство». Тогда мы стали искать того джентльмена.

— И нашли?

— Да, конечно. Оказалось, мой старый приятель. Сбывал кокаин — я его когда-то отправил на скамью подсудимых. Мы его посадили, и знаете, что он сделал, когда вышел? Попытался меня шантажировать этими письмами про пилюли. Мой самый любимый негодяй. Хотите еще заняться полезной гимнастикой или поедем?

Когда они проезжали через какой-то городок, Питер вдруг затормозил у кожевенной лавки.

— Я знаю, что вам нужно, — сказал он. — Собачий ошейник. И я вам его куплю. С медными вставками.

— Ошейник? Зачем? Чтоб написать на нем имя хозяина?

— Боже упаси. Это от хищников. А также от убийц и головорезов.

— Друг мой!

— Правда-правда. Он плотный, его не сдавишь, лезвие ножа с него соскочит — да даже если вас за него подвесить, он не затянется, в отличие от веревки.

— Не могу же я ходить по Оксфорду в ошейнике.

— Не в дневное время. Но ночью патрулировать коридоры в нем надежнее. А если потренироваться, вы сможете в нем и спать. Вам незачем заходить со мной — я уже достаточно вас подушил и запомнил диаметр вашей шеи.

С этими словами он нырнул в лавку. Через окно видно было, как он разговаривает с продавцом. Вскоре он вышел из лавки со свертком в руках и вновь сел за руль.

— Продавец очень заинтересовался моей сукой, — заметил он. — Я объяснил ему, что у меня бультерьерша, очень храбрая, но отчаянная и драчливая. Он ответил, что сам предпочитает борзых. Показал, где мне могут написать на ошейнике мое имя и адрес, но я сказал, что это подождет. Ну вот, мы выехали из города, можно примерить.

Для этой цели он остановился у обочины. Затем помог Гарриет (как ей показалось, с чувством глубокого удовлетворения) застегнуть на шее тяжелый ошейник. Весьма массивное и на удивление неудобное колье. Гарриет достала из сумки зеркальце.

— По-моему, вам идет, — сказал Питер. — Думаю, такие должны войти в моду.

— А я не думаю. Снимите его с меня, пожалуйста.

— Вы будете его носить?

— А если кто-нибудь схватит за него сзади?

— Тогда упадите назад — медленно и тяжело. Вы приземлитесь мягко, а противник, если повезет, размозжит себе череп.

— Кровожадное чудовище. Ну ладно. Только снимите его с меня — я сделаю все, как вы скажете.

— Ловлю вас на слове, — сказал он, расстегивая застежку. — Его нужно поместить под стекло, — добавил он, свернув ошейник и положив его ей на колени.

— Почему?

— Это единственная вещь, которую вы позволили мне вам подарить.

— Кроме моей жизни, кроме моей жизни, кроме моей жизни.[268]

— Черт! — воскликнул Питер, сердито уставившись на дорогу. — Видимо, это был очень неудачный подарок, раз вы не даете нам обоим об этом забыть.

— Простите, Питер. Это было гадко и неблагодарно с моей стороны. Если хотите, подарите мне что-нибудь.

— Честно? А что? На яйца птицы Рух[269] как раз распродажа.

С минуту она не могла ничего придумать. Что ни попроси, все будет не то. Что-нибудь слишком простое, слишком банальное, попросту дорогое — все это только его обидит. Он сразу догадается, что она придумывает просьбу, только чтобы сделать ему приятное…

— Питер, подарите мне те шахматы.

Он был так доволен, что она поняла: он явно ждал, что она попросит какую-нибудь ерунду за семь шиллингов шесть пенсов.

— Дорогая моя, ну конечно! Когда вы хотите их получить?

— Сию минуту! А то вдруг какой-нибудь студентик их перехватит? Я каждый раз боюсь, что приду, а их уже нет. Так что поторопитесь.

— Хорошо. Обещаю ехать не меньше семидесяти миль в час — кроме тех мест, где нельзя больше тридцати.

— Боже! — воскликнула Гарриет, когда машина тронулась. Она боялась быстрой езды, и он отлично это знал. Промчавшись пять миль, он бросил на нее короткий взгляд и снял ногу с педали.

— Это была победная песнь. Вы как, ничего?

— Я сама напросилась, — ответила Гарриет, стиснув зубы. — Погнали дальше.

— Нет, черт возьми, я не буду гнать. Поедем спокойно и сдадимся на милость студентика, чтоб ему пусто было!

Но шахматные фигурки были на месте. Питер пристально оглядел их через монокль и заключил:

— Кажется, все в порядке.

— Они просто чудесные. Признайте, если уж я что-то делаю, то на совесть. Сейчас я попросила у вас тридцать два подарка разом.

— Вы мне напоминаете Алису в Зазеркалье. Вы со мной зайдете или доверите покупку мне?

— Разумеется, зайду. С чего бы… Ой! По мне что, очень заметно, как я их хочу?

— Очень.

— Ну и ладно. Пойдемте.

Темная антикварная лавка была завалена самыми разнородными товарами: от первосортных до откровенной дешевки и приманки для несведущих. Хозяин лавки, однако, оказался человеком сообразительным и после короткой разведки боем (в ход были пущены прилагательные в превосходной степени) смекнул, что имеет дело со знающим, опытным и настойчивым покупателем. После чего с энтузиазмом перешел к наступлению. Гарриет никогда в голову не приходило, что шахматный набор можно покупать час сорок минут. Каждый резной шарик на каждой фигурке необходимо было изучить отдельно: потрогать, осмотреть просто так, осмотреть в лупу, нет ли где каких-либо повреждений, следов реставрации, подделки или брака, и только после долгого допроса о происхождении фигур и беседы о состоянии китайского рынка, антикварного рынка в целом и влиянии американской депрессии на ценовую политику впервые была названа приблизительная сумма. Ее, разумеется, тут же оспорили — и последовала новая дискуссия, в ходе которой все фигуры еще раз подверглись самой тщательной проверке. В конце концов Питер согласился на названную цену (которая значительно превышала установленную им минимальную планку, хотя и не превышала максимальной) с тем условием, что доска будет прилагаться к покупке. Учитывая размер фигур, обычная им не подойдет, и антиквар нехотя признал, что поскольку доска была изготовлена в XVI веке в Испании и не сочетается с китайским комплектом, покупатель окажет ему услугу, взяв ее бесплатно.

На этом бой с честью завершился, и продавец, сияя от удовольствия, спросил, куда послать шахматы.

— Мы заберем их прямо сейчас, — решительно заявил Питер. — Хотя, конечно, если вы предпочитаете наличные…

Антиквар заверил, что чек его устроит, но добавил, что коробка будет слишком велика, к тому же придется подождать, поскольку каждую фигурку обернут отдельно.

— Мы не торопимся, — сказал Питер. — И возьмем их собой.

Он строго держался заветов своего детства: подарки надо дарить в руки, а не доставлять из магазина.

Антиквар побежал наверх искать подходящую коробку, а Питер обернулся к Гарриет:

— Простите, что так долго. Вы и сами не представляете, как удачно вы выбрали. Я, конечно, не эксперт, но голову даю на отсечение, что это очень ценные и очень старые фигуры и стоят они гораздо больше, чем с нас запросили. Потому-то я так и торговался. В этих выгодных предложениях, как правило, есть подвох. Если бы одна из этих проклятых пешек оказалась поддельной, весь набор ничего бы не стоил.

— Да, наверное. — И тут Гарриет посетила тревожная мысль. — А если бы набор был не идеальным, вы не стали бы его покупать?

— И даром бы не взял.

— Даже если бы мне очень хотелось?

— Да. Такие уж у меня принципы. Но вы бы их тогда и сами не захотели. У вас ум ученого — вы бы не вынесли мысли, что что-то не в порядке, даже если бы никто об этом не узнал.

— Вы правы. Когда ими бы восхищались, я бы чувствовала, что должна добавить: «Да, конечно, но одна из пешек — позднейшая подделка». Это было бы невыносимо. Что ж, я рада, что с ними все в порядке, потому что я испытываю к ним идиотскую страсть. Они мне уже несколько недель снились. Но я даже забыла вас поблагодарить…

— Не забыли, и потом, я получаю не меньшее удовольствие. Интересно, этот спинет[270] в рабочем состоянии?

И он устремился в темные недра антикварной лавки, по пути отодвинув прялку, георгианское ведерко для вина, медную лампу и целый выводок бирманских идолов.

— Вариации на тему из музыкальной шкатулки! — объявил он, пройдясь пальцами по клавишам и отыскав в окрестностях табурет. Затем уселся и заиграл: сначала менуэт из сюиты Баха, потом джигу, а затем — «Зеленые рукава».

За что, за что, моя любовь,

За что меня сгубила ты?

Неужто не припомнишь вновь

Того, кого забыла ты?[271]

Ну, хорошо, подумала Гарриет, пусть убедится, что меня это не смущает. И с живостью подхватила:

Твоим зеленым рукавам

Я жизнь без ропота отдам.

Он внезапно остановился.

— Тональность не та. Бог дал вам контральто. — И через звонкую последовательность модуляций он перешел в ми минор. — Вы никогда не говорили мне, что поете. Нет, что голос не поставлен, я слышу. Но в хоре вы пели?.. В Баховском хоре? Ну разумеется, мог бы и сам догадаться. Я ваш, пока душа жива, зеленые рукава! А знаете какую-нибудь канцонетту Морли[272] для двух голосов? Давайте споем? «Как утро встрепенулось…» Выбирайте любую партию, там канон. «Любовь моя проснулась». Соль мажор, дорогая, соль мажор…

Антиквар, спустившийся с полными руками упаковочного материала, не обращал на них внимания. Он привык к эксцентричным покупателям, к тому же, вероятно, надеялся продать им спинет.

— Вот это, — сказал Питер после того, как тенор и контральто переплелись в заключительной каденции, — плоть и кровь музыки. Пусть кто угодно берет гармонию, а нам оставит контрапункт. Что теперь?

«Муза, спать пора»? Ну же! Спросите себя: правда ли это, во благо ли это, нужно ли это.[273] Любовь — причуда, любовь — безумье… Ну ладно, получайте в ответ. — И, озорно сверкнув глазами, он заиграл вступление песни «Амур, желанье в ней зажги».

— Не надо, — краснея, сказала Гарриет.

— Хорошо. И в самом деле довольно безвкусно. Попробуем снова.

Он помедлил, перебрал несколько мотивов и наконец заиграл известную любовную песню елизаветинской поры:

Не изменю тех нот,

К каким любовь склонила…

Гарриет молчала, облокотившись на спинет и подперев руками подбородок. Тут к ним подошли два молодых джентльмена, которые до того стояли у входа, громко разговаривали и что-то неуверенно спрашивали про медные подсвечники. Теперь же они решили посмотреть, кто это шумит.

Обитель нежных грез,

Где наш восторг возрос —

К тебе взываю!

Застыв перед тобой,

С любовью и мольбой

Я взор склоняю.

В предпоследней строке прекрасная мелодия Тобиаса Хьюма ликующе взмывает и затем звонко приземляется на тонику. Гарриет слишком поздно подала Питеру знак петь потише.

— Эй, вы! — резко сказал высокий молодой джентльмен. — Расшумелись тут. А ну заткнитесь.

Питер повернулся на табурете.

— Сэр? — Он с нарочитой тщательностью протер монокль, вставил его и пристально оглядел нависшую над ним громаду в твидовом костюме. — Прошу прощения. Ваше любезное замечание предназначалось мне?

Гарриет открыла было рот, но молодой человек сам обратился к ней.

— Кто, — вопросил он громогласно, — этот женоподобный хлюпик?

— Меня во многом обвиняли, — с интересом заметил Уимзи, — но чтоб в женоподобии — не припомню. Не изволите ли объясниться?

— Дурацкая песня, — объяснил юнец, не вполне твердо стоявший на ногах, — и голос дурацкий. И этот древний монокль.

— Полегче, Реджи! — вмешался его приятель.

— Вы досаждаете этой леди, — настаивал юнец. — Вы ее компрометируете. А ну выметайтесь!

— Бог ты мой! — Уимзи повернулся к Гарриет. — Это, часом, не мистер Джонс из Джизуса?

— Что? Обозвать меня проклятым валлийцем? — взбеленился молодой человек. — Моя фамилия Помфрет.

— А моя Уимзи, — отозвался Питер. — Столь же древняя, хоть и не столь благозвучная. Полегче, сынок, не валяйте дурака. Нельзя так вести себя в присутствии старшего члена колледжа — и леди.

— К черту всех старших членов! — возопил мистер Помфрет, для которого последняя фраза была как соль на рану. — Вы думали, так я и позволю вам над собой насмехаться? А ну встаньте, черт вас дери! Вы что, не можете за себя постоять?

— Во-первых, — невозмутимо ответил Питер, — я на двадцать лет вас старше, во-вторых, вы на шесть дюймов меня выше. А в-третьих, я не хочу вас покалечить.

— Так получай, малодушный кролик! — рявкнул мистер Помфрет.

Он уже замахнулся на Питера, но вдруг ощутил на запястье его железную хватку.

— Если вы не успокоитесь, то что-нибудь сломаете, — сказал его светлость. — Послушайте, сэр, не могли бы вы увести вашего мятежного друга домой? Не понимаю, какой черт дернул его напиться в столь ран ний час?

Друг путано пробормотал что-то про ланч и лишние коктейли. Питер покачал головой.

— Один стакан джина за другим, — проговорил он печально. — Вот что, сэр. Извольте извиниться перед леди и ступайте.

Мистер Помфрет с подавленным видом, чуть не плача, пробормотал, что ему очень жаль.

— Зачем вы надо мной насмеялись? — укоризненно спросил он Гарриет.

— Я не смеялась, мистер Помфрет. Вы ошибаетесь.

— К черту ваших старших членов! — сказал мистер Помфрет.

— Не начинайте все сначала, — добродушно попросил Питер. Он встал, глаза его пришлись как раз вровень с подбородком мистера Помфрета. — Если вы хотите продолжить дискуссию, я к вашим услугам утром в «Митре». Сюда, пожалуйста.

— Пошли, Реджи, — сказал второй молодой джентльмен.

Антиквар, который все это время паковал покупку, убедившись, что дело решится без участия проктора и полиции, услужливо подскочил к выходу и вежливо попрощался с молодыми джентльменами, будто бы ничего и не случилось.

— Да провалиться мне на этом месте, если я дам себя высмеивать, — заявил мистер Помфрет уже в дверях и собрался вернуться.

— Разумеется, старина, — заверил его друг. — Никто тебя и не высмеивает. Ну пойдем, наконец! На сегодня хватит.

И дверь закрылась.

— Ну-ну, — сказал Питер.

— Молодые джентльмены всегда резвятся, — заметил антиквар. — Боюсь, сэр, покупка получилась громоздкой. Доску я упаковал отдельно.

— Отнесите их в машину, — велел Питер. — Все в порядке.

Антиквар отнес шахматы в машину и, радуясь, что выпроводил всех покупателей, стал закрываться — уже давно было пора.

— Прошу прощения за моего юного друга, — сказала Гарриет.

— Он, кажется, принял это близко к сердцу. Что такого оскорбительного в том, что я старший член своего колледжа?

— Бедняжка! Он решил, что я рассказала вам про нашу с ним встречу с помощником проктора. Теперь и впрямь лучше вам все рассказать.

Питер выслушал историю и сочувственно рассмеялся.

— Мне жаль, — сказал он. — В его возрасте такие вещи воспринимаешь чертовски болезненно. Пошлю-ка я ему записку с объяснением. И вот что…

— Что?

— Мы же так и не выпили пива. Поехали выпьем у меня в «Митре» — а заодно состряпаем бальзам для оскорбленных чувств.

Они взяли по полпинты, и Питер тут же сочинил послание.

Отель «Митра»,

Оксфорд,

Реджинальду Помфрету, эсквайру.

Сэр,

Мисс Вэйн уведомила меня, что в ходе нашей сегодняшней беседы я имел неосторожность употребить выражение, которое могло быть ошибочно истолковано как намек на Ваши личные дела. Позвольте Вас заверить, что я говорил в полнейшем неведении и что в намерения мои никоим образом не входило Вас как-либо оскорбить. Ни в малейшей степени не одобряя Вашего сегодняшнего поведения, я тем не менее хотел бы выразить глубочайшее сожаление, если случайно задел Ваши чувства.

Ваш покорный слуга,

Питер Гибель Бредон Уимзи

— Ну что, достаточно помпезно?

— Блистательно, — сказала Гарриет. — Длинные тяжеловесные слова и все ваши имена в конце. Как сказал бы ваш племянник, «дядя Питер надут до предела». Осталось только поставить печать. Почему бы не послать мальчику простое примирительное письмо?

— Примирение ему не нужно, — усмехнулся его светлость. — Ему нужна сатисфакция. — Он позвонил в колокольчик и попросил официанта сходить за Бантером и сургучом. — Красная печать и правда окажет на него благотворное влияние — он решит, что это вызов. Бантер, принесите, пожалуйста, мое кольцо с печатью. Кстати, раз уж зашла речь, а это мысль. Может, на рассвете встретиться с ним на Порт-Медоу? Пусть сам выбирает: шпаги или пистолеты.

— Пора бы уже вырасти, — сказала Гарриет.

— Правда? — отозвался Питер, заклеивая конверт. — А я еще никогда никого не вызывал. Меня самого вызывали трижды, а до дуэли дошло два раза — на третий вмешалась полиция. Возможно, потому, что противник не оценил мой выбор оружия. Спасибо, Бантер. Понимаете, пули летят куда им вздумается, а сталь почти наверняка что-нибудь да пронзит.

— Питер, — сказала Гарриет, смерив его строгим взглядом. — Вы рисуетесь.

— Ваша правда, — согласился он, тщательно вдавливая печать в мягкий воск. В усмешке его сквозили обида и возмущение. — Всяк петух в своем курятнике хозяин. Терпеть не могу, когда высоченные студенты напоминают мне о моем возрасте.

Глава XX

Одним словом, зависть не что иное, как tristitia de bonis alienis, печаль по поводу благополучия других людей, будь то нынешних, или живших в прошлом, или грядущих, и gaudium de adversis, и радость по поводу их бед… Это распространенная болезнь и почти естественная для нас, считает Тацит, завидовать чужому процветанию.[274]

Роберт Бертон

Говорят, две вещи не спрячешь — любовь и кашель. Но не легче спрятать и тридцать две больших шахматных фигуры — разве что вовсе их похоронить, немилосердно оставить запеленатыми в деревянном саркофаге. Что толку в желанном подарке, если его нельзя трогать и пожирать глазами, нельзя предъявить восторженным и завистливым взорам друзей? Пусть это повлечет за собой неудобные предположения по поводу дарителя — хотя, с другой стороны, кому какое дело? — но Гарриет понимала: если она никому не покажет шахматы, то ее разорвет от неразделенного восторга.

Поэтому после ужина она бесстрашно явилась со своим подарком в профессорскую и при активном участии донов расставила фигуры на столе.

— Но где же вы будете их хранить? — спросила декан, когда все вдоволь навосхищались искусной работой и со всех сторон осмотрели затейливые шарики. — Нельзя же запирать их в коробке. Только посмотрите, какие изящные копья — а головные уборы у короля и ферзя! Нет, их надо поставить под стекло.

— Знаю, — сказала Гарриет. — Это так на меня похоже — выбрать нечто столь непрактичное. Теперь придется их заново заворачивать.

— Но тогда вы не сможете ими любоваться, — заметила мисс Чилперик. — Будь они мои, я бы ни на миг не могла отвести от них глаз.

— Если хотите, можете взять витрину, — предложила мисс Эдвардс. — Из естественнонаучной аудитории.

— То, что нужно, — поддержала ее мисс Лидгейт. — Но только как быть с условиями, которые поставил наш благотворитель? Я имею в виду, что витрины…

— К черту условия! — воскликнула декан. — Ничего не случится, если позаимствовать вещь на неделю-другую. Можно сложить эти жуткие горные породы в другое место и освободить для вас маленькую ви трину.

— Конечно, — согласилась мисс Эдвардс. — Я сама этим займусь.

— Спасибо, — сказала Гарриет. — Это было бы чудесно.

— Наверное, вам не терпится испробовать новую игрушку? — предположила мисс Эллисон. — Лорд Питер играет в шахматы?

— Не знаю, — сказала Гарриет. — Я сама не очень-то играю. Просто я влюбилась в эти фигурки.

— Давайте сыграем партию, — любезно предложила мисс де Вайн. — Они так хороши, что будет жаль ими не воспользоваться.

— Но вы разобьете меня в пух и прах.

— Непременно надо сыграть! — с чувством воскликнула мисс Шоу. — Подумайте, как им хочется размяться — они так долго томились в антикварной лавке!

— Я могу начать без пешки, — сказала мисс де Вайн.

Но даже с этим преимуществом Гарриет потерпела три быстрых и унизительных поражения: во-первых, потому что плохо играла, во-вторых, потому что ей трудно было запомнить, где какая фигура, в-третьих, ей страшно было расстаться с фигурами. Неловкое движение — и нет уже скачущего коня с вооруженным всадником и причудливого переплетения костяных шариков. Она и пешкой-то едва решалась рисковать. Мисс де Вайн совершенно невозмутимо созерцала даже исчезновение богато разодетого ферзя[275] с роскошными усами или слона, на спине которого высилась целая башня с воинами. Так что скоро беспомощный король Гарриет оказался замурован своими же защитниками. Не облегчало положения и то, что играть приходилось под недружелюбным присмотром мисс Гильярд, которая, объявив, что нет в мире занятия скучнее шахмат, тем не менее не ушла работать, а сидела как заколдованная и, что еще хуже, вертела в руках съеденные фигурки — Гарриет замирала от ужаса, а вдруг уронит.

Более того, когда все партии были сыграны и мисс Эдвардс сообщила, что одна из скаутов протерла стеклянную витрину и отнесла ее в комнату Гарриет, мисс Гильярд стала настойчиво предлагать свою помощь в транспортировке фигур и схватила короля и ферзя, у которых на голове были резные украшения, тонкие, как антенны, такие недолго и повредить. И даже когда декан сказала, что безопаснее не нести фигуры в руках, а поставить их в коробку, мисс Гильярд примкнула к процессии и назойливо старалась поставить витрину так, чтобы она была напротив кровати. «Вы сможете смотреть на них ночью, если проснетесь», — пояснила она.

Назавтра был день рождения декана. После завтрака Гарриет отправилась на рынок купить роз по случаю торжества и, заодно свернув на Хай-стрит записаться к парикмахеру, была награждена довольно неожиданным зрелищем двух мужских спин: джентльмены выходили из «Митры» и мирно шли куда-то вместе. Одну из спин — того, кто пониже и потоньше, — она бы узнала среди тысячи, опознать в крепкой громаде рядом спину мистера Реджинальда Помфрета тоже не составило труда. Оба джентльмена курили трубки, из чего Гарриет заключила, что темой их беседы навряд ли были шпаги, пистолеты и встреча на Порт-Медоу. Они шли по улице неспешно, как люди, которые только что хорошо позавтракали, и она замедлила шаг, чтобы их не догнать. Она надеялась, что «знаменитое семейное обаяние» (по меткому выражению лорда Сент-Джорджа) принесет свои плоды. Гарриет отнюдь не радовало, что она послужила причиной ссоры, — напротив, это обстоятельство выставляло всех троих в комичном свете. Десять лет назад это бы ей польстило — но, похоже, с возрастом жажда власти проходит.

Все, что нужно для счастья, думала она, вдыхая душные ароматы парикмахерской, — это покой и свобода от вмешательства озлобленных и невоздержанных личностей. Она записалась на завтрашний вечер и продолжила свой путь. Когда она проходила мимо Квинса, Питер как раз спускался по ступенькам — уже без спутника.

— Здравствуйте! — сказал он. — Что значит эта цветочная символика?

Гарриет объяснила.

— Славно! — откликнулся его светлость. — Люблю я вашего декана. — Он взял розы у нее из рук. — Я тоже хочу быть с дарами, как дочь Тира.[276]

Так украшайте же ее и в сочетаньях смелых

Вплетайте в праздничный венок лесную повилику,

Дамасских роз роскошный шелк, и пурпурных и белых,

Ерусалимский первоцвет и райскую гвоздику.[277]

Хотя я не знаю, как выглядит ерусалимский первоцвет, — да и все равно еще, наверное, не сезон.

Гарриет вместе с ним вернулась на рынок.

— Меня навестил ваш юный друг, — сообщил Питер.

— Я заметила. И что, вы «его пустым пронзили взглядом, убили кровью голубой»?[278]

— А тут и выяснилось, что он мой родич в шестнадцатом колене со стороны матери моего отца? Нет. Он славный малый, и путь к его сердцу лежит через спортивные площадки Итона. Он поведал мне все свои печали, а я проявил участие и сочувствие, заметив, что горе можно убить разными способами, необязательно топить его в бочке с мальвазией.[279]

О Боже, переверни мир, верни мне мое прошлое![280] Вчера вечером он знатно налакался, сегодня, перед тем как идти ко мне, позавтракал — а потом позавтракал еще раз со мной в «Митре». Не хотел бы я иметь сердце юноши — но вот его крепкую голову и луженый желудок!..

— Нет ли новых сведений об Артуре Робинсоне?

— Только то, что он женился на молодой женщине по имени Шарлотта Энн Кларк и она родила ему дочь, Беатрис Мод. Это было нетрудно выяснить, поскольку известно, где он жил восемь лет назад, — ничего не стоило свериться с метрической книгой. Но мы до сих пор не можем найти записи либо о его смерти — если он умер, что не столь вероятно, — либо о рождении второго ребенка — если таковое имело место, а ведь это позволило бы понять, куда он направился, когда уехал из Йорка. К сожалению, этих Робинсонов — как черники в лесу, и Артуров среди них тоже немало. А если он и в самом деле переменил фамилию, тогда наши поиски вовсе бесполезны. Один из моих агентов посетил его прежнюю квартиру — на дочке квартирной хозяйки он, как вы помните, имел неосторожность жениться, — но оказалось, что Кларки переехали и их не так-то легко будет найти. Еще одно направление поисков — учительские агентства и второсортные частные школы, поскольку вероятно… но вы не слушаете.

— Слушаю, — рассеянно ответила Гарриет. — У него была жена по имени Шарлотта, и вы ищете его среди учителей частных школ. — Они вошли на рынок, ноздрей их достиг густой, влажный аромат, и Гарриет переполнило ощущение роскоши и достатка. — Люблю этот запах — как кактусы в Ботаническом саду.

Ее спутник открыл было рот, но, взглянув на нее, умолк, будто бы не желая спорить с судьбой. Имя Артура Робинсона умерло у него на губах.

— Mandragorae dederunt odorem.[281]

— Что вы говорили, Питер?

— Ничего. Слова Меркурия грубы после песен Аполлона.[282] — Он легко коснулся ее плеча. — Пойдемте побеседуем с тем продавцом, у него гвоздики красивого винного цвета.

Когда розы и гвоздики были отправлены по адресу — на этот раз с посыльным, — Питер и Гарриет решили отправиться в Ботанический сад, раз уж о нем зашла речь. Ибо, как замечает Бэкон, сад есть «поистине чистейшее из удовольствий человека» и «ничто так не освежает душу».[283] Даже люди ленивые и невежественные, которые не отличат Leptosiphon hybridus от Kaulfussia amelloides[284] и скорее сгинут в глуши, чем станут надрывать спину, взяв в руки лопату или мотыгу, найдут в саду тему для приятной беседы, тем паче если им знакомы старинные названия заурядных растений и отчасти знакома лирика малых елизаветинцев.

Только когда они обошли сад и праздно сидели на скамейке у реки, Питер вдруг вернулся к насущным и неприятным делам:

— Думаю, мне стоит нанести визит одному вашему приятелю. Вы знаете, как Джукса поймали с поличным?

— Понятия не имею.

— В полицию пришло анонимное письмо.

— Но не…

— Именно. Точно такое же. Кстати, вы все-таки не пробовали выяснить, каким должно было быть то последнее слово в записке к вам? В той, которую вы нашли в естественнонаучной аудитории?

— Нет, но она бы все равно не смогла закончить записку. В коробочке не осталось ни одной гласной. Даже «б» и многоточия не осталось.

— Тут она оплошала. Так я и думал. Что ж, Гарриет, мы уже можем назвать имя злоумышленницы, правда? Вопрос, как доказать ее вину. Мы натянули веревку до предела. Этот эпизод в естественнонаучной аудитории должен был стать последней из ночных выходок — вероятно, так и будет. А надежнейшие улики теперь уже на дне реки. Поздно опечатывать двери и выставлять дозорных.

— Против кого?

— Вы ведь уже вычислили? Должны были вычислить, Гарриет, если вообще думаете об этом деле. Стечение обстоятельств, способ, мотив — все более чем красноречиво. Бога ради, отбросьте ваши предрассудки и подумайте обо всем этом непредвзято. Что с вами случилось, почему вы не в силах сложить два и два?

— Не знаю.

— Что ж, — сказал он сухо, — раз не знаете, то не мне вам говорить. Но если вы хоть ненадолго сосредоточитесь на деле и внимательно перечитаете ваше досье…

— Не отвлекаясь ни на какие сонеты, которые могут мне встретиться?

— Не отвлекаясь ни на какие личные соображения, — выпалил он чуть ли не сердито. — Нет, вы, конечно, правы. Я вел себя глупо. У меня талант вставать на пути у себя самого — да что там талант, гений! Но когда вы рассмотрите факты и сделаете выводы, вспомните, пожалуйста, что это я просил вас подойти к делу непредвзято и именно я говорил вам, что нет в мире дьявола коварнее, чем дьявол преданной любви. Я сейчас не говорю о страсти. Страсть — добрая, тупая лошадка, ее в воскресенье пусти побегать, а прочие шесть дней она покорно тащит плуг. Другое дело любовь: это животное нервное, капризное, своенравное — если не умеешь его обуздать, то лучше к нему и не подходи.

— Кажется, вы все перевернули с ног на голову, — спокойно сказала Гарриет.

Но его странное возбуждение уже прошло.

— Это я хожу на голове — как клоун. Как вы думаете, если я сейчас пойду с вами в Шрусбери, ректор меня примет?

Вечером того же дня доктор Баринг пригласила Гарриет к себе.

— Ко мне заходил лорд Питер Уимзи, — сказала она, — с весьма необычным предложением. Немного поразмыслив, я ответила отказом. Лорд Питер сказал мне, что готов почти с полной уверенностью установить личность… гм… нарушительницы, но пока не может представить достаточных доказательств вины. Также он отметил, что нарушительница явно встревожена и теперь будет вдвое осторожнее. Потому, скорее всего, до конца триместра новых выходок не последует, но затем, усыпив нашу бдительность, злоумышленница, вероятно, выступит снова — и может применить насилие. Я заметила, что это было бы крайне неприятно, и лорд Питер со мной согласился. Он спросил, не желаю ли я знать имя предполагаемой злоумышленницы, чтобы отслеживать ее шаги. Я ответила, что против этого по двум причинам: во-первых, она может обнаружить, что за ней следят, и осторожность ее только возрастет, во-вторых, он может ошибаться в своих предположениях и тогда на кого-то падет невыносимое бремя подозрений. Допустим, беспорядки прекратятся, а мы продолжим подозревать ни в чем не повинного — возможно — человека, не имея при том никаких доказательств. Лорд Питер ответил, что ему пришли в голову те же самые доводы. Вы знаете, кого он имел в виду, мисс Вэйн?

— Нет, — сказала Гарриет, которая и сама ломала голову над тем же. — Начинаю догадываться, но пока не уверена. Если честно, просто не могу в это поверить.

— Что ж. Затем лорд Питер внес весьма необычное предложение. Он предложил поговорить с подозреваемой с глазу на глаз в надежде, что сумеет застать ее врасплох и вынудить признать вину. Он сказал, что если блеф (так он выразился) удастся, то затем злоумышленница может сознаться мне и тихо покинуть колледж — или же подвергнуться лечению, что, возможно, будет уместнее. Если же ничего не выйдет и подозреваемая станет все отрицать, мы окажемся в очень неприятном положении. Я ответила, что и сама это сознаю и не могу допустить, чтобы к кому бы то ни было в этом колледже применяли подобные методы. Лорд Питер сказал, что другого ответа от меня и не ждал.

Затем я спросила, какие улики свидетельствуют против подозреваемой — если таковые вообще есть. Он ответил, что все доказательства пока косвенные, но что в ближайшие дни он намерен добыть больше фактов. При этом, если не случится новых беспорядков и злоумышленницу не удастся поймать с поличным, он сомневается, что на данном этапе обнаружатся какие-либо прямые улики. Я спросила, почему бы, по крайней мере, не подождать. — Тут доктор Баринг умолкла и пристально посмотрела на Гарриет. — Он ответил, что причина только одна: не исключено, что злоумышленница не станет осторожнее, а, напротив, отбросит всякую осторожность и перейдет к прямому насилию. «В этом случае, — сказал он, — мы почти наверняка ее поймаем, но ценой чьей-либо жизни или здоровья». Он добавил, что наиболее вероятные жертвы — вы сами, мисс де Вайн и еще одно лицо, имени которого он пока не может назвать, но которое он вычислил. Кроме того, к моему удивлению, он добавил, что на вас уже было совершено покушение. Это правда?

— Я бы не стала называть это именно так, — отозвалась Гарриет и кратко пересказала ректору историю телефонного звонка. При упоминании мисс Гильярд ректор взглянула на Гарриет.

— Насколько я понимаю, вы определенно подозреваете мисс Гильярд?

— Если бы подозревала, — осторожно ответила Гарриет, — то была бы в этом не одинока. Но должна сказать, что, насколько я знакома с выводами лорда Питера, она не попадает под подозрение.

— Я рада, — сказала доктор Баринг. — Мне недавно пришлось выслушать заявления, которые я не могла принять к сведению за отсутствием доказательств.

Стало быть, ректор знает, какие чувства будоражат профессорскую. Вероятно, с ней поговорили мисс Эллисон и миссис Гудвин. Ну и ну.

— В конце концов, — продолжала ректор, — я сообщила лорду Питеру, что предпочла бы подождать появления новых улик. Но разумеется, окончательное решение зависит от того, согласны ли вы и мисс де Вайн пойти на риск. Спросить согласия неизвестного мне третьего лица я, к сожалению, не могу.

— Меня совершенно не смущает необходимость рисковать, — сказала Гарриет. — Но, думаю, нужно предупредить мисс де Вайн.

— Так я и сказала. Лорд Питер согласился.

Итак, подумала Гарриет, что-то заставило его снять подозрения с мисс де Вайн. Я рада. Если только это не макиавеллиевский прием, чтобы усыпить ее бдительность.

— Вы уже говорили с мисс де Вайн, ректор?

— Мисс де Вайн в Лондоне и вернется только завтра вечером. Я намерена тогда же с ней и побеседовать.

Больше делать было нечего — только ждать. Странным образом, заметила Гарриет, атмосфера в профессорской переменилась. Все будто бы отбросили взаимное недоверие и подозрительность и как-то сплотились — ни дать ни взять зрители на ринге, — наблюдая за иным конфликтом, героем которого была она, Гарриет. Это странное напряжение не ослабело и тогда, когда декан сообщила нескольким доверенным лицам, что, похоже, жених мисс Флаксман дал ей от ворот поворот — и так ей и надо. Тьютор мисс Флаксман на это ответила, что лучше бы обойтись без подобных потрясений в летнем триместре — и слава богу, что мисс Флаксман не в этом году сдает экзамены на степень. Тут Гарриет вспомнила про мисс Ньюланд и спросила у мисс Шоу, как у той дела. Оказалось, что дела неплохо: мисс Ньюланд вполне оправилась после погружения в Черуэлл, и ее шансы получить Первую степень были весьма велики.

— Отлично! — сказала Гарриет. — Я уже придумала, как потратить выигрыш. Кстати, мисс Гильярд, а как там наша приятельница мисс Каттермол?

Казалось, вся профессорская замерла, ожидая ответа. Мисс Гильярд коротко ответила, что спасибо, мисс Каттермол подтянулась до того уровня, какой ей вообще доступен, и, насколько мисс Гильярд поняла с ее собственных слов, все это благодаря доброму совету мисс Вэйн. Она добавила, что очень любезно со стороны Гарриет интересоваться студентками-историками — у нее ведь столько своих дел. Гарриет ответила что-то расплывчатое, и ей показалось, что вся профессорская облегченно выдохнула.

В тот же день, когда Гарриет гребла на скифе с деканом, она, к своему удивлению, увидела плоскодонку, в которой сидели мистер Помфрет и мисс Каттермол. До того она уже получила от мистера Помфрета «покаянное письмо» и теперь весело помахала ему рукой в знак примирения. Если бы Гарриет знала, что мистера Помфрета и мисс Каттермол объединила преданность ей, она могла бы порассуждать о том, что творит с отвергнутыми влюбленными возможность излить кому-либо душу, но мысль эта не пришла ей в голову. Она все гадала, что же, собственно, произошло в то утро в «Митре», затем стала вспоминать прогулку в Ботаническом саду — пока декан довольно строго ей не выговорила, что она гребет лениво и неритмично.

Вспышку спровоцировала мисс Шоу — хотя и совершенно невольно.

— Какой красивый шарф, — сказала она мисс Гильярд.

Доны, как обычно, собрались у дверей профессорской, чтобы идти в трапезную. Вечер был промозглый, и плотный шелковый шарф как нельзя лучше дополнял вечернее платье.

— Да, — согласилась мисс Гильярд. — К сожалению, он не мой. Кто-то по рассеянности оставил его в профессорском саду, а я подобрала. Я принесла его, чтобы его опознали, но не против и надеть сегодня вечером.

— Не представляю, чей это может быть, — сказала мисс Лидгейт, восхищенно потрогав шарф. — Больше похож на мужской, — добавила она.

Гарриет, которая не очень-то вслушивалась в разговор, вдруг сообразила:

— Боже, это ведь мой. Точнее, Питера. А я-то ломала голову, где его забыла.

Этим самым шарфом Питер душил ее в ту пятницу, а потом она случайно забрала его вместе с шахматами и ошейником. Мисс Гильярд залилась краской и стащила его с шеи, словно ей стало нечем дышать.

— Прошу прощения, мисс Вэйн. — Она протянула шарф Гарриет.

— Ничего. Мне он пока не нужен. Но я рада, что выяснила, где он, — неловко было бы его потерять.

— Возьмите, пожалуйста, это ваше, — настаивала мисс Гильярд.

На Гарриет уже был шарф.

— Спасибо, — сказала она. — Но вы уверены, что вы не?..

— Уверена, — отрезала мисс Гильярд, со злостью бросив шарф на ступеньки.

— Боже мой! — проговорила декан, поднимая его. — Такой красивый, а никому не нужен. Ну так я возьму. Вечер самый что ни на есть пакостный — не понимаю, зачем мы все стоим на улице.

Она ловко обмотала шарфом шею. К счастью, тут пришла ректор, и все отправились на ужин.

После ужина Гарриет еще час помогала мисс Лидгейт выправлять гранки — близился день, когда их можно будет наконец отослать в набор — и без четверти десять отправилась к себе в Тюдоровское здание. Уже на ступеньках она встретила мисс Гильярд.

— Вы меня искали? — спросила Гарриет не слишком дружелюбно.

— Нет, — ответила мисс Гильярд. — Конечно нет. Не искала. — Говорила она торопливо, а во взгляде ее Гарриет почудилось что-то хитрое и злобное, но было на редкость темно для середины мая, и разглядеть не удавалось.

— О, — сказала Гарриет, — я просто подумала, вдруг…

— Нет, — отрезала мисс Гильярд. И когда Гарриет уже прошла, вдруг вернулась и выпалила, будто бы слова сами из нее вырвались: — Собираетесь работать, черпая вдохновение в ваших прекрасных шахматах?

— Ну, пожалуй, — рассмеялась Гарриет.

— Что ж, приятного вам вечера, — сказала мисс Гильярд.

Гарриет поднялась по лестнице и открыла дверь своей комнаты.

Витрина была разбита вдребезги, пол усеян осколками стекла и растоптанными обломками белой и красной слоновой кости.

Минут на пять Гарриет застыла в той бессловесной ярости, которую невозможно ни выразить, ни обуздать. Если бы она могла о чем-то думать, то в эти пять минут вполне поняла бы чувства и поступки полтергейста. Если бы можно было размазать кого-нибудь по стенке или придушить, она бы так и сделала — и вздохнула бы с облегчением. К счастью, первый опустошительный приступ прошел, и Гарриет облегчила душу ругательствами. Когда она смогла говорить членораздельно, то заперла комнату и спустилась вниз — позвонить Питеру.

Даже теперь говорила она так путано, что Питер не сразу ее понял. Когда же понял, то проявил уму непостижимое бесчувствие: всего лишь спросил, не трогала ли она осколки и не говорила ли кому-нибудь. Когда она заверила, что никому, он бодро сообщил, что придет через несколько минут.

Гарриет вышла на улицу и принялась в ярости мерить шагами Новый двор, пока не услышала, как он звонит — калитка была заперта, — и только последние крохи самообладания удержали ее от того, чтобы броситься к Питеру и излить свое негодование прямо в присутствии Паджетта. Но она осталась на месте — и лишь потом дала себе волю:

— Питер… Питер!

— Что ж, — сказал он, — это обнадеживает. Я уже боялся, что она прекратила все свои выходки.

— Но мои шахматы! Так бы ее и убила.

— Дорогая моя, ужасно, что пострадали ваши шахматы. Но рассудите здраво. На месте шахмат могли быть вы.

— Лучше б это была я. Я бы дала сдачи.

— Прямо фурия. Пойдемте осмотрим следы разрушения.

— Питер, это жутко. Настоящая бойня. И вправду дрожь берет — она с такой силой их била.

Войдя в комнату, Питер нахмурился.

— Да, — признал он, опустившись на колени посреди осколков. — Слепая, звериная ненависть. Не просто разбить фигурки — нет, стереть в порошок. Вот здесь поработал каблук, а заодно и кочерга — видите следы на ковре? Гарриет, она вас ненавидит. Я этого не понимал. Думал, она вас только боится. Так, не остался ли еще кто-нибудь из дома Саулова?..[285] Смотрите-ка, один бедный воин за ведерком с углем — все, что уцелело от могучей армии.

Он с улыбкой поднял одинокую красную пешку, затем вдруг вскочил на ноги.

— Девочка моя, не плачьте. Черт возьми, это же такая ерунда.

— Я их любила, — сказала Гарриет, — вы мне их подарили.

Он покачал головой:

— Как жаль. Если б было: «Вы мне их подарили, и я их любила», — все в порядке. Но «я их любила, вы мне их подарили» — это невосполнимая утрата. Тут и пятьдесят тысяч яиц птицы Рух не помогут. «Девы больше нет — нет и меня, нет ее, нет ее, что же мне делать?»[286] Но зачем плакать, облокотившись на комод, когда к вашим услугам мое плечо?

— Простите меня. Я идиотка.

— Я говорил вам, что нет дьявола коварней, чем любовь, и так далее. Тридцать две фигурки запекли в пирог. Величайшие короли и прекраснейшие королевы этого мира подобны лишь клумбе…[287]

— Бедные. Не уберегла я их…

— Ну что за глупости, — пробормотал он, уткнувшись губами ей в волосы. — Не говорите о них так нежно, а то я тоже начну молоть чушь. Послушайте. Когда это произошло?

— Между ужином и девятью сорока пятью.

— Все ли пришли на ужин? Это дело не тихое. После ужина в здании могли быть студентки, которые, возможно, услышали бы звон стекла и заметили, если бы по коридорам ходил кто-то подозрительный.

— Студентки могли быть здесь и во время ужина — они часто едят в комнате, варят себе яйцо. И — боже! — я ведь встретила кое-кого подозрительного… и она упомянула мои шахматы. И вчера вечером все вокруг них суетилась.

— Кто?

— Мисс Гильярд.

— Опять!

Пока Гарриет рассказывала ему о встрече с мисс Гильярд, он тревожно расхаживал по комнате, с безукоризненной ловкостью кота обходя осколки стекла и кости, наконец подошел к окну и застыл спиной к собеседнице. Приведя Питера в комнату, Гарриет задернула шторы, и теперь он озабоченно на них уставился.

— Черт! — сказал он. — Это дьявольски все осложняет. — Он все еще держал в руках красную пешку и, подойдя к камину, поставил ее на каминную полку — точно посередине.

— Да. Полагаю, придется выяснить…

В дверь постучали. Гарриет открыла.

— Простите, мадам, Паджетт послал меня в профессорскую узнать, не там ли лорд Питер Уимзи, может быть, вы знаете…

— Он здесь, Энни. Питер, это к вам.

— Да? — сказал Питер, подходя к двери.

— Вам позвонили из «Митры», сэр, говорят, из министерства иностранных дел пришла депеша и не могли бы вы перезвонить как можно скорее.

— Что? Боже, ну что там у них стряслось? Хорошо, спасибо, Энни. Погодите-ка. Это ведь вы видели ту… гм… особу, которая устраивала фокусы в аудитории?

— Да, сэр. Но я ее не узнала.

— Да, но вы ее видели, а она может и не знать, что вы ее не узнали. На вашем месте я бы осторожнее ходил ночью по колледжу. Не хочу вас пугать, но видите, что стало с шахматами мисс Вэйн?

— Вижу, сэр. Жалко, правда?

— Будет еще жальче, если что-нибудь неприятное случится с вами. Нет, тревогу поднимать не нужно, но на вашем месте я не ходил бы в одиночку после заката. И то же самое я бы посоветовал другому скауту — с кем вы вместе видели злоумышленницу.

— Кэрри? Хорошо, я ей передам.

— Это всего лишь мера предосторожности. Доброй ночи, Энни.

— Доброй ночи, сэр. Спасибо.

— Мне придется настоять на ошейнике, — сказал Питер. — Никогда не знаешь, кого предостерегать, а кого нет. У некоторых начинаются истерики — но эта вроде бы здраво смотрит на вещи. Послушайте, дорогая моя, все это очень утомительно. Если меня вызывают в Рим, то придется ехать. Давайте-ка закроем дверь. Долг обязывает и так далее. Если это и впрямь из Рима, я велю Бантеру принести сюда все мои заметки из «Митры» и скажу, чтобы ищейки мисс Климпсон докладывали напрямую вам. В любом случае я позвоню вам сегодня, когда пойму, как обстоят дела. Если не в Рим, то утром я у вас буду. А пока что не пускайте никого к себе в комнату. Лучше вообще ее заприте и переночуйте где-нибудь еще.

— Вы же не ожидаете новых ночных выходок.

— Не ожидаю, но не хочу, чтобы топтали осколки. — Он остановился на лестнице и осмотрел свои подошвы. — Ко мне ничего не прилипло. А к вам?

Гарриет постояла на одной ноге, потом на другой.

— Пока нет. А тогда, в первый раз, я вообще не входила в комнату. Стояла на пороге и грязно ругалась.

— Ну и умница. Сейчас на дворе довольно сыро, и осколки могли бы прилипнуть. Кстати, дождь накрапывает. Вы промокнете.

— Не страшно. Слушайте, Питер! У меня же ваш белый шарф.

— Оставьте его до моего возвращения — если повезет, то до завтра, а иначе до бог весть каких пор. Черт! Я так и знал, что будут неприятности. — Он все еще стоял под буками. — Гарриет, не пользуйтесь моим отсутствием, чтобы дать себя укокошить. Если сможете, конечно, — вы не очень-то умеете хранить ценные вещи.

— Уберечь хотя бы себя? Хорошо, Питер, на этот раз я постараюсь изо всех сил. Слово чести.

Она протянула ему руку, он ее поцеловал. И вновь Гарриет почудилось, что в темноте кто-то крадется, как и в прошлый раз, когда они шли через полный теней двор. Но она не посмела его задерживать и потому ничего не сказала. Паджетт открыл калитку и выпустил Питера, а Гарриет направилась обратно — и чуть не налетела на мисс Гильярд.

— Мисс Вэйн, я хотела бы с вами поговорить.

— Разумеется, — сказала Гарриет. — Я с вами тоже.

Мисс Гильярд, не промолвив больше ни слова, повела ее к себе в гостиную. Гарриет следовала за ней. Наконец преподавательница закрыла дверь и повернулась к Гарриет. Лицо ее было белее мела.

— Мисс Вэйн, в каких отношениях вы состоите с этим человеком?

— Что вы имеете в виду?

— Вы сами знаете. Если никто не собирается говорить с вами о вашем поведении, значит, я поговорю. Вы приводите сюда этого человека, прекрасно зная, какая у него репутация…

— У него репутация превосходного детектива.

— Я о морали. Вы знаете, что он печально известен на всю Европу. У него были десятки женщин…

— Сразу или по очереди?

— Не стоит упражняться в остроумии. Я понимаю, человеку с вашим прошлым все это кажется забавным. Но попробуйте хотя бы вести себя поприличнее. Как вы на него смотрите — просто стыд и позор. Притворяетесь, что вы всего-навсего знакомые, и на людях упоминаете его титул, а наедине зовете по имени. Водите его по ночам к себе в комнату…

— Слушайте, мисс Гильярд, я не позволю…

— Я вас видела. Дважды. Он был здесь сегодня. Целовал вам руки, увивался за вами.

— Так это вы шпионили под деревьями.

— Как вы смеете так выражаться?

— А как вы смеете такое говорить?

— В Блумсбери[288] вытворяйте что хотите — это не мое дело. Но не здесь. Если вы будете водить сюда любовников…

— Вы прекрасно знаете, что он мне не любовник. И прекрасно знаете, зачем он сегодня заходил ко мне в комнату.

— Да уж, могу догадаться.

— А я прекрасно знаю, зачем вы туда заходили.

— Я?! Я вас не понимаю.

— Понимаете. А он, как вы знаете, пришел осмотреть разгром, который вы у меня устроили.

— Не заходила я к вам в комнату.

— Не заходили и шахматы не разбивали?

Темные глаза мисс Гильярд вспыхнули.

— Разумеется, нет. Говорю вам, сегодня вечером я и близко не подходила к вашей комнате.

— Вы лжете, — сказала Гарриет.

Она была слишком зла, чтобы бояться, — и все же ей пришло в голову, что если эта неистовая бледная женщина на нее бросится, то вряд ли кто-нибудь придет ей на помощь на этой отдаленной лестничной площадке. Да, ошейник бы не помешал.

— Я знаю, что это ложь, — продолжала Гарриет, — потому что на ковре под вашим письменным столом лежит осколок слоновой кости, а еще один прилип к подошве вашей туфли — я видела, когда вы поднимались по лестнице.

Она уже ко всему была готова, но, к ее удивлению, мисс Гильярд пошатнулась, резко опустилась на стул и проговорила:

— О боже!

— Если вы не имеете отношения к тому, что мне разбили шахматы, и ко всему остальному, что творилось в колледже, объясните, что значат эти осколки.

«Что я за дура, — подумала она, — так раскрывать карты. Но если не раскрыть — что станет с уликами?»

Мисс Гильярд сняла туфлю и оторопело уставилась на кусочек белой кости, прилипший к каблуку.

— Дайте сюда, — сказала Гарриет и забрала у нее туфлю.

Она ждала, что мисс Гильярд начнет яростно отпираться, но та проговорила только:

— Это доказательство… неопровержимое…

Гарриет мрачно усмехнулась, возблагодарив небеса за неискоренимость академических привычек: по крайней мере, здесь хорошо понимают силу неопровержимого доказательства.

— Я и в самом деле заходила к вам в комнату. Я хотела сказать то, что сказала сейчас. Но вас там не было. А когда я увидела этот разгром на полу, я подумала… я испугалась, что вы подумаете…

— Я и подумала.

— А он что подумал?

— Лорд Питер? Не знаю. Но наверное, теперь что-нибудь подумает.

— Но у вас нет доказательств, что это сделала именно я, — внезапно оживилась мисс Гильярд. — Вы можете утверждать только, что я была в комнате. Когда я к вам зашла, шахматы уже разбили. Я это увидела и подошла поближе посмотреть. Можете доложить своему любовнику, что я их видела — и обрадовалась, что они разбиты. Но он вам ответит, что это не доказывает мою вину.

— Послушайте, мисс Гильярд, — сказала Гарриет. Ее раздирали противоречивые чувства: злость, недоверие и какая-то ужасная жалость. — Поймите же наконец: он мне не любовник. Неужели вы думаете, что если б мы были любовниками, мы бы стали… — тут ее природное ехидство взяло свое, и она с трудом сохранила невозмутимый тон, — попирать нравственность прямо в Шрусбери? Вот уж нет места хуже. Даже если б мы ни во что не ставили колледж — зачем? Весь мир к нашим услугам — к чему развлекаться именно здесь? Просто глупо. А если вы в самом деле были во дворе, то должны были понять, что настоящие любовники так друг с другом не обращаются. Если вы хоть что-то в этом понимаете, — добавила она довольно-таки жестоко. — Мы старые друзья, я обязана ему…

— Вы несете чушь, — резко оборвала ее мисс Гильярд. — Вы прекрасно знаете, что влюблены в него.

— О господи! — До Гарриет наконец дошло. — Не знаю, как я, но кое-кто — точно.

— Вы не имеете права так говорить!

— Это же все равно правда, — сказала Гарриет. — Ох, черт! Наверное, вам от того не легче, но мне ужасно жаль.

Динамит на пороховом заводе? Да уж, мисс Эдвардс, как точно вы это подметили — самая первая! Это представляет интерес для биолога. Нет дьявола коварней. «Это дьявольски все осложняет», — сказал Питер. Он-то все заметил. Уж наверняка. Он проходил через это десятки раз — с десятками женщин со всей Европы. Боже мой! Интересно, мисс Гильярд просто злобствовала или и впрямь поработала с источниками и докопалась до венских певичек?

— Бога ради, — проговорила мисс Гильярд, — уходите!

— Да, я, пожалуй, пойду, — сказала Гарриет.

Она понятия не имела, что со всем этим делать. Она не чувствовала больше ни ярости, ни злости. Ни тревоги. Ни ревности. Только сожаление — но она не знала, как посочувствовать мисс Гильярд, смертельно ее не оскорбив. Вдруг она заметила, что по-прежнему сжимает в руке туфлю. Может, ее лучше вернуть? Но все же это улика, она свидетельствует… о чем? Загадка полтергейста словно бы исчезла, осталась лишь измученная оболочка этой женщины, которая невидящими глазами глядела в пустоту под жестоким, безжалостным электрическим светом. Гарриет подобрала еще один осколок шахматной фигурки из-под письменного стола — заостренную головку красной пешки.

Что ж, какие бы личные чувства за всем этим ни стояли, улика есть улика. Питер… и тут она вспомнила, что Питер обещал позвонить из «Митры». Она вышла на улицу с туфлей в руке и в Новом дворе наткнулась на миссис Паджетт, которая как раз ее искала.

Звонок перенаправили в Елизаветинское здание.

— Ну что, могло быть и хуже, — сказал голос Питера. — Всего лишь Великий Панджандрам[289] решил устроить конференцию в собственном доме. Меня ждет приятное воскресенье в уорикширской глубинке. Возможно, в дальнейшем это означает и Лондон с Римом, но будем надеяться на лучшее. В любом случае мне надо быть там в половине двенадцатого, так что успею заскочить к вам часов в девять.

— Да, приходите, пожалуйста. Кое-что случилось. Не то чтобы страшное — скорее грустное. По телефону не расскажешь.

Он вновь пообещал прийти и пожелал ей доброй ночи. Гарриет заперла в комнате туфлю и обломок шахматной фигурки, а потом отправилась к казначею и договорилась, что переночует в лазарете.

Глава XXI

И там она до сумрака ждала,

Но ни одной не появилось твари.

Вечерняя сошла на землю мгла,

И в сумеречном мир застыл кошмаре,

Но тем охотней в боевом угаре

С усталостью борясь, в глухой тоске,

Опасливо по саду взглядом шаря,

Она таилась в темном уголке,

Сжимая свой клинок в бестрепетной руке.[290]

Эдмунд Спенсер

Гарриет зашла в привратницкую и попросила пере дать лорду Питеру Уимзи, что будет ждать его в профессорском саду. Она рано позавтракала, избежав встречи с мисс Гильярд: та злобной тенью пролетела через Новый двор, как раз когда Гарриет говорила с Па джеттом.

Когда она впервые увидела Питера, то в силу суровых обстоятельств была полностью закрыта для каких-либо физических ощущений и потому — по чистой случайности — с самого начала воспринимала в нем лишь ум и душу, пусть и заключенные в телесную оболочку.

Никогда, даже в те головокружительные секунды на реке, она не думала о нем как о самце, никогда ее не тянуло угадывать, что сулят его непроницаемые глаза, длинный подвижный рот, странно выразительные руки. Он всегда просил и никогда не требовал, и потому она не ощущала в нем подавляющей силы — только силу интеллекта. Но теперь, когда он шел к ней по окаймленной цветами дорожке, она вдруг увидела его новыми глазами — глазами женщин, которые смотрят на него впервые, еще не зная его, — увидела его, как они, в динамике. Мисс Гильярд, мисс Эдвардс, мисс де Вайн, да даже декан — все они, каждая по-своему, разглядели в Питере одно: шестивековую привычку повелевать, скрытую под тяжелой броней вежливости. Гарриет и сама сразу же распознала эту привычку, еще дерзкую и необузданную, в его племяннике: ее поразило, как долго она не замечала того же в Питере и в то же время как упорно старалась ему не поддаться. Неужели, гадала она, лишь по чистой случайности прозрение не наступало так долго — ведь еще недавно оно повлекло бы за собой беду.

Она сидела не двигаясь. Он остановился и посмотрел на нее сверху вниз.

— Ну, леди, что? Грустна, моя краса?[291] — поинтересовался он. — Что-то случилось, я сам вижу. Что же, domina?

И хотя тон его был шутливым, ничто не могло ободрить ее больше, чем это официальное академическое обращение. Она ответила четко, словно на уроке:

— Вчера, когда вы ушли, я встретила в Новом дворе мисс Гильярд. Она пригласила меня к себе в комнату, поскольку хотела со мной поговорить. Когда мы поднимались по лестнице, я увидела, что к каблуку ее туфли прилип осколок белой слоновой кости. Она стала меня обвинять, поскольку неверно поняла, в каких отношениях…

— Это недоразумение следует разрешить. Что и будет сделано. Вы сказали ей что-нибудь по поводу туфли?

— Увы, да. На полу нашелся еще один осколок. Я обвинила ее в том, что она была у меня в комнате, но она все отрицала, пока я не предъявила ей улику. Тогда она созналась, что заходила ко мне, но сказала, что к ее приходу шахматы уже были разбиты.

— Вы ей поверили?

— Поверила бы, если бы… если бы не увидела, что у нее есть мотив.

— Я понял. Хорошо. Не продолжайте.

Она впервые взглянула в его суровое, как зимний день, лицо и смущенно произнесла:

— Я отняла у нее туфлю и унесла к себе. Видимо, зря.

— Вы что, боитесь фактов? — спросил он. — Ученый вы или нет?

— Не думаю, что сделала это ей назло. Надеюсь, что нет. Но все равно это было жестоко.

— К счастью, — сказал он, — факты есть факты, и ваше настроение их не изменит. Идемте к вам: осмелимся узнать правду.

Она провела его к себе в комнату: утреннее солнце отбросило на пол длинный отблеск, и обломки искрились в его лучах. Из комода, стоявшего у двери, Гарриет достала туфлю и протянула Питеру. Он лег на пол и устремил взгляд на участок ковра, по которому ни он, ни Гарриет вчера не ходили. Затем сунул руку в карман, поймал ее встревоженный взгляд и улыбнулся.

— Когда бы перья всех поэтов мира прониклись мыслями своих хозяев,[292] они б не дали нам столь твердых фактов, как даст сию секунду этот циркуль. — Он измерил длину и ширину каблука, затем перевел взгляд на груду обломков. — Она стояла вот здесь, ноги вместе. — Циркуль блеснул, попав в прямоугольник света на ковре. — А вот отпечаток каблука, который крушил, топтал и стирал в порошок всю эту красоту. Один каблук французский, второй — кубинский (так, кажется, это называется у специалистов?). — Он сел и легонько постучал циркулем по подошве туфли. — Кто идет? Франция. Проходи, Франция, путь свободен.

— Ох, как я рада, — горячо сказала Гарриет. — Как хорошо.

— Да. Злорадство определенно не входит в число ваших достоинств. — Он снова посмотрел на ковер, на этот раз почти на самый его край. — Смотрите! Теперь на солнце видно. Вот здесь обладательница кубинского каблука вытерла ноги перед уходом. Обо всем-то подумал наш кубинский каблук. Что ж, зато не придется обыскивать колледж на предмет праха королей и королев. — Он снял осколок слоновой кости с французского каблука, положил туфлю в карман и поднялся на ноги. — Туфлю лучше отдать хозяйке с удостоверением невиновности.

— Дайте ее мне. Я должна сама это сделать.

— Нет. Если кому-то и придется вести неприятную беседу, то на этот раз не вам.

— Но, Питер, вы же не станете…

— Нет, — сказал он. — Не стану. Положитесь на меня.

Гарриет осталась в одиночестве созерцать груду обломков. Постояв немного, она вышла, отыскала в скаутском чулане щетку и совок и подмела пол. Когда она шла поставить щетку и совок на место, ей встретилась студентка из Пристройки.

— Скажите, мисс Свифт, — поинтересовалась Гарриет, — вы, случайно, не слышали, чтобы в моей комнате что-то звенело, как будто били стекло? Во время или после ужина?

— Нет, мисс Вэйн, не слышала. Я весь вечер была в комнате. Хотя погодите, около половины десятого ко мне пришла мисс Уорд готовиться к морфологии и предположила, — студентка усмехнулась, — предположила, что вы тайный пожиратель ирисок — по звукам было похоже, будто вы давите их кочергой. Вас что, посетило шрусберское привидение?

— Боюсь, что да, — ответила Гарриет. — Спасибо, вы мне очень помогли. Надо поговорить с мисс Уорд.

Однако мисс Уорд смогла лишь немного сузить временной промежуток, сказав, что слышала шум «точно не позднее половины десятого».

Гарриет поблагодарила ее и вышла. У нее уже кости ломило от беспокойства — или, возможно, от того, что она плохо спала в новой постели с тяжелыми мыслями. Солнце рассыпало алмазы по влажной траве, ветер стряхивал с буков крупные дождевые капли. Взад-вперед сновали студентки. Кто-то забыл во дворе красную подушку, и ночью ее намочило дождем — печальное зрелище. Потом владелица вышла из здания, весело, хоть и не без отвращения, усмехнулась и положила подушку на скамейку, пусть сохнет.

Бродить без дела было невыносимо. Говорить с кем-либо из профессорской — тем более невыносимо. Гарриет оказалась заперта в Старом дворе — к Новому двору она старалась близко не подходить, как пациент после прививки старается не прикасаться к месту укола. Без особой цели она обогнула теннисный корт и направилась к Новой библиотеке. Она собиралась подняться на второй этаж, но, увидев, что у мисс де Вайн открыта дверь, передумала: можно одолжить книгу и у нее. Маленькая прихожая была пуста, но в гостиной по случаю воскресенья шла уборка: одна из скаутов протирала письменный стол. Гарриет вспомнила, что мисс де Вайн в Лондоне и что сегодня, когда она вернется, ее надо предупредить.

— Нелли, вы не знаете, во сколько возвращается мисс де Вайн?

— Кажется, поездом 9.39, мисс.

Гарриет кивнула, взяла со стеллажа первую попавшуюся книгу и отправилась с ней на веранду — там был шезлонг. Утро близится к концу, подумала она. Если Питер хочет успеть на одиннадцатичасовой поезд, то ему пора идти. Она вдруг вспомнила, как сидела в больнице, пока подруге делали операцию, вспомнила запах эфира, а в приемной — большой черный веджвудский[293] кувшин с дельфиниумами. Она рассеянно прочла страницу, даже не вникнув, о чем идет речь, затем услышала шум шагов и подняла глаза — перед ней стояла мисс Гильярд.

— Лорд Питер просил передать вам этот адрес, — сказала мисс Гильярд без всякого вступления. — Он был вынужден срочно уехать по делам.

— Спасибо, — ответила Гарриет, взяв у нее записку.

— Вчера вечером, — решительно продолжала мисс Гильярд, — я неверно поняла, в чем дело. Я не сознавала в полной мере, в какое трудное положение вы поставлены. Боюсь, я невольно его усугубила. Прошу прощения.

— Все в порядке, — ответила Гарриет, радуясь этому удобному речевому штампу. — И вы меня простите. Я была расстроена и сказала много лишнего. Из-за этой злосчастной истории у всех одни неприятности.

— Вы правы, — сказала мисс Гильярд уже более естественным тоном. — Мы все напряжены. Хорошо бы уже все прояснилось. Как я понимаю, теперь вы верите моему вчерашнему свидетельству.

— Целиком и полностью. С моей стороны непростительно было не проверить факты.

— Внешность обманчива, — сказала мисс Гильярд.

Нависло молчание.

— Что ж, — наконец произнесла Гарриет, — надеюсь, мы сумеем все это забыть.

Но она знала: по крайней мере, одна ее фраза никогда не забудется. Дорого бы она дала, чтобы взять ее обратно.

— Я сделаю все от меня зависящее, — откликнулась мисс Гильярд. — Боюсь, я слишком тороплюсь судить о том, в чем не имею опыта.

— Большое вам спасибо за эти слова, — сказала Гарриет. — Поверьте, я тоже собой отнюдь не довольна.

— Понимаю. Я заметила, что люди, у которых много возможностей, часто совершают неверный выбор. Впрочем, это не мое дело. Всего доброго.

Она исчезла так же внезапно, как и появилась. Гарриет посмотрела в книгу, лежавшую у нее на коленях. «Анатомия меланхолии». «Fleat Heraclitus an rideat Democritus? Должен ли я, описывая эти симптомы, смеяться с Демокритом или же плакать с Гераклитом? Ибо симптомы эти, с одной стороны, смехотворны и нелепы, с другой же — прискорбны и достойны сожаления».

Днем Гарриет вывела машину из гаража и свозила мисс Лидгейт и декана на пикник в окрестности Хинкси. Когда к позднему воскресному ужину она вернулась в колледж, в привратницкой ее ждала записка с просьбой срочно позвонить лорду Сент-Джорджу в Крайст-Черч. Голос в трубке звучал взволнованно:

— Послушайте, я не нашел дядю Питера — опять испарился, черт его дери. Но я сегодня видел ваше привидение. Вам надо быть осторожнее.

— Где вы ее видели? Когда?

— Около половины третьего, в разгар дня — она шла по Модлин-бридж. Мы с компанией пообедали на Иффли-уэй, как раз поехали провожать одного приятеля в Модлин, и тут смотрю — она. Бредет и бормочет что-то себе под нос — и вид у нее престранный. Будто хватает что-то руками — и глазами вращает. Она меня тоже заметила. А ее ни с кем не спутаешь. Мой приятель был за рулем, я пытался ему сказать, но он объезжал автобус и не очень-то меня слушал. Как только мы остановились у ворот Модлина, я тут же выскочил и помчался назад, но ее и след простыл. Как сквозь землю провалилась. Наверняка заметила, что я за ней слежу. Мне стало не по себе. Было похоже, что она уже на все готова. Так что я позвонил сюда, но вас не было, позвонил в «Митру» — без толку. Весь вечер просидел как на иголках. Сначала думал оставить вам записку, потом решил, нет, лучше сам скажу. Какая преданность с моей стороны — правда? Даже кутеж пропустил, лишь бы вас дождаться.

— Ужасно любезно с вашей стороны, — сказала Гарриет. — Во что было одето привидение?

— Да знаете, в темно-синее платье с узором, как такие веточки, и широкополую шляпу. Большинство ваших донов днем так ходят. Одета аккуратно, не броско. И не то чтоб красиво. Ни рыба ни мясо. Но я глаза узнал. У меня от них мурашки по коже. Вот честно. Эта женщина опасна, готов поклясться.

— Спасибо, что предупредили, — снова поблагодарила его Гарриет. — Я постараюсь выяснить, кто это. И буду осторожнее.

— Уж пожалуйста, — сказал лорд Сент-Джордж. — А то дядя Питер совсем зачах. Не пьет, понимаете, не ест. Нет, я, конечно, знаю, что он просто нервный старый осел, и как могу его, беднягу, успокаиваю и так далее, но сдается мне, у него все же есть поводы волноваться. Бога ради, тетя Гарриет, сделайте вы с этим что-нибудь. Не могу же я допустить, чтобы столь ценный дядюшка увял у меня на глазах. Он уже похож на лорда Берли[294] — выходит и уходит, бродит и кивает. Меня гнетет груз ответственности.

— Вот что, — сказала Гарриет. — Хорошо бы вы завтра пришли к нам на ужин и попробовали ее опознать. Сегодня не стоит — воскресенье, и многих нет на месте.

— Ух ты! — обрадовался виконт. — Чертовски привлекательная мысль. А если я решу задачку для дяди Питера, то на день рождения меня ждет сногсшибательный подарок. Тогда до встречи, и берегите себя.

— Мне надо было раньше это предложить, — заметила Гарриет, поделившись новостями с деканом, — но я и представить себе не могла, что он сумеет опознать женщину, которую видел только один раз.

Декан, прежде не слышавшая о встрече лорда Сент-Джорджа с привидением, отнеслась к предприятию скептически.

— Лично я не рискнула бы опознавать человека, которого мельком видела в темноте. И уж точно не стала бы доверять юным ветрогонам. Синее платье с таким узором, насколько я знаю, есть только у мисс Лидгейт, но ее подозревать я решительно отказываюсь. Однако непременно пригласите его на ужин. Я всегда рада развлечься, а он еще более колоритный гость, чем его дядюшка.

Гарриет сознавала, что близок кризис. «Буду осторожнее». Ну и вид у нее будет в собачьем ошейнике! Тем более что от кочерги и подобных ужасов он все равно не спасет… Ветер, кажется, был юго-западный — проходя по Старому двору, Гарриет услышала гулкий голос Большого Тома, который бил сто один удар.[295]

«Не позднее половины десятого», сказала мисс Уорд. Если ночные выходки и прекратились, то вечером по-прежнему было чего опасаться.

Гарриет поднялась к себе и заперла за собой дверь, затем достала из ящика тяжелый кожаный с медью ремень. Женщина, которая идет по Модлин-бридж и «будто хватает что-то руками», — это описание ей совсем не понравилось. Она живо вспомнила железную хватку Питера на своем горле, как наяву услышала его голос — спокойный, точно он читал по учебнику: «Вот здесь самая опасная точка. Если пережать сосуды вот тут, то человек практически моментально потеряет сознание. И тогда пиши пропало…» Он резко нажал пальцами, и в глазах у нее все поплыло.

Вдруг загремела дверная ручка — Гарриет испуганно обернулась. Похоже, в коридоре открыли окно и устроили сквозняк. Она стала до смешного нервной. Застежка долго не поддавалась. (Что такое раба твоя, пес, чтобы могла делать такое дело?[296]) Потом она посмотрела в зеркало — и рассмеялась. «Как лилия — просто искушение для преступника». Ее собственное лицо в тусклом вечернем свете выглядело непривычно — внезапно смягчившееся, бледное, испуганное, глаза под густыми черными бровями на удивление огромные, губы приоткрыты. Как будто голову отрезали гильотиной — темный ошейник отделил ее от тела не хуже, чем нож палача.

Не такой ли, подумала Гарриет, виделась она своему любовнику в тот бурный и тяжелый год, когда пыталась уверить себя, что может быть счастлива, уступив. Бедняга Филипп — так мучился от собственного тщеславия, и ведь не любил ее — до тех самых пор, пока не убил в ней последние остатки чувства, — и все же продолжал судорожно за нее цепляться, даже проваливаясь в трясину смерти. Согласившись жить с Филиппом, она подчинилась не ему даже, а его жизненным теориям. Молодые не могут без теорий, только к зрелости понимаешь, сколь гибельны принципы. Связывать себя собственными представлениями — и то небезопасно, но, подчинив себя чужим представлениям, получишь в награду лишь прах и пепел. И все равно ведь находятся несчастные, которые отчаянно завидуют этим гнилым яблокам с Мертвого моря.[297]

Так возможен ли союз между умом и плотью? Привычка все ставить под вопрос, все подвергать анализу выхолащивает и притупляет любые страсти. Наверное, опыт помогает справиться с этим противоречием: просто держать резкий, безжалостный ум отдельно от томного, живого тела — и никогда не сводить их воедино. Если вы устроены именно так, то в оксфордской профессорской вы будете рассуждать о преданности, а где-нибудь еще — развлекаться, скажем, с венскими певичками, и оба ваших «я» будут чувствовать себя легко и непринужденно. Для мужчины тут нет ничего трудного, да и женщине этот путь не заказан — если только в жизни ее не было досадных эпизодов вроде обвинения в убийстве. Но пытаться привести эти противоположности к компромиссу — чистое безумие, она отказывается в этом участвовать. Если Питеру неймется провести эксперимент, то пусть проводит его без Гарриет. Шестивековая привычка к господству все равно не покорится сорокапятилетнему уму, пусть и самому отточенному. Пускай самец получит свою самку и успокоится, а утомленный ум продолжит говорить — как герой «Человека и сверхчеловека».[298] Разумеется, это будет долгий монолог, поскольку самка способна только слушать и не вставит ни слова. В противном случае получится как в «Частных жизнях»,[299] где супруги в промежутках между любовными сценами могут только кататься по ковру и колотить друг друга. Скучнейшая перспектива.

Тут дверь опять скрипнула, напомнив, что и скуке мы бываем рады, если она спасает от тревоги. Но на каминной полке стояла одинокая красная пешка — как насмешка над всякой безопасностью. Как спокойно Энни отреагировала на слова Питера. Приняла ли она их всерьез? Ходит ли теперь осторожнее? Сегодня, когда она принесла кофе в профессорскую, она была, как всегда, аккуратна и сдержанна — ну, может, казалась чуть оживленнее. Разумеется, она же провела день с Бити и Каролой. Странная штука, подумала Гарриет, это стремление владеть детьми и навязывать им свои вкусы — будто это не отдельные люди, а отколовшиеся части родителей. Даже если девочке хочется мотоцикл… Ладно, с Энни все в порядке. Но что с мисс де Вайн, она ведь едет из Лондона в блаженном неведении? Тут Гарриет с тревогой заметила, что уже почти без четверти десять. Поезд должен был прийти. Помнит ли ректор, что надо предупредить мисс де Вайн? Нельзя допустить, чтобы она легла спать совсем безоружной, тем более комната у нее на первом этаже. Но ректор никогда ничего не забывает.

И все-таки Гарриет было неспокойно. Из окна ей не было видно, горит ли свет в Новой библиотеке. Она отперла дверь и вышла из комнаты (все верно, окно в коридоре открыто, с ручкой играл всего лишь ветер). Когда она шла мимо теннисного корта, во дворе еще маячили несколько смутных фигур. Первый этаж Новой библиотеки был совершенно темным — только тусклый свет в коридорах. Значит, мисс Бартон в комнате нет, а мисс де Вайн еще не вернулась. Или нет, похоже, вернулась, потому что шторы у нее на окне задернуты, хотя свет и не горит.

Гарриет вошла в здание. У мисс Берроуз дверь была распахнута, а в прихожей темно. Дверь мисс де Вайн была закрыта. Она постучала, но никто не ответил — и тут ей показалось странным, почему это шторы задернуты, а света нет. Она открыла дверь и нажала выключатель в прихожей. Свет почему-то не загорелся. С растущим чувством тревоги Гарриет подошла к двери в гостиную и открыла ее. Шагнула внутрь, потянулась к выключателю — и тут горло ее со страшной силой сжали.

У нее было два преимущества: она хоть отчасти была готова к нападению, а противница не знала про ошейник. Крепкие безжалостные пальцы скользнули по твердому кожаному ремню, в лицо Гарриет шумно дохнули. Хватка ненадолго ослабла, и она успела вспомнить, чему ее учил Питер — поймать и развести запястья. Но когда она пыталась нащупать ногой ногу противницы, то высокий каблук ее туфли скользнул по паркету, и она стала падать — они вместе стали падать, причем Гарриет оказалась внизу. Казалось, они падали годы, и все это время не смолкал поток грязной, злобной ругани. Затем гром, молнии — и мир провалился во тьму.

Лица. Они смутно покачивались на шумных волнах боли, то разбухая, то страшно скукоживаясь, потом все слились в одно — огромное лицо мисс Гильярд, совсем-совсем близко. Послышался голос, нестерпимо громкий, как сирена, — он орал что-то невразумительное. Потом, внезапно, словно сцена, высветилась комната: на диване белая как мел мисс де Вайн, над ней склонилась ректор, на полу таз, полный алой жидкости, а перед тазом на коленях — декан. И вновь взвыла сирена, и Гарриет услышала собственный голос, очень далекий и слабый:

— Скажите Питеру….

И все исчезло.

У кого-то болела голова — просто раскалывалась от боли. Ярко освещенная белая палата лазарета понравилась бы Гарриет, если бы не эта соседка с головной болью — ее громкий стон действовал на нервы. Ужасно не хочется, но нужно напрячься и спро сить, чего ей нужно. С неимоверным усилием, словно бегемот, вылезающий из болота, Гарриет сосредоточилась — и обнаружила, что голова болит у нее самой. Фельдшер услышала, что она стонет, и подошла к кровати.

— Что?.. — начала было Гарриет.

— А, — сказала фельдшер, — так-то лучше. Нет, не пытайтесь сесть. Вы сильно разбили голову, и чем тише будете лежать, тем лучше.

— Вон оно что, — сказала Гарриет. — А то голова зверски болит. — Поразмыслив, она заключила, что сильнее всего болит за правым ухом, а ощупав голову, обнаружила повязку. — А что произошло?

— Это мы все хотели бы знать, — ответила фельдшер.

— Только я ничего не помню.

— Не страшно. Выпейте-ка.

Как в книжке, подумала Гарриет. В книжках всегда говорят: «Выпейте-ка». А свет, оказывается, не такой уж яркий, на окнах жалюзи. Это просто глаза у нее чувствительны к свету. Лучше их закрыть.

«Выпейте-ка» оказалось поистине чудодейственным: когда Гарриет проснулась, голова уже не так болела, зато зверски хотелось есть. А еще многое стало припоминаться: ошейник, свет, который не хотел включаться, хватка на горле. На этом воспоминания почему-то обрывались. Как она разбила голову, Гарриет понятия не имела. Снова вспомнилась мисс де Вайн на диване. Гарриет спросила, что с ней и где она.

— В соседней палате, — ответила фельдшер. — У нее был сильный сердечный приступ, но сейчас ей лучше. Конечно, она и без того переутомлялась, а когда увидела вас в крови, не вынесла потрясения.

Вечером пришла декан — и обнаружила, что пациентка сгорает от любопытства. Только тогда Гарриет получила полный отчет о ночных приключениях.

— Будете лежать тихо, — сказала декан, — я вам расскажу. Если нет — то нет. Ваш прекрасный юноша прислал вам тут целый сад и еще зайдет завтра утром. Ну так вот. Бедная наша мисс де Вайн вернулась около десяти — поезд немного опоздал, — и Маллинз передал ей, чтобы она сразу же шла к ректору. Но она решила, что лучше сначала снимет шляпу, и направилась к себе — очень торопилась, чтобы не заставлять доктора Баринг ждать. Ну и обнаружила, разумеется, что свет не включается, а потом, к своему ужасу, услышала, как вы, моя дорогая, стонете на полу в темноте. Включила настольную лампу (хоть она работала), а там лежите вы, кругом кровища, чудовищное зрелище, кто из почтенных ученых леди потерпит такое у себя в гостиной. К слову, у вас на голове два очень милых шва — это вы задели угол книжного шкафа. Так вот, мисс де Вайн бросилась звать на помощь, но в здании не оказалось ни души. Тогда, моя дорогая, она помчалась в Берли, и несколько студенток пошли посмотреть, что творится, кто-то сбегал за ректором, кто-то привел фельдшера, а кто-то еще — мисс Стивенс, мисс Гильярд и меня (мы преспокойно пили чай у меня в гостиной). Потом мы позвонили доктору, и тут у мисс де Вайн сердце не выдержало — она вся посинела и свалилась нам на руки. В общем, было весело.

— Представляю себе. Еще одна безумная ночь. Как я понимаю, неизвестно, кто это сделал?

— Нам довольно долго было не до того. Только разобрались с вами, тут же началась суматоха из-за Энни.

— Энни? А с ней что случилось?

— Вы не знаете? Мы нашли ее в угольном подвале — и в каком состоянии, моя дорогая: вся в саже, колотит в дверь как очумелая, я и правда испугалась сначала, не тронулась ли она умом — столько протомиться взаперти! И ведь если бы не лорд Питер, мы бы до утра ее не хватились — в этой-то суматохе.

— Да, он предупреждал ее, что на нее могут напасть. Но как он узнал? Вы смогли до него дозвониться?

— Да. Когда мы уложили вас с мисс де Вайн и удостоверились, что вы обе скорее живы, чем мертвы, кто-то вдруг вспомнил, что вы просили: «Скажите Питеру». Мы позвонили в «Митру», но его там не было, и тогда мисс Гильярд сказала, что знает, где он, и смогла дозвониться. Это было уже после полуночи. К счастью, он еще не лег. Он сказал, что выезжает к нам, и спросил, что с Энни Уилсон. Мисс Гильярд, наверное, решила, что у него от потрясения помутился рассудок. Но он настаивал, что за ней тоже нужно присматривать, и мы стали ее искать. Ну, вы-то не хуже меня знаете, чего стоит кого-либо выследить в этом колледже: мы все прочесали, а ее и след простыл. А около двух приехал лорд Питер, бледный как смерть, и велел нам вверх дном колледж перевернуть, а то на нашей совести будет труп. Умеет он обнадежить.

— Как жаль, что я все пропустила, — сказала Гарриет. — Он, наверное, решил, что я совсем дура: позволила так с собой расправиться.

— Ничего подобного он не говорил, — сухо ответила декан. — Он к вам зашел, но, конечно, вы были без сознания. И все нам объяснил про ошейник — а то мы голову ломали.

— Да. Она пыталась меня задушить. Это я еще помню. Думаю, на самом деле она хотела задушить мисс де Вайн.

— Судя по всему. С ее сердцем — и без ошейника — она вряд ли бы уцелела, так доктор сказал. Так что ей повезло, что вы случайно туда зашли. Или не случайно?

— Кажется, — проговорила Гарриет (мысли ее все еще путались), — я зашла ее предупредить, как велел Питер, и… да, точно, со шторами что-то было не так. И света не было.

— Лампочки выкрутили. Так вот, часа в четыре Паджетт наконец нашел Энни. Она была заперта в угольном подвале под трапезной, в дальнем конце котельной. Ключи пропали — Паджетту пришлось взломать замок. Она кричала и колотила в дверь, но, разумеется, если бы мы ее не искали, то до второго пришествия бы не обнаружили — тем более что батареи отключены, а печью мы не пользуемся. Она была уже совсем без сил и долго не могла ничего связно рассказать. Впрочем, она отделалась лишь шоком да синяками — когда упала на кучу угля. Ну и, конечно, руки себе ободрала: когда стучала и когда пыталась вылезти в вентиляционное отверстие.

— Так что она рассказала?

— Около половины десятого она уносила шезлонги с веранды, как вдруг кто-то схватил ее сзади за шею и поволок к подвалу. Она говорит, что это была женщина, причем очень сильная.

— Это точно, — сказала Гарриет. — Могу подтвердить. Железная хватка. И отнюдь не женский словарный запас.

— Энни говорит, что не разглядела нападавшую, но что, кажется, на руке, которая ее обхватила, был черный рукав. Энни показалось, что это мисс Гильярд, но мисс Гильярд вместе с казначеем пила у меня чай. Но у многих самых крепких наших преподавателей нет алиби — например, у мисс Пайк (она говорит, что была у себя в комнате) и мисс Бартон, которая утверждает, что была в Художественной библиотеке, искала «какую-нибудь приятную книжку». С миссис Гудвин и мисс Берроуз тоже ничего не понятно. Обе они рассказывают, что им почему-то вдруг захотелось гулять. Мисс Берроуз отправилась в профессорский сад, чтобы приобщиться к природе, а миссис Гудвин — в часовню, чтобы приобщиться к горнему миру. Мы теперь все друг на дружку косо смотрим.

— Жаль, что я так мало преуспела, — сказала Гарриет. Затем задумалась. — Интересно, а почему она меня не прикончила?

— Лорд Питер тоже задался этим вопросом. По его мнению, она либо решила, что вы уже мертвы, либо испугалась крови, да к тому же обнаружила, что ошиблась с жертвой. Когда вы упали, она наверняка вас ощупала и поняла, что вы не мисс де Вайн — с короткой стрижкой и без очков, — а потом поспешила смывать следы крови. По крайней мере, такова гипотеза лорда Питера. Вид у него был престранный.

— Он здесь?

— Нет, ему пришлось уехать. Сказал, мол, вылетает из Кройдона ранним самолетом. Он им позвонил и поднял дикую суматоху, но, очевидно, отменить ничего было нельзя, пришлось ехать. Ну что ж, если его молитвы услышаны, ни на ком из членов правительства уже живого места не осталось. Я, чтоб утешить, напоила его горячим кофе, и он уехал, велев ни на секунду не спускать глаз с вас, мисс де Вайн и Энни. А потом еще раз звонил из Лондона и трижды — из Парижа.

— Бедный Питер! — сказала Гарриет. — Вечно ему не удается поспать.

— Между тем ректор отважно распространяет в колледже неубедительную версию, что Энни кто-то разыграл, вы просто поскользнулись и ударились головой, а мисс де Вайн вас увидела и ей стало плохо от вида крови. Ворота колледжа наглухо заперты, чтобы ненароком не впустить переодетых репортеров. Но разве скаутов заткнешь — одному богу известно, какие вести просачиваются сквозь Торговый вход. Но все равно — главное, никого не убили. А теперь мне пора — а то меня прирежет фельдшер и у нас будет-таки дознание.

На следующий день пришел лорд Сент-Джордж.

— Ответный визит в больничную палату, — заявил он. — Не скажу, чтобы мне было спокойно с такой названой тетушкой. Вы хоть сознаете, что лишили меня ужина?

— Да, — отозвалась Гарриет, — мне очень жаль. Наверное, лучше сказать декану. Возможно, вы сможете опознать…

— Хватит строить хитроумные планы, — отрезал он, — а то у вас температура поднимется. Оставьте это дяде. Он, кстати, обещал быть завтра: расследование идет как по маслу, так что лежите и не беспокойтесь. Слово джентльмена. Я с ним сегодня говорил по телефону. Весь кипит. Говорит, там в Париже любой бы справился, а они, дурни, вбили себе в голову, что без него не обойтись: там, видите ли, надо утихомирить какого-то упрямого старого мула. Насколько я понял, убит какой-то малоизвестный журналист, и из этого пытаются раздуть международный скандал. Вот вам и пирамиды.[300] Я же говорил, что у дяди Питера сильно развито чувство общественного долга — вот, убедитесь воочию.

— Что ж, он совершенно прав.

— Для женщины так говорить противоестественно! Он должен быть здесь, рыдать вам в простыни — и пусть международный скандал горит синим пламенем. — Лорд Сент-Джордж усмехнулся. — Жаль, что меня не было с ним в машине в понедельник утром. Пока он ехал от Уорикшира до Оксфорда, его пять раз остановили за нарушение правил. То-то мама обрадуется. Как ваша голова?

— Лучше. Там, кажется, скорее порез, чем ушиб.

— Ну и крови от этих ран на голове, да? Как поросенка режут. Что ж, хорошо хоть вы не «труп под крыльцом со скорбным лицом».[301] Вот снимут швы, и все будет в порядке. Только с этой стороны вы смахиваете на арестантку. Надо будет вас постричь, чтобы выровнять длину. Вот дяде Питеру радость — сможет носить у сердца ваши локоны.

— Тут вы заврались, — сказала Гарриет. — В семидесятые годы прошлого века он еще не родился.

— Он так стремительно стареет, что скоро и до шестидесятых доберется. Ему пойдут золотистые бакенбарды. По-моему, вам пора его спасать — не то кости его иссохнут и глаза затянутся паутиной.

— А вам с вашим дядей, — сказала Гарриет, — пора деньги брать за свое краснобайство.

Глава XXII

О нет, это еще не конец; конец — гибель и безумие! Я ведь лучше некуда, когда я безумен, тогда я храбрый малый, тогда я творю чудеса; а разум меня гнетет, и вот где мучение-то, вот где ад. По меньшей мере, сударь, отведите меня к одному из убийц — да будь он силен как Гектор, я порву его и стану таскать туда и сюда.

Бен Джонсон[302]

Четверг. Тяжелый, мрачный, унылый четверг. Серое небо — как перевернутый ящик, из которого льется и льется скучный дождь. На половину третьего ректор назначила собрание в профессорской — безрадостная перспектива. Пострадавшие, все три, снова были на ногах. Гарриет сменила свои окровавленные бинты на неромантический пластырь, который страшно ей не шел. Голова у нее не болела, но словно бы собиралась заболеть. Мисс де Вайн смахивала на привидение. Энни, хоть физически пострадала меньше, казалось, все еще не оправилась от потрясения и понуро обходила комнаты, выполняя свои обязанности, — за ней неотступно следовала горничная из профессорской.

Ждали лорда Питера Уимзи: он обещал быть на собрании и поделиться важной информацией. Гарриет получила от него короткую записку в его характерной манере:

Поздравляю, что остались живы. Ошейник я у вас забрал, собираюсь выгравировать на нем свое имя.

Ошейника Гарриет уже хватилась. Она на удивление отчетливо представляла себе сцену, о которой знала со слов мисс Гильярд: предрассветные сумерки, Питер стоит у ее кровати, ничего не говорит, только все смотрит да вертит в руках кусок толстой кожи. Она была уверена, что увидит его утром, но он явился в самый последний момент, и встретились они только в профессорской, под взглядами многочисленных донов. Приехал он прямо из Лондона, не успев даже переменить костюм: лицо его над темными плечами казалось блеклым, как акварель. Он вежливо поздоровался с ректором и донами и лишь потом подошел к ней и взял ее за руку:

— Как вы себя чувствуете?

— В целом неплохо.

— Ну хорошо.

Он улыбнулся, отошел и сел рядом с ректором. Гарриет пристроилась возле декана на противоположном конце стола. Все, что было в нем живого, осталось у нее в ладони, как спелое яблоко. Теперь же доктор Баринг попросила его изложить суть дела, и он принялся излагать — сухо и невыразительно, будто секретарь, читающий протокол заседания. Перед ним лежала стопка бумаг, в том числе, заметила Гарриет, и ее досье — наверное, забрал у нее в понедельник утром. Но он не смотрел в записи и, казалось, обращался только к стоявшей перед ним вазе с календулами.

— Нет нужды тратить ваше время и рассматривать сейчас все детали этого запутанного дела. Для начала я обозначу несколько ключевых пунктов — как они представлялись мне на момент моего приезда в Оксфорд в прошлое воскресенье. Это основание, на котором я строю свою рабочую гипотезу. Затем я изложу вам саму гипотезу, представив улики, которые, надеюсь, вы сочтете убедительными. Здесь я хочу отметить, что практически все факты, необходимые для данного расследования, содержатся в досье, составленном мисс Вэйн, — когда я приехал, она передала мне этот ценный документ. Все остальные улики — результат того, что в полиции зовут «рутинной работой».

(Да, подумала Гарриет, вы выбрали более чем подходящий стиль для этой аудитории. Она оглядела собравшихся. Доны сидели не шелохнувшись, как прихожане на проповеди, но в воздухе повисло нервное напряжение. Они не знали, что им придется услышать.)

— Мы можем исключить из числа подозреваемых посторонних лиц — прежде всего на том основании, что выходки начались во время встречи выпускников, — продолжал Питер. — По сути дела, это было первой серьезной ошибкой злоумышленницы. Давайте в целях экономии сил и времени я буду называть злоумышленницу Икс — по давней и славной традиции. Так вот, если бы Икс потерпела до начала триместра, это существенно расширило бы круг подозреваемых. И потому я стал думать: что же на встрече выпускников так взволновало Икс, что она не смогла дождаться более подходящего времени? Представлялось маловероятным, чтобы враждебность со стороны Икс спровоцировал кто-либо из выпускниц, поскольку в осеннем триместре нападки возобновились. Однако в период летних каникул их не было. Соответственно, надо было найти человека, который впервые появился в колледже на встрече выпускников, а переехал туда осенью. Единственным человеком, который удовлетворял этим требованиям, оказалась мисс де Вайн.

Доны встрепенулись — словно бы поле заколыхалось под ветром.

— Первые два послания попали в руки мисс Вэйн. Одно из них выпало из рукава мантии и содержало обвинение в убийстве — из-за случайного совпадения можно было подумать, что оно мисс Вэйн и адресовано. Но, возможно, мисс Мартин помнит, что повесила мантию мисс Вэйн в профессорской рядом с мантией мисс де Вайн. Предположим, что Икс перепутала нашивки «Г. Д. Вэйн» и «Х. де Вайн» и положила записку не туда. Разумеется, предположение это невозможно доказать, но оно наводит на дальнейшие размышления. Допустим, произошла ошибка — и ошибка эта поначалу отвлекла внимание от главного объекта нападения.

Ровный голос его не дрогнул, когда он напомнил о том давнем обвинении, чтобы тут же отбросить его обратно в небытие, но рука, еще недавно сжимавшая ее руку, на секунду напряглась — и вновь расслабилась. Гарриет поймала себя на том, что не отводит взгляда от этой руки, следит, как она перебирает бумаги.

— Следующее послание мисс Вэйн случайно подобрала во дворе и уничтожила, но из описания я заключил, что выглядела картинка примерно так. — Он открепил рисунок и протянул его ректору. — Здесь изображено, как обнаженная женская фигура подвергает наказанию бесполую фигуру в академической мантии. Своего рода символический ключ ко всей ситуации. В Михайловом триместре были найдены другие произведения подобного рода, возникает также мотив повешения некоего ученого персонажа — мотив этот прослеживается, в частности, в эпизоде с чучелом в часовне. Представлены также послания общеоскорбительного характера — нет нужды останавливаться на каждом из них в отдельности. Наибольший интерес здесь представляют, пожалуй, записка, адресованная предположительно мисс Гильярд: «Ни одному мужчине не уберечься от таких женщин, как вы», и записка к мисс Флаксман с требованием оставить в покое жениха другой студентки. На основании этих писем было выдвинуто предположение, что недовольство Икс вызвано обычной сексуальной ревностью, — предположение, повторю, совершенно ошибочное и чрезвычайно запутавшее все расследование.

Пропустим пока эпизод с сожженными мантиями и перейдем сразу к другому, более серьезному инциденту: порче рукописи мисс Лидгейт. Мне представляется неслучайным, что наиболее пострадали, даже были полностью замазаны, те страницы, где мисс Лидгейт полемизирует с выводами других ученых, причем мужчин. Если моя догадка верна, это значит, что Икс способна прочесть и в какой-то степени понять научный текст. Наряду с этой выходкой мы имеем расчленение романа «Поиск» — и опять-таки пострадали те страницы, где автор отстаивает или, по крайней мере, сочувственно излагает идею о том, что верность отвлеченной истине выше любых личных соображений. Наконец, сожжена была книга мисс Бартон, решительно осуждающая нацистскую концепцию, согласно которой роль женщины в государстве должна сводиться к традиционным женским занятиям: Kinder, Kirche, Küche.[303]

Помимо подобного рода личных нападок мы имеем эпизод с сожженными мантиями и непристойные надписи на стенах. Теперь перейдем к разгрому в библиотеке — одному из наиболее зрелищных бесчинств. На данном этапе мотивы злоумышленницы становятся яснее. Озлобление Икс направлено уже не против конкретного лица, но против всего колледжа, она, очевидно, добивается публичного скандала, который погубил бы репутацию этого ученого сообщества.

Тут докладчик наконец оторвал взгляд от вазы с календулами, медленно осмотрел собравшихся и остановился на серьезном лице ректора.

— Позвольте сразу же отметить, что с самого начала нападающая столкнулась с очевидным препятствием: с невероятной сплоченностью и взаимной солидарностью всего колледжа. Полагаю, Икс попросту не ожидала такого от женского сообщества. Но именно глубочайшая преданность всей профессорской интересам колледжа, равно как и уважение студенток к донам, позволили избежать скандала. С моей стороны самонадеянно выносить суждение, все это вы знаете и без меня, но я говорю так не только потому, что мне приятно это отметить, но и потому, что подобного рода цеховая солидарность помогает понять психологическую подоплеку нападок и в то же время служит лучшей защитой от них.

— Благодарю вас, — сказала ректор, — я уверена, что все присутствующие должным образом оценили ваши слова.

— Теперь, — продолжал Уимзи, вновь обратив взгляд к календулам, — вернемся к эпизоду с чучелом в часовне. Представленная композиция раскрывает ту же тему, что и упомянутые мной рисунки, однако рассчитана на больший театральный эффект. Здесь важно обратить внимание на следующие улики: цитату о гарпиях, которую прикрепили к чучелу, таинственное черное платье, которое никто не смог опознать, последующий инцидент с бывшим привратником Джуксом, пойманным на воровстве, и, наконец, на изрезанную газету в комнате мисс де Вайн. Такова последовательность событий, я вернусь к ней позже.

Примерно в это время мисс Вэйн познакомилась с моим племянником Сент-Джорджем, и он упомянул о том, что при достаточно странных обстоятельствах, в которые мы позволим себе не вдаваться, однажды ночью встретил в профессорском саду загадочную женщину и что она сказала ему две вещи. Во-первых, что в Шрусбери убивают красивых мальчиков и поедают их сердца, во-вторых, что «у того тоже были светлые волосы».

Эта история была неизвестна большей части профессорской и произвела умеренный фурор.

— Здесь подчеркивается мотив убийства, кроме того, мы узнаем кое-что о жертве. Это мужчина, светловолосый, красивый и достаточно молодой. Сначала мой племянник уверял, что не смог бы опознать эту женщину, но в итоге ему это все же удалось.

Слушатели снова встрепенулись.

— Следующий значимый эпизод — тайна пропавших пробок.

Тут декан не утерпела:

— Превосходное название для триллера!

Он быстро поднял глаза, и в них промелькнула улыбка.

— Лучше не придумаешь. Так все и вышло. Икс срежиссировала триллер, поставила колледж перед угрозой огласки и исчезла.

— И именно после этого, — вставила мисс де Вайн, — у меня в комнате нашли изрезанную газету.

— Да, — согласился Уимзи, — я излагал факты в логической, а не в хронологической последовательности. На этом оканчивается зимний триместр. На каникулах никаких происшествий. В летнем триместре долгой и продуманной травле подвергается студентка с чувствительным складом характера. Это был самый опасный период деятельности Икс. Известно, что помимо мисс Ньюланд письма с пожеланиями неудачи на экзаменах получали и другие студентки, в частности мисс Лейтон: к счастью, они оказались не столь впечатлительны. Но хотелось бы обратить ваше внимание на тот факт, что, за незначительными исключениями, все нападки были направлены против донов и стипендиатов.

Тут казначей, уже несколько минут сидевшая как на иголках, не выдержала:

— Не понимаю, что, обязательно так грохотать? Вы не возражаете, ректор, я пойду им скажу?

— Прошу прощения, — сказал Уимзи, — боюсь, это на моей совести. Я попросил Паджетта устроить обыск в угольном подвале.

— Тогда, — заявила ректор, — нам остается только терпеть. — Она кивнула Уимзи, а тот продолжал:

— Таков вкратце ход событий, как он представлен в досье, переданном мне мисс Вэйн — с вашего согласия, ректор. Я понял также, — тут его правая рука почему-то утратила покой и принялась беззвучно отбивать дробь на столе, — что мисс Вэйн и еще некоторые из вас склонны объяснять выходки Икс подавленными желаниями и импульсами, которые иногда сопутствуют безбрачию и заставляют слепо и яростно ненавидеть собственное положение, а порой и тех, кому посчастливилось или может посчастливиться пережить другой опыт. Нет никаких сомнений, что такая ненависть встречается в природе. Но из материалов нашего дела вырисовывается, на мой взгляд, совершенно иная психологическая картина. Одна из членов профессорской была замужем, другая — помолвлена — казалось бы, они должны были стать главными жертвами, но ни ту ни другую, насколько мне известно, Икс не тронула. То, что на уничтоженном рисунке в сильной позиции оказывается обнаженная женская фигура, тоже крайне значимо. Показателен и эпизод с книгой мисс Бартон. Создается впечатление, что Икс решительно настроена против ученых, кроме того, похоже, что у нее есть более или менее внятный мотив для ненависти: некая ученая дама нанесла некому мужчине вред, сравнимый в воображении Икс с убийством. Мне показалось, что объектом нападок стала в первую очередь мисс де Вайн, вслед за ней весь колледж, а возможно, и образованные женщины в целом. Поэтому я предположил, что подозреваемая замужем или, по крайней мере, имеет сексуальный опыт, не получила серьезного образования, однако в какой-то мере пересекалась с академическими кругами, что в ее прошлом какую-то роль сыграла мисс де Вайн и, наконец, хотя это утверждать труднее, по всей вероятности, она появилась в колледже не раньше прошлого декабря.

Гарриет отвела взгляд от руки Питера, которая перестала наигрывать и теперь спокойно лежала на столе, и обвела глазами собравшихся. Мисс де Вайн хмурилась, как будто бы мысленно возвращаясь в прошлое и хладнокровно обдумывая обвинение в убийстве, лицо мисс Чилперик беспокойно вспыхнуло, миссис Гудвин сидела с негодующим видом, в глазах мисс Гильярд застыло странное выражение, смесь смущения и триумфа, мисс Бартон одобрительно кивала, мисс Эллисон улыбалась, мисс Шоу казалась слегка обиженной, в прямом взгляде мисс Эдвардс читалось: «С вами можно иметь дело». Лицо ректора было серьезно и непроницаемо. Профиль декана не выдавал ее чувств, но она быстро и тихонько вздохнула, будто бы с облегчением.

— Теперь, — сказал Питер, — я перейду к вещественным уликам. Во-первых, что касается склеенных записок. Мне представлялось крайне маловероятным, чтобы их можно было в таком количестве производить внутри колледжа, не оставив при этом никаких следов. Скорее я был склонен предположить, что их клеят в другом месте. Во-вторых, то же самое можно сказать и о платье, в которое нарядили чучело: очень странно, что его никто прежде не видел, хотя оно явно было сшито несколько лет назад. В-третьих, по диковинному стечению обстоятельств те письма, что доставлялись в привратницкую, приходили всегда в понедельник и четверг, как будто бы Икс было удобно их отправлять только по воскресеньям и средам. Согласно этим трем соображениям, подозрения падали на человека, который бывает в Оксфорде только дважды в неделю. Но благодаря ночным бесчинствам стало понятно, что искать подозреваемую следует среди тех, кто живет в колледже, но в строго определенные дни отлучается за его пределы и кому есть где клеить письма и хранить реквизит. Под это определение попадают скауты.

Мисс Стивенс и мисс Бартон взволнованно зашевелились.

— Однако большую часть скаутов пришлось исключить. Те из них, кого на ночь не запирали в скаутском крыле, имели превосходную репутацию, давно работали в колледже и не удовлетворяли остальным критериям. Большинство слуг в скаутском крыле жили в двухместных комнатах и потому не могли, если речь не идет о сговоре, несколько ночей подряд бродить по колледжу, не вызвав при этом подозрений. Оставались только те, у кого были собственные комнаты: Кэрри, главный скаут, Энни, изначально служившая на лестнице мисс Лидгейт, а затем переведенная в профессорскую, и, наконец, Этель, пожилая и весьма уважаемая женщина. Из этих трех Энни в наибольшей степени соответствовала психологическому портрету Икс: когда-то была замужем, брала выходные в среду и воскресенье, наконец, поселила детей в Оксфорде — ей было где хранить реквизит и клеить письма.

— Но… — с негодованием начала казначей.

— В таком свете факты предстали мне на прошлой неделе, — сказал Уимзи. — Но сразу же возникли существенные доводы против. Прежде всего, что скаутское крыло запирают на ночь. Но в ту ночь, когда разгромили библиотеку, стало ясно, что окошко буфета иногда оставляют открытым, чтобы студентки могли по ночам приходить за провизией. Мисс Хадсон ожидала, что окошко будет открыто и в ту ночь. Мисс Вэйн выяснила, что дверь заперта. Но это было уже после того, как Икс покинула библиотеку и оказалась в ловушке в трапезной: как вы помните, с одной стороны были мисс Вэйн и мисс Хадсон, с другой — мисс Бартон. Тогда предположили, что она пряталась в трапезном зале.

После этого случая в колледже стали строже следить, чтобы окошко было закрыто, и, как мне стало известно, ключ, который прежде хранился в буфете, был передоверен Кэрри и висел у нее на брелке. Но с ключа можно быстро снять копию. Следующий ночной налет произошел через неделю, до него еще была среда, когда у Кэрри можно было забрать ключ, сделать копию и вернуть. (Мне доподлинно известно, что в одной скобяной лавке на окраине Оксфорда такой ключ изготовили в ту самую среду, правда, пока не удалось установить заказчика. Но это дело времени.) Есть еще один довод, заставивший мисс Вэйн полностью исключить скаутов: вряд ли кто-то из слуг станет выражать свое негодование, цитируя «Энеиду» в оригинале — а именно это сделал автор записки, прикрепленной к чучелу.

Этот довод показался мне достойным внимания, но не слишком веским. Это была единственная записка, написанная не по-английски, и цитату эту мог найти любой школьник. С другой стороны, тот факт, что эта записка выделяется на фоне прочих, заставил меня искать в ней особый смысл. Вряд ли Икс имеет привычку выражать чувства латинским гекзаметром. Эта цитата должна была что-то для нее значить — помимо упрека неженственным женщинам, которые вырывают кусок изо рта у мужчин. Nec saevior ulla pestis.[304]

— Когда я впервые об этом услышала, — вставила мисс Гильярд, — я была уверена, что за всем этим стоит мужчина.

— Возможно, интуиция вас не подвела, — сказал Уимзи, — я уверен, что эти строки и правда написал мужчина. Не буду отнимать у вас время и доказывать, что разгуливать ночью по этому колледжу и устраивать здесь безобразия легче легкого. В сообществе из двух сотен человек, некоторые из которых и в лицо-то друг друга едва узнают, проще потерять кого-либо, чем найти. Но затем случай с Джуксом поставил Икс в затруднительное положение. Мисс Вэйн недвусмысленно выразила желание расследовать домашние дела Джукса. Как следствие кто-то предоставил сведения полиции, и его снова посадили в тюрьму. Миссис Джукс переехала к родственникам, а Энни забрала детей и устроила их в Хедингтоне. И чтобы мы уж наверняка не подозревали домашних Джукса, вскоре в комнату мисс де Вайн подбросили изрезанную газету.

Гарриет подняла глаза:

— Это я тоже сообразила — в конце концов. Но то, что случилось на прошлой неделе, казалось, исключало такой вариант.

— Мне кажется, — сказал Питер, — вы не сумели подойти к проблеме непредвзято и — простите, что я так говорю, — сосредоточить на ней все свое внимание. Что-то встало между вами и фактами.

— Мисс Вэйн так много помогала мне с книгой, — с покаянным видом проговорила мисс Лидгейт, — и ей еще нужно было заниматься своим исследованием. Мы вообще не вправе были требовать, чтобы она уделяла столько времени нашим проблемам.

— Времени мне хватало, — возразила Гарриет, — ума не хватило.

— Как бы то ни было, — продолжал Уимзи, — мисс Вэйн сумела внушить Икс серьезные опасения. К началу этого триместра поведение Икс становится более отчаянным — и более разрушительным. Чем светлее вечера, тем труднее устраивать ночные налеты. Но Икс совершает психологическую атаку на мисс Ньюланд, склоняя ее к самоубийству, а когда атака не удается, пытается спровоцировать скандал в университете и шлет письма вице-канцлеру. Как бы то ни было, университет оказался столь же надежным, как и колледж: раз впустив женщин на свою территорию, он не собирался их предавать. Это, несомненно, еще больше разгневало Икс. Доктор Трип выступил посредником между вице-канцлером и вами, и дело, по-видимому, уладилось.

— Я сообщила вице-канцлеру, что мы собираемся принять меры, — сказала ректор.

— Совершенно верно, и оказали мне честь, позволив в этом участвовать. Я с самого начала почти не сомневался в личности Икс, но подозрение — не улика, и потому я старался не разглашать необоснованных догадок. Первым делом, очевидно, следовало выяснить, имеется ли в прошлом мисс де Вайн факт убийства или нанесенного кому-либо ущерба. В ходе весьма интересной беседы, которая состоялась после ужина в этой самой комнате, мисс де Вайн сообщила, что шесть лет назад при ее участии некий ученый лишился репутации и средств к существованию, — и, как вы помните, мы пришли к выводу, что мужественные мужчины и женственные женщины осудили бы ее поступок.

— Так значит, — воскликнула декан, — вы подстроили весь разговор, только чтобы вытащить на свет эту историю?!

— Разумеется, я создал условия для того, чтобы история была рассказана, но если бы этого не произошло, я бы все равно ее узнал. Одновременно я доподлинно убедился, хотя и раньше не сомневался, что ни одна женщина в этой профессорской, будь она замужем или нет, не поставит личные интересы выше профессиональной чести. Этот пункт мне было важно прояснить — не столько для себя, сколько для вас самих.

Ректор перевела взгляд с мисс Гильярд на миссис Гудвин, затем снова посмотрела на Питера.

— Да, — сказала она, — вы правильно сделали, что прояснили это.

— На следующий день, — продолжал Питер, — я спросил у мисс де Вайн имя того человека (мы уже знали, что он был женат и красив). Звали его Артур Робинсон, и я решил выяснить, что с ним стало. Я предположил, что Икс — жена или, по крайней мере, родственница Робинсона, что она появилась в колледже, когда было объявлено о назначении мисс де Вайн, что она собиралась отомстить мисс де Вайн, всему колледжу и ученым женщинам в целом за своего родственника. Кроме того, представлялось весьма вероятным, что Икс напрямую связана с семьей Джуксов. Гипотезу эту укрепил тот факт, что сведения о Джуксе были предоставлены полиции в анонимном письме, весьма сходном с теми, что получали вы.

Уже после моего приезда Икс видели в естественнонаучной аудитории. Невозможно представить, чтобы Икс в самом деле клеила письма в таком небезопасном и общедоступном месте — это просто нелепо. Ясно было, что перед нами инсценировка, попытка запутать следствие и, возможно, обеспечить себе алиби. Записки склеили в другом месте и намеренно подбросили — к слову, в коробке даже не осталось букв, чтобы закончить незавершенное послание к мисс Вэйн. Аудитория расположена прямо напротив скаутского крыла, тем не менее в ней зачем-то зажгли верхний свет, хотя ничто не мешало воспользоваться настольной лампой — она прекрасно работала. Еще обратите внимание: Кэрри не сама заметила, что в аудитории горит свет, ей сообщила Энни, Энни же единственная во всем колледже утверждала, что видела Икс, и хотя алиби было у обеих скаутов, под описание Икс Энни подходит гораздо лучше.

— Но Кэрри слышала, как Икс шумит в аудитории, — заметила декан.

— О да, — улыбнулся Уимзи. — И Энни как раз послала Кэрри вас привести, а сама тем временем спрятала веревки, с помощью которых выключила свет и повалила доску. Помните, я обратил ваше внимание, что сверху пыль с дверного косяка вытерта — чтобы скрыть след от веревки.

— Но след на подоконнике в фотолаборатории… — начала декан.

— След подлинный. В первый раз она и в самом деле вылезла через окно, заперев дверь изнутри и для пущей убедительности разбросав повсюду шпильки мисс де Вайн. Затем через буфет она проникла в скаутское крыло, разбудила Кэрри и привела ее полюбоваться на светопреставление. Я, кстати, думаю, что у кого-то из скаутов к тому моменту возникли подозрения по ее поводу. Вероятно, кто-то пытался зайти к Энни и обнаруживал, что дверь у нее почему-то заперта, или же встречал ее в коридоре в неурочный час. Как бы то ни было, пришло время позаботиться о своем алиби. Я предположил, что после этого случая ночные налеты прекратятся — так и вышло. И не думаю, что мы когда-либо найдем копию ключа от буфета.

— Все это хорошо, — сказала мисс Эдвардс, — но у вас по-прежнему нет доказательств.

— Нет. Я и уехал из Оксфорда, чтобы их добыть. Между тем Икс — если моя версия вас не убеждает — пришла к выводу, что мисс Вэйн представляет опасность, и попробовала ее подстеречь. Из этого ничего не вышло, поскольку мисс Вэйн предусмотрительно перезвонила в колледж и проверила, правда ли ей звонили в Сомервиль по приказу ректора. Ложный вызов был совершен из телефонной будки вне колледжа в 10.40. Незадолго до одиннадцати Энни вернулась после выходного дня и услышала, что Паджетт говорит по телефону с мисс Вэйн. Разговора она не слышала, но, возможно, разобрала имя.

— Хотя покушение и сорвалось, я был уверен, что последует еще одно — на мисс Вэйн, на мисс де Вайн, на что-то заподозрившего скаута или же на всех трех. Я сделал соответствующее предупреждение. Затем были уничтожены шахматы мисс Вэйн. Это было неожиданно. За этим стоял уже не страх, а личная ненависть. До того с мисс Вэйн обращались почти нежно, словно она вполне женственная женщина. Как вы думаете, мисс Вэйн, что могло создать у Икс такое впечатление?

— Не знаю, — ответила Гарриет, несколько смутившись. — Я доброжелательно порасспрашивала ее о детях и поговорила однажды с Бити — о боже, да, с Бити. А еще я однажды из вежливости с ней согласилась: признала, что замужество — хорошая вещь, если встретился подходящий человек.

— Очень дипломатично с вашей стороны — пусть и беспринципно. А как насчет обходительного мистера Джонса из Джизуса? Если по ночам вы водите в колледж мужчин и прячете их в часовне…

— Боже правый! — воскликнула мисс Пайк.

— Будьте готовы, что вас сочтут женственной. Ну да не так уж это важно. Как бы то ни было, боюсь, иллюзия развеялась, как только вы заявили мне перед всей профессорской, что ставите общественный долг выше личных отношений.

— Но что же случилось с Артуром Робинсоном? — нетерпеливо перебила мисс Эдвардс.

— Он женился на женщине по имени Шарлотта Энн Кларк, дочери своей квартирной хозяйки. Первая его дочь, Беатрис, родилась восемь лет назад. После того происшествия в Йорке он сменил фамилию, назвался Уилсоном и устроился младшим учителем в маленькую частную школу, куда готовы были взять человека, лишенного магистерского звания, — лишь бы платить поменьше. Вскоре у него родилась вторая дочь, ее назвали Каролой. Боюсь, Уилсонам и впрямь пришлось нелегко. Первую работу он потерял — поскольку, увы, ушел в запой, нашел другую, снова не справился и через три года застрелился. В местной газете напечатали несколько его фотографий. Вот, посмотрите. Красивый светловолосый мужчина лет тридцати восьми — не слишком волевой, привлекательный, внешне несколько напоминает моего племянника. А вот фотография вдовы.

— Вы правы, — сказала ректор, — это Энни Уилсон.

— Да. И если вы прочтете протокол коронерского дознания, то узнаете, что он оставил письмо: написал, что его затравили. Письмо достаточно бессвязное, и в нем среди прочего содержится латинская цитата, которую коронер любезно перевел.

— Неужели?! — воскликнула мисс Пайк. — Tristius haud illis monstrum?..[305]

— Ita.[306] Как видите, эти строки и правда написал мужчина, мисс Гильярд была права. Энни Уилсон, чтобы прокормить себя и детей, пошла в услужение.

— У нее были прекрасные рекомендации, — сказала казначей.

— Не сомневаюсь, почему бы и нет? Судя по всему, она следила за судьбой мисс де Вайн и, когда на прошлое Рождество ее приняли в колледж, устроилась сюда скаутом. Вероятно, она знала, что к вдове с двумя детьми здесь отнесутся благосклонно…

— Что я вам говорила?! — воскликнула мисс Гильярд. — Я предупреждала, что эти нежности по отношению к замужним женщинам подрывают дисциплину в колледже. Они попросту не могут сосредоточиться на работе.

— О господи! — сказала мисс Лидгейт. — У бедняжки совсем помутился рассудок от горя! Если б мы только знали, мы помогли бы ей более здраво взглянуть на вещи. Мисс де Вайн, вы никогда не интересовались, что стало с бедным Робинсоном?

— Боюсь, что нет.

— А с какой стати этим интересоваться? — вмешалась мисс Гильярд.

Шума из угольного подвала не было слышно уже несколько минут. Мисс Чилперик, словно бы внезапная тишина навела ее на размышления, повернулась к Питеру и неуверенно спросила:

— Если бедная Энни и правда виновата во всех этих ужасах, то почему ее саму заперли в угольном подвале?

— А, — отозвался Питер. — Этот случай чуть не разнес в пух и прах все мои построения, тем более что сведения от моих агентов поступили только вчера. Но если подумать, а что ей еще было делать? Она планировала напасть на мисс де Вайн, когда та вернется из Лондона, — скауты, вероятно, знали, каким поездом она приезжает.

— Нелли знала, — сказала Гарриет.

— Она могла сказать Энни. По неожиданно удачному стечению обстоятельств объектом нападения стала не мисс де Вайн, ничего не подозревавшая и с больным сердцем, а женщина моложе и сильнее ее, которая к тому же была отчасти готова к такому повороту событий. Даже несмотря на это, схватка была серьезной и могла оказаться роковой. Я виню себя, что не назвал имени подозреваемой прежде, даже не имея доказательств, — тогда за ней могли бы следить.

— Глупости, — перебила его Гарриет. — Если бы вы так поступили, это все тянулось бы до конца триместра и мы до сих пор ничего бы не знали наверняка. Я не так уж и пострадала.

— Вы — нет. Но на вашем месте могла быть другая. Я знал, что вы готовы рисковать жизнью, но не имел права подвергать подобному риску мисс де Вайн.

— Мне кажется, — сказала мисс де Вайн, — что по справедливости именно я должна была рисковать.

— Это на моей совести, — сказала ректор. — Я должна была позвонить вам в Лондон и предупредить.

— Кого бы мы ни назначили виноватым, — продолжал Питер, — напали на мисс Вэйн. Вместо аккуратного тихого удушения обе падают, кругом кровь, несомненно, нападавшая запачкалась. Положение затруднительное. Она ошиблась жертвой, растрепалась и запачкала одежду в крови — а мисс де Вайн или еще кто-нибудь мог войти с минуты на минуту. Даже если бы она успела добежать до своей комнаты, ее могли увидеть по дороге — а форма у нее была вся в пятнах, и как только обнаружили бы тело (живое или мертвое), ей было бы уже не отвертеться. Оставалось одно: изобразить, что на нее саму тоже напали. Она вылезла на улицу через веранду, прыгнула в угольный подвал, заперла за собой дверь и запачкалась еще раз — уже собственной кровью. Кстати, мисс Вэйн, если вы запомнили хоть что-то из наших уроков, то должны были оставить следы на ее запястьях.

— Наверняка оставила.

— Но у любого, кто пытается вылезти в вентиляционное отверстие, все руки будут в синяках. Ну так вот. Как вы видите, все доказательства пока что основаны на совпадениях — хотя мой племянник и уверяет, что женщина, которую он видел на Модлин-бридж, — та самая, кого он встретил у вас в саду. Она могла сесть в хедингтонский автобус на другой стороне моста. Что же до грохота в угольном подвале, кажется, сейчас нам принесут прямую улику.

Тяжелые шаги затихли прямо перед профессорской, в дверь постучали, и на пороге появился Паджетт — чуть ли не прежде, чем ему разрешили войти. Одежда его была покрыта угольной пылью, хотя лицо и руки он успел сполоснуть.

— Прошу прощения, мадам ректор, мисс, — сказал Паджетт. — Вот то, что вы просили, майор. Лежал на самом дне угольной кучи. Пришлось все вверх дном перевернуть. — И он положил на стол большой ключ.

— Вы пробовали открыть им угольный подвал?

— Да, сэр. Только это ни к чему. На нем же моя бирка. Вот, видите, «угольный подвал».

— Нетрудно запереться изнутри и спрятать ключ. Спасибо, Паджетт.

— Погодите, Паджетт, — сказала ректор. — Я хотела бы видеть Энни Уилсон. Приведите ее, пожалуйста.

— Не стоит, — тихо сказал Уимзи.

— Непременно, — отрезала ректор. — Вы публично обвинили эту несчастную женщину, и она имеет право вам ответить. Ведите ее прямо сюда, Паджетт. — Питер неопределенно развел руками, выражая смирение. Паджетт удалился.

— Я думаю, нужно сразу все прояснить, — сказала казначей.

— Вы уверены, что это целесообразно, ректор? — спросила декан.

— Никого в этом колледже, — заявила ректор, — не могут ни в чем обвинить, прежде не выслушав. Ваши аргументы, лорд Питер, представляются весьма убедительными, но не исключено, что здесь может быть и иное объяснение. Без сомнения, Энни Уилсон — Шарлотта Энн Робинсон, но из этого не следует, что именно она устраивала все эти беспорядки. Я признаю, что факты свидетельствуют против нее, но нельзя исключить совпадения или фальсификации. В частности, за эти три дня ключ могли подложить в угольный подвал в любой момент.

— Я навещал Джукса… — начал было Питер, но его прервало появление Энни. Как обычно, опрятная и покорная, она подошла к ректору.

— Паджетт сказал, вы хотели меня видеть, мадам. — Тут взгляд ее упал на лежащую на столе газету. Она шумно и резко вдохнула и затравленно оглядела комнату.

— Миссис Робинсон, — тихо и быстро произнес Питер, — мы можем понять вашу враждебность — возможно оправданную — по отношению к лицам, причастным к безвременной смерти вашего мужа. Но как вы допустили, чтобы дети помогали вам мастерить эти ужасные послания? Разве вы не понимали, что, если дело раскроется, им придется давать показания в суде?

— Не придется, — поспешно ответила Энни. — Они ничего про это не знали. Только помогали вырезать буковки. Вы что, думаете, я дам их мучить? О боже! Я вам не позволю… не позволю, слышите! Скоты, да я прежде повешусь.

— Энни, — сказала доктор Баринг, — так значит, вы признаете себя виновной в этих чудовищных происшествиях? Я послала за вами, чтобы дать вам возможность очиститься от подозрений, которые…

— Очиститься! Мне очищаться незачем. Надутые лицемеры — посмотрела б я, как вы потащите меня в суд. Плевать я на вас хотела. Ну и видок у вас будет, когда я стану рассказывать судье, как вот она убила моего мужа!

— Мне очень тяжело все это слышать, — сказала мисс де Вайн. — До сегодняшнего дня я ничего об этом не знала. Но, видите ли, в той ситуации у меня не было выбора. Я не могла предвидеть последствия, а если бы и могла…

— То тебе было бы все равно. Ты его убила — и тебе было все равно. Слышишь, убила! Что такого он тебе сделал? Что плохого он сделал хоть кому-нибудь? Он всего-то хотел жить и быть счастливым. А ты вырвала кусок хлеба у него изо рта — из-за тебя мы с детьми голодали. Но тебе-то какое дело? У тебя нет детей. Нет мужчины, о котором надо заботиться. Я о тебе все знаю. Был мужчина — так ты его бросила, видите ли, много мороки за ним смотреть. Но могла бы хоть моего оставить в покое. Он написал неправду про кого-то, кто уже сотни лет как помер и сгнил, — кому от этого стало хуже? Неужели эта поганая бумажка дороже нашей жизни и счастья? Ты его довела, ты угробила — ни за что. Это, по-твоему, женская работа?

— К несчастью, — сказала мисс де Вайн, — это была моя работа.

— А на кой тебе такая работа? Женская работа — заботиться о муже и детях. Жаль, я тебя не убила. Всех бы вас перебить. Взорвать бы это место и все места, где женщин учат отнимать у мужчин работу, грабить их и убивать.

Она повернулась к ректору:

— Думаешь, я не знаю, что вы тут делаете? Слышала я, как вы тут на днях ныли, мол, безработица, но это такие, как вы, отбирают работу у мужчин, разбивают им сердце, ломают жизнь. Ничего удивительного, что себе мужей вы найти не можете — а у кого мужья есть, тех вы ненавидите. Спаси господь всех мужчин от вам подобных. Вы бы и собственных мужей стерли в порошок ради какой-то книжки, ради писульки. Я-то любила мужа — а вы разбили ему сердце. Будь он хоть вор, хоть убийца, я все равно бы его любила и не бросила. Да не собирался он воровать эту поганую бумажку — просто припрятал, и все. Но кому какое дело. От этой бумажки никому бы не стало лучше — ни мужчине, ни женщине, ни ребенку, она бы и кошку не спасла — а из-за нее убили человека.

Питер встал, подошел к мисс де Вайн и положил руку ей на запястье. Она покачала головой. Неподвижная, непреклонная, подумала Гаррриет, даже пульс у нее не участился. Все остальные потрясенно молчали.

— Нет, — сказала Энни в такт мыслям Гарриет, — ничегошеньки она не чувствует. Никто из них ничего не чувствует. Медные истуканы — все как одна. Только и знаете, что трястись за свою шкуру и свою жалкую репутацию. Здорово я вас напугала, а? Бог ты мой, вот умора была — как вы друг на дружку косились! Даже друг другу не доверяете. Ни в чем согласиться не можете — только и знаете, что ненавидеть порядочных женщин и их мужчин. Глотки бы вам всем перегрызть. Но это я слишком нежно. Вот бы вы поголодали, как мы с детьми. В сточную канаву бы вас выбросить. Чтоб вас всех высмеяли, унизили, в землю втоптали, облили помоями. Как нас. Подраили бы пол за кусок хлеба, поработали руками, говорили бы «мадам» всякому сброду. Но хоть страху я на вас нагнала. И ведь даже не смогли меня выследить — ну и на кой вам ваши светлые головы? В ваших книжках не пишут про жизнь, про семью и детей. Не пишут про отчаяние, про любовь, про ненависть — да ни про что человеческое. Беспомощные тупицы. Дуры набитые. Ничего-то сами сделать не можете. Пришлось и вам, старым ведьмам, звать на помощь мужчину. Это ты его сюда притащила. — Она в ярости уставилась на Гарриет и нависла над ней, словно собираясь разорвать ее в клочья. — Вот кто самая гнусная лицемерка. Я все про тебя знаю. У тебя был любовник, он умер. Ты его бросила — ишь какая гордая, замуж не захотела. Жила с ним, всю кровь из него высосала — и ни в грош не ставила, не дала ему сделать из тебя приличную женщину. Он умер — ведь ты его бросила и о нем не позаботилась. А ты, наверно, скажешь, что его любила. Да откуда тебе знать, что такое любовь! Любовь — это когда приклеишься к человеку и ни за что уже не отпустишь, что бы ни творилось. А ты берешь мужчин, что хочешь с ними делаешь, а как надоедят — выкидываешь. Они вокруг тебя вьются, как осы над банкой варенья, а потом в банке и тонут. А с этим вот что ты думаешь сделать? Ты за ним посылаешь, чтоб он делал за тебя грязную работу. А как будет не нужен — отошлешь. Не хочешь готовить ему еду, штопать одежду и рожать детей, как порядочная женщина. Он тебе заместо молотка — чтобы разбить мне жизнь. Ты небось хочешь засунуть меня в тюрьму, а моих девочек в приют — у тебя кишка тонка заниматься нормальным женским делом. Да из всех вас, вместе взятых, не составить такую бабу, чтоб годилась для мужчины. А ты…

Питер вернулся на свое место и теперь сидел, обхватив голову руками. Энни подскочила к нему, яростно потрясла за плечо и плюнула ему в лицо.

— Предатель! Крыса бледнолицая! Это из-за таких, как ты, женщины так опустились. Ничего не умеешь — только языком молоть. Что ты понимаешь в жизни, с твоим титулом, деньгами, костюмами и машинами? Ни дня не занимался честным трудом. Нужны тебе женщины — так ты их купишь. Вдовы и матери сгниют заживо — а ты будешь болтать о долге и чести. Никто ничем не пожертвует ради тебя — зачем? Эта женщина из тебя дурака делает, а тебе и невдомек. Если она пойдет за тебя ради денег, ты будешь конченый дурак — так тебе и надо. Ни на что ты не годен — только беречь свои ручки да чужим женам детей делать. Что вы все теперь будете делать? Разоретесь и побежите в суд — рассказывать, как я вас одурачила? Не посмеете. Вы ж так боитесь огласки. Так трясетесь за свой драгоценный колледж и свои репутации. А я ничего не боюсь. Ничего я такого не сделала — просто вступилась за свою плоть и кровь. Идите к черту! Начхать мне на вас — вот правда. Вы и пальцем меня не тронете. Побоитесь. У меня был муж, я его любила — а вы мне позавидовали и его замучили. Боже! Убили, затравили, отняли у нас счастье.

Внезапно она разрыдалась — зрелище жуткое и в то же время нелепое. Наколка ее сползла набок, руки судорожно выкручивали передник.

— Бога ради, — в отчаянии пробормотала декан, — нельзя ли это прекратить?

Мисс Бартон встала.

— Хватит, Энни, — заявила она, — нам всем вас очень жаль, но не надо этой глупой истерики. Что бы подумали дети, если бы вас увидели? Лучше лягте и выпейте аспирина. Казначей, вы не могли бы мне помочь?

Мисс Стивенс вышла из оцепенения, встала и взя ла Энни под другую руку. Втроем они покинули комнату. Ректор повернулась к Питеру: тот машинально вытирал лицо платком и словно бы никого не видел.

— Простите, что допустила подобную сцену, мне следовало подумать. Вы были правы.

— Еще бы! — воскликнула Гарриет. В висках у нее стучал отбойный молоток. — Он всегда прав. Он говорил, как опасно кого-то любить. Говорил, что любовь — коварнейший из дьяволов. Вы ведь честно, Питер? Чертовски честно — боже, дайте выйти, меня сейчас стошнит.

Он открыл ей дверь, но она брела как слепая и чуть на него не свалилась. Тогда он твердой рукой препроводил ее к туалетной комнате. Когда он вернулся, то обнаружил, что ректор и все доны стоят. Казалось, они потрясены тем, сколько чувств обнажилось прилюдно.

— Разумеется, мисс де Вайн, — говорила ректор, — никто в здравом уме не станет вас ни в чем винить.

— Благодарю вас, ректор, — ответила мисс де Вайн. — Никто, кроме меня самой.

— Лорд Питер, — сказала ректор, — чуть погодя, когда мы немного придем в себя, мы все, разумеется, выразим вам…

— Пожалуйста, не стоит, — сказал он. — Это не важно.

Ректор вышла из комнаты, доны следовали за ней молча, как на похоронах. Только мисс де Вайн осталась одиноко сидеть у окна. Питер закрыл дверь и подошел к ней. Он все еще вытирал платком рот. Заметив это, он скомкал его и выбросил в корзину для бумаг.

— Да, я сама себя виню, — сказала мисс де Вайн. — И страшно раскаиваюсь. Не в том, что сделала вначале, — у меня не было выбора, — но в том, что сделала потом. Что бы вы ни сказали, я не смогу винить себя больше, чем виню сейчас.

— Мне нечего сказать, — отвечал он. — Подобно вам и всем членам этой профессорской я признаю принципы, независимо от последствий.

— Так не годится, — резко сказала мисс де Вайн. — Нужно все же думать и о других. Мисс Лидгейт сделала бы то же, что и я, но затем потрудилась бы выяснить, что стало с тем бедным ученым и его женой.

— Мисс Лидгейт — великий, редкий человек. Но даже она бессильна сделать так, чтобы люди не страдали из-за ее принципов. Кажется, принципы отчасти для этого и предназначены. Знаете, — добавил он в своей обычной манере, — я не претендую на то, чтобы называться христианином. Но одна фраза в Библии кажется мне просто констатацией жестокого факта — про то, что «не мир пришел Я принести, но меч».[307]

Мисс де Вайн с любопытством взглянула на него:

— Сколько же вам самому придется из-за этого страдать?

— Бог знает, — сказал он. — Но это мое дело. Может, и вовсе не придется. Как бы то ни было, я полностью на вашей стороне.

Когда Гарриет вернулась из туалетной комнаты, она застала мисс де Вайн в одиночестве.

— Слава богу, что они ушли, — сказала Гарриет. — Боюсь, я проявила несдержанность. Чудовищная сцена, да? А где Питер?

— Ушел, — ответила мисс де Вайн. Помедлив, она добавила: — Мисс Вэйн, я вовсе не хочу лезть в ваши дела, прервите меня, если я скажу лишнее. Но в последнее время мы много говорили о том, что надо смотреть в лицо фактам. Вам не кажется, что в ваших отношениях с этим человеком тоже пора посмотреть в лицо фактам?

— Я уже давно сознаю один лишь факт, — сказала Гарриет, невидящим взглядом глядя во двор. — Стоит мне пойти навстречу Питеру, и я сгорю как солома.

— Это-то довольно очевидно, — сухо заметила мисс де Вайн. — Как часто он этим пользовался?

— Ни разу, — признала Гарриет, припоминая моменты, когда он мог этим воспользоваться. — Ни разу.

— Тогда чего вы боитесь? Самой себя?

— Неужели сегодняшнего предупреждения мало?

— Кто знает. Вам посчастливилось встретить по-настоящему бескорыстного и очень честного человека. Он сделал то, о чем вы его просили, не раздумывая, чего ему это будет стоить, не пытаясь увильнуть. Он не стал скрывать фактов, не попытался повлиять на ваши выводы. По крайней мере, это вы, надеюсь, признаете.

— Наверное, он понимал, что я чувствую?

— Понимал? — В голосе мисс де Вайн послышалось раздражение. — Девочка моя, отдайте ему должное. У него превосходные мозги. Он болезненно восприимчив и слишком умен — ему самому это мешает. Но я правда считаю, что так продолжаться не может. Вам не расшатать его терпения и самообладания — но вы можете расшатать его здоровье. Он выглядит как человек, чьи силы на исходе.

— Он постоянно в разъездах и работает как проклятый, — попыталась оправдаться Гарриет. — А со мной он жить не смог бы. У меня дьявольский характер.

— Если он готов рисковать, то это его право. Мужества ему не занимать.

— Я бы сделала его несчастным.

— Что ж. Если вы считаете, что недостойны чистить ему ботинки, так ему и скажите и прогоните его.

— Я пыталась прогнать Питера пять лет подряд. Не помогло.

— Если бы вы и правда пытались, вам бы и пяти минут хватило. Простите. Я понимаю, что вам самой было нелегко. Но и ему не легче: он все это видит и не может ни на что повлиять.

— Да. Я бы даже хотела, чтоб он на что-нибудь повлиял, вместо того чтобы быть таким умным. Было бы неплохо, если б для разнообразия меня согнули в бараний рог.

— Он никогда этого не сделает. В этом его слабость. Он не может принять решение за вас. Решать только вам. И не бойтесь утратить независимость — он сам всучит ее обратно. Если с ним вам и сужден покой, то только покой хрупкого равновесия.

— Вот и он говорит. А вы на моем месте вышли бы замуж за такого человека?

— Если честно, то нет, — сказала мисс де Вайн. — Несмотря на все преимущества. По-моему, брак двух людей, каждый из которых в равной мере наделен независимым и чувствительным интеллектом, — сущее безумие. Можно причинить друг другу страшную боль.

— Знаю. Мне кажется, новой боли мне просто не вытерпеть.

— Тогда, — сказала мисс де Вайн, — не причиняйте боли другим. Взгляните в лицо фактам и примите решение. Подойдите к проблеме как ученый — и решите ее, наконец.

— Думаю, вы совершенно правы, — сказала Гарриет. — Так я и сделаю. И знаете что? Сегодня мисс Лидгейт сама написала на гранках «В ПЕЧАТЬ». Я схватила их и послала какую-то студентку отнести наборщикам. Я почти уверена, что слышала из окна слабый крик — мол, на странице 97 надо исправить сноску. Но притворилась, что не слышу.

— Ну что ж, — рассмеялась мисс де Вайн, — слава богу, что этот ученый труд наконец завершен.

Глава XXIII

Последнее прибежище и самое безотказное снадобье, которое следует применять в крайнем случае, когда прочие средства не действуют, — это позволить им быть вместе и наслаждаться друг другом; potissima cura est ut heros amasia sua potiatur [самое сильное лекарство для героя — это овладеть возлюбленной], говорит Гварнерий… Сам Эскулап для такой хвори не может придумать лучшего снадобья, quam ut amanti cedat amatum… чем если влюбленному уступит любимое.[308]

Роберт Бертон

С утра от Питера ничего не было слышно. Ректор сделала в колледже сдержанное и короткое объявление, суть которого сводилась к тому, что нарушительница найдена и безобразия прекращены. Профессорская, немного оправившись от потрясения, вернулась к обычным триместровым заботам. Все снова были совершенно нормальны. Собственно, они всегда были нормальны. Сейчас, когда доны больше не отражались в кривом зеркале подозрений, можно было снова видеть доброжелательных, умных людей, хотя, пожалуй, не слишком склонных выходить за пределы своих интересов (но ведь точно так же и обычные мужчины мало чем интересуются за пределами своей работы, а обычные женщины — за пределами домашнего очага), но они были понятны и приятны, как хлеб насущный.

Гарриет, сбросив с плеч гранки мисс Лидгейт и чувствуя, что ей не под силу пока сражаться с Уилфридом, взяла свои заметки по Ле Фаню и отправилась в Радклиф-Камеру, чтобы хорошенько поработать.

Незадолго до полудня чья-то рука тронула ее за плечо.

— Мне сказали, что вы здесь, — проговорил Питер. — Можете уделить мне минутку? Давайте поднимемся на крышу.

Гарриет отложила ручку и пошла за ним по круговой галерее, мимо письменных столов и безмолвных читателей.

— Я так понимаю, — сказал он, открывая перед ней дверь, ведущую на винтовую лестницу, — что будут приняты медицинские меры.

— О да. Когда академический ум полностью примет гипотезу — что может занять некоторое время, — дальше можно рассчитывать на методичность и эффективность. Ничто не будет упущено.

Они поднимались в молчании и наконец прошли через небольшую башенку на верхнюю галерею Радклиф-Камеры. Вчерашний дождь кончился, и теперь город сиял в солнечном свете. Осторожно ступая по планкам настила, они двинулись в юго-восточную часть круга и были несколько удивлены, увидев там мисс Каттермол и мистера Помфрета, которые сидели бок о бок на каменном выступе, а при их появлении вспорхнули с насиженного места, словно галки с колокольни.

— Не вставайте! — благосклонно сказал Уимзи. — Здесь всем хватит места.

— Не беспокойтесь, сэр, — отозвался мистер Помфрет. — Нам пора, правда. У меня в двенадцать лекция.

— Вот это да! — сказала Гарриет, наблюдая, как они скрываются в башенке.

Но Питер уже потерял интерес к мистеру Помфрету и его делам. Он оперся локтями о парапет и смотрел вниз на Катте-стрит. Гарриет подошла и встала рядом.

На востоке — рукой подать — виднелись башни-близнецы колледжа Олл-Соулз, фантастические, нереальные, словно карточный домик, ясно обрисованные в солнечном свете. Влажный овал газона сверкал, точно изумруд в драгоценном перстне. Позади черным и серым был прочерчен контур Нью-колледжа, хмурого, как крепость, черные птицы кружили вокруг слуховых окошек его колокольни; зеленел медью купол Квинса; а устремив взгляд на юг, можно было полюбоваться золотистыми стенами Модлина, высокими лилиями его башен; дальше — Скулз[309] и зубчатый фасад Университетского колледжа, квадратно-остроконечный Мертон, полускрытый тенью северной стены церкви Св. Девы Марии с устремленным ввысь шпилем. На западе Крайст-Черч простирался от верхушки собора до Том-тауэра, рядом виднелся Брэйзноуз, еще дальше — Сент-Олдейтс и Карфакс. Шпили, башни, газоны — весь Оксфорд раскинулся у их ног, его живая листва и древние камни, окруженные бастионом голубых холмов, видневшихся вдалеке.

Тот город башенный, древесный между башен —

Кукушек перекличка, перезвон

Колоколов, и жаворонков песня, и грай грачей —

Он реками омыт…[310]

— Гарриет, — сказал Питер, — я хочу попросить у вас прощения за последние пять лет.

— Наоборот, это я должна просить прощения, — ответила Гарриет.

— О нет. Когда я вспоминаю, как мы впервые встретились…

— Питер, не надо вспоминать то страшное время. Меня с души воротило от самой себя. Я сама не знала, что делаю.

— И именно в это время, когда я должен был думать только о вас, я стал вам навязываться, требовать чего-то, как последний дурак — как будто стоит мне попросить, и я тут же получу желаемое. Гарриет, поверьте, как бы это ни выглядело, моя бестактность происходила всего лишь от тщеславия, от детского, слепого нетерпения добиться своего.

Она молча покачала головой, не находя слов.

— Я нашел вас, — продолжил он немного спокойнее, — когда уже ни на что не надеялся, ничего не ждал, когда думал, что ни одна женщина не может для меня ничего значить, кроме легкой необязывающей сделки, приносящей обоюдное удовольствие. И я до смерти боялся потерять вас прежде, чем успею до вас дотянуться, и вывалил на вас всю свою жажду, весь страх, как будто, господи прости, вам не о чем было подумать тогда, кроме меня, моего бездумного эгоизма. Как будто мои желания имели какое-то значение. Как будто сами слова любви не были худшей дерзостью, какую мужчина мог позволить себе по отношению к вам.

— Нет, Питер. Это не так.

— Дорогая моя, вы показали, что обо мне думаете, когда сказали, что будете со мной жить, но замуж за меня не пойдете.

— Не надо. Мне стыдно за те слова.

— А какой горький стыд испытываю я. Если бы вы знали, как я старался это забыть. Я говорил себе, что вас пугают социальные последствия брака. Утешал себя, что, значит, я хоть немного вам нравлюсь. Я обманывал себя месяцами, прежде чем смог признаться себе в унизительной правде, которую должен был знать с самого начала: вам так надоели мои приставания, что вы готовы были швырнуть себя мне, как швыряют кость собаке — пусть только прекратит лаять постылая животина.

— Питер, это неправда. Меня тогда тошнило от самой себя. Как могла я вам дать ломаный грош в приданое?

— Ну, по крайней мере, у меня хватило ума не принять его в уплату долга. Но я не смел сказать вам, каким упреком стал для меня этот жест, когда я понял его истинный смысл. Гарриет, религия не слишком много для меня значит, да и мораль тоже, но у меня есть что-то вроде правил игры. Я знаю, что главный грех, который может совершить страсть — может быть, единственный грех, — это стать безрадостной. Она должна идти рука об руку со смехом или отправиться в ад — среднего пути нет. Поймите меня правильно, я часто платил за любовь, но в этом никогда не было принуждения или «великой жертвы». Пожалуйста, никогда больше не думайте, что вы хоть чем-то мне обязаны. Раз вы не можете дать мне настоящее, я могу довольствоваться имитацией. Но мне не нужно ни капитуляции, ни крестных мук… Если вы питаете ко мне хотя бы какие-то добрые чувства, обещайте, что больше никогда не сделаете мне такого предложения.

— Ни за что на свете! Ни сейчас, ни во веки веков! Я только теперь обрела ценность для самой себя. Тогда мои слова ничего не значили — я сама себе была не нужна. Теперь все иначе.

— Если вы почувствовали свою ценность, то это неизмеримо важнее всего остального, — сказал он. — Гарриет, мне понадобилось много времени, чтобы выучить свой урок. Мне пришлось постепенно, кирпичик за кирпичиком, разбирать те заграждения, которые я построил в своем эгоизме и безрассудстве. И если за эти годы я приблизился к той точке, с которой должен был начать, можете вы сказать мне об этом, позволить мне начать сначала? Несколько раз за последние дни мне казалось, что вы могли бы стереть из памяти это несчастное время, забыть его.

— Забыть — нет. Но я могла бы вспоминать его с радостью.

— Спасибо. Это больше, чем я ожидал и заслужил.

— Питер, несправедливо позволять вам говорить так. Это я должна просить прощения. Я, по крайней мере, обязана вам самоуважением. И жизнью.

— А! — сказал он с улыбкой. — Но этот долг закрыт — ведь я позволил вам рискнуть этой самой жизнью. Что окончательно доконало мое тщеславие.

— Питер, вы не представляете, как я это ценю. Хоть за это я могу быть благодарной?

— Я не хочу благодарности…

— Но, может, вы примете ее?

— Если вы этого хотите, я не имею права отказаться. Давайте считать, что мы квиты, Гарриет. Вы дали мне гораздо больше, чем думаете. В том, что касается меня, вы свободны отныне и навеки. Вы сами видели вчера, к чему могут привести личные притязания, — пусть я и не хотел, чтобы вы увидели это в таком жестоком воплощении. Обстоятельства заставили меня быть честнее, чем я намеревался, хотя я и так собирался быть честным до определенной степени.

— Да, — задумчиво проговорила Гарриет, — Я не могу себе представить, чтобы вы подтасовали факты для подтверждения своей гипотезы.

— В чем прок? Что бы я выиграл, поддерживая в вас ложные убеждения? Я начал с того, что царственно предложил вам небо и землю. А теперь вижу, что могу дать вам только Оксфорд — а он и так ваш. Вот он — обойдите его, пересчитайте башни его.[311] Будем считать, что мне выпала скромная привилегия почистить и отполировать вашу собственность и преподнести ее вам на серебряном блюде. Получайте свое наследие и, как сказано по совсем другому поводу, не смущайтесь ни от какого страха.[312]

— Питер, дорогой мой, — сказала Гарриет. Она повернулась спиной к сверкающему городу, оперлась о балюстраду, посмотрела ему в глаза. — О черт!

— Не беспокойтесь, — сказал Питер. — Все в порядке. Кстати, кажется, на следующей неделе я опять в Риме. Но я буду в Оксфорде до понедельника. В воскресенье концерт в Бэйлиоле. Придете? Проведем еще раз ночь в бывалом оживленьи,[313] усладим души баховским концертом для двух скрипок. Если вы потерпите мое общество еще немного. После этого я отчалю и оставлю вас…

— Уилфриду и компании, — закончила Гарриет с тяжким вздохом.

— Уилфриду? — переспросил Питер, оторопев на мгновенье, пытаясь понять, о чем она говорит.

— Ну да, я ведь переписываю Уилфрида.

— О боже, конечно. Персонаж с душевными терзаниями. Как он поживает?

— Получше, мне кажется. Почти очеловечился. Я собираюсь посвятить книгу вам — Питеру, без которого Уилфрид никогда не стал бы собой, что-то в этом роде… Не смейтесь так, я правда работаю над Уилфридом.

Отчего-то это страстное уверение вызвало лишь новый приступ хохота.

— Моя дорогая, если что-то, что я сказал… Если вы так близко подпустили меня к вашей работе и жизни… Вот что, пойду-ка я, пока не наделал глупостей. Для меня великая честь войти в вечность на отвороте брюк Уилфрида. Придете в воскресенье? Я ужинаю с ректором, но встречу вас у лестницы трапезной. До встречи.

Он проскользнул по галерее и был таков. Гарриет же осталась созерцать царство ума, сверкающее от Мертона до Бодлеанки, от Карфакса до башни Модлина. Но глаза ее неотрывно следили за тонким силуэтом, пересекшим мощеную площадь, легко промелькнувшим под тенью церкви Св. Девы Марии и исчезнувшим на Хай-стрит. Все царства мира и слава их.[314]

Преподаватели, студенты, гости — все они тесно сидели на дубовых скамьях без спинок, положив локти на длинные столы, прикрыв глаза рукой или же повернувшись со всем вниманием к помосту, на котором два знаменитых скрипача сплетали крепкие, звучные нити «Концерта ре минор». Трапезный зал был набит битком, плечо Гарриет, облаченное в мантию, касалось плеча ее спутника, край его длинного рукава лежал у нее на колене. Он был погружен в то строгое безмолвие, в каком каждый настоящий музыкант слушает настоящую музыку. Гарриет достаточно понимала музыку, чтобы уважать эту отстраненность, она прекрасно видела, что экстатический восторг на лице мужчины, сидящего напротив, всего лишь призван произвести впечатление на окружающих, а пожилая дама, сидящая через проход и машущая пальцами в такт, не смыслит в музыке ни бельмеса. Сама она могла считывать звуки, с трудом распутывая сплетающиеся и расплетающиеся цепи мелодий. Гарриет была уверена, что Питер способен воспринимать всю сложную мозаику и одновременно каждую из ее составных частей, каждый элемент — независимый и равный, отдельный и неотделимый от других, в их непрерывном взаимном движении, объединяющем восторг ума и сердца.

Она дождалась, пока отзвучала последняя часть, а переполненный зал выдохнул, разразился аплодисментами.

— Питер, что вы имели в виду, когда сказали: пусть другие берут гармонию, а нам оставят контрапункт?

— Ничего особенного. — Он покачал головой. — Я просто люблю полифоническую музыку. Если вы думаете, что я имел в виду что-то еще, то вы знаете, что именно.

— Полифоническую музыку нелегко исполнять. Мало просто пиликать на скрипочке. Тут нужен музыкант.

— В этом случае на скрипочке должны пиликать двое. Оба музыканты.

— Я не очень-то тяну на музыканта.

— В моей юности говорили: девушка должна уметь немного музицировать, чтобы сыграть простой аккомпанемент. Признаюсь, что Бах едва ли подойдет для исполнения деспотичным виртуозом и робким аккомпаниатором. Но разве вам подошла бы одна из этих ролей? Вон тот джентльмен идет петь баллады. Помолчим, послушаем солиста. Но пусть он скорее закончит, чтобы мы могли насладиться еще одной энергической фугой.

Был пропет последний хорал, публика начала расходиться. Путь Гарриет лежал через ворота, выходящие на Брод-стрит, Питер шел рядом с нею по двору Бэйлиола.

— Какой прекрасный вечер — нельзя его тратить понапрасну. Не возвращайтесь пока в колледж. Пойдемте к Модлин-бридж, посмотрим на лондонскую реку.[315]

В молчании они прошли по Брод-стрит, легкий ветерок развевал их мантии.

— Есть в этом месте что-то такое, — сказал Уимзи, — что полностью меняет мироощущение. — Он помолчал и продолжил отрывисто: — Я много чего наговорил вам в последнее время, но вы могли заметить, что с тех пор, как мы приехали в Оксфорд, я ни разу не просил вашей руки.

— Да, — ответила Гарриет, не отрывая взгляда от строгого и изящного силуэта бодлеанской крыши, показавшейся между Театром Шелдона и Кларендоном. — Я заметила.

— Я боялся, — просто сказал он, — потому что знал: то, что вы скажете здесь, нельзя будет изменить… Но сейчас я спрошу вас, и если вы скажете нет, я обещаю, что на этот раз приму ваш ответ. Гарриет, вы знаете, что я люблю вас. Вы станете моей женой?

Светофор подмигнул на углу Холивелла: да, нет, подождите. Они пересекли Катте-стрит, и тени стен Нью-колледжа поглотили их, прежде чем она заговорила:

— Скажите мне одну вещь, Питер. Если я скажу нет, вы будете безнадежно несчастны?

— Безнадежно? Дорогая моя, я не стал бы оскорблять ни вас, ни себя самого подобными словами. Я только скажу, что если вы согласитесь, это будет для меня великое счастье.

Они прошли под аркой моста[316] и снова вышли на свет.

— Питер!

Она стояла неподвижно, он тоже остановился и повернулся к ней. Она положила обе руки ему на грудь, на складки мантии, вглядываясь в его лицо в поисках слов, которые помогли бы ей перенестись через последнюю трудную преграду.

Он сам нашел для нее эти слова. Смиренным жестом он обнажил голову и выпрямился, держа в руке академическую шапочку.

— Placetne, magistra?

— Placet.[317]

Проктор, мрачно шагая мимо и отводя глаза, размышлял, что Оксфорд окончательно потерял всякое достоинство. Но что поделаешь? Если старшие члены университета — да еще в мантиях! — находят уместными страстные объятия на Нью-колледж-лейн, под самыми окнами ректора, то он тут бессилен. Проктор расправил свои белые ленты и продолжил путь, оставшись незамеченным. И ничья рука не дернула его за бархатный рукав.[318]

Сотрудники и преподаватели колледжа Шрусбери

Доктор Маргарет Баринг — ректор

Мисс Летиция Мартин — декан

Мисс Стивенс — казначей

Мисс Эллисон — финансовый распорядитель

Мисс Берроуз — библиотекарь

Мисс Хелен де Вайн — исследователь-стипендиат

Мисс Лидгейт — тьютор по английской словесности

Мисс Чилперик — помощник тьютора по английской словесности

Мисс Шоу — тьютор по современным языкам

Мисс Гильярд — тьютор по истории

Мисс Пайк — тьютор по классической филологии

Мисс Бартон — специалист по общественным наукам

Мисс Эдвардс — тьютор по биологии

Миссис Гудвин — секретарь декана

Паджетт — старший привратник (Сент-Кросс-лодж)

Маллинз — привратник (Джоветт-лодж)

Кэрри — старший скаут

Энни Уилсон — скаут

Глоссарий

Кто есть кто в университете: должности, степени, мантии

Оксфордский университет — это федерация независимых и автономных колледжей. Университет устанавливает общие правила обучения, централизованно проводит экзамены, присуждает научные степени, обеспечивает безопасность и порядок.

Студенты разделены не по факультетам, а по колледжам, именно там проходит вся их студенческая жизнь. Предметы и специализации не привязаны к колледжам — лекции и занятия того или иного специалиста могут посещать все оксфордские студенты.

Все члены университета носят академическое платье, которое отражает их статус и место в университетской иерархии. Увидеть всех сразу и разобраться, кто есть кто, можно во время главного Оксфордского праздника — в День памяти основателей.

День памяти основателей (Encaenia) — церемония, в ходе которой Оксфордский университет вручает почетные степени и отдает дань памяти своим основателям и благодетелям. Церемония проходит ежегодно в среду девятой недели летнего семестра (во второй половине июня). В этот день торжественная процессия идет по Брод-стрит к Театру Шелдона, где происходит вручение почетных степеней. Канцлер, вице-канцлер, прокторы, бидли, доктора богословия, медицины, юриспруденции, музыки, литературы и т. д. идут в парадном академическом облачении, являя собой весьма яркое зрелище.

В прежние времена празднования проходили целую неделю, с визитами родственников и непременным балом.

Должностные лица

Канцлер.

Канцлер (Chancellor) — глава университета. В елизаветинские времена канцлер на самом деле возглавлял университет и принимал многие решения. Однако в XVI веке Роберт Дадли догадался назначить вице-канцлера, и с тех пор канцлер постепенно стал чем-то вроде свадебного генерала — орнаментальной фигурой, возглавляющей шествие в День памяти основателей и украшающей собой другие торжественные события. Канцлеры избираются пожизненно и носят черную парчовую мантию с отделкой из золотого кружева и академическую ша почку с золотой кистью.

Вице-канцлер (Vice-Chancellor) — начиная с XVI века главная административная должность в Оксфордском университете. Эту должность занимают некоторый период времени (сейчас — четыре года). Раньше вице-канцлеров по традиции избирали из числа ректоров колледжей. В свое время вице-канцлером служил Генри Лидделл, декан Крайст-Черч и отец той самой Алисы, для которой Льюис Кэрролл придумал свою знаменитую сказку. Вице-канцлер носит мантию, соответствующую его ученой степени.

Бидль (педель) (Bedel) — сейчас церемониальная должность: бидли сопровождают вице-канцлера во время торжественных шествий, именно в этом качестве они упоминаются у Сэйерс. Бидлей четверо — богословия, юриспруденции, медицины и искусств. Прежде у бидля (педеля) были полномочия надзирателя. Вирджиния Вульф в эссе «Своя комната» описывает такую сцену: «И в следующую минуту я уже стремительно шла через газон. Незамедлительно навстречу мне поднялась мужская фигура. Правда, вначале я не поняла, к кому обращены жестикуляции курьезного субъекта в визитке и фрачной рубашке. Его лицо выражало ужас и возмущение. И тут во мне сработал инстинкт: он же педель, а я женщина. Здесь трава, там дорожка. По лужайкам разрешается гулять членам Университетского совета, мне же — исключительно по дорожке…» На торжественные церемонии бидли являются в бархатной мантии и мягком берете.

Встреча с проктором. «Иллюстрейтед Лондон ньюс», 1913 г.

Рис. С. Бегга.

Проктор (Proctor) — официальное лицо, ответственное за университетскую дисциплину (в том числе на экзаменах). Прокторов двое, их избирают ежегодно из числа сотрудников университета. Это высокая должность, которая существует с XIII века, в прежние времена прокторы имели власть не только над членами университета, но и над жителями города. Во времена Гарриет прокторы еще патрулировали Оксфорд по ночам в сопровождении бульдогов (см. ниже) и ловили нарушителей порядка. Проктор спрашивал у провинившегося студента имя и колледж, чтобы на следующий день вызвать его в свой офис в здании Кларендон, где нарушителю назначалось наказание (чаще всего в виде штрафа). Самый распространенный проступок — нарушение «комендантского часа». Студенты обязаны были к определенному часу быть в колледже, иначе им грозило наказание — не зря лорд Сент-Джордж так торопился к закрытию ворот, что въехал в столб.

Проктор носит длинную черную мантию с бархатными рукавами и вставками, черный капюшон оторочен белым мехом. На шее у него завязана белая лента, концы которой спускаются на воротник.

Бульдоги (Bulldogs) — такое прозвище получили сотрудники оксфордской университетской полиции, которая существовала с 1829 по 2003 год. Бульдоги находились в подчинении у прокторов и помогали осуществлять дисциплинарные меры. Они имели полномочия полиции на территории университета и в радиусе четырех миль от любого университетского здания. Бульдоги носили шляпы-котелки.

Надо отметить, что прокторы и бульдоги не имели юрисцикции внутри колледжа. У каждого колледжа был собственный свод правил в дополнение к университетским, а также целый арсенал наказаний. Колледж мог выдать студенту разрешение на позднее возвращение — поздний пропуск (late leave), мог наказать студента штрафом, колледжским арестом — т. е. запретом выходить за ворота колледжа (на оксфордском сленге это называется gating), мог временно отстранить студента от учебы (rustication) или вовсе его исключить.

В женских колледжах дисциплина традиционно была более строгой, чем в мужских. Именно этим обстоятельством Гарриет стыдит мистера Помфрета: «Это просто нечестно — если я все расскажу декану, вам ничего особенного не будет, а мисс Каттермол очень повезет, если ее вообще не выгонят».

Ученые степени

В Оксфорде довольно запутанная система ученых степеней, многие из которых остались неизменными со Средневековья. Существуют бакалавры и доктора богословия, литературы, музыки, юриспруденции и т. д. Старшекурсницы в романе «Возвращение в Оксфорд» готовятся к экзамену на бакалавра искусств. Через несколько лет они без всяких дополнительных экзаменов смогут стать магистрами (см. ниже).

Бакалавр искусств (Bachelor of Arts, B. A.) в Оксфорде носит длинную мантию с капюшоном, отороченным кроличьим мехом, поэтому студенты иногда называют такую мантию «кроличьей шкурой». Степень бакалавра выпускник получает по окончании университета, следующая по старшинству степень — магистр.

Магистр искусств.

Бакалавр искусств.

Магистр искусств (Master of Arts, M. A.) носит длинную мантию с красной шелковой отделкой на капюшоне. Любой выпускник Оксфорда и Кембриджа, получивший степень бакалавра искусств, может по прошествии некоторого времени заплатить в университетскую казну определенную сумму и стать магистром искусств, не сдавая никаких дополнительных экзаменов. Питер и Гарриет оба магистры искусств.

«Гарриет накинула на плечи тяжелую мантию, так чтобы передние складки легли ровно, торжественно, словно церковное облачение. С капюшоном пришлось повозиться, прежде чем вспомнился правильный изгиб у ворота — чтобы был виден яркий шелк. Она незаметно закрепила капюшон на груди — одно плечо черное, другое — красное».

В романе упомянуты и другие ученые звания.

Доктор литературы.

Бакалавр литературы.

Доктор литературы (Doctor of Letters, D. Litt.) — высокая ученая степень, которая присуждается по совокупности опубликованных работ и исследований, составляющих существенный вклад в гуманитарную науку. Доктор литературы носит алую мантию с серыми шелковыми рукавами и вставками. «Доктор Маргарет Баринг с достоинством носила свои цвета — серый и алый» — т. е. была именно доктором литературы.

Бакалавр литературы (Bachelor of Letters, B. Litt) носит длинную черную мантию из шелка или поплина, а голубой капюшон отделан белым мехом. Именно поэтому капюшону Гарриет узнает об успехах одной из бывших соучениц: «Вон там, в голубом капюшоне с „кроличьей шкуркой“, кажется, Сильвия Дрейк — значит, она получила наконец степень бакалавра лите ратуры».

Официальное академическое облачение дополняется академической шапочкой того или иного вида. Одежда, которая надевается под мантию, также подчинена строгому регламенту.

Сабфуск (Subfusc) — от латинского subfuscus (темно-коричневый). Строгая одежда, которую принято носить под мантию. Для мужчин это темный костюм, белая рубашка, белый галстук-бабочка. Для женщин — темная юбка, белая блузка, черная лента на шее.

Академическая шапочка (Cap) — мужчины в Оксфорде носят либо шапочку с твердым прямоугольным верхом, иногда с кисточкой (по-английски она называется mortarboard, а по-русски не имеет названия), либо тюдоровские береты (береты полагаются, например, доктору музыки и доктору медицины).

Когда женщинам в 1920 году стали присуждать степени, они получили право носить академическое платье. Мантии их ничем не отличались от мужских, а вот шапочки им достались не квадратные, а мягкие, не такие, как у мужчин, и женщины были этим очень недовольны. Шапочки были неудобны, плохо держались и не слишком хорошо смотрелись. В конце концов каждый женский колледж придумал свой способ носить шапочку. Студентки Сомервиля носили ее так, чтобы уголок приходился на середину лба. По всей видимости, эту же манеру предпочитали и в Шрусбери: надевая шапочку, Гарриет следит, чтобы она «легла плоско, симметрично, угол ровно по центру лба».

С сабфуском все было иначе — идея носить под мантию «белый верх, темный низ» женщинам совершенно не понравилась, и они с самого начала саботировали это предписание, зачастую надевая под мантию просто строгое платье. А иногда и нестрогое — Гарриет и мисс Лидгейт неодобрительно отмечают, что одна из выпускниц надела под мантию кричащее желтое платье, которое декан называет «ужасным канареечным абажуром».

Впрочем, Гарриет вспоминает, что и мужчины далеко не всегда соблюдают форму одежды: «Я однажды видела, как старый Хаммонд шагал в процессии на День памяти основателей: мантия доктора музыки, серый фланелевый костюм, коричневые ботинки, да еще голубой галстук в крапинку, и никто ему слова не сказал». Учитывая, что мантия доктора музыки — кремовая с ярко-малиновыми рукавами, можно представить себе, как это выглядело.

Доктор музыки.

Преподаватели и студенты

Дон (Don) — от латинского dominus (господин, повелитель). В замечательной книге Д. Болдсона «Оксфордская жизнь» дано такое определение дона: «Что такое дон? На этот вопрос легче всего ответить от противного. В университете доном считается каждый, кто не является ни студентом, ни университетским слугой. В трапезной они сидят за Высоким столом. Некоторые преподают. Некоторые (например, казначеи) — просто администраторы. Некоторые глубоко погружены в научные исследования». До реформ второй половины XIX века доны принимали духовный сан, не имели права жениться, пожизненно оставались в своем колледже (уволить их было нельзя).

Дону положено быть человеком не от мира сего — надевать пижамные штаны вместо фланелевых брюк, забывать все на свете, поражать окружающих своими чудачествами. Например, профессор Спунер переставлял слоги в словах, порой с катастрофическим результатом (его перлы до сих пор передают из уст в уста и называют спунеризмами); профессор Бакленд держал у себя в кабинете живых шакалов, а его лошадь ела за столом вместе с семьей; профессор Бобарт, поработав над трупом гигантской крысы, выдал его за останки детеныша дракона, причем с большим успехом.

Стереотип женщины-дона возник, кажется, прежде, чем появились сами женщины-доны. Дороти Сэйерс высмеивает расхожие представления об ученых дамах в одном из своих рассказов: «Пожилая леди, одета несколько старомодно, юбка до пят, шляпа такая, в виде вороньего гнезда, с резинкой сзади. Я подумал, что это может быть женщина-дон, — по крайней мере, вид был именно такой».[319] А выпускник Оксфорда поэт Джон Бетжемен замечает: «Хорошенькая студентка — это еще простительно, но хорошенькая женщина-дон — явная аномалия».

Тьютор (Tutor). В Оксфорде и Кембридже (а также в не которых других английских университетах) помимо лекций существует система индивидуальных занятий с преподавателем (tutorial). Эта система считается очень эффективной. Иногда на занятии сидит не один студент, а два или три.

К каждому занятию тьюторы задают своим ученикам эссе (essay). Именно написание эссе составляет основную учебную нагрузку в течение триместра, поскольку это работа, требующая большого объема чтения и глубокого освоения материала, к тому же многие тьюторы славятся своим умением разнести в пух и прах неудачный опус. Недаром Гарриет думает, что фраза «у меня эссе» звучит как диагноз.

Лекционная аудитория в Модлине. Рис. Э. Стэмпа.

Исследователь-стипендиат (Research Fellow) — многие колледжи устанавливают специальную стипендию, чтобы приглашать к себе на несколько лет специалиста в той или иной области, который занимается в течение этого срока научной работой. Мисс де Вайн находится в Шрусбери именно в таком качестве.

Студенты обего пола делятся на стипендиатов и коммонеров.

Стипендиат (Scholar) — «молодой джентльмен, у которого хватило ума настолько хорошо сдать вступительные экзамены, что за него платит колледж», — пишет Джон Бетжемен. Стипендиаты носят длинную мантию с рукавами колоколом.

Стипендиат. Коммонер. Студентка.

Коммонер (Commoner) — согласно Бетжемену, тот, «кому не хватило ума выиграть стипендию и приходится платить за привилегию учиться в университете». Название происходит от слова commons в том значении, в каком оно изначально употреблялось в общинах и монастырях — «общий стол». Коммонер платил за еду и комнаты, предоставляемые колледжем, в отличие от тех, кто был «на обеспечении» (члены колледжа, стипендиаты). В Кембридже вместо «коммонер» говорят «пансионер» (pensioner). Коммонеры носят короткую мантию.

В оксфордском руководстве по академическому платью 1957 года единственная женщина изображена именно в короткой мантии коммонера. Как мы помним, мисс Милбэнкс считала, что лучше умереть, чем носить такую уродливую мантию.

Колледжи

Кто есть кто в колледже

В колледже, очевидным образом, работают преподаватели (лекторы, тьюторы, исследователи) и учатся студенты (стипендиаты и коммонеры). Но помимо этого в колледже есть и административные должности, которые могут совмещаться или не совмещаться с академическими. Кроме того, в каждом колледже есть штат слуг, которые всегда играли важную роль в жизни ученого сообщества.

Глава колледжа (Head of the College) в разных колледжах называется по-разному: ректор, декан, директор, президент, провост и так далее (warden, master, principal, president, dean, provost, rector). Не все английские названия этой должности имеют адекватный русский перевод. Чтобы не запутывать читателя, в переводе мы почти во всех случаях называли глав колледжей ректорами.

Декан (Dean) — член колледжа, отвечающий за дисциплинарные и организационные вопросы (что-то вроде завуча или инспектора курса). Как правило, эти обязанности совмещаются с научной и преподавательской работой. Однако в колледже Крайст-Черч декан — глава колледжа и собора, а главный администратор называется «цензор».

Казначей (Bursar) отвечает за все хозяйственные аспекты деятельности колледжа, включая организацию проживания и питания, обеспечение спортивного инвентаря, оборудования для учебных лабораторий и пр.

Финансовый распорядитель (Treasurer) — фактически главный бухгалтер колледжа, который занимается всеми финансовыми вопросами. Казначей и финансовый распорядитель часто работают в тесном сотрудничестве, как мы видим на примере Шрусбери.

Библиотекарь, архивариус (Librarian) обычно заведует всеми книжными коллекциями и архивами колледжа, иногда совмещает эту должность с преподаванием. Также библиотекарь нередко становится летописцем жизни колледжа — например, Полин Адамс, которая долгие годы занимала должность библиотекаря Сомервиля, написала книгу об истории этого колледжа от основания до наших дней.

Привратник (Porter) — цербер, охраняющий вход в колледж, герой многочисленных легенд и анекдотов. Привратнику положено знать все обо всех, хранить бесчисленные секреты, узнавать в лицо выпускников, окончивших университет двадцать лет назад, и являть собой «аллегорию неподкупности». Паджетт — образчик классического привратника, не зря мисс Берроуз говорит, что он — «величайшее светило этой академии».

Скаут.

Скаут (Scout) — термин появился в XVIII веке, обозначает слугу, который обслуживает одну из «лестниц» (см. ниже). Первоначально обязанности скаутов можно было сравнить с обязанностями камердинера — они обслуживали донов и студентов, обеспечивая им комфорт: следили за их одеждой и обувью, стелили постели, разводили огонь, прислуживали на обедах и завтраках в комнатах. Кроме того, скаут часто становился учителем жизни и главным доверенным лицом юноши, поступившего в Оксфорд. Считалось, что самое главное в университетской жизни — попасть к хорошему скауту. Джон Бетжемен пишет: «В моем колледже скауты были куда интереснее и толковее, чем большинство донов. Именно они определяют уровень колледжа».

В женских колледжах скаутам никогда не принадлежала столь выдающаяся роль (тем более что о комфорте речь, как правило, не шла), тем не менее служанки были важной частью повседневной жизни колледжа, и за ними тоже закрепилось старинное и славное университетское название.

Кроме того, в колледже обязательно есть повар, причем должность эта считается важной и почетной, особенно в мужских колледжах, где к еде всегда относились с величайшим вниманием. И разумеется, сады и газоны непременно требуют внимания садовников.

Устройство колледжа

Старейшие английские университеты возникли из монастырей, и потому архитектура и все внутреннее устройство у них монастырские. Все старые колледжи построены вокруг внутренних дворов с безупречными зелеными газонами, дворы окружены прохладными гулкими галереями, арки ведут в тихие сады, некоторые из них — профессорские (в более консервативных колледжах студентам не разрешается заходить в профессорский сад). Во всех колледжах непременно есть трапезная, часовня, профессорская и студенческая гостиные, библиотека. Самая старинная библиотека в Оксфорде сохранилась в колледже Мертон, там можно увидеть книги, прикованные цепями к полкам (когда-то это было обычной практикой). Многие старые колледжи очень богаты, им принадлежат земли, здания, гостиницы, пабы, поголовья скота и т. д.

Женские колледжи изначально располагались в обыкновенных домах, которые первым энтузиастам женского образования удавалось взять в аренду или купить. Но постепенно они отстраивались по тому же монастырскому принципу: в них появлялись трапезные, библиотеки, часовни, и все эти новые здания сооружались вокруг четырехугольных дворов с зеленым газоном (по-английски такой двор называется quadrangle или quod). Когда мисс Лидгейт и Гарриет обсуждают открытие Новой библиотеки, мисс Лидгейт замечает: «…Можно будет считать, что ансамбль колледжа обрел завершенность. Тем из нас, кто помнит, как преподаватели с десятком студенток ютились в одном старом домишке, это кажется просто чудом».

Библиотека Мертона.

Рис. Э. Стэмпа.

Трапезная (Hall) — в большинстве колледжей это весьма величественное сооружение, непременно с аркой, с витражными окнами и портретами бывших ректоров в обеденном зале. Длинные ряды деревянных студенческих столов стоят перпендикулярно возвышению, а на возвышении — так называемый Высокий стол (High table), за которым едят преподаватели. Когда-то за Высоким столом сидели студенты знатного происхождения, но либерализация университета во второй половине XIX века постепенно положила конец этому обычаю.

В соседних помещениях находятся кухни, часто к залу примыкает помещение с буфетными стойками, на которых выставлена еда. Кроме того, в большинстве колледжей есть буфет (pantry), где студенты могут купить некоторые продукты и напитки. В современных колледжах также непременно есть бар, чтобы студентам было где посидеть вечером, не покидая стен колледжа, но во времена Гарриет баров еще не было, хотя в мужских колледжах всегда подавались отменные вина — особенно за Высоким столом и в профессорской гостиной.

Трапезная Крайст-Черч. Рис. Генри К. Бревера.

Часовня (Chapel) — поскольку колледжи довольно долго были религиозными институциями, то в каждом из них, разумеется, была часовня. Многие часовни оксфордских колледжей представляют собой уникальные архитектурные памятники с витражными окнами, старинными скамьями, полотнами знаменитых художников и т. д. Первым колледжем без часовни стал Сомервиль — alma mater Дороти Сэйерс, поскольку он с самого начала декларировал свободу вероисповедания своих студентов. Однако в 1935 году (год написания «Возвращения в Оксфорд») часовня все-таки была построена, хотя это и вызвало жаркие споры среди преподавателей, студентов и выпускников.

Часовня в Ориэле.

Рис. Э. Стэмпа.

Профессорская (Senior Com mon Room, SCR) — обычно состоит из нескольких комнат, по крайней мере из столовой и гостиной. Это место, где преподаватели могут собраться для общения, отдыха, менее официальной или просто более камерной трапезы. Сюда же они обычно удаляются после ужина, чтобы выпить кофе и еще немного побеседовать. Однако профессорская — еще и своего рода клуб преподавателей, и политическая структура внутри колледжа, которая может проводить голосования, принимать решения и т. д.

Студенческая (Junior Common Room, JCR) — также и общая студенческая гостиная, и общественная структура, объединяющая студентов.

Лестница (Staircase). В отличие от нашей «коридорной», горизонтальной системы расположения комнат, в английских университетских общежитиях система вертикальная, «лестничная». Студентов и донов, которые живут «на одной лестнице» (друг над другом), обслуживает один и тот же скаут.

Колледжи, упомянутые в романе

У каждого оксфордского колледжа свои правила, особенности, многовековые традиции. Межколледжская вражда помнится столетиями, анекдоты и легенды передаются из поколения в поколение. Каждому колледжу есть что вспомнить и чем похвастаться. В Олл-Соулз совсем нет студентов — одни исследователи. В Крайст-Черч — собственный кафедральный собор. В Нью-колледже — самый старый кусок городской стены с бойницами. В Модлине — олений парк. В Корпус-Кристи — великолепные солнечные часы с золотым пеликаном на верхушке. В Мертоне, как уже было сказано, — старейшая в Оксфорде библиотека. Квинс, колледж мистера Помфрета, проводит не просто встречу выпускников, а Праздник кабаньей головы (Boar’s Head Gaudy) — раньше это было Рождество для преподавателей, которые не могли добраться домой, поскольку многие из них были из самых северных регионов Англии.

Львы Ориэла.

Пеликаны Корпус-Кристи.

И разумеется, у каждого колледжа есть герб. Рассматривая сувениры в магазинчике на Хай-стрит, Гарриет размышляет, вертя в руках пудреницу с университетским гербом: «Начинаешь ли прихорашиваться старательней под взглядами львов Ориэла и ласточек Вустера? Вспоминая возлюбленного, бегущего средь быстрых оленей Джизуса, или брата, вскормленного благочестивым пеликаном Корпус-Кристи?»

В романе «Возвращение в Оксфорд» упомянуто немало колледжей, причем все они — если не считать Шрусбери — существуют на самом деле. По ходу действия Гарриет посещает Квинс, Нью-колледж, Сомервиль, но самые яркие эпизоды романа происходят (помимо Шрусбери) в Бэйлиоле, Крайст-Черч и Модлине.

Бэйлиол (Balliol) — alma mater лорда Питера, один из трех старейших колледжей Оксфорда. Бэйлиол славится своими либеральными традициями и высокими академическими стандартами, из него вышло множество выдающихся общественных деятелей и политиков, включая нескольких премьер-министров. Колледж был основан около 1263 года. По легенде, знатный вельможа по имени Джон Бэйлиол, выпив лишнего, нагрубил епископу Даремскому и в наказание вынужден был сделать крупное пожертвование, которое и пошло на строительство колледжа. В XIV веке одним из его ректоров был Джон Уиклиф, первый переводчик Библии на английский язык.

Однако до XIX века Бэйлиол ничем не выделялся и на стоящего расцвета достиг лишь в 1870–1893 годах под руководством Бенджамина Джоветта, который считал, что студентов надо не просто нашпиговывать фактами, но готовить к жизни. При Джоветте произошла перестройка колледжа, о которой так неблагосклонно высказывается лорд Питер Уимзи (и, надо сознаться, не он один): «…Архитектура моего собственного старинного учреждения, — говорит он, цитируя Черепаху Квази, — с математической точностью составлена из свержения, выметания, уморжения и об деления».

При Джоветте были разрушены почти все средневековые здания, а на их месте появились сооружения в неоготическом стиле, построенные по проектам модных тогда архитекторов Уотерхауса и Баттерфильда. Уильям Моррис был так потрясен этой перестройкой, что создал Общество защиты старинных зданий. Впрочем, в Бэйлиоле остались трапезная и библиотека XV века, а на воротах, разделяющих два его внутренних двора, до сих пор видны следы костра, на котором в 1556 году сожгли Томаса Кранмера, одного из трех епископов, которым посвящен Памятник мученикам (см. ниже).

Студенты Бэйлиола.

Карикатура 1873 года.

Джоветт был человеком широких взглядов, он стал принимать способных студентов-иностранцев независимо от цвета кожи и вероисповедания: американцев, японцев, евреев, турок. Такой подход был внове Оксфордскому университету, и над Бэйлиолом часто потешались за его разношерстный состав. Бэйлиол с самого начала поддерживал женские колледжи, одним из первых стал пускать студенток на свои лекции, в 1973 году первым из «старинных учреждений» принял в члены колледжа женщину-тьютора, а в 1979-м открыл свои двери для студенток.

По традиции Бэйлиол уже много веков враждует с соседним колледжем Тринити, который известен своим консерватизмом и чопорностью. В одном из романов есть эпизод, в котором Уимзи спрашивают, не знает ли он такого-то из Тринити. На что он отвечает: «Я не знаю никого из Тринити. Иудеи с самарянами не сообщаются».

Крайст-Черч (Christ Church), где учится юный лорд Сент-Джордж, — не только самый большой, но и самый знаменитый среди оксфордских колледжей. Наивным американцам положено думать, что это и есть университет. Крайст-Черч был основан в XV веке кардиналом Томасом Вулси (Уолси), у него есть собственный кафедральный собор, собственная картинная галерея, обширные заливные луга и множество внутренних дворов и садов. Главный внутренний двор с фонтаном Меркурий — самый большой в Оксфорде. Кроме того, Крайст-Черч всегда славился своей кухней — не удивительно, что Гарриет так охотно принимает приглашение на ланч.

Башня Том-Тауэр.

Пожалуй, самая узнаваемая архитектурная деталь колледжа — сторожевая башня Том-тауэр, построенная Кристофером Реном. Она примечательна помимо всего прочего огромным колоколом, известным как «Большой Том» (его перевезли сюда из аббатства Осни). Каждый вечер в пять минут десятого Большой Том звонит 101 раз — столько ученых мужей работало в Крайст-Черч, когда было завершено строительство башни. Разница в пять минут с остальными часами города объясняется тем, что Оксфорд находится на расстоянии в один градус пятнадцать минут к востоку от нулевого меридиана в Грин виче. Так что именно Большой Том отбивает точное время.

Крайст-Черч. Лестница, ведущая в трапезную.

В Крайст-Черч учились многие знаменитые люди, включая премьер-министров Гладстона и Пила, но прославил его скромный математик Чарльз Латвидж Доджсон, он же Льюис Кэрролл. Здесь, в одном из внутренних садов, играла Алиса Лидделл, дочь тогдашнего декана, вдохновительница знаменитой сказки. Декан Лидделл, отец Алисы, — и сам по себе знаменитая личность, ав тор до сих пор не превзойденного древнегреческо-английского словаря (точнее, соавтор — этот увесистый том известен как словарь Лидделла — Скотта). Портреты Лидделла, Кэрролла, Пила, Гладстона и многих других знаменитых преподавателей и воспитанников висят в величественной трапезной Крайст-Черч. Впрочем, сегодняшних посетителей не меньше привлекает тот факт, что в обеденном зале и на огромной лестнице снимались сцены из «Гарри Поттера».

Башня Модлина. Вид с реки.

Модлин (Magdalen) был основан в 1458 году. Это один из самых красивых и богатых колледжей в Оксфорде. Модлин славится своими причудливыми горгульями, крытыми колоннадами, ажурной башней и, самое главное, — оленьим парком. Говорят, изначально оленей там было столько же, сколько сотрудников колледжа, и когда кто-то из профессоров умирал, одного оленя пристреливали и съедали. Разумеется, каждому хочется узнать, что случалось, когда умирал олень. Сейчас, кажется, это правило уже не соблюдается.

В этом колледже учились кардинал Томас Вулси, К. С. Льюис, Джон Бетжемен, Оскар Уайльд и многие другие выдающиеся люди.

С колледжем Модлин связан один из самых красивых оксфордских праздников — Майское утро.

Майское утро.

Майское утро (May Morning) Каждый год первого мая, ранним утром, на зубчатую башню Модлина поднимается хор мальчиков в белых одеждах и поет гимн, приветствуя наступление весны. Этой традиции более пятисот лет — она берет начало с пятнадцатого века, с самого основания Модлин-колледжа. На башню можно попасть только по специальному приглашению — как мы знаем, Гарриет получила такое приглашение от помощника проктора. Художник-прерафаэлит Холман Хант прославил эту традицию за пределами Оксфорда, написав одноименную картину.

Несмотря на ранний час, после окончания гимна принято идти на реку или в паб, кататься на лодках, устраивать завтраки с шампанским и прыгать с моста Модлин-бридж. Последняя традиция, впрочем, довольно молодая — во времена Гарриет ее еще не было. В наше время полиция пытается помешать студентам прыгать с моста — река обмелела, и прыжки часто заканчиваются травмами.

Академический год

Учебный год в Оксфорде разделен на три триместра. Их начало и конец не фиксированы, а сдвигаются, подобно переходящим праздникам. Отсчитываются триместры от Дня св. Илария Пиктавийского (14 января). Каждый год публикуется календарь, где указываются точные даты начала и конца каждого триместра.

Названия триместров и принцип их отсчета были заимствованы из судебной системы. Суды Англии и Уэльса делят юридический год на четыре судебные сессии: Св. Илария, Пасхальную, Троицы и Михайлову.

Триместр в Оксфорде всегда начинается с воскресенья и продолжается восемь недель — этот срок называется полный триместр (full term). Недели принято нумеровать, начиная от начала каждого нового триместра — первая, вторая и т. д. Преподаватели и студенты Оксфорда привычно назначают встречу «в четверг второй недели», вместо того чтобы использовать обычные календарные даты. Неделя перед началом семестра называется нулевой (naught week). Студенты обязаны прибыть в колледж не позднее четверга нулевой недели, чтобы не пропустить разного рода организационные собрания.

Триместры в Оксфорде короче, чем в большинстве университетов Великобритании, — все вместе они занимают меньше половины календарного года. Но считается, что в каникулы студенты продолжают самостоятельную работу.

Оксфордские студенты. «Иллюстрейтед Лондон ньюс», 1913 г.

Рис. С. Бегга.

Михайлов (Осенний) триместр (Michaelmas term) — первый триместр учебного года, который начинается в сентябре или в октябре (за тринадцать воскресений до Дня св. Илария), а заканчивается в декабре (за пять воскресений до Дня св. Илария). Свое название триместр получил по Дню св. Михаила и всех архангелов (29 сентября).

Рождественские каникулы (Christmas vacations) отделяют Михайлов триместр от триместра Св. Илария.

Триместр Св. Илария, или Зимний триместр (Hilary term), — второй триместр, который продолжается с января по март (с первого по девятое воскресенье после Дня св. Илария). Иногда триместр Св. Илария называют Пасхальным, поскольку после него начинаются пасхальные каникулы.

Пасхальные каникулы (Easter vacations) отделяют триместр Св. Илария от триместра Троицы.

Триместр Троицы, или Летний триместр (Trinity Term), — продолжается с апреля по июнь (с пятнадцатой по двадцать первую неделю после Дня св. Илария). На этот семестр выпадает День Святой Троицы, который отмечается в воскресенье через восемь недель после Пасхи, в мае или июне. Сэйерс говорит, что это «самый трудный, но и самый любимый» триместр в учебном году.

Летние (Длинные) каникулы (Long Vac) — действительно очень длинные каникулы, с июня по конец сентября.

Экзамены

Сейчас система экзаменов в Оксфорде — двухступенчатая, но во времена Дороти Сэйерс и Гарриет Вэйн существовала еще одна, самая низшая ступень, фактически подтверждающая школьные знания.

Ночь перед устным экзаменом. Рисунок викторианского студента.

Экзамены первой ступени (Responsions) обычно сдавали или перед поступлением (и тогда они становились фактически вступительными), или сразу после, чтобы проверить школьные знания (школьные отметки не были стандартизированы). Экзамен предлагал достаточно простые вопросы по латыни, древнегреческому и математике. То, что мисс Каттермол сдала экзамены первой ступени только со второго раза, не очень хорошо говорит о ее подготовке.

Экзамены второй ступени (Moderations, Mods, Honor Mods) — первые собственно университетские экзамены, они сдаются приблизительно в середине курса и считаются промежуточными (в конце первого года для трехлетних курсов, в конце пятого триместра для четырехлетнего курса классической филологии), они могут быть устроены по принципу зачет/незачет, или же с классификацией на степени (Honor mods).

Экзамены третьей ступени, экзамены на степень (Schools) — это выпускные экзамены, по результатам которых присваивается степень бакалавра.

Экзамены по классической филологии (Greats) — выпускные экзамены по четырехлетнему курсу, который всегда считался в Оксфорде самым главным и престижным — по классической филологии (Honour School of Litterae Humaniores).

По результатам выпускных экзаменов выставляется оценка — степень Первого, Второго, Третьего или Четвертого класса, или же просто — Первая, Вторая, Третья, Четвертая (The First, The Second, The Third, The Fourth). Ниже Четвертой степени — Проходная степень (Pass). Когда Гарриет упоминает «крепких проходников», она говорит о людях, прошедших курс без оценки.

Все упомянутые экзамены — письменные. Экзамены на степень оцениваются очень тщательно, работу читают как минимум два преподавателя, причем второй не знает, какую оценку поставил первый.

После выпускных экзаменов есть еще устные экзамены (viva voce), которые проходят в июле. Часто устный экзамен, или viva, как его сокращенно называют студенты, позволяет решить, какую степень присвоить в спорном случае.

Река

Студенты в Оксфорде не только учатся, но и проводят время в самых разнообразных развлечениях. Злые языки утверждают, что на учебу совершенно не остается времени. Впрочем, давно уже известно, что молодые люди приезжают в университет «не учиться, а развиваться». Досуг здесь бесконечно разнообразен: студенты ставят спектакли, поют в хоре, проводят дебаты в Оксфордском союзе (дискуссионном клубе Оксфордского университета), пьют чай друг у друга в комнатах, ведут разговоры о жизни и, самое главное, занимаются спортом. Еще в конце XIX века Оксфорд, по словам одного из выпускников, перестал быть местом религиозных и эстетических движений и превратился в игровую площадку. Среди любимых в Оксфорде спортивных игр можно назвать крикет, в котором так искусен лорд Питер, крокет (или крокей) — в эту игру играла с сестрами Алиса Лидделл, хоккей на траве, гольф, теннис и так далее.

Однако главным местом оксфордского досуга была и остается река. Собственно, их в Оксфорде две: Черуэлл (приток Темзы) и Айсис (участок Темзы, протекающий через город). Черуэлл течет через Университетские парки, где можно найти множество живописных мест для пикника, прогулки или купания.

Победа Оксфорда над Кембриджем в крикетном матче на стадионе «Лордс».

«Иллюстрейтед Лондон ньюс», 1903 г.

Пасторская услада (Parson’s Pleasure) — уединенное место на Черуэлле, в Университетских парках возле тропинки, ведущей к Месопотамии («Междуречью») — небольшому узкому острову посреди реки. Здесь мужчины — главным образом доны — традиционно купались нагишом. О Пасторской усладе часто рассказывают разного рода истории. Одна из самых известных повествует о том, как студентка на плоскодонке, случайно заплыв в этот уединенный уголок, переполошила купальщиков, и все они бросились прикрывать интимные места. И лишь один из донов, филолог-классик Моррис Боура, накинул полотенце на голову. На удивленные вопросы коллег он отвечал так: «Не знаю, как вас, джентльмены, но лично меня здесь знают в лицо».

Пасторская услада. Рис. Л. Спида.

Девичья запруда (Dame’s Delight, Spinsters’ Splash) — у женщин собственное место для купания появилось только в 1934 году, когда на Месопотамии огородили женский пляж. До этого им приходилось либо купаться очень ранним утром, либо уходить достаточно далеко вверх по реке, чтобы их не застали кураторы парков.

Девичья запруда перестала существовать в 1970 году, Пасторская услада продержалась до 1991 года.

Карикатура 1880 года: создание Гребного клуба Сомервиля.

Катание на лодках — самый напряженный оксфордский спорт и самый безмятежный отдых. В теплое время года можно неспешно плавать на плоскодонке, бесконечно тренироваться на спортивной восьмерке или «…быстро скользить на каноэ под стенами Модлина и плыть по извилистому руслу к Королевской мельнице у Месопотамии, а оттуда к Пасторской усладе и потом обратно — голова отдохнула, мышцы натружены и напряжены».

У каждого колледжа есть свой флот, свои лодочные павильоны, свой гребной клуб, а до недавнего времени были и свои баржи. Женские гребные команды когда-то казались дикой фантазией, идеей для карикатуриста. Но к 1930-м годам женщины прекрасно обжились на реке и стали полноправными участниками всех речных забав.

Плоскодонки (Punts). «Нет такого вида человеческой деятельности, для которого не подошла бы плоскодонка, — пишет Дакре Болдсон. — На плоскодонке можно работать, хоть и недолго, можно спать, можно предаваться флирту. В наши дни плоскодонка — место приложения женской силы: то и дело видишь, как мужчина удобно расположился на подушках, в то время как женщина стоит с шестом…» Лорд Питер возразил бы ему, что «грести гораздо интереснее, чем сидеть сиднем».

В старейших университетских городах Англии плоскодонки весьма популярны, только в Оксфорде человек с шестом стоит не на том конце лодки, что в Кембридже. Кроме одного или двух шестов (pole), в плоскодонке есть обычно короткое весло (paddle). Плоскодонка может проходить по самым мелким местам реки, в ней можно устроить пикник (что и делают наши герои), но управляться с шестом совсем непросто. «С шестом выглядишь или грациозно, или неуклюже, третьего не дано», — размышляет Гарриет.

Девушка с шестом.

Лодки для спортивной гребли (sculler, skif). По-русски в качестве общего названия употребляется слово «скиф», но, как правило, такие лодки называются по количеству гребцов — двойки, четверки, восьмерки.

Гребец, сидящий ближе всего к корме, называется загребной. Он определяет ритм и скорость гребли. Обычно загребной — самый искусный гребец, у не го лучше всего отточена техника. Гребец, сидящий ближе всего к носу, называется баковый. Он отвечает за устойчивость и направление.

Университетские гонки, как правило, проводятся на восьмерках (eights).

Девушка с веслом.

Университетские баржи. «Вот мисс Вэйн нам все и расскажет! Какие баржи принадлежат какому колледжу? Вот эти милые птички с сине-золотыми головами — эти фениксы или грифоны? И их три, потому что Тринити — это Троица, или просто случайно? А почему на барже нарисована буква „У“, и что она значит? А может мисс Вэйн рассказать про гонки восьмерок, а то из объяснений Сэди ничего не понятно?»

Американским гостям повезло — в 1930-е годы на Айсисе еще можно было увидеть университетские баржи. В середине XIX века, когда гребля стала в Оксфорде популярным спортом, колледжи начали приобретать большие баржи, чтобы транспортировать лодки. Многие баржи были украшены гербами колледжей и вообще представляли собой величественное зрелище. Они также служили прекрасным наблюдательным пунктом — с них публика следила за состязаниями, теми самыми «гонками восьмерок», о которых так непонятно рассказала Сэди.

Однако баржи были не слишком удобны, и колледжи стали неохотно заменять их на стационарные лодочные павильоны. «Настало время утрат и уныния для оксфордских речных богов, — пишет Болдсон. — Одна за другой баржи стали исчезать с Айсиса, оставляя дыры, словно от вырванных зубов».

Гонки восьмерок

Гонки восьмерок проводятся в Оксфорде дважды в год, в феврале и в мае, причем майские гонки — более важные, это так называемая Гребная неделя (Eights Week), которая приходится на пятую неделю триместра Троицы.

Баржи.

Поскольку и Черуэлл, и Айсис — довольно узкие реки, то внутренние соревнования устроены как своеобразные салочки: лодки идут друг за другом, задача заключается в том, чтобы толкнуть впереди идущую лодку — тогда можно занять ее место (продвинуться вперед на одну позицию). Называются они bumps, что можно перевести как «толкалки». Порядок, в котором лодки стартуют, определяется прошлогодними результатами. Точно так же результат каждого предыдущего дня определяет порядок построения на следующий.

Ежегодная гребная регата между Оксфордом и Кембриджем на Темзе в Лондоне тоже проходит на восьмерках.

Где здесь университет? Здания, памятники, ориентиры

Почти во всех путеводителях по Оксфорду упоминается некий собирательный, среднестатистический американец вроде мисс Шустер-Слэтт, который задает дурацкие вопросы, давая автору возможность пуститься в снисходительные объяснения. Чаще всего американец спрашивает: «А где, собственно, университет?», не понимая, что все вокруг и есть университет, состоящий из множества колледжей. Впрочем, в одном из таких путеводителей вполне резонно сказано, что если бы прохожий, к которому обратился несчастный американец, не был высокомерным хлыщом, он бы просто пальцем показал в сторону Брод-стрит, в конце которой выстроилась группа довольно странных на вид зданий, как раз и составляющих самое сердце университета: Театр Шелдона, Радклиф-Камера, Бодлеанская библиотека.

Театр Шелдона внутри и снаружи.

Театр Шелдона (Sheldonian Theatre) был выстроен специально для университетских церемоний — посвящения в студенты, вручения ученых степеней — и служит этой цели до сих пор. Это причудливое сооружение — дебют знаменитого архитектора Кристофера Рена, того самого, который впоследствии построил собор Св. Павла в Лондоне. В 1662 году канцлер Оксфорда Гилберт Шелдон заказал проект театра тридцатилетнему астроному и математику, не построившему в своей жизни ни одного здания. Так началась блестящая архитектурная карьера Кристофера Рена.

Головы императоров (Heads of the Emperors). Театр Шелдона окружен забором с бородатыми головами — их с легкой руки Макса Бирбома называют «безглазыми цезарями» или «головами императоров». Кто это на самом деле — не знает никто. Наивному американцу положено считать, что это апостолы. Оксфордский скульптор Майкл Блэк, реставрировавший «императоров» в 1970–1972 годах, высказал предположение, что головы иллюстрируют смену фасонов бороды.

Бодлеанская библиотека.

Бодлеанская библиотека, или Бодлеанка (Bodleian Library), — одна из старейших библиотек Европы. Разные части библиотеки строились в разное время, старейшие помещения в ней — Школа богословия (Divinity Schools), первый лекционный зал университета, и Зал герцога Хамфри (Duke Humfrey), самый старинный из библиотечных залов с невероятными деревянными потолками. При записи в библиотеку читатели до сих пор дают торжественную клятву не вносить в библиотеку огонь и воду — такая клятва дается устно, на родном языке читателя или на латыни.

Радклиф-Камера.

Радклиф-Камера (Radcliffe Camera) — необычное здание в виде ротонды, которое стоит посреди зеленого газона (его можно увидеть на обложке практически любого оксфордского путеводителя). Оно предназначалось под естественнонаучную библиотеку и строилось с таким расчетом, чтобы максимально использовать дневной свет. Рассказывают, что один оксфордский профессор, каждый вечер напивавшийся до беспамятства и добиравшийся домой на ощупь, однажды до утра ходил вокруг Камеры, описывая круг за кругом. Радклиф-Камера была построена в 1748 году на средства, завещанные известным врачом Джоном Радклифом. Проектировал ее архитектор Джеймс Гиббс, хотя необычная форма здания была предложена Николасом Хоксмуром. В 1860 году Радклиф-Камера вошла в со став Бодлеанской библиотеки.

Купол Камеры окружен балюстрадой — когда-то читатели могли свободно подниматься на крышу и смотреть на раскинувшийся у ног город, как это делают в последней главе наши герои. Теперь, увы, на это требуется специальное разрешение.

Книжный магазин «Блэк велл» (Blackwell) на Брод-стрит был открыт в 1879 году и вначале был совсем крохотной книжной лавкой, где с трудом помещались три посетителя одновременно. Постепенно магазин расширился и стал одним из крупнейших в Англии (в основном за счет обширного подвального помещения). «Блэквелл» с самого начала отличался внимательным отношением к клиентам — здесь можно было сколько угодно просматривать книги в тишине и покое, сюда любили приходить писатели: Оскар Уайльд, Бернард Шоу, Льюис Кэрролл. Ассортимент всегда подбирали с учетом академических интересов читателей — неудивительно, что Сент-Джордж не слишком много задолжал Блэквеллу.

Кларендон.

Кларендон (Clarendon) — это здание в стиле классицизма было построено в 1711–1713 годах учеником Кристофера Рена Николасом Хоксмуром. Изначально оно предназначалось для издательства «Оксфорд юниверсити пресс», которое прежде занимало помещение в Театре Шелдона. Строительство было частично осуществлено на средства, вырученные за весьма успешное издание «Истории великого восстания» лорда Кларендона, отсюда и название. В настоящее время здание является частью комплекса Бодлеанской библиотеки.

Мост вздохов.

Мост вздохов (Bridge of Sighs) — для решительного объяснения своих героев Сэйерс выбирает место, где Нью-колледж-лейн переходит в Квинс-лейн. В этом месте над дорогой перекинут мост, соединяющий две части Хетфорд-колледжа. Это недавняя, хотя и очень живописная постройка (строительство было завершено в 1914 году). Официально сооружение называется Хетфорд-бридж, но за ним прочно закрепилось более романтичное название — Мост вздохов, в честь знаменитого моста в Венеции. В Кембридже есть свой Мост вздохов, но он, как положено мосту, перекинут над рекой.

Памятник мученикам.

Памятник мученикам (Martyrs’ Memorial) — памятник трем епископам англиканской церкви: Хью Латимеру, Николасу Ридли и Томасу Кранмеру (архиепископу Кентерберийскому), которые были сожжены на костре в 1556 году на Брод-стрит, недалеко от ворот Бэйлиола (место их казни отмечено крестом на брусчатке). Сам памятник — викторианский, был возведен в 1843 году по проекту Джорджа Гилберта Скотта. Как раз в это время популярность набирало так называемое Оксфордское движение, члены которого пытались сблизить англиканство с католицизмом, и монумент должен был напомнить о преступлениях католической церкви против англикан.

Карфакс.

Карфакс (Carfax) находится на пересечении улиц Сент-Олдейт, Корнмаркет-стрит и Хай-стрит, и именно этот перекресток считается центром Оксфорда. Башня Карфакс — все, что осталось от церкви Св. Мартина, построенной в XII веке. Колокола башни отбивают каждую четверть часа, и это самое высокое здание в историческом центре Оксфорда (23 м). Студенты, которые не живут в своих колледжах, имеют право селиться не дальше чем в шести милях от Карфакса, а аспиранты — не дальше чем в двадцати пяти.

Когда-то вокруг Карфакса шумел стихийный рынок, но в конце XVIII века для рынка было построено специальное здание.

Крытый рынок (Covered Market) — был построен в 1774 году, чтобы убрать многочисленные торговые лотки с центральных улиц Оксфорда. Проектировал его тот же архитектор, который построил Модлин-бридж, — Джон Гвинн.

Питер и Гарриет отправляются туда, чтобы купить цветы мисс Мартин. И в наши дни за цветами лучше всего пойти именно туда.

Хай-стрит (High Street) — центральная улица Оксфорда, на которую выходят многие университетские здания и колледжи: Университетская церковь Св. Девы Марии, экзаменационное здание (Скулз), Крытый рынок, Линкольн, Брэйзноуз, Олл-Соулз, Квинс, Модлин, Университетский колледж, Ориэл. Кроме того, на Хай-стрит расположено множество сувенирных магазинчиков, пабов, кафе, а также старая антикварная лавка, где Гарриет и Питер покупали китайские шахматы, и старинный отель «Митра».

В письме к подруге Сэйерс признавалась, что страшно скучает по Оксфорду: «не по колледжу, но по изгибу Хай-стрит и по Радклиф-Камере в лунном свете…» Хай-стрит и в самом деле изогнута, ее дуга соединяет Модлин-бридж и Карфакс.

Университетская церковь Св. Девы Марии, Крыльцо доктора Оуэна.

Рис. Дж. Пеннела.

Университетская церковь Св. Девы Марии (The University Church of St Mary the Virgin). Уже в XIII веке здесь была церковь, которую университет использовал для экзаменов и сессий Канцлерского суда. В начале XIV века были пристроены Здание Конгрегации и Театр Шелдона, поэтому церковь перестали использовать для церемониальных собраний, единственной связью между университетом и церковью осталась воскресная проповедь, которая читается и в наши дни. В XV веке церковь была перестроена. Южное крыльцо со статуей Девы Марии с младенцем было добавлено в начале XVII века — то самое Крыльцо доктора Оуэна с витыми колоннами, на которое вышли Гарриет и декан после воскресной проповеди.

Скулз — здание, где проводятся экзамены.

Скулз (The Examination Schools) — специальное здание, где проводятся экзамены и лекции. Построено оно было в 1882 году по проекту архитектора сэра Томаса Джексона, причем для его строительства пришлось разрушить девять старых магазинов и старинный постоялый двор «Ангел», который когда-то был главным конкурентом «Митры». Это одно из самых обширных зданий, принадлежащих университету, оно выходит на Хай-стрит и на Мертон-стрит, причем со стороны Мертон-стрит виден величественный двор с газонами.

«Митра».

«Митра» (The Mitre) — гостиница на Хай-стрит, где остановился лорд Питер, была построена около 1630 года, но на этом месте и прежде был трактир (с 1300 г.). «Митра» всегда принадлежала колледжу Линкольн и, возможно, названа по его гербу, на котором изображена митра епископа Линкольнского. С XVII века это был постоялый двор с конюшней, здесь останавливались почтовые кареты, приехавшие из Лондона. С 1926 года «Митра» стала просто гостиницей с рестораном, конюшни перестроили и открыли там бар. В «Митре» не раз останавливался Оскар Уайльд. Именно здесь за завтраком он прочитал в местной газете, что получил Первую степень по классической филологии.

Ботанический сад (Botanic Garden) — самый старый в Великобритании и самый первый в мире ботанический сад, созданный с научными целями. Он был заложен в 1621 году Генри Дэнверсом, первым лордом Дэнби, и вначале назывался «физическим садом» и предназначался для медицинских исследований. Сад находится в северо-восточном углу Крайст-Черч-Медоу на участке, принадлежавшем Модлину. До изгнания евреев из Оксфорда на этом месте было еврейское кладбище (считается, что именно поэтому дорожка, идущая вдоль Мертон-колледжа, называется «Дорожка мертвеца» (Dead man’s walk).

Ботанический сад до сих пор по праву гордится одной из самых разнообразных коллекций в мире.

Литература

Dacre Balsdon. Oxford Life. London: Eyere & Spottiswoode, 1957.

John Betjeman. An Oxford University Chest. London: John Miles, 1938.

David Bramwell. The Cheeky Guide to Oxford. Brighton: Cheekyguides, 2003.

Terry Deary. Horrible Histories: Gruesome Guides. Oxford. London: Scholastic, 2007.

John Dougill. Oxford in English Literature: The Making, and Undoing, of ‘the English Athens’. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1998.

Alexia Georgiou (Ed.) Oxford (Insight Guides). Singapore: APA, 2010.

A. D. Godley. Aspects of Modern Oxford. London: Seeley and Co. Limited, 1894.

Moris Marples. University Slang. London: Williams & Norgate, 1950.

Jas. J. Moore, Herbert Hurst. The Pictorial and Historical Gossiping Guide to Oxford. Oxford: A. Thos. Shrimpton & Son, 1889.

D. R. Venables. Academic Dress of the University of Oxford. Oxford: R. E. Clifford, 1957.

Не только Скотленд-Ярд: частный сыск и частная жизнь

История Питера Уимзи и Гарриет Вэйн рассказана в четырех романах и новелле:

«Сильный яд» (Strong Poison) — 1930

«Где будет труп» (Have His Carcase) — 1932

«Возвращение в Оксфорд» (Gaudy Night) — 1935

«Медовый месяц в улье» (Busman’s Honeymoon) — 1937

«Толбойз» (Talboys) — 1942

Кроме того, о семейной жизни Питера и Гарриет повествует неоконченный роман «Престолы, господства» (Thrones, Dominations), завершенный в 1998 году писательницей Джилл Пейтон Уолш, а также «Письма семейства Уимзи», которые Дороти Л. Сэйерс публиковала в годы Второй мировой войны, — на их основе Уолш написала роман «Презумпция смерти» (A Presumption of Death), изданный в 2002 году.

Джилл Пейтон Уолш продолжает писать романы о героях Дороти Л. Сэйерс — последний вышел в 2010 году и называется «Изумруды Аттенбери» (The Attenbury Emeralds).

~

This edition published by arrangement with David Higham Associates Ltd. and Synopsis Literary Agency

Составитель и научный редактор серии Александра Борисенко

© The Trustees of Anthony Fleming deceased, 1923

© Natacha Ledwidge, иллюстрации, 1998

© А. Борисенко, Е. Кузнецова, перевод на русский язык, 2013

© А. Борисенко, предисловие, глоссарий, 2014

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2014

© Е. Гаврилова, карты, 2014

© ООО «Издательство АСТ», 2014

Издательство CORPUS ®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Сноски

1

Перевод с англ. В. Сонькина.

2

Далее для краткости мы будем называть эту организацию «Ассоциация женского образования» или просто «Ассоциация».

3

Цит. по переводу И. Бернштейн.

4

У Овидия есть история о молодых влюбленных, Пираме и Фисбе, которые общались через щель в стене, несмотря на родительский запрет.

5

Адреса сайтов http://planetpeschel.com/the-wimsey-annotations/gaudynight/ и http://gaudynotes.webstarts.com/main2.html.

6

Здесь и далее, если не указано иное, эпиграфы приводятся в переводе В. Сонькина.

7

Да процветают они вечно (лат.).

8

В 1927 году был принят статут, ограничивающий количество студенток в Оксфорде.

9

Имеется в виду Заоблачный город (Νεφελοκοκκυγία) из комедии Аристофана «Птицы» (в переводе С. Апта он назывется Тучекучуевск). Птицы построили этот город между небом и землей, чтобы отнять власть у олимпийских богов.

10

В. Шекспир, «Гамлет», акт III, сцена 2. Перевод с англ. М. Лозинского.

11

Из сонета «Страсть».

12

Новая квартира Гарриет тоже расположена в Блумсбери, но в более фешенебельной его части. На Мекленбург-сквер много исторических зданий, строившихся в конце XVIII — начале XIX века и выходящих фасадами на небольшой парк. На Мекленбург-сквер, 44, с 1918 по 1921 год жила Дороти Сэйерс.

13

Дон — в Оксфорде и Кембридже так называют университетского преподавателя.

14

Имеется в виду длинная академическая мантия.

15

Коммонер — студент, не выигравший стипендию и вносящий полную плату за обучение. Коммонеры носят короткую мантию.

16

Ректор — глава колледжа, декан — администратор, отвечающий за дисциплину.

17

Героиня пьесы «Кволити-стрит» (1901), действие которой происходит в Англии во время Наполеоновских войн. Автор пьесы, Джеймс Барри, хорошо известен русскому читателю благодаря сказке «Питер Пэн и Венди».

18

Эпиметей — неразумный брат мудрого Прометея. Чтобы отомстить за то, что Прометей дал людям огонь, Зевс повелел богам создать из земли и оживить прекрасную девушку, Пандору, в которую влюбился Эпиметей. Вопреки предостережениям Прометея Эпиметей женился на Пандоре, и та из любопытства открыла подаренный Зевсом ларец, выпустив наружу все беды человечества. По всей видимости, в студенческие годы всем казалось, что Мэри — Прометей, а Гарриет — Эпиметей, а потом они «поменялись местами».

19

Скорее всего, имеется в виду Роберт Адам (1728–1792), который в конце XVIII века строил в Лондоне много домов в неоклассическом стиле. У него были два брата, тоже архитекторы, поэтому часто можно встретить упоминание о стиле «братьев Адамов».

20

В этой книге Мэнсфилд-лейн должна идти от Мэнсфилд-роуд до Сент-Кросс-роуд, за колледжем Шрусбери, где-то в районе пересечения нынешних крикетных площадок Бэйлиола и Мертона. (Прим. автора.)

21

Тоттенхем-Корт-роуд — улица, где находится несколько мебельных магазинов, торгующих недорогой стандартной мебелью.

22

В женских колледжах горячая вода считалась великой роскошью.

23

День памяти основателей (Encaenia) — главный оксфордский праздник, который проходит в июне. В этот день проводится церемония присуждения степеней и все официальные лица Оксфорда идут в Театр Шелдона процессией, в полном академическом облачении.

24

Мантия доктора музыки шьется из кремового шелка с вышивкой, а рукава и отделка — ярко-малиновые.

25

Госпожа (лат.). Часто используется как титул уважаемой женщины, настоятельницы монастыря, по аналогии и женщины — члена колледжа.

26

Младшим предписывается выказывать надлежащее уважение старшим как прилюдно, так и один на один (лат.).

27

От лат. subfuscus (темно-коричневый). Строгая темная одежда, которую принято носить под мантией.

28

Мантия доктора литературы сочетает серый и алый цвета.

29

Суды любви (Cours d’Amour) — во времена рыцарства во Франции и Провансе судилища из знатных дам, к которым обращались трубадуры, чтобы разрешить те или иные споры о теории любви. Неизвестно, проводились ли такие суды на самом деле, но они не раз описывались в художественной литературе.

30

Скаут — университетский слуга. Это название перешло и на служанок женских колледжей.

31

Фактор, по Менделю, — единица наследственности (сейчас мы называем это словом «ген»).

32

«О дивный новый мир» — антиутопический роман английского писателя Олдоса Хаксли (1932), где люди выращиваются на «человекофабриках», причем эмбрионы разделяются на пять каст в зависимости от умственных и физических способностей — от «альф», обладающих максимальным развитием, до наиболее примитивных «эпсилонов».

33

Тьютор — в Оксфорде так называется преподаватель, ведущий индивидуальные занятия. В чем-то его функции сходны с функциями научного руководителя в наших университетах.

34

Томас Карлейль (1795–1881) — викторианский философ, историк, сатирик и писатель, чрезвычайно влиятельная и противоречивая фигура. После смерти Карлейля его семейная жизнь оказалась в центре всеобщего внимания из-за биографии, написанной историком Джеймсом Энтони Фрудом. Карлейль сам передал будущему биографу для посмертной публикации письма и дневники своей покойной жены Джейн Карлейль, собственные мемуары и другие документы, которые отличались невиданной для того времени откровенностью.

35

Неформальное название Бодлеанской библиотеки.

36

«История Пенденниса, его удач и злоключений, его друзей и его злейшего врага» — полуавтобиографический роман У. М. Теккерея, который публиковался отдельными главами в журнальном варианте с 1848 по 1850 год и вышел в виде двухтомника в 1849–1850 годах. Действие некоторых глав происходит в «Оксбриджском университете», и на иллюстрациях, выполненных самим Теккереем, из ображены студенты того времени.

37

Крокет (или крокей) — игра, в которой мячи нужно специальными деревянными молотками загонять в воротца. В Оксфорде эта игра очень популярна, в нее нередко играют на газонах колледжей. Воротца действительно по форме напоминают шпильки.

38

У Белой Королевы в сказке Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье» вечно растрепаны волосы, и из них во все стороны торчат шпильки. Алиса помогает ей привести в порядок прическу.

39

Марджори Флеминг (1803–1811) — девочка из Шотландии, которая не дожила до своего девятого дня рождения, но дневники ее позже были напечатаны и обрели большую популярность. Здесь цитируется эпиграмма на смерть трех индюшат, которая заканчивается так: «Но вот индюшка — что за мать!/Ей много раз на них плевать». Перевод с англ. А. Борисенко.

40

Цитата из философско-физиологического энциклопедического трактата «Анатомия меланхолии» (1621), написанного оксфордским прелатом Робертом Бертоном. Перевод с англ. А. Ингера.

41

Агапемон (греч. обитель любви) — коммуна, образованная в 1849 году в английском городе Спакстон, в которой, как считалось, практиковали свободную любовь. Со временем так стали называть любое объединение, исповедующее принципы свободной любви.

42

Великая страсть (фр.).

43

Академический мир (лат.).

44

Эти слова приписывают генералу Боске. Считается, что во время Крымской войны, наблюдая знаменитую атаку легкой кавалерии, воспетую позднее Теннисоном, он сказал: «C’est magnifique, mais ce n’est pas la guerre».

45

Первое послание к Коринфянам, 12:4. Перевод епископа Кассиана.

46

Деяния св. Апостолов 21:39: «Рече же Павел: аз человек убо есмь иудеанин тарсянин, славнаго града в Киликии житель».

47

Право прохода регулировало очередность прохода людей, скота и транспорта на узких улицах и дорогах.

48

Цитируется вариация Псалма 87:1 из Книги общей молитвы.

49

По всей видимости, имеются в виду студенты из колоний, вероятнее всего, индийцы. В тридцатые годы студентам-мужчинам уже разрешалось посещать лекции в женских колледжах.

50

Печеночный сосальщик, или фасциола обыкновенная (лат. Fasciola hepatica), — вид плоских червей-паразитов.

51

Бенедиктин — крепкий французский ликер.

52

Фраза немецкого математика Леопольда Кронекера (1823–1891), считавшего, что математика должна сводиться к арифметике целых чисел.

53

Из трактата «Опыты и наставления нравственные и политические» (1625). Перевод с англ. Е. Лагутина.

54

«Беовульф» — древнейшая эпическая поэма германской Европы, дошедшая до наших дней. Написана в начале VIII века аллитерационным стихом. Роберт Сеймур Бриджес (1844–1930) — британский поэт, с 1913 по 1930 год — поэт-лауреат, теоретик, сам писавший труды по просодии стиха. Таким образом, труд мисс Лидгейт охватывает практически всю историю английской поэзии на момент написания этой книги.

55

Здесь отражены разные стадии типографского процесса: сначала делаются гранки, т. е. длинные колонки набранного текста, не разбитые на страницы, в которые вносятся исправления до верстки. Затем тетради сфальцованных полос — уже с версткой, форматированием, разбивкой на страницы. Уже по ним делается контрольная корректура — последняя проверка полосы перед тиражированием.

56

Монументальный труд (лат.).

57

«Оксфорд юниверсити пресс» — издательство Оксфордского университета, одно из старейших и крупнейших в мире университетских издательств, основанное в 1478 году. Издает главным образом научную литературу, словари, справочники и т. п.

58

А. Э. В. Мейсон (1865–1948) — популярный британский писатель, писавший в числе прочего детективные истории и триллеры и славившийся умением закручивать особенно хитроумные сюжеты.

59

В. Шекспир. «Гамлет». Акт IV, сцена 4. Перевод с англ. М. Лозинского.

60

Строки из стихотворения «Илиада» Гумберта Вульфа (1885–1940), британского поэта итальянского происхождения, который был чрезвычайно популярен в 1920-е годы.

61

Оксфордский любительский хор, в студенческие годы в нем пела и сама Сэйерс.

62

Цитата из поэмы А. Теннисона «Дворец искусств». Среди комнат дворца, которые герой создал для своей души, встречается:

Английский дом, где сумрак сто и двести

И триста лет на сад заросший льет

Священный сон, а дом стоит на месте,

Покоя вековечного оплот.

63

Аскот — ипподром близ Виндзора, где в июне традиционно (с 1711 г.) проводятся четырехдневные скачки. Это важное светское событие, где собирается весь цвет английской аристократии. Все приходят нарядно одетые, женщины обычно надевают умопомрачительные шляпы.

64

Бонд-стрит — улица, где находятся дорогие магазины.

65

Марокен — сорт плотной ткани из искусственного шелка.

66

Общинное движение (Settlement movement) — движение, зародившееся в Англии в конце XIX века и испытавшее новый расцвет в 1920-е годы. Члены этого движения, обычно образованные обеспеченные люди, селились в бедных районах, чтобы совершенствовать социальную среду — распространять культуру, грамотность, гигиену и пр.

67

Бесс из Хардвика — прозвище Элизабет Тальбот, графини Шрусберской (1521–1608), которая четыре раза выходила замуж, поднимаясь все выше по социальной лестнице и обретая все большее богатство и влияние. Последним ее мужем был Джордж Тальбот, шестой граф Шрусберский. Она выдала двух своих дочерей от предыдущих браков за его сыновей — таким образом ее дочь Мэри также стала графиней Шрусберской. Мэри унаследовала сильный характер матери, перешла в католичество, дважды была заточена в Тауэр — за участие в католическом заговоре и за то, что отказалась давать показания против своей племянницы. Принимала участие в расследовании загадочного убийства Томаса Овербери (см. сноску на стр. 249).

68

Мать Гракхов — благородная римлянка Корнелия, жена Семпрония Гракха, родившая ему двенадцать детей и воспитавшая их одна после его смерти, отказавшись выйти замуж за царя Птолемея Египетского. Однажды, когда ее спросили, где ее украшения, она отвечала, указывая на сыновей: «Вот мое украшение». Помимо всего этого она была весьма образованной женщиной.

69

Элизабет Баррет (1806–1861) — одна из наиболее выдающихся поэтесс Викторианской эпохи. Она вышла замуж за еще более известного поэта Роберта Браунинга.

70

Отцом королевы Елизаветы был король Генрих VIII (1491–1547), который порвал с католической церковью, поскольку папа римский не давал ему разрешения на развод. Генрих VIII был женат шесть раз. Елизавета — дочь его второй жены, Анны Болейн, которая впала в немилость оттого, что никак не могла родить мальчика, в то время как король хотел получить наследника. В 1536 году она была казнена по довольно сомнительным обвинениям, освободив тем самым место для следующей жены.

71

Герцог Кентский, отец королевы Виктории, умер меньше чем через год после ее рождения, в 1820 году.

72

Миссис Гэмп — знаменитый персонаж романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита», малограмотная акушерка и сиделка, любительница выпить и поразглагольствовать. Она немилосердно коверкает слова и, в частности, вместо «Вот мой девиз» говорит «Вот мой сервиз» (цит. по переводу Н. Дарузес).

73

Сущий и не сущий, существующий и не существующий одновременно (греч.). Аристотель вводит эту формулу в трактате «Метафизика». Она также упоминается в пьесе Кристофера Марло «Трагическая история доктора Фауста».

74

Сонет 89. Перевод с англ. Т. Щепкиной-Куперник.

75

В английской литературной традиции говорящая Медная Голова — изобретение Роджера Бэкона, монаха, философа и естествоиспытателя, который трудился в Оксфорде в XIII веке и вошел в легенды как знаменитый маг и чернокнижник. Согласно анонимным повестям и пьесе Роберта Грина (1589), в тот момент, когда Голова заговорит, можно было осуществить любые планы. Однако момент этот Бэкон попросту проспал: слуга, которому было поручено не смыкать глаз, решил, что «время пришло» — недостаточно развернутая реплика, чтобы будить хозяина. В итоге со словами «время ушло» Голова разлетелась вдребезги.

76

Идите с миром (лат.).

77

Оттавская конференция 1932 года — внутренняя конференция, участниками которой были Британская империя и ее доминионы. Посвящена была в первую очередь экономическим вопросам.

78

Проблема разоружения активно обсуждалась на международном уровне как раз на момент действия романа, на Женевской конференции 1933–1935 годов.

79

Об этом рассказано в романе «Убийству нужна реклама» (1933).

80

Одна из латинских вопросительных частиц, отчасти близка по значению русским «разве», «неужели».

81

Что-то вроде «покорно благодарю» (лат.). И в самом деле форма вежливого отказа.

82

В трагедии Шекспира призрак Банко явился своему убийце Макбету и уселся на его трон.

83

Мф. 6: 22.

84

Майкл Дрейтон (1563–1631), «К Идее». Сонет IX.

85

Здесь мы снова встречаемся с миссис Гэмп — сиделкой из романа Чарльза Диккенса «Мартин Чезлвит». «А кто возражается, Бетси?» — говорит она подруге, по обыкновению коверкая слова.

86

В. Шекспир. «Юлий Цезарь». Акт II, сцена 2:

Слуга

Советуют, чтоб ты не выходил.

Из жертвы внутренности вынимая,

Они в животном сердца не нашли.

Цезарь

Так посрамить желают боги трусость:

Скотиною без сердца Цезарь был бы,

Когда б из страха дома он остался.

Перевод с англ. М. Зенкевича.

87

Вальтер Скотт. «Песнь последнего менестреля».

Взглянув на горы за рекою

И вспомнив то, что Дух предрек,

Она сказала: «Не тобою

Побеждена я. Это — рок».

Перевод с англ. Вс. Рождественского.

88

«Прелестные барышни-ученые» упоминаются в прологе поэмы Альфреда Теннисона «Принцесса». Героиня поэмы говорит, что хотела бы построить колледж для женщин, а герой над ней подшучивает.

89

Мисс Мартин цитирует строки из первой книги «Потерянного рая»

Мильтона, описывающие путь низверженного Сатаны:

Но, боль превозмогая, он достиг

Пучины серной, с края возопив

К бойцам, валяющимся, как листва

Осенняя, устлавшая пластами

Лесные Валамброзские ручьи,

Текущие под сенью темных крон

Дубравы Этрурийской…

Перевод с англ. А. Штейнберга.

90

Слова Гамлета во второй сцене третьего акта: «Пусть кляча брыкается, если у нее ссадина; у нас загривок не натерт». Перевод М. Лозинского.

91

«Озорной ветер» (1929) — роман Ричарда Оука, в свое время скандально известный и вскоре забытый.

92

Мф. 6:22.

93

Ис. 9:5: «Ибо всякая обувь воина во время брани и одежда, обагренная кровью, будут отданы на сожжение, в пищу огню».

94

Вопреки вероятности (лат.).

95

Fronte capillata, post est occasio calva — случай спереди лохмат, а сзади плешив (лат.). Из позднелатинского сборника афоризмов и моральных сентенций, известных как «Двустишия Катона». Об упущенной возможности.

96

Выдуманная европейская страна, в которой происходит действие нескольких романов популярного английского писателя Энтони Хоупа (1863–1933). Первый и самый известный из них — «Пленник замка Зенда» (1894).

97

Из «Анатомии меланхолии».

98

Отсылка к притче о блудном сыне. Лк. 15:11–32.

99

Terminus a quo — самый ранний из возможных момент происшествия, terminus ad quem — самый поздний из возможных момент происшествия (лат.).

100

Свершившийся факт (фр.).

101

Уильям Гилберт и Артур Салливан — создатели четырнадцати комических опер, крайне популярных как на момент написания (конец XIX века), так и позже.

102

Бомбазин — вид ткани, смесь шелка и хлопка.

103

Чезаре Ломброзо (1835–1939), итальянский судебный медик, психиатр, основатель криминальной антропологии. Рассматривал тягу к преступлению как врожденный психический атавизм, который сопровождается и особыми атавистическими чертами внешности. Таким образом, утверждал Ломброзо, преступника можно распознать с помощью антропометрических измерений.

104

Листерский институт профилактической медицины — известный научно-исследовательский институт, основанный в Лондоне в 1891 году. Он был назван в честь известного хирурга Джозефа Листера в 1905 году. На момент действия романа Листерский институт — одна из авторитетнейших британских медицинских организаций.

105

Ошибочная атрибуция. На самом деле это отрывок из трактата «Sadducismus Triumphatus, или Полное и простое свидетельство о ведьмах и призраках» (1726), вернее, из дополнения к нему («Дополнительное собрание удивительных историй о призраках и ведовстве» д-ра Генри Мура, рассказ IV).

106

Халаты марки «Джагер» в то время рекламировали как особенно уютную и роскошную домашнюю одежду.

107

См. 1 Кор. 13:8: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит».

108

Паджетт всего лишь имеет в виду, что Гитлер навел бы порядок и вернул женщин на кухню, где им, по его мнению, самое место. В 1935 году в Англии немногие понимали, что собой представляет немецкий фюрер.

109

В 1891 году художник, писатель и общественный деятель Уильям Моррис основал издательство «Келмскотт-пресс», чтобы возродить старинные традиции книгопечатания. Моррис уделял большое внимание иллюстрациям, бумаге, шрифтам и т. д. В издательстве «Келмскотт-пресс» были напечатаны многие произведения самого Морриса.

110

Деян. 26:24. Энни цитирует эти слова довольно своеобразно: в книге Деяний их произносит прокуратор Порций Фест. Такую реакцию вызвала у него речь-проповедь апостола Павла перед судом царя Агриппы: «Когда он так защищался, Фест громким голосом сказал: безумствуешь ты, Павел! большая ученость доводит тебя до сумасшествия».

111

«Элизиум муз».

112

Один из старейших залов Бодлеанской библиотеки.

113

Сэр Эдмунд Берри Годфри (1621–1678) — мировой судья, который оказался замешан в антикатолический заговор и был убит при невыясненных обстоятельствах. Любопытно, что в 1936 году — это год выхода «Возвращения в Оксфорд» — Джон Диксон Карр, соратник Дороти Сэйерс по Детективному клубу, выпустил целую книгу, в которой анализировал различные версии этого загадочного убийства.

114

Сэр Томас Овербери (1581–1613) — герой еще одной загадочной истории. Он был поэтом и эссеистом, приближенным ко двору короля Иакова, а его ближайший друг Роберт Карр — одним из фаворитов короля. Карр во многом полагался на Овербери при исполнении своих государственных обязанностей, друзья были неразлучны. Когда Карр завел интрижку с замужней женщиной — Фрэнсис Говард, графиней Эссексской, — Овербери пытался отговорить его от этого опасного союза и для убедительности написал стихотворение «Жена», прославлявшее женские добродетели, которых, по его мнению, графиня Эссексская была лишена. При помощи интриг графине удалось добиться заключения своего недруга в Тауэр, где он вскоре умер. Однако после смерти Овербери поползли слухи, что графиня Эссексская, подкупив одного из тюремщиков, передавала ему отравленную еду. Состоялся скандальный судебный процесс под председательством Фрэнсиса Бэкона, все заговорщики были найдены виновными и приговорены к смерти, но графиня Эссексская и Роберт Карр были позже помилованы.

115

О прекрасные дни в наш безжалостный век (фр.). Мисс Милбэнкс цитирует поэму Вольтера «Светский человек» (1736), путая при этом последовательность строк.

116

Прокторские правила ограничивали возможность общения девушек и юношей в смешанных компаниях.

117

Отсылка к Книге пророка Иезекииля, 37:4: «И сказал мне: изреки пророчество на кости сии и скажи им: „кости сухие! слушайте слово Господне!“»

118

«Похождения повесы» — знаменитая серия картин художника XVIII века Уильяма Хогарта, изображающая погружение отпрыска благородного семейства к глубинам порока и разврата. Выставлена в доме-музее архитектора Джона Соуна в Лондоне. Серия легла в основу нескольких произведений кинематографического и музыкального искусства, в том числе оперы Игоря Стравинского (1951).

119

Овалтин — молочный напиток с солодовым экстрактом, иногда с добавлением какао, сахара и других ингредиентов. Продавался в виде порошка, который следовало заливать горячим молоком. Овалтин был чрезвычайно популярен в Англии в первой половине XX века, широко рекламировался и считался очень полезным.

120

Персонаж английского фольклора, встречается, в частности, в «Песенках матушки Гусыни».

121

Отсылка к пьесе английского драматурга Ричарда Бринсли Шеридана (1751–1816) «Критик, или Репетиция одной трагедии»:

Пуф. Да, вот оно, нашел! (Заглядывает в тетрадь.) «Входит Тильберина совершенно безумная, в белом атласном платье, и ее наперсница, тоже совершенно безумная, в белом холстинковом платье».

Входят Тильберина и наперсница, обе изображающие полное безумие по всем правилам сценического искусства.

Снир. Что за чертовщина? А наперсница почему сошла с ума?

Пуф. Странный вопрос. А как же она может не сойти с ума? Наперсница всегда, как правило, делает все то, что делает ее госпожа. Та плачет, и она плачет, та смеется, и она смеется. Та сошла с ума, и она сходит с ума. Прошу вас, сударыня, безумствуйте, но только на заднем плане, будьте любезны.

Перевод с англ. М. Богословской и С. Боброва.

122

«Пастушеский календарь».

123

Нет чудовищ гнусней, чем они, и более страшной

Язвы, проклятья богов, из вод не рождалось Стигийских.

Птицы с девичьим лицом, крючковатые пальцы на лапах;

Все оскверняют они изверженьями мерзкими чрева,

Щеки их бледны всегда от голода.

Перевод с лат. С. Ошерова.

124

Цитата из книги Эдварда Спенсера (1844–1910) «Пироги и пиво» с подзаголовком «Диссертация о званых обедах, дополненная рецептами». (Заглавие романа — цитата из Шекспира, который, в свою очередь, цитирует одну из басен Эзопа. Этим объясняется, что книг с таким названием несколько — русскому читателю известен одноименный роман Сомерсета Моэма.)

125

Цитируется строка из поэмы А. Теннисона «Принцесса»:

Поведай ей — тебе известно все, —

Как ярок, яростен, изменчив Юг

И как суров, правдив и нежен Север…

Перевод с англ. Э. Соловковой.

126

Старый кенгуру — персонаж сказки Киплинга «Просьба старого кенгуру», который просил одного из австралийских богов: «Сделай так, чтобы я не походил на всех остальных зверей; сделай так, чтобы все обращали на меня внимание, чтобы за мной гонялись, и все это — к пяти часам пополудни». Перевод с англ. Е. Чистяковой-Вэр.

127

Те, кто сдал выпускные экзамены на «проходную» степень без класса, самый низкий из возможных результатов.

128

Цитата из рассказа А. Конан Дойла «Серебряный»:

— Вы не объяснили только одного, — сказал полковник, — где была лошадь?

— Ах, лошадь… Она убежала, и ее приютил один из ваших соседей. Думаю, мы должны проявить к нему снисхождение.

Перевод с англ. Ю. Жуковой.

129

Популярное шуточное наказание в частных школах и университетах.

130

Мистер Роджерс пародирует риторические вопросы и ответы сократического диалога, каким он представлен у Платона.

131

Федор Федорович Комиссаржевский (1882–1954) — российский театральный режиссер, педагог, теоретик театра, художник и переводчик. Брат знаменитой актрисы В. Комиссаржевской. После эмиграции стал одним из ведущих театральных режиссеров Англии, был известен экспериментальными постановками Шекспира (современные костюмы, алюминиевые декорации и т. п.). С 1939 года жил и работал в США. В 1927 году поставил «Короля Лира» по заказу Драматического общества Оксфордского университета.

132

Драматическое общество Оксфордского университета было основано в 1885 году, оно объединяет различные театральные проекты Оксфорда. Традиционно театральные постановки являются важной частью университетской жизни; с них начиналась карьера многих выдающихся актеров.

133

Холборн-Эмпайр — мюзик-холл, открывшийся в Лондоне в 1857 году на улице Хай-Холборн. Современное название он получил только в 1906 году, до этого назывался «Уэстонс Мюзик-холл».

134

Томас Вулси (Уолси) (1473–1530) — священнослужитель и царедворец, обладавший огромным влиянием. Именно он начал строительство колледжа Крайст-Черч, но не успел завершить строительство главного внутреннего двора, который теперь называется Том-квод.

135

Цензором в Крайст-Черч называется то должностное лицо, которое в других колледжах зовется деканом. А деканом называется глава колледжа.

136

Молодой человек имеет в виду ростовщиков. Их часто эвфемистически называли «еврейскими дядюшками».

137

Земляничные листья изображены на герцогской короне, парламентское облачение герцогов отделано в четыре ряда горностаевым мехом. Елей, скипетр и держава — также признаки власти. «Ни елей, ни скипетр, ни держава» — прямая цитата из пьесы В. Шекспира «Генрих V» (акт IV, сцена 1). Перевод с англ. Е. Бируковой.

138

Аббревиатура латинского выражения decessit sine prole, «скончался, не оставив потомства». Используется в генеалогии.

139

Имеется в виду «Ежегодный справочник дворянства», который непочтительный Сент-Джордж сравнивает с генеалогическими справочниками породистых скакунов или собак.

140

«Французский сад».

141

Холивелл — здание в центре Оксфорда, на углу Сент-Кросс-роуд и Мэнор-роуд, по соседству с воображаемым Шрусбери. Здание принадлежит колледжу Бэйлиол, с 1932 по 1960 год оно служило общежитием для студентов.

142

Казначей таким образом сравнивает декана с Сократом, который, по преданию, покончил с собой, выпив чашу с цикутой.

143

Цитата из письма Елизаветы I, которая, как известно, так и не вышла замуж, но в 1580 году обсуждала с французами возможность своего замужества. Объясняя бесконечные отсрочки, она писала: «Пусть пройдет время».

144

Этот афоризм приписывают Микеланджело.

145

«Прекрасные глаза шкатулки дяди Питера» — перефразированная цитата из пьесы Мольера «Скупой». Диалог в пьесе звучит так:

Валер. Я лишь одного хотел: наслаждаться созерцанием ее прелести, и ни одно преступное желание не оскверняло страсть, которую мне внушили ее прекрасные глаза.

Гарпагон (в сторону). Прекрасные глаза моей шкатулки! Подумайте, говорит о ней, как влюбленный о своей возлюбленной.

Перевод с фр. H. Немчиновой.

146

Англия (ит.).

147

Строка из слащавого стихотворения, написанного не то Дж. У. Лэнгфордом, не то Дэвидом Бэйтсом (исследователи не пришли к единому мнению относительно авторства). Сегодня оно известно только потому, что Кэрролл спародировал его в песенке кухарки: «Лупите своего сынка за то, что он чихает».

148

Притча о богаче и Лазаре — одна из притч Иисуса Христа, приводимая в Евангелии от Луки. При жизни богач не обращал внимания на нищего Лазаря, а после смерти они поменялись ролями: «И в аде, будучи в муках, он поднял глаза свои, увидел вдали Авраама и Лазаря на лоне его и, возопив, сказал: отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сем. Но Авраам сказал: чадо! вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь — злое; ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь».

149

Это рассуждение намекает на следующий пассаж: «Пусть наказывает меня праведник: это милость; пусть обличает меня: это лучший елей, который не повредит голове моей» (Пс. 140:5).

150

Сонет 96. Перевод с англ. С. Маршака.

151

Вечность (нем.).

152

Чарльз Диккенс, «Лавка древностей». Цитируется в переводе Г. Кудрявцева. Угрюмый кукольник мистер Кодлин, пытаясь втереться в доверие к девочке Нелли, уверяет, что настоящий друг ей он, а не другой кукольник, дружелюбный Коротыш.

153

Фраза из романа Дж. Голсуорси «Сага о Форсайтах». Цитируется в переводе М. Лорие и Н. Волжиной.

154

Из популярной в начале века сентиментальной американской песни (о том, что любовь сильнее старости).

155

Отсылка к лимерику Эдварда Лира:

Один старичок из Оттавы

Обличал современные нравы.

На совет: «Отдохни!»

Возражал он: «Ни-ни!

Я не все обличил еще нравы!»

Перевод с англ. Г. Кружкова.

156

В. Шекспир, «Венецианский купец», акт II, сцена 9:

Принц Арагонский открывает загадочный ларец, обещающий открывшему его все то, чего он стоит.

Да что же это? Рожа идиота!

Он, щурясь, мне записку подает.

О, как ты не похож на Порцию,

На стоимость мою, мои надежды!

«Избрав меня, найдешь все то, чего ты стоишь».

Ужель я стою лишь дурацкой рожи?

Ужели это вся моя цена?

Перевод И. Мандельштама.

157

Блэквелл (или Блэквеллз) — знаменитый книжный магазин, был основан в 1879 году в Оксфорде Б. Г. Блэквеллом. Находится в самом сердце Оксфорда, на Брод-стрит, и специализируется в числе прочего на академической литературе — преподаватели и студенты Оксфордского университета его главные клиенты.

158

В. Шекспир, «Генрих IV». Найденная в кармане спящего Фальстафа записка гласила: «Сверх того, каплун — два шиллинга два пенса, сверх того, одна порция соуса — четыре пенса, сверх того, хересу два галлона — пять шиллингов восемь пенсов, сверх того, еще хересу дополнительно и анчоусов к нему — два шиллинга шесть пенсов, сверх того, хлеба на полпенни». Перевод с англ. Б. Пастернака.

159

Джерард Мэнли Хопкинс (1844–1889) — английский поэт и католический священник, один из крупных поэтов Викторианской эпохи, известный, в частности, своими экспериментами над просодией стиха. Хопкинс учился в Оксфорде, где познакомился с уже упоминавшимся здесь поэтом Р. Бриджесом. Бриджес впоследствии и опубликовал его наследие.

160

Перевод с англ. А. Шараповой.

161

Черепаха Квази, персонаж сказки Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране Чудес», тоже постоянно обливался слезами.

162

Маленькие колбаски (фр.), закуска к аперитиву.

163

Пинций — «холм садов» на северной окраине Древнего Рима. Здесь располагались знаменитые сады Лукулла.

164

Официант! (ит.)

165

Одно из библиотечных зданий, имеющее вид ротонды и стоящее посреди зеленого газона.

166

Агаг — царь амалекитян, побежденный и взятый в плен Саулом, царем израильским. В Библии упоминаются его осторожные, деликатные шаги.

167

Королевская мельница — так называется дом, примыкавший к старой водяной мельнице (X века), хотя сама мельница была разрушена в 1832 году.

168

Месопотамия — небольшой остров, образующий порог на реке Черуэлл. Слово «Месопотамия», означающее в истории область между Тигром и Евфратом, переводится с греческого как «междуречье».

169

Пасторская услада — пляж на реке Черуэлл, где мужчины-доны по обычаю купались нагишом. Закрыт в 1991 году, сейчас — часть оксфордских парков.

170

Тир-Нан-Ог — в ирландском эпосе иной мир, страна юности, страна обещаний.

171

Майское утро — традиционный оксфордский праздник, который отмечается уже более пятисот лет. Он начинается с того, что ранним утром хор мальчиков поет церковный гимн с башни колледжа Модлин, встречая весну.

172

По всей видимости, Питер рассказывал Гарриет о событиях, описанных в романе «Девять ударов» (1934).

173

«Анатомия меланхолии». Перевод второго эпиграфа А. Ингера.

174

Гоночные лодки, рассчитанные на восьмерых гребцов.

175

В. Шекспир, «Макбет». Акт I, сцена 4:

Летний гость,

Стриж, обитатель храмовых карнизов,

Ручается присутствием своим,

Что небеса здесь миром дышат. В зданье

Нет уголка иль выступа стены,

Где б он не свил висячего жилища;

А я заметил: стриж гнездиться любит

Лишь там, где воздух чист.

Перевод с англ. Ю. Корнеева.

176

Маргит — популярный морской курорт.

177

«Ягненок и флаг» — известный оксфордский паб на улице Сент-Джайлс. Есть сведения, что Томас Гарди писал там «Джуда незаметного». Там же нередко встречались члены литературного кружка «инклингов», к которому принадлежали Дж. Р. Р. Толкиен и К. С. Льюис. Паб принадлежит колледжу Сент-Джонс, и из его прибыли финансируются аспирантские стипендии по гуманитарным дисциплинам.

178

Проктор и бульдоги не имеют юрисдикции на территории колледжей.

179

В Оксфорде и Кембридже бульдог — представитель университетской полиции. Бульдоги подчиняются проктору и нередко сопровождают его во время ночных обходов.

180

Жену или любовницу, связь с коей для христиан запретна (лат.).

181

«Любовь есть Геркулес, который и поныне / Взбирается на дерево в саду / Прекрасных Гесперид». В. Шекспир. «Бесплодные усилия любви», акт IV, сцена 3. Цит. по: Г. К. Честертон. «Жив-человек». Перевод с англ. К. Чуковского.

182

Цезари, или «головы императоров», — бородатые головы, украшающие ограду Театра Шелдона.

183

Согласно легенде, Кофетуа, король Африки, отказывался жениться, пока не встретил прекрасную нищенку, которую и сделал королевой. История упоминается в «Бесплодных усилиях любви» В. Шекспира, вдохновила Э. Берн-Джонса на картину «Король Кофетуа и нищенка». Сюжет ее также лежит в основе стихотворения А. Теннисона «Нищенка».

184

Лодка для спортивной гребли.

185

На Черуэлле есть роликовый волок, позволяющий перетащить лодку из одного рукава реки в другой.

186

Так называется лодочный павильон на Черуэлле, построенный в 1904 году Томасом Тиммсом.

187

«Пастух и Сирена».

188

Я тысячу раз ложился спать у себя дома с мыслью о том, что именно этой ночью меня схватят и убьют. Мишель Монтень, «Опыты», «О суетности», том 3, гл. 9. Перевод с фр. А. Бобовича.

189

Запертые сады, заключенные колодези (лат.). Цитата из Песни Песней, 4:12: «Запертый сад — сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник» — эти же слова цитируются и в проповеди Джона Донна, из которой взят эпиграф к книге.

190

«Все бесы джентльмены» — цитата из пьесы В. Шекспира «Король Лир», акт 3, сцена 4. Перевод с англ. А. Дружинина.

191

Хопкинс много экспериментировал со структурой стиха, с аллитерациями, внутренними рифмами и пр., создал так называемый «скачущий стих». Неудивительно, что глава о нем оказалась такой сложной.

192

Состязания между оксфордскими колледжами, которые проводятся дважды в год.

193

Сонет 55.

194

Иллюминированный миссал — рукописная средневековая книга, украшенная красочными миниатюрами и орнаментами и используемая для служения мессы. В миссале обычно содержался канон мессы и молитвы литургий главных церковных праздников.

195

Бидль (часто переводится на русский как «педель») — церемониальная должность в Оксфордском университете. Бидли сопровождают вице-канцлера во время официальных торжеств.

196

Часть облачения англиканского священника.

197

Измененная цитата из псалма 85:10: «Милость и истина сретятся, правда и мир облобызаются».

198

Джон Донн. Проповеди. Эта цитата в более развернутом виде приведена в качестве эпиграфа к роману.

199

Цитата из известного сочинения Джона Беньяна «Путь паломника» (1678). Перевод с англ. Т. Поповой.

200

Воскресная проповедь проходит в университетской церкви Святой Девы Марии на Хай-стрит — самой большой приходской церкви Оксфорда. Ее южное крыльцо было выстроено в 1637 году на деньги, пожертвованные доктором Морганом Оуэном.

201

Иов. 38:2: «Кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла?»

202

Артур Лайонел Смит (1850–1924) — историк, занимал пост ректора Бэйлиола с 1916 по 1924 год.

203

Ежегодно выпускаемый Оксфордский календарь содержит подробнейшую информацию об университетских церемониях, должностях, стипендиях, а также обо всех членах университета.

204

Строка из стихотворения Р. Киплинга «Я в армии снова». Перевод с англ. Э. Ермакова.

205

Иер. 6:16.

206

Цитата из пьесы Ричарда Бринсли Шеридана «Школа злословия». Реплика как раз относится к богатому дядюшке: «Твой дядя Оливер! Ну, знаешь, Чарльз, с ним ты никогда в ладах не будешь. Я такой неприветливой физиономии в жизни не встречал. Глаза злопамятные и выражение лица, не сулящее никаких надежд на наследство». Перевод с англ. М. Лозинского.

207

Из трактата писателя и географа Ричарда Хаклита «Основные плавания, путешествия, торговые экспедиции и открытия английской нации» (1589).

208

Ис. 32:2.

209

Мф. 8:21.

210

Сент-Джонс — один из самых обширных и богатых оксфордских колледжей, соседствует с Бэйлиолом.

211

Памятник Святым мученикам — монумент, возведенный в память о трех англиканских епископах (Томасе Кранмере, Николасе Ридли и Хью Лэтимере), которые были сожжены заживо в середине XVI века.

212

«У Буола» — ресторан в Оксфорде, который в начале XX века рекламировался как «лучший в городе».

213

Цитата из поэмы Алджернона Чарльза Суинберна (1837–1909) «Долорес».

214

Томас Деккер (ок. 1572–1632) — драматург и памфлетист елизаветинского времени. Приведенная цитата взята из его сатирического трактата «Букварь глупца» (1609).

215

Немного измененная цитата из пьесы Томаса Мортона «Лекарство от сердечной боли», акт V, сцена 2.

216

Отсылка к словам Шерлока Холмса: «Создавать же версию, не имея фактов, большая ошибка» («Второе пятно», перевод с англ. Н. Емельянниковой). Почти то же самое он говорит и в рассказе «Скандал в Богемии»: «Теоретизировать, не имея данных, опасно. Незаметно для себя человек начинает подтасовывать факты, чтобы подогнать их к своей теории, вместо того чтобы обосновывать теорию фактами». Перевод с англ. Н. Войтинской.

217

Поэт — Перси Биши Шелли (1792–1822) — говорит эти слова в ранней романтической поэме «Королева Маб». К героине поэмы, девушке по имени Ианте, во сне является королева фей Маб и уносит с собой ее душу, чтобы показать ей прошлое и будущее.

218

Эндимион — в греческой мифологии так звали прекрасного пастуха, в которого была влюблена богиня Луны (Селена, или Феба). Этот сюжет в разное время использовали английские поэты — Майкл Дрейтон («Феба и Эндимион», 1593) и Джон Китс («Эндимион», 1818).

219

«Религия врача» (Religio Medici) — религиозно-мистический трактат XVII века, написанный Томасом Брауном, в ту пору — молодым врачом. Книга пользовалась огромной популярностью у читающей публики всей Европы и почти сразу попала в папский список запрещенных книг.

220

«Митра» — гостиница с рестораном на Хай-стрит, построенная в 1630 году.

221

На реке есть пабы у самой воды с причалами для лодок.

222

Отсылка к притче о блудном сыне, Лк. 15:16: «И он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему».

223

Питер цитирует Вестминстерское исповедание веры — краткий свод кальвинистской религиозной доктрины, разработанный Вестминстерской ассамблеей в период Английской революции XVII века:

«Есть только один живой и истинный Бог — бесконечный в бытии и совершенстве, чистейший дух, невидимый, бестелесный, нераздельный, не подверженный страстям». Перевод с англ. Е. Каширского.

224

3 Цар. 22:34: «А один человек случайно натянул лук и ранил царя Израильского сквозь швы лат. И сказал он своему вознице: повороти назад и вывези меня из войска, ибо я ранен».

225

«Глашатай».

226

«И богиню вполне проявила походка». Вергилий, «Энеида», I, 405 (Эней узнает свою мать Венеру). Перевод с лат. А. Фета.

227

Гарриет переиначивает строки из комедии В. Шекспира «Мера за меру», акт II, сцена 2:

И слово гневное у полководца

В устах солдата будет богохульством.

Перевод с англ. М. Зенкевича.

228

Роберт Бертон, «Анатомия меланхолии». Перевод с англ. Е. Кузнецовой.

229

Питер вспоминает комедию В. Шекспира «Как вам это понравится»: «Люди время от времени умирают, и черви пожирают их, но не любовь тому причиной». Акт IV, сцена 1. Перевод с англ. В. Левика.

230

Эссе «О беседе».

231

Баллада американского поэта Генри Вордсворта Лонгфелло (1807–1882).

232

Гарриет и декан вспоминают стихотворение Вейчела Линдсея (1879–1931) «Джаз Даниила». Линдсей считается отцом так называемой «поющей поэзии» — он стремился к тому, чтобы его стихи можно было петь. После строк, цитируемых Гарриет, идет следующий пассаж:

А львы прорычали:

«Хотим Даниила. Хотим Даниила.

Хотим Даниила. Хотим.

Урррррррррррррррррррр.

Урррррррррррррррррррр».

Перевод с англ. Вадима Розова.

233

Оттуда же.

234

Таммас Йони — персонаж романа Джона Бучана (1875–1940) «Хантингтауэр» (1922) — один из славных бойцов организации, образованной мальчишками из бедных семей в Шотландии.

235

Чуть измененная строка из стихов, зачитанных Белым Кроликом в последней главе «Алисы в Стране Чудес».

236

Скорее всего, имеется в виду папа Клемент VII (1523–1534), у которого Генрих VIII безуспешно пытался добиться разрешения на развод.

237

Таким арифметическим действиям учили в школе Черепаху Квази в «Алисе в Стране Чудес». Выметание и уморжение позаимствованы из перевода В. Набокова. По всей видимости, Питер Уимзи, как и многие другие, не одобрял полную перестройку колледжа Бэйлиол, которая произошла в конце XIX века. Тогда почти все средневековые строения были разрушены, а на их месте возведены здания в неоготическом стиле.

238

Поставлена en prise — выставлена на съедение (фр.).

239

Искусства лжи (греч.). Цитата из 24 главы «Поэтики Аристотеля».

240

Цитата из стихотворения Р. Киплинга «Пэджет, член парламента». Перевод с англ. Е. Витковского.

241

Речь идет об Энее, который спас из горящей Трои домашних богов, маленького сына и престарелого отца. В «Энеиде» его имя действительно часто сопровождается эпитетом pius — «благочестивый».

242

Тут упоминаются славные, но проигранные битвы: битва в Ронсевальском ущелье 778 года (описана в «Песни о Роланде») и Фермопильское сражение 480 года до н. э. В обоих случаях речь идет о долгом и героическом сдерживании превосходящих сил противника.

243

Эрих фон Штрогейм (1885–1957) — американский режиссер, актер и сценарист. Речь, скорее всего, идет о фильме «Алчность» (1924), где герои постепенно опускаются и теряют человеческий облик.

244

Место для купания женщин, аналогичное Пасторской усладе, где купаются мужчины.

245

Эти события описаны в романе «Неестественная смерть» (1927).

246

Эти события описаны в романе «Облако свидетелей» (1926).

247

Аргумент к человеку (лат.) — аргумент, основанный на личности оппонента, а не на сути дискуссии.

248

Все перечисленное — разного рода мистификации и подделки. Лжеисидоровы декреталии — сборник подложных церковных документов, составленный в середине IX века в империи Каролингов для обоснования притязаний римских пап на верховенство над светской властью. Томас Чаттертон (1752–1770) — английский поэт, выдававший свои произведения за средневековые записи (некоего Томаса Роули), найденные в древней церкви. Оссиан — кельтский бард III века, который стал героем знаменитой мистификации: в середине XVIII века поэт Джеймс Макферсон опубликовал прозаические переводы на английский язык нескольких поэм, якобы принадлежавших Оссиану, эта публикация наделала много шуму, однако предъявленные Макферсоном «оригиналы» считаются подделкой. Уильям Генри Айрленд (1775–1835) — английский литератор, известный своими подделками рукописей Шекспира.

249

Персонажи старой английской настольной игры «Счастливая семейка», для которой выпускались специальные колоды карт. На картах изображались члены семей, имеющих отношение к какому-то ремеслу (портного, мясника, зеленщика, почтальона и т. д.) и носящих говорящие фамилии. Игрок должен был собрать у себя всех членов семьи.

250

Уильям Моррис, «Божий суд». Перевод с англ. В. Сонькина.

251

Ис. 1:8: «И осталась дщерь Сиона, как шатер в винограднике, как шалаш в огороде, как осажденный город».

252

Возможно, цитируется «церемония ключей» в Тауэре, которая вот уже семьсот лет проводится при закрытии ворот:

— Кто идет?

— Ключи.

— Чьи ключи?

— Королевы Елизаветы.

— Проходите, ключи королевы Елизаветы, путь свободен.

253

Цитата из уже упоминавшейся книги сэра Томас Брауна «Религия врача».

254

Цитата из «Гувернантки Гертруды» — пародии на роман Шарлотты Бронте «Джен Эйр», написанной канадским юмористом английского происхождения Стивеном Батлером Ликоком (1869–1944).

255

Деревня в Северной Франции, освобожденная английскими войсками от немцев в октябре 1918 года.

256

Строки из стихотворения Эдгара Бэйтмана «Стыдоба», о крошечной жене, которая прибрала к рукам великана-мужа, — это стихотворение было чрезвычайно популярно в конце XIX века, его декламировали со сцены комедианты, оно было положено на музыку и исполнялось как песня в мюзик-холлах.

257

2 Цар. 1:32.

258

Слова, переданные королевой Елизаветой I ее придворному, писателю Джону Харингтону (1561–1612), одному из 102 крестников бездетной королевы, изобретателю сливного унитаза и автору знаменитой эпиграммы «Мятеж не может кончиться удачей, / В противном случае его зовут иначе». Перевод с англ. С. Маршака.

259

Цитата из «Религии врача» сэра Томаса Брауна.

260

Иер. 13:23: «Может ли Ефиоплянин переменить кожу свою и барс — пятна свои? так и вы можете ли делать доброе, привыкнув делать злое?» Знаменитые слова пророка легли в основу известной сказки Киплинга о том, как леопард получил свои пятна. Эту сказку Гарриет, несомненно, тоже имеет в виду, а по аналогии — и другую, о том, почему у носорога шкура в складках.

261

«Бесплодные усилия любви». Перевод с англ. Ю. Корнеева.

262

Так называется техника создания оптических эффектов, получившая широкое распространение в середине XIX века благодаря Джону Генри Пепперу. С помощью специальных линз Пеппер создавал иллюзию, будто предметы исчезают, кажутся прозрачными, просвечивают один через другой.

263

Кристофер Марло, «Геро и Леандр».

Мы чувству не вольны отдать приказ.

Судьба сама решает все за нас.

Где нам два человека незнакомы, —

Предпочитаем тотчас одного мы.

Где есть два схожих слитка золотых,

Нам все-таки милей один из них.

Хотя причин к тому не видит разум,

Мы зову сердца уступаем разом.

Любовь и размышленье не дружны;

Лишь те, чья страсть внезапна, — влюблены.

Перевод с англ. Ю. Корнеева.

264

Кристофер Марло, «Тамерлан Великий». Часть II, акт II, сцена 4. Перевод с англ. Э. Линецкой и Е. Полонской. Зенократа — жена Тамерлана.

265

Уильям Вордсворт, «Прелюдия».

266

В Сомерсет-Хаусе, неоклассическом здании XVIII века, на момент действия романа располагалось несколько государственных учреждений, в частности отдел регистрации актов гражданского состояния. В наши дни значительную часть здания занимают музеи.

267

В. Шекспир, «Макбет». Акт I, сцена 7. Строки из монолога Макбета, задумавшего убийство Дункана:

…Мне волю

Пришпорить нечем, кроме честолюбья,

Которое, вскочив, валится наземь

Через седло.

Перевод с англ. М. Лозинского.

268

В. Шекспир, «Гамлет». Акт II, сцена 2.

Полоний:

Досточтимый принц, прошу разрешения удалиться.

Гамлет:

Не мог бы вам дать ничего, сэр, с чем расстался бы охотней.

Кроме моей жизни, кроме моей жизни, кроме моей жизни.

Перевод с англ. Б. Пастернака.

269

Птица Рух — в арабском средневековом фольклоре огромная птица, способная переносить слонов. В «Тысяче и одной ночи» в отместку за уничтожение ее яйца уничтожает корабль с товарищами Синдбада-морехода.

270

Спинет — клавишный инструмент XVII века, вид небольшого клавесина.

271

Перевод с англ. С. Маршака.

272

Томас Морли (1557/58–1602) — английский композитор, органист, автор многочисленных мадригалов.

273

Из поучений индийского гуру Саи Бабы из Ширди (ок. 1835/38–1918): «Прежде нежели сказать что-либо, спроси себя: правда ли это, во благо ли это, нужно ли это, стоит ли это того, чтобы нарушать молчание?»

274

«Анатомия меланхолии». Перевод с англ. А. Ингера.

275

Ферзь — слово, пришедшее из персидского языка, оно означает «визирь», «советник». Поэтому здесь у ферзя усы.

276

Пс. 44:13. «И дочь Тира с дарами, и богатейшие из народа будут умолять лице Твое».

277

Майкл Дрейтон, «Венок пастушки». Перевод с англ. В. Сонькина.

278

Из стихотворения А. Теннисона «Леди Клара Вир де Вир». Перевод с англ. В. Сонькина.

279

По преданию, в бочке с мальвазией (сладким вином) во время Войны Алой и Белой розы утопили Джорджа Плантагенета, первого герцога Кларенса. Предание это, в частности, нашло отражение у Шекспира в «Ричарде III».

280

Из мелодрамы Генри Артура Джонса и Генри Германа «Серебряный король» (1882). В 1929 году по ней был снят немой фильм.

281

Мандрагоры уже пустили благовоние (лат.). Песн. 7:14: «Мандрагоры уже пустили благовоние, и у дверей наших всякие превосходные плоды, новые и старые: это сберегла я для тебя, мой возлюбленный!»

282

В. Шекспир, «Бесплодные усилия любви», акт V, сцена 2. Перевод с англ. М. Кузмина.

283

Фрэнсис Бэкон. «Опыты и наставления нравственные и политические» / «О садах». Перевод с англ. З. Александровой.

284

Первые из названных цветов желтого цвета, вторые — голубого.

285

2 Цар. 9: 1: «И сказал Давид: не остался ли еще кто-нибудь из дома Саулова? я оказал бы ему милость ради Ионафана».

286

Цитата из комедии Теренция «Евнух», которую приводит в своей «Анатомии меланхолии» Роберт Бертон, описывая симптомы любовной тоски.

287

…в сравнении с этим днем, т. е. вечностью. Из проповеди Джона Донна.

288

Блумсбери — район, где живет Гарриет. Там традиционно селились люди творческих профессий. Мисс Гильярд, очевидно, намекает на свободные нравы богемы.

289

Великий Панджандрам — герой шуточного стихотворения Сэмюэля Фута (1720–1777), имя которого стало нарицательным. По сути, это значит «большая шишка».

290

«Королева фей».

291

В. Шекспир, «Укрощение строптивой». Акт IV, сцена III.

Петручио:

Ну, Котик, что? Грустна, моя краса?

Гортензио:

Как поживаете, синьора?

Катарина:

Скверно!

Перевод с англ. П. Гнедича.

292

Кристофер Марло, «Тамерлан Великий», часть I, акт V, сцена 2.

Когда бы перья всех поэтов мира

Прониклись мыслями своих хозяев

И нежностью, живущей в их сердцах,

В их думах, в их мечтаньях одиноких;

Когда б в себя впитали стихотворцы

Нектар цветов поэзии нетленной,

В которой, словно в зеркале, мы видим

Все высшее, что свершено людьми;

Когда бы создали они потом

Бесценные по совершенству строки, —

Их все равно тревожили б всечасно

Та мысль, та прелесть, та черта, то чудо,

Которые не воплотить в словах.

Перевод с англ. Э. Линецкой и Е. Полонской.

293

У знаменитой фабрики Веджвуда была серия черной посуды в античном стиле.

294

В сатирической пьесе Р. Б. Шеридана «Критик, или Репетиция одной трагедии» ставят постановку, в которой главное действующее лицо, лорд Берли, не произносит ни реплики и только глубокомысленно молчит.

295

Большой Том, колокол на башне Том-Тауэр, бьет сто один удар в честь ста членов колледжа Крайст-Черч (дополнительный удар был добавлен в XVII веке). Это происходит каждый вечер в 21.00 по «оксфордскому времени», которое на пять минут отстает от времени по Гринвичу.

296

4 Цар. 8:13.

«11 И устремил на него Елисей взор свой, и так оставался до того, что привел его в смущение; и заплакал человек Божий.

12 И сказал Азаил: отчего господин мой плачет? И сказал он: оттого, что я знаю, какое наделаешь ты сынам Израилевым зло; крепости их предашь огню, и юношей их мечом умертвишь, и грудных

13 детей их побьешь, и беременных женщин у них разрубишь. И сказал Азаил: что такое раб твой, пес [мертвый], чтобы мог сделать такое большое дело? И сказал Елисей: указал мне Господь в тебе царя Сирии».

297

По преданию, на Мертвом море, близ затопленных Содома и Гоморры, растут яблоки, красивые на вид, но рассыпающиеся в пепел, если взять их в руки. Вот как пишет об этом Байрон в «Чайльд-Гарольде»:

Казалось бы, и смерти будешь рад,

Коль жизнь тяжка. Но, полный смрадной гнили,

Плод Горя всеми предпочтен могиле.

Так яблоки на Мертвом море есть,

В них пепла вкус, но там их полюбили.

Перевод с англ. В. Левика.

298

В финале пьесы Бернарда Шоу «Человек и сверхчеловек» (1903) только что обручившийся герой произносит длинный монолог о пагубности брака. Ему пытаются возразить, но вмешивается невеста: «Ничего, ничего, дорогой. Продолжайте говорить». «Говорить!» — восклицает герой, и пьеса заканчивается. Перевод с англ. Е. Калашниковой.

299

«Частные жизни» — пьеса английского актера и драматурга Ноэла Кауарда, премьера которой состоялась в 1930 году.

300

Шутливая фраза, восходящая, по легенде, к пьесе из жизни египетских крестьян: «А теперь покажу вам верблюда. Он неприхотлив — ест грязь, испражняется кирпичами, а задний проход у него треугольной формы. Вот вам и пирамиды».

301

Строки из поэмы Томаса Инголсби «Лэ о святом Генгульфе». Сборник комических поэм на основе средневековых легенд, изданный в 1840 году, пользовался популярностью и на момент действия романа.

302

Неверная атрибуция: на самом деле это цитата из пьесы Томаса Кида «Испанская трагедия, или Гиеронимо снова безумен» (1582–1592).

303

Дети, церковь, кухня (нем.).

304

Нет язвы страшнее (лат.).

305

Нет чудовищ гнусней?.. (лат.)

306

Да (лат.).

307

Мф. 10:34–35: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее…»

308

«Анатомия меланхолии».

309

Здание на Хай-стрит, где проводятся публичные экзамены.

310

Начало стихотворения Джерарда Мэнли Хопкинса «Оксфорд Дунса Скота» (1918). Перевод с англ. А. Борисенко.

311

Пс. 47:13: «Пойдите вокруг Сиона и обойдите его, пересчитайте башни его».

312

1 Петр. 3:6: «Так Сарра повиновалась Аврааму, называя его господином. Вы — дети ее, если делаете добро и не смущаетесь ни от какого страха».

313

В. Шекспир, «Антоний и Клеопатра». Перевод с англ. Б. Пастернака.

314

Мф. 4:8: «Опять берет Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их».

315

Питер имеет в виду Айсис, поскольку это часть Темзы.

316

Имеется в виду Мост вздохов, который построен не над водой, а над улицей.

317

— Согласны, госпожа магистр?

— Согласна (лат.).

Эта латинская формула звучит при голосовании членов Оксфордского университета. Латинская вопросительная фраза с частицей — ne предполагает утвердительный ответ.

318

За рукав проктора тянут в тех случаях, когда хотят привлечь его внимание к нарушению порядка.

319

«Убийство в Пентекост-колледже». Перевод с англ. О. Попова.

Content

Дороти Ли Сэйерс
Возвращение в Оксфорд

Женщины в Оксфорде

«Академия для женщин»

Женщины в мужской Академии: сговорчивый Кембридж

Женщины в мужской Академии: неподатливый Оксфорд

Первые шаги

Прекрасная школярка — мифы и реальность

Невидимки на марше

Сомервиль: от пансиона к колледжу

Сомервиль: борьба за степени

Война и победа

Дороти Сэйерс и Гарриет Вэйн в Оксфорде 1930-х годов

Литература

От переводчиков

Дороти Л. Сэйерс Возвращение в Оксфорд

От автора

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Сотрудники и преподаватели колледжа Шрусбери

Глоссарий

Кто есть кто в университете: должности, степени, мантии

Должностные лица

Ученые степени

Преподаватели и студенты

Колледжи

Кто есть кто в колледже

Устройство колледжа

Колледжи, упомянутые в романе

Академический год

Экзамены

Река

Гонки восьмерок

Где здесь университет? Здания, памятники, ориентиры

Литература

Не только Скотленд-Ярд: частный сыск и частная жизнь

~

Сноски