Эдит Уортон

Риф, или Там, где разбивается счастье

Книга I

I

«Непредвиденные затруднения. Пожалуйста, раньше тридцатого не приезжай. Анна».

От вокзала Чаринг-Кросс и до самого Дувра колеса поезда выстукивали Джорджу Дарроу текст телеграммы, иронически варьируя на все лады банальные слова: то торопливым треском, похожим на беглый ружейный огонь, то по одному, медленно и холодно роняя их в его сознание, то тряся, перемешивая и бросая, как кости в некой игре злобных богов; и сейчас, когда он вышел из купе и стоял, глядя на открытую всем ветрам платформу и бурное море за ней, они летели на него будто с гребней волн, кололи и слепили со свежей издевательской яростью.

«Непредвиденные затруднения. Пожалуйста, раньше тридцатого не приезжай. Анна».

Она отделалась от него в самый последний момент, причем уже во второй раз, — отделалась со всей своей милой рассудительностью и под одним из обычных «удобных» предлогов: он был уверен, что нынешний предлог, как и прежний (приезд вдовы дяди ее мужа), был «уважительным»! Но именно эта уверенность и приводила его в уныние. При ее трезвом подходе к их ситуации, думать, что после двенадцати лет разлуки она встретила его с какой-то особой теплотой, можно было только с иронией.

Спустя столько лет они вновь встретились месяца три назад в Лондоне, на обеде в американском посольстве, и, когда она заметила его, ее улыбка расцвела, как алая роза на вдовьем трауре. Он еще чувствовал волнение, охватившее его, когда среди стереотипных лиц на обедах этого сезона случайно увидел ее нежданное лицо с темными волосами над печальными глазами; глазами, разрез которых и прятавшуюся в них тень, помнившиеся в мельчайших подробностях, узнал так же мгновенно, как, прожив полжизни, узнавал детали комнаты, где играл, будучи ребенком. И когда она привлекла его внимание среди толпы в плюмажах и орденах, стройная, одинокая и непохожая на остальных, он, едва их взгляды встретились, почувствовал, что для нее он так же резко выделяется среди присутствующих. Это, и даже больше, сказала ему ее улыбка; сказала не просто «помню», но: «Помню то, что помнишь ты», почти как если бы ее воспоминание оживило его память, а ее взгляд вернул воскресшему мгновению утреннюю яркость. И конечно, когда растерянная супруга посла, воскликнув: «О, так вы знакомы с миссис Лит?! Превосходно, а то генерал Фарнем меня подвел», махнула им обоим, чтобы они шли в столовую, Дарроу отчетливо почувствовал легкое прикосновение к своей руке, прикосновение едва ощутимое, но явно подчеркивающее сказанное:

— Разве не удивительно?.. В Лондоне… в разгар сезона… в толпе?

Пустяк для большинства женщин, но таково было свойство миссис Лит, что всякий жест, всякое произнесенное ею слово были полны значения. Даже в прежние времена, когда она еще была вдумчивой девушкой с грустными глазами, ее легкие прикосновения редко не несли в себе какого-то смысла, и Дарроу, вновь повстречав ее, немедленно почувствовал, насколько тоньше и уверенней стала она пользоваться этим инструментом выражения своих чувств.

Тот вечер, проведенный вместе, был долгим подтверждением этого ощущения. Она застенчиво, однако откровенно поведала о том, что произошло с ней за все эти годы, в которые им по странному стечению обстоятельств не удалось встретиться. О том, что вышла замуж на Фрейзера Лита, о последующей жизни во Франции, где мать супруга, оставшись вдовой, когда тот был совсем юн, вышла замуж вторично, за маркиза де Шантеля, и где частью в результате этого второго союза сыну пришлось рано привыкать к самостоятельности. А еще, со всем пылом любви, — о своей маленькой дочке, Эффи, которой было сейчас девять лет, и почти с такой же нежностью — об Оуэне Лите, чудесном умном пасынке, забота о котором после смерти мужа легла на ее плечи…

Носильщик, споткнувшийся о сумки Дарроу, разозлился, что он перегораживает платформу, торчит на самой дороге со своим скарбом.

— На переправу, сэр?

На переправу? Он и в самом деле не был уверен в этом, но, поскольку более сильно его никуда не влекло, последовал за носильщиком к багажному вагону, указал на свои вещи и двинулся за ним к спуску с платформы. Преодолевая яростный напор ветра, толкавшего его, воздвигавшего перед ним прозрачную стену, он вновь почувствовал, в каком издевательском положении находится.

— Скверная погодка для переправы, — бросил ему через плечо носильщик, когда они пробивались по узкой тропинке к причалу.

Действительно скверная, но, к счастью, оказалось, что Дарроу нет абсолютно никакой причины переправляться через Ла-Манш.

Пока он, борясь с ветром, шел позади своего багажа, мысли его вернулись на проторенную дорожку. Он раз или два случайно сталкивался с человеком, которого Анна Саммерс предпочла ему, и теперь, встретив ее снова, пытался представить себе ее жизнь в браке. Ее муж произвел на него впечатление типического американца: не совсем ясно, то ли он живет в Европе для того, чтобы заниматься искусством, то ли занимается искусством, чтобы иметь повод жить в Европе. Искусством, которое выбрал для себя мистер Лит, было искусство акварельной живописи, но в ней он упражнялся тишком, почти тайно, с презрением светского человека ко всему, что граничит с профессией, тогда как более открыто посвящал себя коллекционированию эмалевых табакерок. Он был светловолос и прекрасно одет, выделялся осанкой благодаря прямой спине, тонким носом и привычкой смотреть с легким отвращением — и разве не имел он на то основания в мире, где с каждым днем становится все труднее найти подлинную табакерку и рынок наводнен отвратительными подделками?

Дарроу часто спрашивал себя, что могло быть общего между мистером Литом и его женой. Теперь он пришел к заключению, что, по-видимому, ничего. В словах миссис Лит не проскальзывало даже намека на то, что муж не оправдал ее надежд; но само молчание на этот счет выдало ее. Она говорила о нем с бесстрастной серьезностью, словно тот был персонажем романа или исторической фигурой, и то, что она говорила, казалось заученным и самой ей слегка надоевшим от повторения. Это обстоятельство в огромной степени усилило впечатление Дарроу, что встреча с ним не оставила следа от лет, в которые они не виделись. Та, которая была уклончивой и неприступной, неожиданно стала общительной и доброй: открыла двери в свое прошлое и молчаливо предоставила ему делать выводы. Как результат, он попрощался с ней, чувствуя себя человеком выделенным, избранным, которому она доверила нечто дорогое. Она подарила ему свою радость от их встречи, откровенно предоставила ему возможность действовать, как он хотел, и искренность ее жеста удвоила прелесть этого дара.

Следующая их встреча укрепила и углубила это впечатление. Несколькими днями позже они увидели друг друга в старинном загородном особняке, полном книг и картин, расположенном среди мирного пейзажа Южной Англии. Присутствие множества гостей, бесцельно и возбужденно бродящих по дому, лишь помогло паре держаться обособленно и испытывать (по крайней мере в воображении молодого человека) еще более глубокое чувство общности; и эти дни были для них подобием музыкальной прелюдии, когда инструменты, негромко играя, как будто сдерживают предстоящий вал звука.

Миссис Лит в этот раз была благосклонна не менее, чем в прошлый, однако ухитрилась дать ему понять: то, что с неизбежностью наступит, наступит не слишком скоро. Не то чтобы она показывала какие-то колебания на сей счет, скорее как будто не хотела пропустить хотя бы единую стадию постепенного повторного расцвета их близости.

Дарроу со своей стороны был согласен не торопиться, если она того желала. Ему вспомнилось, как однажды в Америке, когда она была еще девочкой, он поехал погостить у них за городом; ее не было в доме, когда он приехал, и миссис Саммерс посоветовала поискать ее в саду. В саду Анны не было, он увидел ее за его пределами, приближающейся по длинной тенистой тропинке. Не убыстряя шага, она улыбнулась и сделала ему знак подождать; и, очарованный игрой света и тени на ней, любуясь тем, как она медленно подходила к нему, он повиновался и стоял, не двигаясь с места. И теперь ему чудилось, что она идет к нему через годы, а свет и тень того воспоминания и новых надежд играют на ней, и каждый шаг являет разнообразие грации. Она не колебалась, не уклонялась; он знал, что она подойдет прямо к нему, но что-то в ее глазах говорило «подожди», и он снова повиновался и ждал.

На четвертый день непредвиденное событие опрокинуло все его расчеты. Вынужденная вернуться в город по случаю прибытия в Англию матери мужа, она лишила Дарроу шанса, на который он рассчитывал, и теперь он ругал себя медлительным растяпой. Тем не менее его разочарование смягчалось уверенностью, что они снова будут вместе прежде, чем она уедет во Францию, и больше того, увидятся в Лондоне. Однако обстановка изменилась под влиянием обстоятельств. Он не мог сказать, что она избегала его или была хотя бы чуть менее рада видеть, но она была с головой погружена в семейные дела, и, как он считал, предалась им с несколько излишней готовностью.

Как Дарроу вскоре стало ясно, маркизе де Шантель была свойственна та же мягкая тирания, что и покойному мистеру Литу, — некое подобие показного самоуничижения, перед которым сдавались все окружающие. Возможно, тень присутствия этой дамы — вездесущая даже во время ее кратких исчезновений — подавляла миссис Лит, заставляла ее молчать. Кроме того, озабоченность миссис Лит вызывал пасынок, которого вскоре после окончания Гарварда спасли от бурной любовной истории и который наконец, через несколько месяцев угрюмого ничегонеделанья, уступил настоятельному совету мачехи пройти дополнительный годичный курс обучения в Оксфорде. Она раз или два ездила проведать его, остальные ее дни были до предела заняты семейными делами: поисками, как она выразилась, «платьиц и гувернантки» для своей маленькой дочки, которую оставила во Франции, а в свободные часы она сопровождала свекровь в долгих походах по магазинам. Тем не менее, когда ей удавалось ненадолго вырваться на волю, у Дарроу был неизменный час, чтобы почувствовать, что она наслаждается покоем под защитой его преданности, отрешившись от всех дел; и в последний вечер, в театре, между тенью маркизы и ни о чем не подозревавшего Оуэна, у них произошел почти решающий разговор.

Сейчас, сквозь вой ветра в ушах, Дарроу слышалось насмешливое эхо ее телеграммы: «Непредвиденные затруднения». Он понимал, что при такой жизни, как у миссис Лит, одновременно столь упорядоченной и столь открытой, ничтожный пустяк может представляться значительным «затруднением». Однако, даже с поправкой — настолько беспристрастной, насколько позволяло его душевное состояние, — на пребывание под одной крышей со свекровью постоянно, а с пасынком периодически, ее судьба подразумевала оказывать им сотни мелких услуг, обыкновенно несовместных со свободой вдовства, и даже при этом трудно было не думать, что исключительная изобретательность, порожденная подобными условиями, поможет ей найти выход. Нет, каким бы ни было ее «объяснение», оно в данном случае могло быть всего лишь отговоркой — если не склоняться к менее лестной альтернативе, что тут сгодилась бы любая причина, дабы отсрочить его приезд! Несомненно, если ее столь радостное узнавание означало то, что он предполагал, она не могла во второй раз за несколько недель с такой покорностью примириться с крахом их планов — крахом, который, учитывая его служебные обязанности, мог отсрочить возможность увидеться на долгие месяцы, и она это знала.

«Пожалуйста, раньше тридцатого не приезжай». Тридцатого — а сегодня пятнадцатое! Две недели тому назад он вынужден был выслушивать ее упреки, будто какой-то лентяй, равнодушный к свиданиям, а не деятельный молодой дипломат, которому, чтобы ответить на ее зов, пришлось продираться сквозь сущие джунгли обязательств! «Пожалуйста, раньше тридцатого не приезжай». И все. Ни намека на извинение или сожаление, сколь угодно небрежного, ни малейшей попытки смягчить удар. Она не нуждалась в нем и выбрала простейший способ сказать об этом. Даже в первый миг раздражения его поразило, что, характерно, она не позаботилась придумать какую-нибудь правдивую причину. Моральными соображениями она себя явно не утруждает!

«Если бы я попросил ее руки, она отказала бы мне в той же манере. Но, слава богу, я этого не сделал!» — размышлял он.

В этих мыслях, которые преследовали его всю дорогу из Лондона, ирония достигла высшей точки, когда он оказался в толпе на причале. Воспоминания не успокоили его, но, если бы миссис Лит достало предусмотрительности, он бы сидел в эту штормовую погоду под вечер отвратительного майского дня у пылающего камина в Лондоне, вместо того чтобы дрожать от холода среди унылого человеческого стада на пристани. Допуская традиционное право женского пола на переменчивость, она могла хотя бы известить его, послав телеграмму прямо на его адрес. Но несмотря на то что они обменивались письмами, она, несомненно, не записала его адрес, и запыхавшийся посыльный примчался из посольства и швырнул ее телеграмму в окно купе, когда поезд уже тронулся.

Да, он предоставил ей хорошую возможность узнать, где он живет; и это грустное доказательство ее равнодушия стало главной причиной обиды на нее и издевки над собой, когда он продирался сквозь толпу. На середине пристани тычок зонтом усилил его раздражение, вызванное начавшимся дождем. Узкий проход мгновенно превратился в место схватки лезущих вперед, наклоняющихся, крутящихся матерчатых куполов. С дождем покрепчал и ветер, и спешащие бедняги, подвергшиеся двойной напасти, срывали свою злость на соседях за бесполезностью клясть стихию.

Дарроу, которого здоровое жизнелюбие сделало вообще хорошим путешественником, терпимо относящимся к человеческому роду, чувствовал смутное возмущение этой сумбурной толкотней. Казалось, все люди вокруг видят его насквозь и знают, в каком он состоянии; казалось, они с презрением толкают и оттесняют его, как ничтожество, в которое он превратился. Казалось, их зонты и локти говорят: «Она тебя не хочет, не хочет, не хочет».

Он поспешно воскликнул, когда ему швырнули телеграмму в окно купе: «В любом случае назад я не поверну!» — словно посыльному доставило бы злобную радость видеть, как он выскакивает из вагона, а не продолжает путь в Париж! Теперь он понял нелепость своей клятвы и поблагодарил судьбу за то, что ему не было необходимости отдаваться на ярость волн за пределами гавани.

С этой мыслью он обернулся к носильщику, но из-за окружавших его мокрых зонтов подать тому знак было невозможно, и, понимая, что потерял носильщика из виду, он вскарабкался обратно на платформу. Когда он взбирался на нее, спускавшийся навстречу зонт зацепил его за ключицу; в следующий момент боковой ветер вывернул зонт наизнанку, и тот рванулся вверх, как воздушный змей, из беспомощной женской руки.

Дарроу поймал его, поправил вывернутые спицы и взглянул на открывшееся ему лицо.

— Подождите минутку, — сказал он, — вы не можете здесь оставаться.

При этих словах наплыв толпы внезапно толкнул хозяйку зонта на него. Дарроу, вытянув руки, удержал ее, и, устояв на ногах, она воскликнула:

— Боже мой, боже мой! Зонт — в клочья!

Ее лицо, свежее и разрумянившееся от дождя, пробудило в нем воспоминание: он видел его когда-то давно и в несколько несимпатичном окружении; но момент был неподходящий, чтобы проверять догадку, да и лицо было явно способно привлечь внимание само по себе.

Его обладательница, пытаясь удержать разорванный зонт, выронила сумку и пакеты.

— Только вчера купила его, и вот, пожалуйста, теперь он никуда не годится! — горевала она.

Такое сокрушительное отчаяние вызвало у Дарроу улыбку. Есть над чем подумать моралисту: вместе с такими катастрофами, как у него, человеческую природу все еще волнуют микроскопические неприятности!

— Хотите, возьмите мой! — крикнул он ей, словно желая перекричать бурю.

Предложение заставило молодую женщину взглянуть на него более внимательно.

— Ба, да это мистер Дарроу! — воскликнула она, а затем, просияв: — О, благодарю вас! Давайте укроемся под ним вдвоем, если вы не против.

Значит, она знает его, а он ее, но как и где они познакомились? Оставив выяснение этого вопроса на потом, он увлек ее в более защищенный от дождя угол и велел постоять там, пока не отыщет своего носильщика.

Когда он вернулся через несколько минут с найденным имуществом и известием, что пароход не отплывет, пока буря не уляжется, она ничуть не расстроилась.

— Раньше чем через два часа не отплывет? Какая удача — тогда я смогу отыскать свой кофр!

В обычных обстоятельствах Дарроу не слишком хотелось бы затевать приключение с молодой особой, потерявшей кофр, но в тот момент он был рад любому поводу чем-то занять себя. Даже если бы он решил сесть на ближайший поезд из Дувра обратно, все равно оставался томительный час ожидания, который нечем было заполнить, и естественным способом избавиться от скуки было провести время под одним зонтом с терпящей бедствие красоткой.

— Потеряли кофр? Позволите мне попытаться найти его?

Ему понравилось, что она не ответила обычным «ой, правда?». Вместо этого она со смехом поправила его:

— Не просто кофр, а мой кофр; другого у меня нет… — и оживленно добавила: — Вы бы сперва лучше проследили, как ваши вещи грузят на корабль.

Это заставило его ответить, будто обсуждение его планов придавало им определенность:

— Вообще-то, не уверен, что поплыву.

— Не уверены?

— Ну… возможно, не этим рейсом. — Он снова почувствовал, как им постепенно овладевает нерешительность. — Мне, может быть, придется вернуться в Лондон. Я… я жду… жду письма… — («Она примет меня за беглеца-растратчика», — подумалось ему.) — Но у меня есть масса времени, чтобы поискать ваш кофр.

Он подобрал свертки попутчицы и предложил ей взять его под руку, что позволило тесней прижать к себе под зонтом ее тоненькую фигурку; и когда вот так, вместе, они пробились обратно на платформу, качаясь под порывами ветра, как марионетки на ниточках, он продолжал гадать, где бы мог видеть ее? Он сразу различил в ней соотечественницу: маленький носик, мягкие краски и как бы эскизная тонкость черт лица, словно слегка размытый первоначально яркий акварельный портрет; вдобавок высокий приятный голос и оживленная жестикуляция. Она явно была американкой, но свойственная нации раскованность сдерживалась в ней плотным фильтром манер, — сложный продукт пытливого и переимчивого племени. Все это, однако, не помогло ему вспомнить, как ее зовут, поскольку именно подобные экземпляры нескончаемым потоком шли через посольство в Лондоне, а врезающаяся в память и неловкая американка встречалась все реже, в сравнении с безупречным типом.

Более, чем неспособность вспомнить, кто она такая, озадачивало связанное с ней стойкое ощущение какой-то неловкости, чего-то неприятного. Столь очаровательное видение в обрамлении каштановых волос и коричневой горжетки, лучась смотрящее на него, должно было бы пробуждать только приятные ассоциации, но все старания найти ее образу место в прошлом заканчивались тем тоскливым и смутно неприятным ощущением.

II

— Не припоминаете меня… у миссис Мюррет? — спросила она за столиком тихого кафе, куда после напрасных долгих поисков кофра Дарроу пригласил ее на чашку чая.

Войдя в это затхлое убежище, она сняла насквозь мокрую шляпку и повесила на каминную решетку сушиться, привстала на цыпочки перед круглым, с орлом наверху зеркалом над вазами с крашеными иммортелями и провела пальцами по волосам, причесывая их. Этот жест подействовал на окоченевшие чувства Дарроу, как жар огня в камине на застывшую в жилах кровь, и, когда он спросил: «А ноги у вас не промокли?» — и она, не чинясь, осмотрела свои прочные подошвы и бодро ответила: «Нет… к счастью, я надела новые ботинки», у него появилось ощущение, что человеческое общение — вещь все же терпимая, если оно всегда вот так свободно от формальности.

Когда его попутчица сняла шляпку, у него не только родилось подобное рассуждение, еще ему впервые полностью открылось ее лицо, и оно было столь привлекательно, что имя, мгновение назад ею произнесенное, вызвало несоразмерно сильное смятение.

— Миссис Мюррет… так это было там?

Теперь он, конечно же, вспомнил ее — одну из робких неясных фигур в том ужасном доме в Челси, одну из бессловесного окружения громогласной миссис Мюррет, в когти которой он попал во время своего безрассудного преследования леди Ульрики Криспин. Ох, эта тяга к банальным безумствам! Столь скучным и тем не менее столь привязчивым!

— Я обычно встречала вас на крыльце, — напомнила она.

Да, она проходила мимо — припомнилось ему, — когда он устремлялся в гостиную, ища леди Ульрику. Он украдкой более внимательно посмотрел на нее. Как он мог не заметить такое лицо в толпе гостей миссис Мюррет? В его ускользающих чертах, в нежном абрисе сквозило капризное изящество юных головок из итальянской комедии. Волосы торчали надо лбом мальчишеским вихром и были в тон золотисто-карим глазам с черными крапинками, на щеке крохотная коричневая родинка возле уха — так называемая роза за ухом, и подбородок, которому пошло бы опираться на жабо. Когда она улыбалась, левый уголок губ поднимался немного выше правого, и ее улыбка начиналась в глазах, сбегая к губам двумя лучиками света. И мимо такого лица он мчался к леди Ульрике Криспин!

— Но конечно, вы не запомнили меня, — говорила она. — Меня зовут Вайнер — Софи Вайнер.

Не запомнил? Да нет, запомнил! Сейчас он был искренне уверен в этом.

— Вы племянница миссис Мюррет, — объявил он.

Она покачала головой:

— Нет, даже не племянница. Я всего лишь ее чтица.

— Чтица? Вы хотите сказать, что ее вообще интересуют книги?

Мисс Вайнер развеселило его удивление.

— О нет, конечно! Но я писала для нее письма, вела книгу гостей, выгуливала собак и выполняла всякие другие скучные обязанности.

— Это просто ужасно! — проворчал Дарроу.

— Да, но не так ужасно, как быть ее племянницей.

— Охотно верю. Рад слышать, — добавил он, — что вы говорите обо всем этом в прошедшем времени.

Она как будто немного приуныла при упоминании об этом, но потом вызывающе вздернула подбородок:

— Да. Между нами все кончено. Мы только что расстались в слезах — но не молча!

— Только что? Уж не хотите ли вы сказать, что все это время были там?

— С тех пор, как вы приезжали, чтобы увидеть леди Ульрику? Вам кажется, это было ужасно давно?

Неожиданность выпада, как и его некоторая бестактность, убавила удовольствие от ее щебета. Она действительно начала нравиться ему: благодаря откровенному одобрению в ее глазах он вновь привычно стал ощущать себя привлекательным молодым человеком со всеми преимуществами такого состояния, а не безымянным ничтожеством, каким чувствовал себя в толпе на пристани. Досадно, что именно в этот момент последовало напоминание: естественность не всегда идет рука об руку с тактом.

Она как будто догадалась о его мыслях.

— Вам не понравились мои слова о том, что вы приходили ради леди Ульрики? — спросила она, наклоняясь над столом, чтобы налить себе вторую чашку чая.

Быстрота ее реакции ему по меньшей мере понравилась.

— Это лучше, — засмеялся он, — чем если бы вы думали, что я приходил ради миссис Мюррет!

— У нас и мысли не возникало, что кто-нибудь приходит ради миссис Мюррет! Всегда это было ради чего-то еще: ради музыки, или ради обеда, когда приглашали хорошего повара, или ради других людей — обычно кого-то одного из других людей.

— Понимаю.

Она забавлялась, и это при его теперешнем настроении было важнее для него, чем то, насколько она тактична. А еще странно было неожиданно узнать, что смутный гобелен, служивший фоном миссис Мюррет, был меж тем живым и имел глаза. И сейчас, когда пара тех глаз смотрела в его глаза, он ощутил, что наблюдающий и наблюдаемая странным образом переменились ролями.

— У кого это «у нас»? И много было вас, свидетелей?

— Довольно много. — Она улыбнулась. — Дайте-ка подумать — кто там бывал в ваше время? Миссис Болт… и мадемуазель… профессор Дидимус и польская графиня. Помните польскую графиню? Она гадала с помощью магического кристалла и аккомпанировала себе на рояле, и миссис Мюррет отказала ей от дома, потому что миссис Дидимус обвинила ее в том, что та, мол, гипнотизирует профессора. Но вы, конечно, не помните. Вы нас просто не замечали, но мы все видели. И нам было интересно…

Дарроу вновь почувствовал, что краснеет:

— Что вам было интересно?

— Ну… кто из вас, вы или она…

Он поморщился, хотя не осуждающе. Но не сразу решился слушать дальше.

— И к какому мнению, если можно спросить, вы пришли?

— Миссис Болт и мадемуазель с графиней, естественно, считали, что она; но профессор Дидимус и Джимми Бранс — особенно Джимми…

— Минуточку, что еще за Джимми Бранс?

Она воскликнула в изумлении:

— Вот уж действительно вы ничего вокруг не замечали — не запомнить Джимми Бранса! В конце концов, он, должно быть, был прав насчет вас. — Она весело посмотрела на него. — Но как вы могли? В ней же все было фальшивым, с головы до пят!

— Фальшивым?.. — Несмотря на давность этой истории и то, что он был сыт ею по горло, в нем заговорил собственнический инстинкт мужчины и отверг обвинение.

Мисс Вайнер поймала его взгляд и рассмеялась:

— О, я имела в виду только внешне! Знаете, она часто заходила ко мне в комнату после тенниса или вечером, причесаться и подкраситься, когда у них там продолжалось; и уверяю вас, она разбиралась на части, как мозаика. Больше того, я, бывало, говорила Джимми… просто чтобы позлить его: «Спорим на что угодно, я не ошибаюсь, потому как знаю, она никогда не осмеливалась разде…» — Она прервалась на полуслове, смутившись, и ее лицо стало цвета сердцевины раскрывшейся розы.

В такой ситуации Дарроу спасли внезапно нахлынувшие воспоминания, и он не удержался от смеха, простодушно подхваченного ею.

— Конечно, — проговорила она сквозь смех, — просто я хотела поддразнить Джимми…

Ее веселье было ему несколько неприятно.

— Все вы одинаковы! — воскликнул он, чувствуя необъяснимую досаду.

Она мгновенно это заметила — ничего не упускала!

— Вы сказали это потому, что подумали, я злорадна и завистлива? Да — я завидовала леди Ульрике… О, не из-за вас или Джимми Бранса! Просто у нее было почти все, что мне всегда хотелось иметь: наряды, развлечения, авто, поклонники, прогулки на яхте, Париж — да одного Парижа было достаточно! И может ли, по-вашему, девушка видеть такое перед собой изо дня в день и не задаться вопросом, почему некоторым женщинам, имеющим ничуть не больше прав на это, все само сыплется в руки, тогда как другие пишут приглашения к обеду, разбираются со счетами, делают копии списка необходимых визитов, приводят в порядок гольфы, подбирают ленты и следят за тем, чтобы собак вовремя обработали серой. В конце концов, каждый может посмотреть на себя в зеркало!

Последние слова она буквально выкрикнула, и в них прозвучало нечто большее, нежели раздраженное тщеславие, но он не отреагировал на них, пораженный тем, как изменилось при этом ее лицо. Под набежавшими облаками возбуждения оно уже не было раскрывшейся чашечкой цветка, но темным мерцающим зеркалом, в котором отражались неведомые глубины чувства. Девушка-то с характером — это видно, подумалось ему, и, похоже, она прочла эту мысль в его глазах.

— Вот такие университеты я прошла у миссис Мюррет — и никаких других не кончала, — сказала она, пожав плечами.

— Боже!.. Так долго у нее пробыли?

— Пять лет. Пробыла там дольше остальных, — сказала она так, словно этим можно гордиться.

— Теперь это позади, слава богу!

Вновь на ее лицо набежала различимая тень.

— Да… теперь я достаточно далека от этого.

— Можно поинтересоваться, что собираетесь делать дальше?

Она на секунду задумалась, прикрыв веки, затем ответила с достоинством:

— Еду в Париж, учиться на актрису.

— На актрису? — Дарроу в смятении уставился на нее. Все его смешанные, противоречивые впечатления о ней враз изменились после такого признания, и, чтобы скрыть удивление, он беспечно добавил: — Значит… все же увидите Париж!

— Едва ли это будет Париж Ульрики. Париж сплошных удовольствий.

— Действительно, едва ли. — Подлинное сочувствие побудило его продолжить: — Есть ли у вас… кто-то влиятельный, на кого вы можете рассчитывать?

Она ответила небрежным смешком:

— Никого, кроме себя. И никогда не было.

Ответ был ожидаемым, и он оставил его без внимания.

— Но вы хотя бы представляете, какая конкуренция в этой профессии?

— Очень ясно представляю. Но я не могу жить как прежде.

— Разумеется, не можете. Но поскольку, по вашим словам, вы терпели это дольше остальных, разве нельзя было продержаться хотя бы еще немного, пока не появится нечто вроде надежной вакансии?

Она помолчала, затем перевела безразличный взгляд на окно, поливаемое дождем.

— Не пора ли нам трогаться? — спросила она с надменной беззаботностью, которую скорее можно было ожидать от леди Ульрики.

Дарроу, удивленный произошедшей в ней переменой, но видя за подобной реакцией замешательство и досаду, встал и снял со спинки стула ее жакет, который она повесила просушиться. Когда он протягивал его ей, она метнула на него быстрый взгляд.

— Дело в том, что мы поссорились, — вырвалось у нее, — и я ушла вчера вечером, осталась без ужина — и без жалованья.

— Вот как! — охнул он, прекрасно понимая, какими печальными последствиями может грозить подобный разрыв с миссис Мюррет.

— И без рекомендательного письма! — добавила она, продевая руки в рукава жакета. — А теперь, похоже, и без кофра, — но не вы ли сказали, что до отплытия есть время еще раз поискать на станции?

Время для поиска еще было, но новая попытка закончилась разочарованием, поскольку они не могли отыскать ее кофр в огромной груде багажа, в которой добавилось беспорядка с прибытием очередного курьерского из Лондона. Это обстоятельство вызвало в мисс Вайнер кратковременное замешательство, но она быстро смирилась с необходимостью в любом случае продолжать путешествие, и ее решимость подвигла Дарроу окончательно отмести сомнения, следовать ему дальше в Париж или возвращаться в Лондон.

Похоже, надежда иметь в его лице попутчика воодушевила мисс Вайнер, что было подкреплено его предложением запросить телеграммой Чаринг-Кросс о пропавшем кофре; и он оставил ее ждать в пролетке, а сам помчался на телеграфную станцию. Запрос отправили; он собрался возвращаться, но тут его осенило, и он написал послание своему слуге в Лондоне: «Если после моего отъезда придут письма с французскими марками, немедленно переправь их мне в отель „Терминал“, Гар-дю-Нор,[1] Париж».

Затем присоединился к мисс Вайнер, и они покатили под дождем обратно к пристани.

III

Едва поезд выехал из Кале, она уткнулась головой в уголок сиденья и уснула.

Сидя напротив нее в купе, в которое он ухитрился не пустить других пассажиров, Дарроу с любопытством разглядывал ее. Он никогда не видел лица, так быстро меняющегося. Минуту назад оно было как поле маргариток, волнующихся под летним ветерком; и вот уже в неверном бледном свете светильника над головой оно несет на себе жесткую печать переживаний, как будто еще мягкая масса застыла прежде, чем ее округлости успели оформиться; и он растроганно смотрел, как тень заботы ложится на нее, пока она спит.

История, которой она поделилась с ним в сопящем качающемся вагоне и в буфете в Кале — он настоял на предложении возместить ей ужин, которого она лишилась у миссис Мюррет, — позволила составить о ней более четкое представление. С момента, когда она оказалась в нью-йоркской школе-интернате, куда ее после смерти родителей поспешил отдать занятой опекун, она была одинока в суматошном и равнодушном мире. Вообще о ее юности можно было сказать одной фразой: все вокруг были слишком заняты собой, чтобы позаботиться о ней. Опекун, гнувший спину в крупном банкирском доме, был поглощен «конторой», его жена — своим здоровьем и религией; Лаура же, ее старшая сестра, то замужеством, то разводом, то новым замужеством и во все эти периоды — стремлением достичь некоего смутного «артистического» идеала, на что опекун и его жена смотрели косо, использовала их неодобрение (как предполагал Дарроу) в качестве предлога, чтобы не беспокоиться о бедной Софи, для которой, возможно по этой причине, осталась воплощением недостижимой романтической мечты.

Со временем удар, случившийся у опекуна, катастрофическим образом сказался на его финансовом положении, и после его горько оплаканной смерти стало очевидно, что невозможно выделить наследство, причитающееся его подопечной. Никто так искренне не сожалел об этом, как его вдова, которая видела в сложившейся ситуации лишнее доказательство того, что жизнь ее супруга была принесена в жертву бесчисленным обязанностям, возложенным на него, и которая едва ли могла бы — если бы не внушения церкви — заставить себя простить юную девушку, косвенно ускорившую его конец. Софи не возмутило такое отношение. Собственно, смерть опекуна опечалила ее куда больше, нежели потеря своего незначительного состояния. Оно было лишь средством держать ее в кабале, и его исчезновение стало поводом броситься в бескрайнее яркое море жизни, окружавшее остров — ее неволю. Первый раз она вышла на берег — благодаря вмешательству дам, которые следили за ее образованием, — в классе школы на Пятой авеню, где в течение нескольких месяцев она выполняла роль амортизатора между тремя деспотическими детьми и их эскортом из нянек и учителей. Слишком настойчивое ухаживание камердинера их папаши принудило ее к бегству из сей тихой гавани, вопреки прямому совету ее школьных наставниц, подразумевавшему личное знание, что благовоспитанности и чувства собственного достоинства всегда бывает достаточно, чтобы охладить самые необузданные страсти. В точности такой же опыт вдовы опекуна и печальный давешний случай в жизни Лауры, оставившие след в их душе, не побудил ни одну из этих дам вмешаться, и, таким образом, Софи оставалось полагаться лишь на собственные силы.

Школьная подруга родом со Скалистых гор, к которой приехали в Европу отец и мать, предложила Софи сопровождать их и, пока предки под присмотром человека из туристического агентства лечат свои хвори на модных водах, вместе «развлекаться». Дарроу заключил, что совместные «развлечения» с Мейми Хоук были разнообразными и веселыми, но этот относительно блистательный период в жизни Софи длился недолго из-за побега безрассудной Мейми с актером-сердцеедом, последовавшим за ней из Нью-Йорка, и стремительного возвращения родителей для переговоров о выкупе своего чада.

Именно в то время — после передышки в окружении сострадательных американских друзей в Париже — мисс Вайнер попала в мутный водоворот, кипевший вокруг миссис Мюррет. Нашли ее для Софи безденежные соотечественники, и частично из-за них (потому что они были исключительно милы и наивны, легковерные бедняги) она так надолго задержалась в кошмарном доме в Челси. Чета Фарлоу, объяснила она Дарроу, была лучшими друзьями, которых она когда-либо имела (и единственными, кто когда-либо «был добр» к Лауре, которую они видели однажды и которою восхищались); но, даже прожив в Париже двадцать лет, они оставались непростительно простодушными ангелами и были совершенно убеждены, что миссис Мюррет — женщина исключительного интеллекта, а ее дом в Челси — «последний оставшийся салон» (известно ли Дарроу, что такое салон?). И она не хотела открывать им глаза, зная, что это фактически значит вновь сесть им на шею, и, кроме того, чувствовала после предыдущей истории срочную необходимость любой ценой добиться известности, чтобы приобрести прочное положение, а кроме этой возможности, заметила она с легким смешком, другой ей за все эти годы не представилось.

Она набрасывала картину того, как складывалась ее жизнь, легкими быстрыми мазками и тоном, в котором звучал фатализм со странным оттенком горечи. Дарроу понял, что она делит людей по признаку большей или меньшей «удачи» в жизни, но, видимо, не держит обиды на неведомую силу, отмерявшую сей дар в столь неравных долях. Удача или выпадала на твою долю, или же нет, а пока ты могла лишь смотреть со стороны и довольствоваться самым малым, например наблюдать «представление» у миссис Мюррет и обсуждать всяческих леди Ульрик и прочих особ, озаренных светом рампы. И конечно, в любой момент калейдоскоп мог повернуться и расцветить твои серые будни.

Молодой человек, привычный к более традиционным взглядам, находил в подобной беспечной философии своеобразное очарование. Джордж Дарроу имел опыт общения с самыми разными представительницами женского рода, но женщины, с которыми он общался чаще, были или бесспорные леди, или нет. Благодарный тем и другим за их умение служить мужчине с более сложным нравом и готовый допустить, что если они и не созданы с этой целью, то стали такими в процессе эволюции, он инстинктивно разграничивал в уме эти две группы, избегая того промежуточного сообщества, которое пытается примирить оба взгляда на жизнь. Богема казалась ему менее достойной, нежели две другие группы, и ему нравились прежде всего люди, которые шли насколько могли далеко в своей приверженности к независимости, — нравились ему леди и их соперницы, равно не стеснявшиеся выставлять себя такими, какие они есть. На самом деле нельзя было сказать, что у него не было знакомств среди третьего типа женщин, — достаточно леди Ульрики, чтобы напомнить ему об этом; но от этого знакомства у него осталась неприязнь к женщине, использующей привилегии одного класса, дабы скрывать привычки другого.

Что до юных девушек, то он никогда особо не думал о них после своей первой любви к той, кто впоследствии стала миссис Лит. Та история — при взгляде на нее из сегодняшнего дня, — казалось, имела не большее отношение к реальности, нежели бледная декоративная композиция к привольному великолепию летнего пейзажа. Он уже не понимал ни давнего своего неистово бившегося и мечтательно замиравшего юного сердца, ни ее загадочной порывистости и уклончивости. Был мучительный момент, когда он терял ее, — неистовый бунт инстинктов юности против непреклонной судьбы, но первая же волна более сильного чувства смела напрочь все отчаяние, оставив лишь легкий след той истории, и память превратила Анну Саммерс в образ священный, но неинтересный.

Впрочем, подобные обобщения ему было свойственно делать, когда он только начинал набираться жизненного опыта. Чем больше он узнавал жизнь, тем чаще находил ее непредсказуемой и научился доверять собственным впечатлениям, не чувствуя юношеской потребности поверять их другим. Это девушка, сидящая напротив, пробудила в нем скрытую склонность к сопоставлению. Она отличалась от дочек богачей очевидным знакомством с реальной жизнью, знанием, предельно далеким от их теоретической опытности; и все же Дарроу казалось, что все пережитое сделало ее свободной, но без упрямства, уверенной в себе, но без лишнего апломба.

В Амьене станционные огни, ворвавшиеся в купе, разбудили мисс Вайнер, и, не меняя позы, она подняла веки и взглянула на Дарроу. В ее взгляде не было ни удивления, ни смущения. Она как будто мгновенно осознала не столько, где находится, сколько то, что она вместе с ним; и это, кажется, успокоило ее. Она даже не повернула головы, чтобы оглядеться, а продолжала смотреть на него с легкой улыбкой во взгляде, отчего ее лицо словно озарялось изнутри, тогда как губы сохраняли сонную расслабленность.

Станционные огни перекрестно били в глаза, с платформы доносились крики и торопливый топот пассажиров. В купе сунулась голова, и Дарроу бросился защищать их уединение; но захватчик оказался всего лишь кондуктором, совершающим обход поезда. Тот прошел дальше; огни и голоса станции остались позади, сменившись необъятной мглой и глухим гулом, когда поезд, протяжно содрогнувшись, покатил в темноту.

Голова мисс Вайнер снова откинулась на спинку сиденья, и темная волна волос поднялась надо лбом. От вагонной качки из-за уха выбился локон, и она убрала его каким-то мальчишечьим движением, не отрывая глаз от своего спутника.

— Вы не слишком устали?

Она с улыбкой покачала головой.

— Мы прибудем около полуночи. Следуем почти точно по расписанию. — Он поднес руку с часами к лампе, дабы убедиться, что не ошибается.

Она сонно кивнула:

— Все хорошо. Я телеграфировала миссис Фарлоу, что им нет необходимости встречать меня на вокзале, но они предупредят консьержа насчет меня.

— Вы позволите отвезти вас к ним?

Она вновь кивнула, и ее глаза закрылись. Дарроу было очень приятно, что она не делала попыток завязать разговор или притвориться, что ей не хочется спать. Он сидел, наблюдая за ней, пока ее верхние ресницы не сомкнулись с нижними и их тень не легла на щеки, затем встал и накинул занавеску на лампу; купе погрузилось в синеватые сумерки.

Садясь на свое место, он подумал, насколько иначе в этой ситуации повела бы себя Анна Саммерс — или даже Анна Лит. Та не стала бы много разговаривать, не стала бы даже выказывать беспокойство или смущение, важнее для нее в этом положении было бы быть не естественной, но тактичной. Необычность ситуации не позволила бы ей заснуть, или, если бы усталость на минуту сморила ее, она бы вздрогнула и проснулась, спросив себя, где это она и как тут оказалась, да в порядке ли прическа; и было бы достаточно шпилек и зеркальца, чтобы прийти в себя как ни в чем не бывало…

Так размышляя, он подумал, что, быть может, «тепличные» годы девичества сделали ее неприспособленной к последующему столкновению с реальной жизнью. Насколько ближе к той оказалась миссис Лит благодаря замужеству и материнству и этим прошедшим четырнадцати годам? Что такое вся эта ее сдержанность и уклончивость, как не результат мертвящего процесса формирования из нее «леди»? Свежесть, которою он так восхищался, была похожа на неестественную белизну цветов, выращенных в темноте.

Оглядываясь назад на те несколько дней, проведенных вместе, он увидел, что их общение было окрашено — с ее стороны — теми же сомнениями и осторожностью, которые охлаждали их былую близость. Снова у них появилось время для счастья, и она тратила его впустую. Как в девичестве, ее глаза обещали то, что губы страшились исполнить. Она все еще боялась жизни, ее жестокости, ее опасности и таинственности. Она все еще была избалованной маленькой девочкой, которая не может оставаться одна в темноте… Его память устремилась в прошлое, к их молодости, всплывали давно забытые подробности той истории. Как хрупка и смутна была встававшая перед ним картина! Они, он и она, были словно призрачные любовники с греческой вазы, вечно стремящиеся друг к другу и которым вовек не соединиться.[2] Он до сих пор не был уверен, что именно их разлучило: они разошлись столь же невзначай, как разлетаются семена одуванчика от дуновения летнего ветерка…

Сама неопределенность, смутность воспоминания добавила ему мучительную остроту. Он чувствовал мистическую боль родителя, на глазах которого только что издал последний вздох и умер ребенок. Почему так произошло? Ведь какое-нибудь малейшее внешнее воздействие — и все могло бы пойти совершено иначе! Если бы она тогда принадлежала ему, он бы постарался, чтобы жар горел у нее в крови и сияли глаза: чтобы она стала истинной женщиной. Он размышлял об этом с опустошенностью, которая есть горчайший плод опыта. Любовь, подобная его любви, могла стать для нее божественным даром самовозрождения; а теперь он видел, что она обречена стареть, повторяя те же самые жесты, подхватывая те же слова, которые всегда слышала, и, возможно, так и не догадается, что сразу за ее застекленным и занавешенным сознанием жизнь уплывает прочь и бездонная тьма усеяна огнями, как ночной пейзаж за окнами поезда.

Поезд замедлил бег, проезжая сонную станцию. Дарроу оглядел свою спутницу, на которую падал отсвет станционных фонарей. Голова ее склонилась к плечу, губы слегка раскрылись, и тень верхней падала на нижнюю, углубляя ее цвет. От вагонной тряски у девушки снова выбился локон. Он порхал над ее щекой, как коричневое крыло над цветами, и Дарроу почувствовал сильнейшее желание наклониться к ней и заправить тот за ухо.

IV

Когда по пути с Северного вокзала их такси, свернув, нырнуло в ослепительную реку больших бульваров, Дарроу подался вперед и показал на сверкающий театральный подъезд:

— Вон там, смотрите!

Над входом пылало, выведенное огненными буквами, имя великой актрисы, чьи завершающиеся гастроли с необыкновенно оригинальной пьесой были темой обширных статей в парижских газетах, которые Дарроу принес в Кале в их купе.

— Это то, что вы должны увидеть, прежде чем станете на двадцать четыре часа старше!

Девушка увлеченно проследила за его жестом. Она окончательно проснулась, была бодра и оживленна, словно головокружительная уличная молва пьянила ее, как вино.

— Сердан? Это там она играет?

Девушка высунула голову из окна машины и вся напряглась, оглядываясь на священные врата. Когда такси пролетело мимо, она со вздохом удовлетворения рухнула обратно на сиденье.

— Восхитительно просто знать, что она там! Представьте, никогда не видела ее. Когда я была тут с Мейми Хоук, мы никуда не ходили, кроме мюзик-холлов, потому что я не понимала французского, а когда потом вернулась сюда, к дорогим моим Фарлоу, то не имела ни гроша и не могла позволить себе театр, да и они не могли; так что если только их друзья приглашали нас куда-нибудь — и один раз мы видели трагедию, написанную знакомой румынской дамой, а еще — «Друг Фриц»[3] в «Комеди Франсез».

Дарроу засмеялся:

— Теперь вы обязаны исправиться. «Головокружение» — превосходная пьеса, и Сердан в ней блистает. Вы должны пойти завтра вечером со мной посмотреть на нее — с друзьями, конечно… То есть, — добавил он, — если будет какая-либо возможность достать билеты.

Уличный фонарь осветил ее сияющее от радости лицо.

— Вы правда возьмете нас с собой? Как забавно — думать, что завтра уже наступило!

Было удивительно приятно иметь возможность доставить ей такое удовольствие. Дарроу не был богат, но с трудом мог представить себе ощущения людей с такими же, как у него, вкусами и тонко чувствующих, для которых вечер в театре означал бы непозволительную роскошь. В голове у него прозвучал ответ миссис Лит на вопрос, видела ли она эту пьесу. «Нет. Я, конечно, собиралась, но в Париже человек всегда невероятно занят. И по том, меня просто тошнит от Сердан — вечно тебя волокут посмотреть ее».

Таково было обычное отношение к подобным возможностям в обществе, в котором он вращался. Слишком они были многочисленны, что даже вызывало раздражение, заставляло ограждать себя от них! Он даже вспомнил, как удивлялся тогда, действительно ли истинно прекрасный вкус, вещь исключительная, способен притупиться вследствие привычки; действительно ли красота настолько быстро насыщает, что потребность в ней можно сохранить, только испытывая в ней нужду. Во всяком случае сейчас предоставлялась прекрасная возможность провести эксперимент с такого рода голодом: ему почти захотелось остаться в Париже достаточно долго, чтобы измерить, насколько восприимчива мисс Вайнер.

Она все не могла забыть о его обещании:

— О, это так прекрасно! Думаете, вы сможете достать билеты? — А потом, после паузы, наполненной бьющей через край признательностью: — Вы, наверное, сочтете меня отвратительной?.. Но что, если это для меня единственная возможность?.. Так если вы не сможете достать билеты на всех, то постарайтесь достать хотя бы для меня. В конце концов, Фарлоу, возможно, уже видели эту пьесу!

Он, разумеется, не считал ее отвратительной, а лишь еще более обаятельной в своей естественности, не стесняющейся показать откровенную жадность изголодавшейся юности.

— Вы так или иначе пойдете! — весело пообещал он, и она с довольным вздохом откинулась на спинку сиденья, а их такси катило по тускло освещенным улицам квартала за Сеной, где жили Фарлоу.

Эта короткая поездка вспомнилась ему на следующее утро, когда он отворил окно, впустив в номер ранний грохот Северного вокзала.

Девушка была тоже здесь, в соседнем номере. Это первое, о чем он подумал, едва проснувшись. Следом возникло облегчение оттого, что, благодаря неожиданному повороту событий, у него появилась обязанность. Осознать, пробудившись, необходимость действия, волей-неволей отложив бесплодные размышления о тайных обидах, — это вполне стоило благодарности, даже если легкое приключение, в которое он оказался втянут, не вызовет у него инстинктивного любопытства посмотреть, к чему оно приведет.

Когда он и его спутница вчера вечером подъехали к дверям дома Фарлоу на рю де ла Шез, они обнаружили, после неоднократных попыток взять его приступом, что Фарлоу больше там не живут. Те неделю назад покинули не только квартиру, но и Париж; а разрыв мисс Вайнер с миссис Мюррет был слишком стремительным, чтобы письмо и телеграмма успели застать американцев. Оба сообщения, несомненно, все еще лежали на полке в конуре консьержа; но ее хозяин, будучи вытащен из своей норы, мрачно отказывался позволить мисс Вайнер проверить это и только бросил, задобренный монетой Дарроу, что американцы уехали в Жуани.

Следовать за ними в тот поздний час было явно невозможно, и мисс Вайнер, расстроенная, но не обескураженная, просто согласилась с предложением Дарроу вернуться на остаток ночи в отель, в который он отправил свой багаж.

Поездка обратно в предрассветной тиши, в ночном блеске бульвара, блекнущем вокруг них, как обманчивые огни дворца чародея, произвела на нее такое впечатление, что она, казалось, забыла о собственном затруднительном положении. Дарроу подметил, что она не чувствует красоту и таинственность окружающего так же остро, как чувствует воздействие его человеческого содержания, все его скрытые эмоциональный и авантюрный смыслы. Когда они проезжали темную колоннаду «Комеди Франсез», отчужденного и похожего на храм в свете меркнущих фонарей, он почувствовал, как она сжала его руку, и услышал ее восклицание: «Там есть то, что мне так отчаянно хочется увидеть!» — и всю обратную дорогу до отеля она продолжала с практичной дотошностью и простодушной жаждой подробностей расспрашивать его о театральной жизни Парижа. Слушая ее, он снова поражался тому, как ее естественность разряжала напряженность ситуации, оставляя лишь приятный оттенок дружеского общения. Эпизод этот, который можно было бы загодя определить как «щекотливый», в итоге оказался вне таких определений, подобно рассветной прогулке с дриадой в росистом лесу, и Дарроу сказал себе, что человечеству никогда не пришлось бы изобретать тактичность, если бы оно сперва не придумало сложных социальных отношений.

Прощаясь, они уговорились, что утром он узнает, когда отправляется поезд в Жуани, и проводит ее до станции, но за завтраком, ожидая затребованного расписания, он снова вспомнил ее радостную реакцию на возможность увидеть Сердан. Конечно, жаль было — поскольку эта самая неуловимая и непредсказуемая из актрис на следующей неделе уезжала в Южную Америку — упустить, возможно, последний шанс увидеть ее в ее величайшей роли; и Дарроу, одевшись и сделав необходимые выписки из расписания, решил представить результаты своих размышлений обитательнице соседнего номера.

Дверь мгновенно открылась на его стук, и мисс Вайнер возникла на пороге; ее словно окунули в некую искристую субстанцию, отчего завились все ее развившиеся завитки и облекли ее мерцанием молодой листвы.

— Как я вам нравлюсь? — крикнула она и, уперши руку в бок, сделала оборот перед ним, словно демонстрируя чудо французского пошива.

— Наверное, пропавший кофр нашелся, и, скажу я вам, его стоило искать!

— Вам нравится мое платье?

— Я в восторге! Я всегда восхищаюсь новыми платьями — но не хотите ли вы сказать, что это платье не новое?

Она торжествующе рассмеялась:

— Нет, нет, нет! Мой кофр не отыскался, и это всего лишь старая тряпка, что была на мне вчера. Но я не знаю случая, чтобы уловка не срабатывала! — И когда он непонимающе посмотрел на нее, радостно объяснила: — Мне всегда приходилось одеваться во всякие унылые обноски, и, когда остальные щеголяли в нарядном и модном, я чувствовала себя ужасно несчастной. Так что однажды, когда миссис Мюррет неожиданно позвала меня вниз, чтобы заполнить свободное место за обеденным столом, я вдруг подумала: а что, если покрутиться вот так и спросить у каждого: «Как я вам нравлюсь?» И знаете, все попались на эту уловку, даже миссис Мюррет, которая не узнала моих перелицованных и перекрашенных тряпок и сказала мне потом, что это ужасно дурная манера — одеваться так, словно я какая-то фигура, которая, предполагается, всем известна! И с тех пор, когда мне особенно хотелось хорошо выглядеть, я просто спрашивала людей, что они думают о моем новом наряде; и они всегда, всегда попадались на эту уловку!

Она так живо представила свое объяснение, что Дарроу почувствовал: цель достигнута.

— Вот вам и подтверждение вашего призвания, — вскричал он, — конечно же, вы должны увидеть Сердан! — И, заметив, как вытянулось ее лицо при этом упоминании о перемене в ее видах на будущее, поспешил изложить свой план.

Он видел, как легко ей что-то объяснять. Она или принимала его предложение, или не принимала, но хотя бы не тратила время на возражения и споры или пустое жертвоприношение идолам конформизма. Уверенность, что можно почти наверняка повлиять на нее, позволила ему почувствовать: он становится ей достаточно близок, чтобы убедить не устраивать необдуманную погоню за ее друзьями.

Да, несомненно, было бы глупо, сразу согласилась она, в случае таких расплывчатых ангелов, как чета Фарлоу, мчаться за ними, не имея более определенного подтверждения, что они обосновались в Жуани и, обосновавшись там, смогут приютить ее у себя. Слишком вероятно, признала она, что они уехали туда из соображений экономии и живут в слишком стесненных условиях, чтобы ей хватило там места; и в таком случае будет нехорошо сваливаться им как снег на голову. Простейший способ выяснить, что и как, — это вернуться на рю де ла Шез, где в это более подходящее для разговоров время консьерж, может, будет менее скуп на подробности; тогда, в зависимости от того, что он сообщит, она и решит, что ей предпринять дальше.

Постепенно, по намекам на их необъяснимое бегство, ей стало ясно, что положение Фарлоу, скорей всего, действительно не таково, чтобы внезапно вторгаться к ним. Беспокойство за друзей заставляло ее полностью забыть о себе, и Дарроу с несоразмерным случаю удовольствием отметил это свойство ее характера. Она согласилась, что было бы хорошо немедленно отправиться на рю де ла Шез, но на предложение поехать туда на машине возразила, что не пройтись пешком по Парижу — это «потеря», и они зашагали по оживленным шумным улицам.

Прогулка была достаточно долгой, чтобы он многое узнал о девушке. После ночной грозы воздух был свеж и чист, и Париж сиял во всей своей утренней красе под небом, похожим на необъятные мокрые бело-голубые простыни; но Дарроу вновь обратил внимание на то, что ее зрительная чуткость была менее острой, нежели чуткость к тому, что добрые Фарлоу — которых он, казалось, уже давно знал — наверняка назвали бы «интересом к человеческому». Она, похоже, не воспринимала богатства форм и красок, оно не пробуждало ее воображения, и зрелище, открывавшееся им, — всегда в живописном блеске, столь ценном для ее спутника, — рассыпалось под ее испытующим взглядом на тысячи мелких подробностей: товары в магазинах, характер и род занятий прохожих, отражающиеся в их лицах, уличные вывески, названия отелей, мимо которых они проходили, пестрота и яркость цветов в тележках, неповторимый облик церквей и общественных зданий, которые привлекали ее взгляд. Но больше, догадывался он, ей нравилось быть просто свободной, шагать по другой стране в солнечный денек, молоть языком в свое удовольствие, постукивать каблучками в такт могучей музыке города. Ее наслаждение свежим воздухом, свободой, сверканием утра неожиданно позволило вообразить ее душное прошлое; не было для Дарроу безразлично и то, что его присутствие явно много добавляло к этому ее наслаждению. Она должна была ценить в нем хотя бы лишь благосклонного слушателя, догадывался он. Девушке до смерти хотелось поговорить с кем-то, выпустить на волю свои бедные робкие подавляемые чувства. За внезапным взрывом откровенности стояли годы скрытности; и жалость, которую она внушала, заставила Дарроу пожелать, чтобы она в полной мере использовала эти несколько часов свободы.

У нее был талант мгновенно давать определения вещам, и ответы на его вопросы о жизни, которую она вела с четой Фарлоу между эрами Хоуков и Мюррет, открыли перед ним своеобразную сторону парижского быта. Сами Фарлоу — он художник, она «журналистка» — зримо предстали перед ним во всем их бескорыстном простодушии: пожилая пара из Новой Англии со смутной жаждой гражданской свободы, жившая в Париже так, словно то был какой-нибудь массачусетский пригород, уповая на «возвышенную сторону» галльской натуры. С равной живостью девушка описала ему фигуры, составлявшие круг знакомых, что был для миссис Фарлоу источником «Внутреннего взгляда на французскую жизнь», публиковавшегося под ее именем в ведущем новоанглийском журнале: румынскую даму, приславшую им билеты на постановку ее трагедии; пожилого французского господина, который после недельного пребывания в британском Фолкстоуне принялся переводить английские романы для провинциальной периодики; даму из Уичиты, штат Канзас, пропагандистку свободной любви и отмены корсета; вдову пастора из Торки, который написал «Путеводитель по иностранным картинным галереям для английских дам»; и русского скульптора, который питался одними орехами и «почти наверняка» был анархистом. Они составляли ядро этого общества, периферию же — музыканты, архитекторы и прочие американские студенты, которые успешно представлялись богатому воображению миссис Фарлоу «центром университетской жизни», «Салоном Фобур Сен-Жермен», группой парижских «интеллектуалов» или «срезом» монмартрского общества; но даже ее способности извлекать из общения с этими людьми самый разнообразный литературный материал было недостаточно для постоянного поддержания «Внутреннего взгляда», и бывали дни, когда — пейзажи мистера Фарлоу в равной мере не находили покупателя — временное отступление в провинцию (впоследствии используемое для «Картинок усадебной жизни») становилось для отважной пары необходимым.

Пять лет пребывания в мире миссис Мюррет, вместе с усилением нежности Софи к чете Фарлоу, почти не оставили у нее иллюзий об их возможности устроить ее судьбу; и она не скрывала от Дарроу, что ее планы относительно театра были самые неопределенные. Они зависели главным образом от проблематичной благосклонности престарелой комедиантки, с которой миссис Фарлоу была поверхностно знакома (и широко использовала это знакомство в своих заметках «Звезды французской сцены» и «За кулисами „Комеди Франсез“») и которая однажды слышала, как мисс Вайнер декламировала «Майскую ночь» Альфреда Мюссе, и выказывала знаки одобрения.

— Но я, конечно, знаю, чего все это стоит, — бросила девушка в очередном проблеске проницательности. — И потом, вряд ли такое несчастное ископаемое, как мадам Доль, способна сейчас заставить прислушаться к себе, даже если она действительно думает, что я талантлива. Но она может представить меня нужным людям, или хотя бы порекомендовать. Если бы мне удалось достаточно заработать, чтобы брать уроки, я бы прямо пошла учиться к кому-нибудь из великих. Я очень надеюсь, что Фарлоу подыщут мне такую возможность — работу в какой-нибудь американской семье в Париже, которая захочет, как семейство Хоук, чтобы я «сопровождала» их, и которая оставит мне достаточно времени для учебы.

На рю де ла Шез они мало что узнали, кроме точного адреса четы Фарлоу и того, что перед отъездом те передали квартиру в поднаем. Добыв эти сведения, Дарроу предложил мисс Вайнер пройтись по набережной до маленького ресторанчика с видом на Сену и там за plat du jour[4] обсудить, что делать дальше. От долгой прогулки у нее раскраснелись щеки, свидетельствуя о том, что она нагуляла здоровый аппетит, удовлетворить который не возражала в компании Дарроу. Вернувшись к реке, они зашагали в направлении Нотр-Дама, то и дело останавливаясь из-за непреодолимой тяги молодого человека застывать над книжными развалами или любоваться красотой открывающихся панорам. Два года его глаза были вынуждены довольствоваться атмосферными эффектами Лондона, таинственным слиянием темного нагромождения зданий и низкого неба цвета битума; и прозрачность французского воздуха, что делала зеленые сады и серебристый камень столь классически ясными и одновременно гармонично сочетающимися, поражала его, как будто Париж обладал живым разумом. Каждая линия строений, каждая арка мостов, самое течение полноводной светлой реки между ними способствовали этому впечатлению, все в отдельности отсылало к некой чувственной памяти; так что для Дарроу во время прогулок по парижским улицам город всегда уподоблялся разворачивавшемуся громадному гобелену, источавшему бесчисленные ароматы, которыми пропитался за столетия.

Столь богато и разнообразно было это зрелище, что оно легко могло выполнять такую несвойственную ему роль, как быть фоном восторгов мисс Вайнер. Как простой театральный задник, оно подходило для ее индивидуального приключения, и точно так же — для грядущего воплощения великих чувств. Для нее, как вновь ощутил Дарроу, когда они сидели за столиком у низенького оконца, выходящего на Сену, Париж был Парижем в силу всех его занимательных частностей, его бесконечной изобретательности по части удовольствий. Где еще, например, можно было найти миленькие тарелочки с hors d'oeuvre,[5] симметрично разложенными анчоусами, кружочками редиски и тонкими золотистыми ракушками сливочного масла или лесную землянику и кувшинчики со сливками, которые придавали их трапезе утонченный оттенок деревенской простоты? Не замечал ли он, спросила она, что кухня всегда отражает национальный характер и что французская еда приготовлена с умом и воображением просто потому, что сами французы такие? А как везде в частных домах еда всегда схожа с беседой — как одинакова банальность, и та, что попадает на язык, и та, что слетает с языка? Так и представляешь, верно, что за меню будет, если фея махнет палочкой и вдруг превратит разговор за лондонским обедом в жаркое и пудинг? Она всегда считала хорошим знаком, если людям нравится ирландское рагу, — значит, они любят перемены и неожиданности и принимают жизнь такой, какая она есть; и замечательный парижский вариант этого блюда, navarin, как раз поставленный перед ними, очень похож на самый лучший разговор — такой, когда человек не может сказать заранее, на что свернет беседа!

Дарроу, наблюдая за тем, как она наслаждается их невинным пиршеством, гадал, не свидетельствует ли ее живость и жизнерадостность о природной склонности к актерству. В девушке подобного типа знающие люди мгновенно распознают дар гистриона. Но опыт склонил его к мысли, что, кроме мгновения творчества, божественный огонь в обладателях этого дара едва тлеет. Одна или две действительно умные актрисы, которых он знал, поразили его в разговоре своей тупостью или примитивной веселостью. По его мнению, кроме гениальных умов, творчество поглощает человека целиком, слишком мало оставляя для выражения его личности; и сидевшей перед ним девушке с подвижным лицом и живым воображением было предназначено творить скорее в реальности, нежели в любом подражании жизни.

Им уже принесли кофе и ликеры, когда ее мысли неожиданно вернулись к Фарлоу. Она резко вскочила и заявила, что должна немедленно отправить им телеграмму. Дарроу попросил официанта принести перо и бумагу и освободить место рядом с ее локтем для полувысохшей ресторанной чернильницы и пресс-папье; но один вид этих унылых принадлежностей словно ввел ее в ступор. Озабоченно сдвинув брови и прижав ручку к губам, она нависла над телеграфным бланком; наконец тревожно посмотрела на Дарроу:

— Просто не знаю, что писать.

— Что? Что вы остаетесь, поскольку хотите увидеть Сердан?

— Но я… я ее действительно увижу, правда? — Лицо ее радостно вспыхнуло.

Дарроу посмотрел на свои часы:

— Вы вряд ли получите ответ на телеграмму до отхода дневного поезда на Жуани, даже если выяснится, что ваши друзья смогут вас принять.

Она задумалась на секунду, постукивая ручкой по губе:

— Но я должна дать им знать, что я здесь. Должна как можно скорее узнать, смогу ли вообще остановиться у них. — Она в отчаянии отложила ручку. — Никогда не умела писать телеграммы! — вздохнула она.

— Тогда попробуйте написать письмо и сообщите, что приедете завтра.

Она с облегчением последовала его совету и энергично обмакнула перо в чернильницу, но после минутного неуверенного царапанья вновь остановилась:

— Ох, это ужасно! Просто не знаю, что писать. Ни за что на свете не признаюсь, как отвратительна была миссис Мюррет.

Дарроу не счел нужным реагировать. В конце концов, его это не касалось. Он закурил сигару и откинулся на спинку стула, лениво любуясь девушкой. В писательских муках она сдвинула шляпку на затылок, освободив непокорный локон, который просился потрогать его вчера вечером. Насмотревшись на него, он встал и отошел к окну.

Позади слышалось скрипенье пера по бумаге.

— Не хочется их беспокоить… наверняка у них и без меня достаточно забот. — Неуверенный скрип вновь замер. — Что же я такая дуреха, совсем не умею писать: все слова в страхе разбегаются, когда пытаюсь их поймать.

Он с улыбкой оглянулся, посмотрел, как она сидит, склонившись над письмом, словно школьница, мучающаяся над сочинением. Пылающая щека и насупленная бровь свидетельствовали о том, что она испытывает настоящие трудности, что это не неуклюжая попытка вызвать его сочувствие. Девушка и вправду не умела выражать мысли на бумаге, и эта неспособность отражала ее быстрый впечатлительный ум и непрекращающуюся смену чувств. Он подумал о письмах Анны Лит, точнее, о нескольких письмах, полученных много лет назад от девушки, которая была еще Анной Саммерс. Перед глазами встали изящный уверенный почерк, четко выстроенные фразы, и по внезапной ассоциации вспомнилось, что точно такой же документ в это самое время, может быть, ждет его в отеле.

Что, если действительно письмо пришло и в нем содержится полное объяснение ее телеграммы? Резкий перелом в настроении, вызванный этой мыслью, заставил его взглянуть на девушку с внезапным раздражением. Она околдовала его, будто последнего дурня, и он поразился себе: как его угораздило попусту потратить на нее полдня, когда все это время письмо от миссис Лит, может быть, лежит у него на столе. В этот момент, будь у него выбор, он бросил бы спутницу прямо здесь, но, раз уж взялся заботиться о ней, придется мириться с последствиями.

Как уже бывало, интуиция подсказала ей, что настроение у него переменилось, поэтому она вскочила и скомкала письмо.

— Какая я бестолковая; но не буду больше вас задерживать. Вернусь в отель и напишу там.

Она покраснела, и, когда глаза их встретились, он впервые за все это время заметил в ее взгляде легкое замешательство. В конце концов, может, его близость и была причиной ее смущения? Эта мысль обратила смутное раздражение ею в определенное недовольство собой. Не было никакого оправдания тому, что он ввязался в подобное приключение. Почему он не отправил девушку вечерним поездом в Жуани, вместо того чтобы убеждать ее не торопиться, и использовал Сердан в качестве предлога? Париж полон знакомых, и его досада лишь возросла, когда он подумал, что какие-нибудь приятели миссис Лит могут увидеть его на спектакле и доложат, что он был там с подозрительно хорошенькой спутницей. Мысль была очень неприятной: не хотелось, чтобы обожаемая женщина подумала, будто он может хоть на минуту забыть о ней. Да еще к этому моменту он окончательно убедил себя, что его уже ждет письмо от нее, и даже осмелился вообразить, будто в послании отменяется телеграфное повеление и она призывает его к себе немедленно…

V

Краткое «Pas de lettres»[6] на конторке портье разрушило его надежды. Миссис Лит не написала ему — и не потрудилась объяснить свою телеграмму. Дарроу отвернулся, чувствуя боль унижения. Ее скупое молчание было насмешкой над расточительностью его надежд и страхов. Он уже спрашивал портье прежде, вернувшись в отель после ланча; и сейчас, возвратившись под вечер, получил тот же отрицательный ответ. Вечерняя почта пришла, и для него ничего не было.

Взгляд на часы показал, что у него едва остается времени, дабы одеться перед тем, как отвести мисс Вайнер поужинать; но, только он направился к лифту, ему пришла в голову новая мысль, и, поспешив обратно в холл, он продиктовал очередную телеграмму: «Не отправляла ли ты сегодня письмо во Францию? Телеграфируй Терминал».

Какой-то ответ придет непременно ко времени его возвращения из театра, и тогда он будет определенно знать, собиралась миссис Лит писать ему или нет. Он поспешил наверх и с легким сердцем переоделся.

Кофр-скиталец мисс Вайнер нашел наконец свою хозяйку; и, одетая со скромным великолепием, какое он ей предложил, она сияла напротив Дарроу за ресторанным столиком. В отместку за свое уязвленное самолюбие он нашел ее прелестней и интересней, чем раньше. Ее платье, спускаясь от горла, подчеркивало, как грациозно сидит ее голова на стройной шее, а широкие поля шляпы изгибались над волосами туманным ореолом. Улыбка удовольствия играла в ее взоре и на губах, и, глядя, как девушка сияет ему между свечей, затененных абажуром, Дарроу чувствовал, что вовсе не пожалеет, если его увидят с ней на публике. Он даже беспечно обвел глазами зал в неопределенной надежде увидеть знакомых.

В театре вся оживленность слетела с нее; притихшая, сосредоточенная, она сидела, затаив дыхание, в углу ложи бенуара с видом неофита, ожидающего приобщения к священным таинствам. Дарроу сел позади нее, чтобы, глядя на сцену, видеть и ее профиль. Его тронула юная серьезность ее лица. Несмотря на то, что она успела многое пережить, и свои двадцать четыре года за плечами, она поражала его тем, как, по сути, была еще юна; и он удивлялся, как это столь мимолетное свойство могло сохраниться в удушающей атмосфере дома Мюррет. По ходу спектакля он заметил, что ее неподвижное лицо временами озаряет вспышка понимания. Она ничего не пропускала, напряженно следила за Сердан, и, когда та появлялась на сцене, у нее между бровей возникала беспокойная складка.

После первого действия она несколько минут сидела, замерев от восхищения, потом повернулась к своему спутнику и обрушила на него град вопросов. Из них он вывел, что ей менее интересно было наблюдать за развитием пьесы, чем следить за подробностями интерпретации. Каждый жест и интонация великой актрисы были подмечены и проанализированы; и Дарроу чувствовал тайное удовлетворение оттого, что к нему обращались как к авторитету в области актерского искусства. До сей поры он интересовался этим предметом просто как культурный молодой человек, которому были любопытны все формы художественного выражения; но, отвечая на ее вопросы, он находил такие ответы, которые явно поражали его слушательницу блеском и оригинальностью, да и сам он был ими не так чтобы недоволен. Мисс Вайнер было куда интересней услышать его мнение, нежели высказать собственное, и уважение, с которым она воспринимала его тирады, заставило его буквально фонтанировать идеями о театре, к вящему собственному изумлению.

Со второго действия она стала больше внимания уделять развитию пьесы, хотя скорее ее интересовало то, что она называла историей, нежели конфликт характеров, эту историю составлявший. Странно сочеталось с ее острым восприятием театра, знанием профессиональных приемов и театральных сплетен, с бойкими рассуждениями о «строчках», то есть ролях, и «занавесах» примитивно-наивное восприятие сюжета как чего-то «реально происходящего», при котором зритель присутствует, как при несчастном случае на улице или ссоре в соседней комнате. Она пытала Дарроу, действительно ли с любовниками случится беда, которая угрожает им, и, когда он напомнил ей, что не может предсказывать, поскольку уже видел пьесу, она воскликнула: «Ах, тогда, пожалуйста, не рассказывайте, что будет дальше!» — и тут же стала расспрашивать его о положении Сердан в театре и ее частной жизни. Что касается последней темы, то тут некоторые ее вопросы были из тех, что несвойственны юным девушкам, да они даже не знают, как их задавать; но она явно не сознавала этого, что говорило скорее не о ней, а о прежнем ее окружении.

Когда пришло время второго антракта, Дарроу предложил прогуляться в фойе; и, сидя там на одном из узеньких диванчиков, обитых красным бархатом, они наблюдали за толпой, текущей мимо них в сиянии светильников и позолоты. Потом, когда она пожаловалась на жару, он повел ее сквозь толчею в переполненное кафе у подножия лестницы, где через плечи посетителей им протянули бокалы с оранжадом, и, пока она потягивала через соломинку напиток, Дарроу курил сигарету с примитивным самодовольством мужчины, чья спутница привлекает взоры других мужчин.

На углу их столика лежал захватанный театральный журнал. Он привлек внимание Софи, и, сосредоточенно изучив страницу, она подняла голову и возбужденно воскликнула:

— Завтра вечером в «Комеди Франсез» дают «Эдипа»! Вы, наверное, видели его миллион раз?

Он улыбнулся в ответ:

— Вы тоже должны его увидеть. Завтра и сходим.

Она вздохнула в ответ на его предложение:

— Как я смогу? Последний поезд на Жуани отходит днем в четыре.

— Но вы еще не знаете, захотят ли ваши друзья принять вас.

— Узнаю завтра утром. Я попросила миссис Фарлоу сообщить мне телеграммой, как только получит письмо.

Чувство вины пронзило Дарроу. По их возвращении в отель после ланча она вручила ему письмо с тем, чтобы он его отправил, и с тех пор он о нем не вспоминал. Несомненно, оно все еще лежит в кармане пиджака, который он снял, переодеваясь к обеду. В смятении он отодвинул стул, словно собираясь вскочить, и это его движение заставило ее поднять голову.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. Только… знаете, не думаю, что письмо может уйти с сегодняшней почтой.

— Нет? Почему?

— Ну, боюсь, что будет слишком поздно.

Он нагнул голову, прикуривая сигарету.

Она всплеснула руками, и он с удивлением заметил, что этот жест она переняла у Сердан.

— О боже! Об этом я не подумала! Но конечно же оно дойдет до них утром?

— Полагаю, где-то утром они его получат. Знаете, французские почтальоны в провинции никогда особо не торопятся. Во всяком случае не верится, что оно дойдет сегодня вечером. — При этой мысли он почувствовал себя почти прощенным.

— Тогда, может, стоит телеграфировать?

— Я сам отправлю им телеграмму утром, если прикажете.

Пронзительный звонок известил об окончании антракта, и она вскочила на ноги:

— Идемте же, идемте! Не то пропустим начало!

Мгновенно забыв о Фарлоу, она продела руку ему под локоть, и они вернулись в зал.

Как только поднялся занавес, ее спутник перестал для нее существовать. Наблюдая за ней из своего угла, Дарроу видел, что ее рассудок восхитительно тонет под огромными волнами ощущений. Словно все ее изголодавшиеся чувства тянули чуткие щупальца к вздымающимся волнам прилива; словно все, что она видела, слышала, воображала, обрушилось на нее, заполняя пустоту на месте того, чего она была всегда лишена.

Дарроу вновь наслаждался тем, какой восторг она испытывает. Она была необыкновенно заразительна в своих эмоциях: те передавались чуть ли не физически, как некое излучение, заставлявшее кровь играть в его жилах. Не часто ему представлялась возможность изучить влияние совершенно нового впечатления на столь восприимчивую натуру, и на миг ему захотелось, чтобы струны ее души завибрировали ради его развлечения.

В следующем антракте она в смятении обнаружила, что, когда они пробивались в кафе, она потеряла красивую иллюстрированную программку, которую он ей купил. Она было хотела вернуться в кафе и поискать там, но Дарроу убедил ее, что ему ничего не стоит купить ей другую. Когда он направился за новой программкой, она, протестуя, последовала за ним до выхода из ложи, и он увидел: ее расстраивает мысль, что ему придется потратить на нее лишних несколько франков. Подобная бережливость сразила Дарроу своим контрастом с ее живой расточительностью чувств, и вновь он испытал желание исправить свою столь прискорбную небрежность.

Когда он вернулся в ложу, девушка все еще стояла у двери, и он заметил, что не только его взгляд прикован к ней. Затем нечто другое внезапно отвлекло его внимание. Поверх серых лиц парижской толпы он увидел свежую сияющую физиономию Оуэна Лита, радостно машущего ему. Стройный энергичный юноша отделился от двух столь же юных своих товарищей и пытался пробиться к другу мачехи. Более неподходящей встречи нельзя было и ожидать; его охватило смятение, и лишь в последний момент он успокоился, когда увидел, что Софи Вайнер, словно инстинктивно почувствовав опасность, растворилась в тени ложи.

Минуту спустя Оуэн Лит был уже рядом.

— Я был уверен, что это вы! Какая удача, что я вас встретил. Не пойдете ли с нами поужинать после окончания? На Монмартр или куда пожелаете. Те два парня — это мои друзья по Школе изящных искусств, оба очень хорошие ребята… Мы будем очень рады…

Какое-то мгновение Дарроу читал в его радушном взгляде продолжение: «…если дама тоже пойдет с вами»; затем оно изменилось на «Мы будем так рады, если вы пойдете с нами».

Дарроу, поблагодарив и извинившись, что не может принять приглашение, несколько минут поддерживал беседу, в которой каждое слово, каждая интонация собеседника были как резкий свет, бьющий в больные глаза. Он был рад, когда звонок призвал зрителей занять свои места и юный Лит покинул его с дружеским вопросом: «Мы увидим вас позже в Живре?»

Когда Дарроу присоединился к мисс Вайнер, первой его заботой было выяснить, окинув быстрым взглядом зал, может ли Оуэн видеть со своего места их ложу. Но из ложи юноши не было видно, и Дарроу заключил, что тот его заметил только в коридоре и не рядом с Софи. Он не очень понимал, почему ему кажется столь важным решить этот вопрос; несомненно, причиной была не столько забота о репутации мисс Вайнер, сколько неотступное видение печальных оскорбленных глаз…

По дороге обратно в отель это видение неотступно стояло перед ним, сопровождаемое мыслью, что с вечерней почтой могло прийти письмо от миссис Лит. Даже если письма еще нет, слуга мог сообщить телеграммой, что оно в пути, и при этой мысли его интерес к девушке, сидящей рядом, вновь охладел до братского, почти отеческого. Она была для него, в конце концов, не более чем обаятельным юным созданием, ее было просто приятно пригласить развлечься вечером; и, когда, уже в ярко освещенном дворе отеля, она быстро повернулась, приблизив к нему счастливое лицо, он отклонился, сделав вид, что открывает дверцу такси.

Ночной портье за конторкой, после бесплодных поисков в отделениях для почты, склонялся к тому, что письмо или телеграмма для джентльмена действительно были, и Дарроу, услышавшему это, не терпелось подняться в свой номер. Наверху к их номерам вел длинный, тускло освещенный коридор, и Софи, остановившись на пороге, перекинула через руку свой светлый плащ, а другую протянула Дарроу.

— Если телеграмма придет рано, я уеду с первым поездом; так что, полагаю, пора прощаться, мы больше не увидимся, — сказала она, и в ее глазах мелькнула легкая тень сожаления.

Дарроу, в новом приступе раскаяния, понял, что опять забыл отправить ее письмо; и, когда их руки встретились в пожатии, он поклялся себе, что, как только они расстанутся, помчится отправлять его.

— О нет, конечно, я увижу вас утром!

Лицо ее чуть дрогнуло, выражая удовольствие в ответ на его несколько неуверенную улыбку.

— В любом случае, — сказала она, — хочу поблагодарить вас за такой замечательный день.

Он заметил в ее ладони ту же дрожь, что и в лице.

— Напротив, это я должен… — начал он, поднося ее руку к губам.

Когда он отпустил ее руку и их глаза встретились, в ее глазах что-то промелькнуло, словно свет в занавешенном окне.

— Доброй ночи; вы, наверное, ужасно устали, — отрывисто сказал он и повернулся, даже не дожидаясь, когда она уйдет к себе.

Он отпер дверь своего номера и, споткнувшись в темноте о порог, нащупал выключатель. Вспыхнувший свет осветил телеграмму на столе, и он, забыв обо всем на свете, схватил ее.

«Никакого письма из Франции», — гласило сообщение.

Листок выпал из его руки; Дарроу рухнул на стул возле стола и сидел, невидяще глядя на выцветший коричневато-оливковый узор ковра. Значит, не написала; не написала, и теперь очевидно, что и не собиралась. Если бы у нее было какое-то желание объяснить свою телеграмму, она непременно написала бы ему в течение суток. Но она явно и не думала ничего объяснять, и ее молчание могло означать лишь то, что у нее не было никакого объяснения или же он ей настолько безразличен, что она не сознавала необходимости объясниться.

Оставшись с этими двумя вариантами, Дарроу испытал рецидив давней мальчишеской муки. Это уже не был вопль уязвленного самолюбия. Он сказал себе, что мог бы вынести равную боль, если бы только образ миссис Лит не пострадал, но было невыносимо думать о ней как об особе тривиальной или неискренней. Мысль эта была до того невыносима, что он почувствовал слепое желание наказать кого-то за боль, которую она причиняла.

Он угрюмо сидел, уставившись на дурацкий мутный узор ковра, и, как из тумана, перед ним вновь выплыли глаза миссис Лит. Он видел изящный изгиб ее бровей и темный взгляд, как в последний вечер в Лондоне, когда она отвернулась от него. «Полагаю, пора прощаться», — сказала она тогда, и ему пришло в голову, что она сказала напоследок то же самое, что и Софи Вайнер.

При этой мысли он вскочил и снял с крючка пиджак, в котором оставил письмо мисс Вайнер. Часы показывали без четверти час ночи, и он знал, что не имеет значения, бросит он его в почтовый ящик сейчас или рано утром; но ему хотелось очистить совесть, и, прихватив письмо, он направился к двери.

Звуки в соседней комнате заставили его остановиться. Он вновь осознал, что в нескольких футах от него, за тонкой стенкой, трепещет жадный огонек жизни. Лицо Софи упорно вставало перед ним. Сейчас оно ясно виделось ему, как лицо миссис Лит мгновение назад. С легкой улыбкой он вспомнил, как приятны были ему ее восторги сегодняшним вечером и как она впивала бесчисленные впечатления.

В нем всколыхнулось необычное чувство ее близости, позволившее ему думать, что в этот самый миг она переживает свою радость так же сильно, как он — свое несчастье. Его случай был безнадежен, но было очень легко подарить ей еще несколько часов удовольствия. И не ждет ли она этого втайне? В конце концов, если бы она очень стремилась соединиться со своими друзьями, то послала бы им телеграмму сразу по прибытии в Париж, вместо того чтобы писать письмо. Теперь он удивлялся, как его тогда не поразил столь простой способ оттянуть время. То, что она воспользовалась этим способом, не заставило его думать о ней хуже; просто у него усилилось желание воспользоваться благоприятным случаем. Бедное дитя изголодалось по развлечениям, жаждало немного личной жизни — так почему бы не дать ей шанс провести еще один день в Париже? Если он поможет ей в этом, не исполнит ли тем самым ее надежды?

При этой мысли вновь вернулась симпатия к мисс Вайнер. Девушка захватила все его внимание как возможность бежать от себя, забыться. Благодаря ее присутствию по другую сторону двери он почувствовал себя не столь ужасно одиноким и, благодарный ей за такое облегчение, с ленивым удовольствием принялся придумывать новые способы задержать ее в Париже. Он вернулся на прежнее место у стола, закурил сигару и с легкой улыбкой вообразил ее улыбающееся лицо. Попытался представить, какой эпизод прошедшего дня захотелось бы ей вспомнить в этот вот момент и какую роль он, возможно, играл в нем. Что роль немалую, в этом он был, к безусловной своей радости, уверен.

Звуки, доносившиеся время от времени из ее комнаты, более живо говорили о реальности и скопище чуждого бескрайнего одиночества, среди которого он и она на миг оказались в длинном ряду гостиничных номеров, в каждом из которых обитала собственная тайна. Близость всех этих иных тайн, окружающих их тайну, усиливала интимное ощущение присутствия девушки, и в извивах сигарного дыма ему рисовалась ее фигура, изгиб поднятых тонких юных рук, распускающих волосы, платье, спадающее сначала к талии, потом к коленям, и белизна ног, скользящих по полу к постели…

Он встал, зевнул и с дрожью потянулся, отшвырнул сигарный окурок. Взгляд, следуя за ним, упал на телеграмму, лежащую на полу. В комнате через стену наступила тишина, и он снова почувствовал себя одиноким и несчастным.

Он отворил окно, оперся скрещенными руками на подоконник и окинул взглядом бескрайние огни города, потом поднял глаза к темному небу, где сияла утренняя звезда.

VI

В «Комеди» назавтра Дарроу зевал и ерзал на своем сиденье.

День был теплым, в зале ни одного свободного места, духота, и спектакль, по его мнению, невыносимо плох. Он украдкой бросил взгляд на свою спутницу, проверяя, разделяет ли та его чувства. Ее увлеченный профиль не выдавал никакого беспокойства, но она могла изображать интерес просто из вежливости. Он откинулся в кресле, подавляя очередной зевок и пытаясь сосредоточиться на сцене. Там разыгрывались великие события, и он не был безразличен к суровой красоте древней драмы. Но трактовка пьесы казалась ему столь же душной и безжизненной, как атмосфера в зале. Актеры были те же, кому он часто аплодировал в тех же самых местах, и, возможно, этот факт усиливал впечатление застойности и условности, которое производила их игра. Безусловно, настала пора влить свежую кровь в вены отмирающего искусства. Казалось, призраки актеров давали призрачный спектакль на берегах Стикса.

Это уж точно был не самый удачный способ для молодого человека и его прелестной спутницы проводить золотые часы весеннего предвечерья. Свежесть лица отражала свежесть весны, напоминая о солнечных лучах, пробивающихся сквозь молодую листву, о журчанье ручья в траве, о дрожащей тени деревьев под ветерком на лугах…

Когда наконец убийственное хождение на котурнах было остановлено единственным антрактом, Дарроу вывел мисс Вайнер на балкон, с которого открывался вид на сквер перед театром, и повернулся к ней, проверить, разделяет ли она его впечатление от спектакля. Но ее ответный восхищенный взгляд предупредил пренебрежительную улыбку, готовую тронуть его губы.

— Зачем вы привели меня сюда? Надо было затаиться и сидеть в темноте, пока спектакль не возобновится!

— Это произвело на вас такое впечатление?

— А на вас… неужели нет? Как будто там все время были боги у них за спиной и руководили их поступками, правда? — Она сжимала перила, ее лицо то вспыхивало, то темнело от сменяющихся переживаний.

Дарроу улыбнулся, радуясь, что она получает такое наслаждение. В конце концов, когда-то давным-давно он тоже все это чувствовал; может, это была его собственная вина, а не актеров, что поэзия пьесы куда-то улетучилась… Но нет, он был прав, считая представление скучным и заезженным: просто неопытность его спутницы, невозможность для нее сравнить и оценить, позволила ей думать, что оно блестяще.

— Я боялся, что вы заскучаете и захотите уйти.

— Как заскучаю? — Она состроила обиженную гримаску. — Хотите сказать, вы считаете меня слишком невежественной и глупой, чтобы оценить спектакль?

— Нет, вовсе нет.

Ее рука все еще лежала на перилах балкона, и он на секунду накрыл ту ладонью. И увидел, как порозовела и дрогнула ее щека.

— Скажите мне, что вы думаете о пьесе, — попросил он, слегка наклонив голову и не вполне отдавая отчет в своих словах.

Она не повернула головы, но быстро заговорила, пытаясь передать ощущения от спектакля. Но она явно не привыкла анализировать свои эстетические чувства, и бурные события драмы, похоже, глубоко потрясли ее, как ураган или иной природный катаклизм. У нее не возникло литературных или исторических ассоциаций, с которыми она могла бы связать свои впечатления: курса древнегреческой литературы она явно не проходила. Но она чувствовала то, что не воспринимали многие юные особы, отличницы по классической филологии: неизбежный рок, тяготеющий над героями этой истории, страшную власть того же таинственного «случая», который дергал нити ее собственной скромной судьбы. Для нее это была не литература, но жизнь — столь же реальная, столь же близкая, как то, что происходило с ней сейчас и что произойдет через час. Увиденная в таком свете, пьеса вновь приобрела для Дарроу высочайшую и живую подлинность. Он проник в глубины ее смысла сквозь искусственные наслоения, которые нагромоздили на нее теории искусства и условности сцены, и увидел представление так, как никогда не видел: как жизнь.

После этого вопрос о бегстве отпал сам собой, и Дарроу отвел мисс Вайнер обратно в зал, чтобы, вдохновляясь ее восторгом, воскресить собственные ощущения. Но из-за длительности пьесы и гнетущей духоты он не мог сосредоточиться, и мысли его блуждали, вновь возвращаясь к событиям утра.

Он пробыл с Софи Вайнер весь день и с удивлением заметил, как быстро пролетело время. Час шел за часом, и она почти не скрывала удовлетворения оттого, что телеграммы от Фарлоу все не было. «Они напишут», — просто сказала она и тут же мыслями устремилась к счастливой возможности провести день в театре. В часы, остающиеся до спектакля, они бродили по оживленным улицам, а сидя под каштаном в ресторане на Елисейских Полях, позволили себе роскошь никуда не торопиться. Все занимало и интересовало ее, и Дарроу бесстрастно подметил, что она неравнодушна к впечатлению, которое производят ее чары. Однако в ее сознании своей привлекательности не было пошлого тщеславия, — казалось, она просто сознает это, как ноту в мелодии, и получает удовольствие от ее звучания, как певица от пения.

После ланча, за кофе, она вновь засыпала его вопросами и сама высказывалась много и разнообразно. Ее вопросы говорили о здоровом любопытстве и разносторонних интересах, а ее комментарии, как и выражение лица и все ее отношение, показывали странную смесь зрелого, не по годам, здравомыслия и обезоруживающего невежества. Когда она рассуждала о «жизни» — это слово почти не сходило у нее с языка, — она казалась ему ребенком, играющим с тигренком; и он сказал себе: придет время, и ребенок вырастет — и тигренок тоже. Между тем подобная искушенность, смягченная подобным чистосердечием, не позволяла предположить большого личного опыта или оценить его влияние на ее характер. Она могла быть любым из дюжины определимых типов или — к еще большему изумлению ее спутника и еще большей опасности для себя — изменчивым и неоформленным сочетанием их всех.

Она быстро повернула разговор на сцену. Она жаждала узнать о всех формах драматического выражения, которые предлагала театральная столица, и ее пытливость распространялась и на официальные храмы искусства, и на его менее священные прибежища. Ее подробные расспросы о пьесе, постановка которой на одной из этих последних сцен вызвала большой скандал, стали поводом Дарроу со смехом заметить: «Чтобы смотреть такое, вам нужно дождаться, пока не выйдете замуж!» — и его слова вызвали неожиданный отпор.

— Не собираюсь выходить замуж, — ответила она с девичьей безапелляционностью.

— Кажется, я уже слышал подобное!

— Конечно; от девушек, у которых от женихов отбою нет! — В ее глазах неожиданно появилось чуть ли не старческое выражение. — Видели бы вы тех немногих мужчин, которые хотели жениться на мне! Один был врач на пароходе, когда я отправилась в круиз с Хоуками: его уволили из военного флота за пьянство. Другой — глухой вдовец с тремя взрослыми дочерьми, который имел часовую лавку в Бейсуотере!.. А кроме того, — продолжала она, — я, пожалуй, не верю в замужество. Понимаете ли, я целиком за самосовершенствование и возможность жить собственной жизнью. Я ужасно современна.

И вот когда она провозгласила себя ужасно современной, его поразила ее невероятно беспомощная старомодность, однако же через миг, без всякой бравады или явного желания притворяться, она высказывала социальную аксиому, которая могла быть выстрадана только на горьком опыте.

Все это припомнилось ему, когда он сидел рядом с ней в театре и наблюдал, в каком простодушном самозабвении она следит за происходящим на сцене. Ее увлекала «история»; и в жизни, как он подозревал, ее тоже всегда занимала скорее «история», нежели ее отдаленные гипотетические последствия. Ему не верилось, что в ее душе рождается какой-то отклик…

Впрочем, не приходилось сомневаться, что чувства, которые она испытывала при этом, были глубокие и сильные: происходящее здесь и сейчас заставляло вибрировать струны ее души. Когда спектакль кончился и они вновь вышли на солнечный свет, Дарроу с улыбкой взглянул на нее:

— Ну как впечатление?

В ответ ему было молчание. Темные глаза невидяще смотрели на него. Щеки и губы были бледны, растрепавшиеся волосы, выбившиеся из-под шляпки, прилипли ко лбу влажными кольцами. Она походила на молодую жрицу, еще не отошедшую от воздействия паров пещеры.

— Бедное дитя… для вас впечатление слишком сильное!

Она со смутной улыбкой покачала головой.

— Давайте, — продолжал он, — прыгнем в такси и поедем куда-нибудь насладиться свежим воздухом и солнцем. День еще в самом разгаре, до темноты далеко; а там посмотрим, как провести вечер!

Он показал на белесую луну в туманной синеве над крышами рю де Риволи.

Она ничего не ответила, и он, подозвав такси, сказал:

— В Буа!

Когда машина повернула к Тюильри, она встрепенулась:

— Сперва мне нужно в отель. Могло прийти сообщение… в любом случае я должна решить, что мне делать дальше.

Дарроу понял, что действительность неожиданно напомнила ей о себе.

— Я должна решить, что мне делать дальше, — повторила она.

Он предпочел бы отложить возвращение в отель, убедить ее ехать прямо в Буа, пообедать там. Было довольно легко напомнить ей, что она не сможет отправиться в Жуани в этот вечер и потому не имеет значения, получит она ответ от Фарлоу сейчас или несколькими часами позже; но почему-то Дарроу не решался привести этот довод, который так естественно пришел ему на ум днем ранее. В конце концов, он знал, что она ничего не найдет в отеле… так что почему бы и не поехать туда?

Портье, будучи спрошен, не мог ничего сказать с уверенностью. Сам он ничего не получал для дамы, но в его отсутствие подчиненный мог отослать письмо наверх.

Дарроу и Софи вместе поднялись на лифте, и молодой человек, в то время как она пошла к себе, отпер свой номер и бросил взгляд на пустой стол. По крайней мере для него сообщений не было, а мгновением позже она встретила его на пороге своей комнаты ожидаемым:

— Нет… пусто!

Он без сожаления притворился, будто изумлен:

— Тем лучше! А теперь поедемте куда-нибудь? Или предпочитаете покататься на лодке в Бельвю? Вы когда-нибудь обедали там, на террасе, при свете луны? Очень недурно. Какой толк сидеть здесь и ждать.

Она стояла перед ним с недоуменным видом.

— Но когда я писала им вчера, я просила их ответить мне телеграммой. Наверное, они ужасно нуждаются, бедняжки, и подумали, что письмо будет не хуже телеграммы. — Она порозовела. — Поэтому и я написала, вместо того чтобы послать телеграмму. У меня ни гроша нет лишнего!

Никакие ее слова не могли бы вызвать у него более глубокого раскаяния. Он почувствовал, что и сам краснеет, вспоминая, какие мотивы приписывал ей в ночных терзаниях. Но в конце концов, та причина была выдумана им для оправдания собственного вероломства: он никогда по-настоящему не верил в это. Раздумья усилили его замешательство, и он хотел было взять ее за руку и признаться в нечестности.

В том, что он покраснел, она, вероятно, увидела признак невольного протеста против того, чтобы его посвящали в столь низменные подробности, поскольку продолжила со смехом:

— Думаю, вам трудно понять, что такое остановиться и задуматься, можно ли позволить себе потратиться на телеграмму? Но я всегда должна была думать о таких вещах. И теперь мне нельзя дольше тянуть — я должна попытаться попасть на ночной поезд до Жуани. Даже если Фарлоу будут не в состоянии приютить меня, я могу снять номер в гостинице: это будет дешевле, чем оставаться здесь. — Она помолчала, а потом воскликнула: — Мне следовало подумать об этом раньше, следовало послать телеграмму вчера! Но я была уверена, что получу от них известие сегодня, и мне хотелось — ах как ужасно хотелось остаться! — Она беспокойно взглянула на Дарроу. — Случайно не помните, в какое время вы отправляли мое письмо?

VII

Дарроу все еще стоял на пороге ее номера. Когда она задала свой вопрос, он вошел внутрь и закрыл за собой дверь.

Сердце у него билось чуть сильней, чем обычно, и он не очень представлял, что сейчас сделает или скажет, разве что был совершенно уверен: как бы сильно ни хотелось загладить свою вину, ему достанет ума не признаваться, что не отправил письмо. Он знал: самый худший проступок, в общем, будет меньшей бедой, нежели бесполезное признание; и это явно был тот случай, когда минутная глупость, в случае признания, могла обернуться серьезной обидой.

— О, простите… простите; но вы должны позволить мне помочь вам… Позволите?

Взяв ее руки в свои, он сжал их, рассчитывая, что дружеское пожатие дополнит недостаточность слов. Он почувствовал слабое ответное пожатие и заторопился, не давая ей времени на ответ:

— Разве не жаль тратить так приятно проводимое время на сожаление о чем-то, что могло бы помешать удовольствию?

Она отступила назад, высвободила руки. Выражение трогательной доверчивости исчезло с ее лица, которое внезапно осунулось от подозрения.

— Вы не забыли отправить мое письмо?

Дарроу стоял перед ней смущенный и пристыженный, еще острее сознавая, что выдать свое раскаяние — значит огорчить ее еще больше, чем если его скрыть.

— Что за измышления? — вскричал он, со смехом вскидывая руки.

Ее лицо мгновенно расплылось в улыбке.

— Ну, тогда… я буду только рада; ни о чем не буду сожалеть, кроме того что наше приятное времяпрепровождение кончилось!

Эти слова были так неожиданны, что расстроили все его намерения. Если она больше не сомневается в нем, можно и дальше держать ее в заблуждении; но ее безусловная вера в его слово внушила ненависть к роли, которую он играл. И в тот же самый миг сомнение подняло свою змеиную головку в его собственной груди. Может быть, не она, а скорее он так по-детски доверчив? Разве не была она, пожалуй, слишком готова поверить ему на слово и окончательно забыть неприятный вопрос о письме? Учитывая ее возможный опыт, подобная доверчивость заслуживает подозрения. Но когда их глаза встретились, он устыдился своей мысли и понял, что это на самом деле был предлог приуменьшить собственную вину.

— Зачем нашему приятному времяпрепровождению кончаться? — спросил он. — Почему бы не продлить его еще немного?

Она взглянула на него, ее губы приоткрылись от удивления, но, прежде чем она успела что-то сказать, он продолжил:

— Я хочу, чтобы вы остались со мной… хочу, чтобы у вас, хотя бы несколько дней, было все то, чего у вас никогда не было. Не всегда бывает май и Париж… почему бы не воспользоваться ими сейчас? Вы знаете меня… мы не какие-то незнакомцы… так почему бы не видеть во мне друга?

Она слушала его, немного отстранясь, но ее рука по-прежнему оставалась в его руке. Она была бледна, во взгляде, устремленном на него, ни недоверия, ни возмущения, только откровенное удивление. Он был необычайно тронут этим ее выражением.

— О, пожалуйста! Вы должны остаться. Слушайте… чтобы доказать вам свою искренность, скажу… скажу, что я не отправил ваше письмо… не отправил потому, что очень хотел дать вам возможность провести несколько приятных часов… и потому, что не мог вынести расставание с вами.

Ощущение было такое, будто все это помимо его воли говорит некий злобный свидетель этой сцены, и все же он не жалел, что это было сказано.

Девушка молча выслушала его. Секунду оставалась неподвижной, потом выдернула руку:

— Вы не отослали мое письмо? И сделали это нарочно? А теперь ставите меня в известность, чтобы доказать: лучше бы мне принять ваше покровительство? — Она разразилась смехом, в котором слышалось пронзительное эхо ее прошлого у миссис Мюррет, и одновременно ее лицо изменилось в той же степени, сморщилось, превратившись в злобную белую маску, на которой темным огнем горели глаза. — Спасибо… огромнейшее спасибо, что сказали об этом! И за все остальные благие намерения! Восхитительный план… просто восхитительный, я чрезвычайно польщена и признательна.

Она упала на стул возле туалетного столика, подперла кулаком подбородок и захохотала.

Ее вспышка не обидела молодого человека; более того, он даже мгновенно успокоился. Рядом с некоторой театральностью ее возмущения и его обида показалась более ничтожной, чем ему представлялось мгновение назад.

Он придвинул стул и сел рядом с ней.

— В конце концов, — добродушно возразил он, — я мог и не говорить, что придержал ваше письмо, и мое признание скорее служит веским доказательством того, что у меня нет никаких недостойных намерений в отношении вас.

Она пожала плечами, но он не дал ей время ответить.

— Мои намерения, — продолжал он с улыбкой, — не были недостойными. Я понял, что вы пережили тяжелые времена у миссис Мюррет и впереди вас ждет мало веселого; и не видел — и до сих пор не вижу — ничего дурного в том, чтобы подарить вам несколько приятных часов между гнетущим прошлым и не слишком радостным будущим. — Он помолчал, затем продолжил тем же тоном дружеского увещевания: — Моя ошибка в том, что я не сказал вам об этом сразу — прямо не попросил дать мне день или два, чтобы я попробовал заставить вас забыть все, что вас тревожит. Я был глуп, что не понял: если бы я представил это вам в таком свете, вы бы просто приняли или отвергли мое предложение, на ваш выбор; но во всяком случае не было бы такого, что вы неверно поняли мои намерения… Намерения! — Он встал, прошелся по комнате и вернулся к ней, все так же неподвижно сидевшей у туалетного столика, подперев ладонями подбородок. — Хотя что за чушь мы говорим о намерениях! Правда в том, что у меня нет никаких намерений: мне просто нравится быть с вами. Возможно, вы не знаете, насколько сильно может быть желание находиться с вами рядом… Я сам был подавлен и растерян; и вы заставили меня забыть о тревогах; и когда узнал, что вы уезжаете… возвращаетесь в безотрадность, от какой страдал я… я не понимал, почему бы нам сперва не провести вместе несколько часов, так что оставил ваше письмо в кармане.

Он видел, как ее лицо смягчается, и неожиданно она расцепила пальцы и подалась к нему:

— Так вы тоже несчастны? О, я не понимала… не представляла! Я думала, у вас всегда было все, чего только не пожелаете!

Дарроу рассмеялся такому своеобразному видению его положения. Он устыдился попытки улучшить отношение к себе, воззвав к ее состраданию, и разозлился на себя за то, что сослался на обстоятельство, которое предпочел бы выкинуть из головы. Но ее сочувственный взгляд обезоружил его; его сердце было полно горечи и смятения; она была рядом с ним, в ее глазах светилось сострадание — он наклонился и поцеловал ее руку.

— Простите… прошу, простите меня, — сказал он.

Она встала и, улыбаясь, покачала головой:

— Не так часто люди стараются доставить мне удовольствие… да еще подряд два дня! Я не забуду, как вы были добры ко мне. У меня будет много времени, чтобы вспоминать об этом. А теперь попрощаемся. Я немедленно должна телеграфировать, что приезжаю.

— Что приезжаете? Значит, я не прощен?

— О, прощены… если это будет вам утешением.

— Нет, очень слабое утешение, если в качестве доказательства прощения вы уезжаете.

Она в задумчивости опустила голову.

— Но я не могу оставаться. Как вы это себе представляете? — вспыхнула она, словно споря с невидимым наблюдателем.

— Почему не можете? Никто не знает, что вы здесь… Никому и не нужно знать.

Она подняла голову, и в их встретившихся взглядах промелькнула одна мысль. Ее взгляд был чист, как взгляд мальчишки.

— Нет, дело не в этом! — воскликнула она почти нетерпеливо. — Дело не в людях, не их я боюсь! Они обо мне никогда не беспокоились… Почему же я должна думать о них?

Ему, как никогда, понравилась ее прямота.

— Нет? Так в чем же? Надеюсь, не во мне?

— Нет, не в вас: вы мне нравитесь. Дело в деньгах! У меня главное всегда в этом. Никогда в жизни не могла позволить себе никакого удовольствия!

— И… это… все? — Он засмеялся, почувствовав облегчение от ее обезоруживающей естественности. — Послушайте, раз уж у нас такой мужской разговор… можете вы доверять мне и в этом?

— Доверять вам? Что вы имеете в виду? Вам лучше не доверять мне! — громко засмеялась она в ответ. — Я, наверное, никогда не буду способна оплатить долг!

Он жестом отмел намек:

— Деньги могут быть главным, но не всем, когда речь идет о друзьях. Разве не может один друг принять небольшую услугу от другого без того, чтобы заглядывать слишком далеко вперед или взвешивать разные варианты? Вопрос целиком в том, что вы думаете обо мне. Если я нравлюсь вам достаточно для того, чтобы провести со мной несколько свободных дней, просто развлекаясь и получая удовольствие и тем самым доставляя удовольствие мне, тогда ударим по рукам. Если не настолько, то тоже ударим по рукам; только мне будет жаль, — закончил он.

— Но мне тоже будет жаль!

Ее обращенное к нему лицо казалось таким маленьким и юным, что Дарроу почувствовал мимолетное раскаяние, мгновенно забытое в волнующем стремлении добиться желаемого.

— Ну так как? — Он стоял, ободряюще глядя на нее с высоты своего роста. Сейчас он отчетливо видел, что его близость действует на нее так, что ему все меньше и меньше необходимо выбирать слова, и он продолжал, больше заботясь о выразительной интонации, нежели о том, что он именно говорит: — С какой стати нам прощаться, если оба сожалеем об этом? Не приведете ли свои доводы? Пусть ничто не помешает вам сказать то, что чувствуете. Не бойтесь обидеть меня!

Она трепетала перед ним, как лист на пересечении встречных струй, который могло унести вперед или отнести назад следующей волной. Затем тряхнула головой каким-то мальчишеским движением, присущим ей в момент эмоционального возбуждения.

— Что я чувствую? Желаете знать, что я чувствую? Что вы даете мне единственный шанс за всю мою жизнь!

Она круто повернулась, упала в стоящее рядом кресло и уронила голову на туалетный столик, спрятав лицо.

Спина, поднятые предплечья, и впадинка между лопаток, проступавшие под складками тонкого летнего платья, напоминали смутные изгибы терракотовой статуэтки юной грации, как бы едва намеченные в глине. Дарроу, глядя на нее, говорил себе, что ее характер, несмотря на всю его кажущуюся твердость, внезапные крайности «собственного мнения», скорее всего, еще не созрел. Он не ожидал, что она так неожиданно согласится на его предложение или что так вот объявит о капитуляции. Сперва он был слегка обескуражен; затем увидел, насколько ее позиция упростила его положение. В ее поведении сказывалась вся нерешительность и неуклюжесть неопытности. Это показывало, что она, в конце концов, еще ребенок; и все, что он мог — что вообще намеревался, — это устроить ей детские каникулы, которые бы ей запомнились.

На мгновение ему показалось, что она плачет; но в следующий миг она уже была на ногах и повернула к нему лицо, которое, должно быть, спрятала, только чтобы скрыть первую вспышку радости.

Оба, сияя, смотрели друг на друга, не говоря ни слова, затем она бросилась к нему, вытянув руки:

— Это правда? Действительно правда? Действительно это случится со мной?

Он было хотел ответить: «Именно с вами это и должно было случиться», но двусмысленность фразы заставила его поморщиться, и вместо этого он поймал ее протянутые к нему руки и стоял, глядя на нее, не пытаясь привлечь ее к себе. Он хотел, чтобы она знала, как он тронут ее словами, но его мысли были затуманены порывом тех же чувств, что овладели ею, и слова дались ему с усилием.

Договорив, он засмеялся так же искренне, как она, и, отпустив ее руки, объявил:

— Все это и еще больше… увидите!

VIII

Весь день, начиная с позднего ленивого рассвета, хлестал дождь. Потоки воды струились по высоким окнам в номере Дарроу, размывая панораму крыш и труб в черную маслянистую массу и наполняя комнату тусклым полумраком подземного аквариума.

Потоки низвергались беспрерывно с трехдневным постоянством, когда дождь наконец набрал ровный темп и погода испортилась окончательно и надолго. Никаких перепадов ритма, никаких лирических взлетов и отступлений: серые струи, сбегавшие по оконным стеклам, были как страницы сплошного, без абзацев, текста.

Джордж Дарроу придвинул кресло к камину. Расписание поездов, которое он изучал, валялось на полу, а он сидел, с тупой покорностью глядя на бескрайнюю муть дождя, представлявшую увеличенное отражение его душевного состояния. Затем он медленно обвел взглядом комнату.

Ровно десять дней прошло с того момента, когда он торопливо распаковал саквояж, раскидав повсюду его содержимое. Щетки, помазки и бритвы лежали на пятнистом мраморе комода. Кипа газет — на столе посреди комнаты под люстрой, полдюжины романов в мягких обложках — на каминной полке среди коробок сигар и флаконов с туалетной водой; но эти следы его недолгого пребывания не оживили безликой унылости комнаты, ее вида временного пристанища для бесчисленных транзитных обитателей. Было что-то саркастическое, почти зловещее в ее нарочитой анонимности, во всем этом неопределенном темно-сером и тускло-коричневом цвете ковра и обоев, которые никому не запомнятся, в столах и стульях на одно лицо, как вокзальные носильщики.

Дарроу поднял с пола расписание и швырнул его на стол. Затем поднялся, закурил сигару и подошел к окну. Он едва различил сквозь дождь циферблат часов на высоком строении, поднимавшемся над вокзальными крышами. Достав из кармана часы, он сравнил время и стал подводить свои так рьяно, что перекрутил стрелку и вынужден был вернуться назад и вновь подвести уже более осторожно. Он почувствовал, что этот пустяк вызвал у него слишком уж сильное раздражение. Подведя часы, он вернулся в кресло и сел, закинув руки за голову. Тут потухла сигара, он встал, нашел спички, заново раскурил сигару и опять сел.

Комната действовала ему на нервы. Первые несколько дней, пока небо было безоблачным, он этого не замечал или чувствовал лишь пренебрежительное равнодушие, какое путешественник испытывает к временному пристанищу. Но теперь, когда он покидал отель и смотрел на комнату в последний раз, она, казалось, врезалась в сознание, оставила на нем уродливое несмываемое пятно. Каждая деталь лезла на глаза с фамильярностью случайного конфидента: куда бы он ни повернулся, везде встречал интимное подмигивание…

Один из непреложных фактов его ближайшего будущего состоял в том, что отпуск подошел к концу и следующим утром он обязан быть в Лондоне, на своем присутственном месте. В течение двадцати четырех часов он вернется в светлый деятельный мир, сам — трудолюбивое, надежное, относительно необходимое звено в огромном крутящемся общественном и бюрократическом механизме. Об этой неизменной своей обязанности он мог думать без малейшего неприятия, однако по какой-то необъяснимой причине на этом единственном ему сейчас было трудней всего сосредоточиться. Едва он пробовал это делать, как комната втягивала его обратно в круг своих настойчивых ассоциаций. Невероятно, с каким доскональным отвращением он возненавидел все в ней: грязные ковер и обои, каминную полку черного мрамора, часы с позолоченной аллегорической фигурой под пыльным колокольчиком звонка, высокую постель под коричневым покрывалом, забранный в рамку печатный список правил постояльца под выключателем и дверь, сообщающуюся со смежной комнатой. Ненавистней всего была эта дверь…

Вначале он не испытывал какой-то особой ответственности. Он был доволен тем, что взял верный тон и убедился в своей способности не отступать от него. Почему-то казалось, что всей этой истории, несмотря на ее вульгарное обрамление и неизбежные прозаические аналоги, предстояло разыграться в некоем не отмеченном на картах пространстве за пределами обыденности. Это было не похоже ни на что, случавшееся с ним прежде или о чем он когда-либо мечтал; и тем не менее поначалу представлялось, что он с честью справится.

Возможно, так оно и было бы, если б только не трехдневный дождь. Дождь все переиначил. Он лишил картину перспективы, затянул сетью загадочность удаленных планов и очарование средних, выпятил всю банальность ближнего плана. Этой ситуации было не помочь, сколько над ней ни размышляй; а злосчастные обстоятельства принуждали помимо воли именно к размышлению и именно об этом…

Сигара вновь потухла, он бросил ее в камин и, погруженный в смутные мысли, начал вставать, чтобы найти другую. Но самое это движение, чтобы подняться со стула, требовало такого усилия воли, на какое он был не способен, и он откинулся назад, прикрыв глаза и слушая стук дождя.

Внимание привлек другой звук. Это был скрип открывающейся и закрывающейся двери, которая вела из коридора в соседний номер. Он сидел неподвижно, не открывая глаз; но теперь другая картина вопреки его желанию проникла под смеженные веки. Это была фотографически точная картина соседней комнаты. Она встала перед ним со всем, что в ней находилось, столь же отчетливо, как его собственная комната. Прозвучали шаги, и ему было ясно, куда они направляются, что из мебели заденет юбка, где шаги, возможно, затихнут и что, скорее всего, их задержит. Он услышал другой звук и узнал в нем шорох мокрого зонта, опускаемого в черную мраморную подставку возле камина, у топки. Он уловил скрип петли и мгновенно определил, что это открылась дверца шкафа у противоположной стены. Затем словно мышка пискнула — это выдвинулся ящик, верхний ящик комода возле кровати; последовавший стук сказал о туалетном зеркале красного дерева, неплотно сидевшем на разболтавшихся штифтах…

Шаги вновь пересекли комнату. Странно, насколько лучше он знал их, чем особу, которой они принадлежали! Теперь они приближались к двери, соединявшей обе комнаты. Он открыл глаза. Шаги замерли, и на мгновение воцарилась тишина. Затем раздался тихий стук. Он не ответил и секунду спустя увидел, что ручка двери нерешительно повернулась. Он снова закрыл глаза…

Дверь открылась, и шаги раздались в комнате, осторожно приближаясь к нему. Он не открывал глаз и расслабился в кресле, притворяясь спящим. Снова тишина, потом нерешительное мягкое приближение, шуршание платья за спинкой кресла, тепло ладоней, коснувшихся его век. Ладони еще пахли духами, которые он купил ей на бульварах… Он открыл глаза и увидел письмо, падающее из-за плеча ему на колено…

— Я тебя потревожила? Извини! Мне передали его только что, когда я вошла.

Прежде чем он успел подхватить его, письмо скользнуло между колен на пол. Оно лежало адресом вверх у его ног, и, пока он сидел и смотрел на твердый изящный почерк на серо-голубом конверте, сзади протянулась рука и подняла его.

— О, не надо… не надо! — вырвалось у него.

Он наклонился и перехватил руку. Ее лицо было рядом.

— Что не надо?

— Утруждаться, — пробормотал он.

Он отпустил руку и нагнулся. Схватил письмо, пальцы оценили его толщину и вес, прикинули количество страниц.

Неожиданно он почувствовал руку на своем плече и понял, что ее лицо все еще склоняется над ним и сейчас придется взглянуть на него и поцеловать…

Но сперва он наклонился вперед и швырнул нераспечатанное письмо в огонь.

Книга II

IX

Октябрьский предвечерний свет падал на старинный дом с островерхой крышей, крылья которого, из кирпича и желтоватого камня, окаймляли просторный, поросший травой двор, затененный шелестящими липами.

От украшенных геральдическими щитами столбов при въезде во двор ровная подъездная дорога, тоже обсаженная липами, вела к воротам с белыми перекладинами, за которыми продолжалась далее, прорезала лес и уходила в сине-зеленое марево неба, где громоздились белые облака.

Во дворе стояла женщина. Она держала над головой зонтик и смотрела то на фасад дома с двумя рядами ступеней, сходившимися перед застекленной дверью под рельефным изображением военных трофеев, то на дорогу, прорезавшую лес. Ее вид говорил скорее не об ожидании, а о раздумье: она, казалось, не столько высматривала кого-то или прислушивалась, не приближается ли кто, сколько впивала в себя окружающую картину. Тем не менее было ясно, что вид этот ей не в диковинку. Взгляд ее не горел увлеченностью первооткрывателя, наоборот, она смотрела на знакомое окружение так, словно, по некой личной причине давно не виденное, оно вдруг предстало перед ней с нежеланной яркостью.

И в самом деле, именно такое ощущение испытывала миссис Лит, когда вышла из дома и спустилась в залитый солнцем двор. Она приехала встретиться с пасынком, который, вероятно, в этот час возвращался с охоты в одной из дальних лесополос, и в руке у нее было письмо, вынудившее ее искать встречи с ним; но, едва она вышла из дома, все мысли о нем исчезли под влиянием увиденного.

Картина была ей до боли знакома. Она видела Живр во всякий сезон, живя здесь почти круглый год, начиная с далеких дней своего замужества; в день, когда впервые въехала в ворота поместья рядом с мужем, она словно перенеслась туда на облаке радужных грез.

Возможности, которые в то время открывало перед ней поместье, и сейчас живо виделись ей. Простые слова «французское шато» вызывали в ее юном воображении рой романтических ассоциаций, поэтических, живописных и волнующих; и невозмутимый облик старого дома, стоящего в парке среди окаймленных тополями лугов Средней Франции, казалось, сулил ей, когда впервые предстал перед ней, судьбу столь же благородную и величественную, как и его вид.

Хотя она до сих пор могла вызвать в памяти былые чувства, в реальности они давно ушли, и дом на время стал для нее символом ограниченности и однообразия. Затем, с течением лет, враждебность его постепенно уменьшилась и он стал — нет, не прежним замком грез, не источником прекрасных видений и романтической легенды, но раковиной для существа, медленно приспосабливающегося к своему обиталищу: местом, куда возвращаешься, местом, где исполняешь свой долг, приобретаешь привычки, читаешь книги, местом, где живешь всю жизнь до самой смерти; унылый дом, неуютный дом, все недостатки, повреждения и неудобства которого знаешь наперечет, но к которому так привык, что после стольких лет не мыслишь себя от него отдельно, без того чтобы не мучиться от неизбежной утраты частички себя.

Сейчас, глядя на дом в осеннем мягком свете, его хозяйка удивлялась собственной бесчувственности. Она попыталась взглянуть на него глазами старого друга, который утром будет впервые подъезжать к нему, и казалось, у нее самой открываются глаза после долгой слепоты.

Во дворе царила тишина, хотя он был полон скрытой жизни: над стройными тисами и залитым солнцем гравием подъезда кружили, шелестя крыльями, голуби; над глянцевитой серовато-красной черепицей крыши носились грачи и трепетали верхушки деревьев на ветру, ровно в этот час ежедневно тянувшем с реки.

Точно такая же скрытая жизнь происходила в Анне Лит. Каждым нервом, каждой жилкой она ощущала блаженное состояние покоя, в котором робкое человеческое сердце редко отваживается признаться. Она не привыкла к сильным или переполняющим чувствам, но всегда знала, что не побоится их. Не боялась она и сейчас; но глубоко в душе ощущала покой.

Это ощущение побудило ее выйти навстречу пасынку. Ей хотелось вернуться вместе с ним и спокойно поговорить по пути назад. С ним всегда было легко беседовать, и сейчас он был единственным человеком, с которым она могла поговорить без страха нарушить свой внутренний покой. У нее были все причины радоваться тому, что мадам де Шантель и Эффи находятся еще в замке Уши с гувернантками и что дом в полном ее и Оуэна распоряжении. И она была рада, что Оуэна еще не видно. Ей хотелось подольше побыть одной — не что-то обдумать, а отдаться длинным медленным волнам радости, одна за другой накатывавшим на нее.

Она вышла за территорию двора и села на одну из скамей, стоявших вдоль подъездной дороги. С того места, где она сидела, наискосок виднелся длинный фасад дома и увенчанная куполом часовня в конце одного крыла. За воротами в стене внутреннего двора темнела зелень цветника и поднимались статуи на фоне желтеющего парка. На бордюрах дотлевали несколько поздних розовых и пунцовых гвоздик, но павлин, расхаживающий на солнце, казалось, вобрал в свой распущенный хвост все великолепие здешнего лета.

В руке миссис Лит держала письмо, которое открыло ей глаза на эти вещи, и улыбка трогала ее губы от простого ощущения листка бумаги в пальцах. Листок, заставлявший ее трепетать, делал острее все ее чувства. Она по-новому воспринимала, видела, впивала сверкающий мир, словно вдруг сдернули прикрывавшую его тончайшую пелену.

Такая же пелена, как стало ясно ей сейчас, всегда висела между нею и жизнью. Вроде театральной кисеи, которая придает иллюзию подлинности декорациям за ней, оказывающимся в конце концов не более чем нарисованным пейзажем.

В девичестве она вряд ли сознавала свое в этом отношении отличие от других. В упорядоченном, сытом мире Саммерсов к инакости относились как к безнравственности или невоспитанности и с людьми чувствующими предпочитали не знаться. Иногда Анна, с ощущением, будто движется ощупью в мире, где все шиворот-навыворот, удивлялась, почему все вокруг нее игнорируют любую страсть и чувство, бывшие источником великой поэзии и незабываемых деяний. Она не представляла себе, как потрясающие вещи, о которых читаешь в книгах, могли бы вообще произойти в обществе, состоящем исключительно из людей, подобных ее родителям и их друзьям. Она была уверена, случись нечто подобное в ее ближайшем окружении, мать обратилась бы за советом к семейному духовнику, а отец, возможно, даже позвонил бы в полицию; и чувство юмора заставляло ее признать, что в подобных условиях такие меры предосторожности не были неоправданными.

Мало-помалу она покорилась обстоятельствам и научилась смотреть на реальность жизни просто как на полотно, по которому поэт и художник вышивают свои узоры, а на его ограниченное, огороженное и оберегаемое пространство — как на доподлинную действительность. В этом воображаемом пространстве деятельности и чувства проходили самые наполненные часы ее жизни; но вряд ли она полагала, будто из них можно вынести практический опыт или связать их с чем-то, что в реальности способно произойти с молодой женщиной, живущей на Западной Пятьдесят пятой улице.

Более того, она сознавала, что другие девушки, внешне ведущие схожую жизнь и будто бы не ведающие о мире скрытой красоты, обладают некой жизненно важной тайной, сокрытой от нее. Казалось, они обыкновенно понимают друг друга с полуслова; и они были осмотрительней ее, бдительней и тверже в своих желаниях, если не во мнениях. Она допускала, что они «умнее», и добродушно признавала, что ей далеко до них, в душе подозревая, что обладает запасом неиспользованной силы, какой в других не замечалось.

Это отчасти утешало в отсутствие многого из того, что составляло их «развлечение», но конечное чувство изоляции, чувство, что ей со смехом, но твердо отказывают в привилегии быть одной из них, вынудило ее вновь уйти в себя и усилило сдержанность, отчего завистливые мамаши приводили ее в пример как образец женской воспитанности. Она говорила себе: в один прекрасный день любовь освободит ее от этих чар воображения. Она была убеждена, что возвышенная страсть — ключ к загадке; но трудно было соотнести ее представление о страсти с теми формами любви, с которыми она познакомилась лично. Две или три девушки, которым она завидовала за их лучшее владение искусством жизни, со временем вступили в то, что по-разному называется романтическим или безрассудным браком; одна даже сбежала с женихом и какое-то время страдала оттого, что все общество осудило ее. Это была страсть в действии, романтическая любовь, ставшая реальностью; однако героинь, свершивших сей подвиг, это не преобразило, а их мужья остались столь же скучны, как прежде, когда где-нибудь на обеде вы оказывались с ними за одним столом.

У нее, конечно, все будет иначе. Когда-нибудь она найдет волшебный мост между Западной Пятьдесят пятой и подлинной жизнью; раз или два она даже вообразила, что ключ у нее в руке. Первый раз — когда встретила молодого Дарроу. Она даже сейчас помнила свое тогдашнее волнение. Но его страсть пронеслась над ней, как ветер, что сотрясает верхушки деревьев в лесу, не задевая тихих полян и не тревожа поверхности невидимых озер. Он был необычайно умен и мил, и ее сердце билось быстрей, когда он был рядом. Он был высок, светловолос, держался непринужденно, и намеки на чувства оттенялись веселой игрой иронии. Ей почти так же нравилось слушать его голос, как то, что он говорит, и слушать то, что он говорит, почти так же, как чувствовать, что он смотрит на нее; но он хотел целовать ее, а она — разговаривать с ним о книгах и картинах и чтобы он исподволь сводил к вечной теме их любви всякий предмет, какой они обсуждали.

Когда же они расставались, наступала реакция. Она удивлялась, как могла быть такой холодной, называла себя жеманницей и дурочкой, вопрошала себя, сможет ли когда-нибудь по-настоящему заинтересовать мужчину, и вставала посреди ночи, чтобы попробовать какую-нибудь новую прическу. Но стоило ему вновь появиться, как ее голова гордо поднималась на стройной шее, она вооружалась легкими стрелами иронии или запускала маленьких бумажных змеев эрудиции, тогда как ее бросало из жара в холод, и слова, которые ей на самом деле хотелось сказать, застревали в горле, и горели ладони.

Часто она говорила себе, что любая пустоголовая девица, которая протанцевала сезон, знает лучше ее, как увлечь и удержать мужчину; но одно дело — некоего абстрактного мужчину, а совсем другое — Джорджа Дарроу.

Затем однажды на обеде она увидела, как он сидит рядом с одной из таких пустоголовых девиц — героиней скандального побега с любовником, глубочайшим образом потрясшего Западную Пятьдесят пятую улицу. Молодая дама вернулась после своего приключения не менее глупой, чем была до этой истории; напротив нее за столом флегматично сидел, поглощая блюдо из черепахи и болтая о поло и инвестициях, ее партнер по подвигу — тучный молодой человек в очках.

Девица была несомненно глупа, как всегда; однако, понаблюдав за ней несколько минут, мисс Саммерс поняла, что та каким-то образом приобрела опасный блеск, смутно угрожающий милым девушкам и юношам, ухаживания которых девушки намеревались рано или поздно принять. При виде этого в ней неожиданно вспыхнула ярость собственницы. Она должна спасти Дарроу, любой ценой заявить свое право на него. Буря ревности заглушила гордость и сдержанность. Она слышала, как он смеется, — в его смехе было нечто новое… Смотрела, как он болтает, болтает… Он сидел вполоборота к собеседнице, в глазах легкая улыбка, и понижал голос, когда наклонялся к ней, что-то говоря. Она уловила знакомые интонации, но его взгляд был другим. Если бы он так посмотрел на нее, это ее оскорбило бы. Сейчас она думала лишь об одном: ни у кого, кроме нее, нет права, чтобы на нее смотрели таким взглядом. Тем более у этой девицы! Какие иллюзии можно строить насчет девицы, которая и года не прошло как опростоволосилась с этим жирным парнем, вяло жующим напротив нее? Если любовный роман и страсть кончаются этим, лучше уж увлечься благотворительностью или алгеброй!

Всю ночь она лежала без сна и спрашивала себя: «Что она говорила ему? Как бы и мне научиться так болтать?» — и решила, что сердце подскажет ей… что в следующий раз, когда они окажутся наедине, неотразимые слова сами слетят с ее губ. На следующий день он пришел, и они оказались наедине, и единственное, что она нашлась сказать, было:

— Не знала, что вы и Китти Мейн такие друзья.

Он ответил безразличным тоном, что тоже этого не знал, и она с облегчением заявила:

— Она явно стала гораздо симпатичней выглядеть, чем раньше…

— Да, она очень забавна, — согласился он, словно не заметил за ней никаких других преимуществ, и неожиданно в его глазах Анна увидела то выражение, которое заметила предыдущим вечером.

Она почувствовала, что он сейчас словно в тысяче миль от нее. Все ее надежды растаяли, и она поймала себя на том, что сидит со строгим видом, поджав губы, а неотразимые слова улетают, трепеща крылышками в золотом тумане ее иллюзий…

Она еще вздрагивала от боли и замешательства после этой истории, когда на горизонте появился Фрейзер Лит. Первый раз она встретила его в Италии, где путешествовала с родителями, а следующей зимой он объявился в Нью-Йорке. В Италии он казался интересным, в Нью-Йорке стал примечательным. В Европе он редко говорил о своей жизни и только лишь случайно проговаривался о своих друзьях, вкусах и занятиях, которые заполняли его жизнь космополита; но в атмосфере Западной Пятьдесят пятой улицы он казался олицетворением легендарного прошлого. Он подарил мисс Саммерс антологию старых французских поэтов в изящном переплете, и когда она выразила особое удовольствие от тонкого вкуса дарителя, тот заметил с грустной улыбкой: «Вряд ли я нашел бы здесь кого-то еще, кто восхищался бы подобными вещами, как я». В другой раз он попросил ее принять полустершийся пастельный рисунок восемнадцатого века, который он удивительным образом обнаружил на нью-йоркском аукционе. «Я не знаю никого, кто по-настоящему оценил бы его», — объяснил он.

Он не позволил себе никаких других объяснений, но и высказанные давали с достаточной откровенностью понять, что, на его взгляд, она достойна иного обрамления. И поэтому должна быть окружена заботой мужчины, живущего в атмосфере искусства и красоты; и отношение к красоте и искусству как к важнейшей составляющей жизни заставило ее впервые почувствовать, что ее понимают. Это был человек, разделявший те же ценности, что и она, считавшийся с ее мнением по вопросам, которым оба придавали величайшую важность. Это обстоятельство вернуло ей уверенность в себе, и она раскрылась перед мистером Литом, как не смогла раскрыться перед Дарроу.

По мере того как шло ухаживание и их отношения становились все более доверительными, поклонник удивлял и восхищал ее легкими вспышками мятежного настроения. Он говорил: «Интересно, будете ли вы возражать, если я скажу, что вы живете в невероятно консервативной атмосфере? — и, видя, что она явно не собирается возражать, добавлял: — Конечно, я время от времени буду говорить вещи, которые ужаснут ваших милых, чудесных родителей, — буду очень их шокировать, предупреждаю вас».

Чтобы предупреждение не было голословным, он изредка позволял себе подпустить шпильку насчет регулярных посещений мистером и миссис Саммерс церкви, убогого подбора литературы в их библиотеке и их простодушного понимания искусства. Он даже осмеливался подтрунивать над отказом миссис Саммерс принимать у себя неугомонную Китти Мейн, которая после короткого флирта с Джорджем Дарроу пустилась в новую, еще более возмутительную авантюру.

— В Европе, знаете ли, супруг считается единственным судией в подобных вещах. Пока он мирится с ситуацией… — объяснял мистер Лит Анне, которая, разумеется, принимала его точку зрения, дабы убедить себя в том, что лично она относится к сей даме с исключительной терпимостью.

Пагубное воздействие мнений мистера Лита усугублялось его безупречной наружностью и сдержанностью манер. Он походил на анархиста с гарденией в петлице, который играет в высокой мелодраме. Каждое слово, каждая аллюзия, каждая модуляция приятного голоса намекали Анне на его принадлежность к обществу, одновременно более свободному и утонченному, которое следует традициям, но отвергает скрытые предрассудки, тогда как мир, который знала она, отвергал многие из традиций, сохраняя почти все предрассудки.

В среде, в которой он вращался, для целеустремленной молодой женщины, испытывающей интерес ко всем проявлениям жизни, но инстинктивно желающей сталкиваться с ними в виде красоты и тонких чувств, безусловно должно найтись широкое поле для самовыражения. Занятие науками, путешествия, связь с миром, дружба с блестящими и просвещенными людьми — все это вместе обогатит ее дни и сформирует характер; и только в редкие моменты, когда симметричная бледная маска лица мистера Лита склонялась к ней и касалась холодной гладкой галькой поцелуя, она сомневалась в полноте предлагаемого им счастья.

Было время, когда стены, на которых сейчас покоился ее взгляд, отбрасывали блеск иронии на эти начальные мечты. В первые годы замужества степенная симметрия Живра напоминала ей лишь трезвый ум мужа. Это, как она вскоре узнала, был ум, вполне поглощенный поиском условностей в том, что чуждо условностям. Западная Пятьдесят пятая улица была не более серьезно, чем Живр, озабочена важным вопросом: что люди делают; разница заключалась лишь в том, за какими именно делами следили. Мистер Лит коллекционировал примеры таких поступков среди общества с той же основательностью и терпением, с какой коллекционировал табакерки. Он требовал строгого следования своим правилам отказа от условностей, и его скептицизм имел абсолютное свойство догмы. Он даже ценил определенные отступления от своих правил, вроде трофеев библиомана — «дефектных» первых изданий книг. Посещение протестантской церкви родителями Анны вызвало у него мягкий сарказм; но сам он гордился набожностью своей матери, поскольку мадам де Шантель, приняв вероисповедание второго мужа, стала частью общества, все еще соблюдающего показное благочестие.

Анна, надо сказать, нашла в своей благожелательной и элегантной свекрови неожиданное воплощение идеала Западной Пятьдесят пятой улицы. Миссис Саммерс и мадам де Шантель, как бы сильно они ни расходились в вопросе об узаконенном источнике христианских догматов, обнаружили полное согласие по всем важнейшим деталям салонного поведения; тем не менее мистер Лит относился к причудам матери с уважением, которое Анна, узнав его поближе, не позволяла себе приписывать целиком сыновней любви.

В первое время, когда она еще вопрошала Сфинкса, вместо того чтобы пытаться решить загадку, она осмеливалась обвинять мужа в непоследовательности.

— Ты говоришь, твоей матери не понравится, если я загляну в гости к той занятной женщине, которая была здесь на днях и была приглашена по ошибке, но мадам де Шантель рассказывает, что она живет с мужем, и, когда мама отказалась нанести визит Китти Мейн, ты сказал…

Улыбка мистера Лита остановила ее.

— Дитя мое, я не претендую на то, чтобы давать логические объяснения предрассудкам моей бедной матушки.

— Но если ты признаешь, что это предрассудки?..

— Есть предрассудки и предрассудки. Моя мать, конечно, позаимствовала свои у месье де Шантеля, и мне кажется, они уместны в этом доме, как душистый боярышник в твоем кувшине. Они берегут традиции общества, и терять даже малую толику аромата этой старины мне было бы жалко. Конечно, я не жду, что ты с самого начала почувствуешь разницу, уловишь нюансы. В отношении этой мадам де Вервиль, например: ты указываешь, что она по-прежнему живет в доме мужа. Совершенно верно. И если бы она была просто парижской знакомой — особенно если бы ты познакомилась с ней, как это еще, вероятно, принято, в приличном парижском доме, — я был бы последним, кто возражал бы против твоих визитов к ней. Но за городом все обстоит иначе. Даже лучшему провинциальному обществу свойственна, как ты сказала бы, ограниченность, и я этого не отрицаю; и если бы кто-то из наших друзей встретил мадам де Вервиль в Живре… это, знаешь, произвело бы дурное впечатление. Ты склонна смеяться над подобными соображениями, но постепенно осознаешь их важность; а пока что прислушайся к моей просьбе и позволь моей матери наставлять тебя. Всегда хорошо, когда чужой человек в старом обществе меньше ошибается в отношении того, что ты называешь его предрассудками, а я скорее охарактеризовал бы как традиции.

После этого она больше не пыталась смеяться над убеждениями мужа или спорить с ними. Это были именно убеждения, и несокрушимые к тому же. Бывали случаи, когда он действительно придерживался одного с ней мнения, но по совершенно иным причинам, чем она, что только углубляло пропасть между ними. По мистеру Литу, жизнь была подобна прогулке по тщательно систематизированному музею, где в моменты сомнения нужно было лишь взглянуть на номер и обратиться к каталогу; но для его жены она была похожа на поиски в огромном темном чулане, где ищущий луч любознательности выхватывал из тьмы то образ поразительной красоты, то ухмылку мумии.

В путанице ее нового положения все эти открытия были как дополнительный полупрозрачный занавес между нею и реальностью. Несказанные радости и страдания, для которых она, по ее ощущению, создана, стали дальше от нее, чем были прежде. Она не разделяла взгляды мужа, но постепенно стала жить его жизнью. Пыталась уравновесить положение пылом тайных путешествий души, и тогда возродилось старое жестокое расхождение между романтической мечтой и реальностью, и она вновь вернулась к мнению, что в «реальной жизни» нет ни реальности, ни жизни.

Рождение дочки развеяло это заблуждение. Она наконец почувствовала связь с подлинной жизнью. Но даже это ощущение продлилось недолго.

Все в доме Литов, кроме неизбежно грубого факта беременности, приобрело призрачный налет нереальности. Муж в этот момент отвечал собственному представлению об идеальном супруге. Он был внимателен и даже подобающим образом взволнован; но, когда он сидел у ее постели и задумчиво читал ей список «приходивших проведать», она взглянула сперва на супруга, потом на дитя, лежавшее между ними, и поразилась слепому колдовству Природы…

За исключением самой малышки, все, связанное с тем временем, стало удивительно далеким и неважным. Дни, которые ползли так медленно, в памяти будто скатились очертя голову по лестнице времени, и сейчас, когда она сидела на августовском солнце с письмом Дарроу в руке, история Анны Лит виделась ее героине скучной туманной повестью, которую однажды перед сном она прочитала в старой книге…

X

Два коричневых расплывчатых пятна, появившиеся на опушке далекого леса, постепенно становились четче, и уже можно было узнать пасынка и сопровождающего его егеря. Они медленно увеличивались на голубоватом фоне, время от времени пропадая из виду, и она спокойно сидела, ожидая, когда они дойдут до ворот, где егерь свернет к своей хижине, а Оуэн продолжит путь к дому.

Она с улыбкой смотрела, как он приближается. С первых дней своего замужества она стала сближаться с мальчиком, но по-настоящему начала узнавать его только после рождения Эффи. Увлеченное наблюдение за собственным ребенком показало ей, как много она еще должна узнать о худеньком светловолосом пареньке, которого каникулы периодически возвращали в Живр. Уже тогда Оуэн, в физическом и нравственном отношении, представлял для нее страннейший комментарий к отцовской внешности и складу ума. Он совсем не был так же красив, как мистер Лит, и семья со вздохом это признавала; но его очаровательно непропорциональное лицо с задумчивым лбом и дерзкой мальчишеской улыбкой подсказало Анне, каким могло быть лицо его отца, если бы его правильные черты исказила гримаса, вызванная крепким встречным ветром. Она пошла даже дальше в своем сравнении и разглядела в мыслях пасынка причудливо преломленное отражение мыслей мужа. С его резкими вспышками активности, его приступами лени книжника, грубым революционным догматизмом и не по годам острой ироничностью, мальчик был словно неистовая материализация отцовских теорий. Будто идеи Фрейзера Лита, привыкшие болтаться, как марионетки на своих колышках, неожиданно освободились и пошли себе гулять. Действительно, бывали моменты, когда насмешки Оуэна должны были вызывать у его родителя ассоциации с ужимками малолетнего Франкенштейна; но для Анны они были голосом ее тайного бунта, и ее нежное отношение к пасынку частью было основано на строгом отношении к себе. Поскольку у него была смелость, которой ей не хватало, она хотела, чтобы у него были и шансы, которые она упустила, и каждое усилие, предпринятое ради него, помогало поддерживать ее надежды.

Ее заинтересованность в Оуэне привела к тому, что она стала чаще задумываться о его матери, и временами она незаметно ускользала, чтобы постоять одной перед портретом своей предшественницы. С момента ее появления в Живре портрет — ростовой, и написанный некогда модным художником — повторил судьбу отвергаемой королевы-супруги, которую удаляют все дальше и дальше от трона; и Анна не могла не связать это с постепенным угасанием славы художника. Она предполагала, что, если бы его слава росла, первая миссис Лит могла бы и дальше занимать свое высокое положение над камином в гостиной, вплоть до недопущения изображения своей преемницы. Вместо этого ее путешествия по залам завершились наконец в одиночестве бильярдной, куда никто ни когда не заходил, но где, как считалось, «свет лучше», или мог быть лучше, если бы ставни не были вечно закрыты.

Анне всегда казалось, что бедная дама в элегантном наряде, одиноко сидящая в центре огромного полотна и погруженная в тоскливое созерцание своей позолоченной рамы, ожидала гостей, которые всё не появлялись.

«Конечно, они не появлялись, бедняжка! Интересно, сколько времени тебе понадобилось, чтобы понять: они никогда и не появятся?» — не однажды мысленно вопрошала ее Анна с издевкой, обращенной скорее к себе самой, чем к покойнице; но только после рождения Эффи ей пришло в голову приглядеться повнимательней к лицу на картине и подумать, какого рода гостей могла надеяться увидеть мать Оуэна.

«Определенно, глядя на нее, не скажешь, что они могли быть такими, как мои гости; но трудно судить об этом по портрету, который совершенно явно был написан так, чтобы „понравиться семье“, и это вовсе не учитывает Оуэна. Да, они всё не появлялись, эти гости, не появлялись, вот она и умерла. Она умерла задолго до того, как ее похоронили, — Анна уверена в этом. Эти безжизненные глаза на портрете… Видно, одиночество было невыносимым, если даже Оуэн не мог помешать ей умереть от этого. Она принимала свою одинокость так близко к сердцу, и сердце не выдержало. Всю свою жизнь она видела лишь эту позолоченную раму — да, именно так, позолоченную раму, привинченную к стене! Таков и Оуэн — это абсолютно точно!»

И если в ее силах не допустить этого, она не хотела, чтобы Эффи или Оуэн знали об этом одиночестве или позволили ей снова испытать его. Теперь их было трое, дабы согревать друг друга теплом своей души, и она обнимала обоих детей с равной материнской любовью, словно одного ребенка ей было мало, чтобы защититься от судьбы предшественницы.

Иногда ей воображалось, что Оуэн отзывчивей на ее любовь, нежели родная дочь. Но Эффи была еще ребенок, а Оуэн с самого начала был почти «достаточно взрослым, чтобы понимать» — и уж теперь-то понимал, молчаливо, но тем не менее постоянно показывая ей свое понимание. И это ощущение было фундаментом их близости. Было очень много такого меж ними, о чем никогда не говорилось или даже косвенно не упоминалось, однако это, даже при их редких спорах и размолвках, позволяло находить доводы, приводящие к конечному согласию.

Так размышляя, она продолжала следить за его приближением, и ее сердце забилось чаще при мысли о том, что она должна будет сказать ему. Но тут она увидела, что, дойдя до ворот, он остановился и после секундного раздумья свернул в сторону, словно намереваясь пойти через парк.

Она вскочила на ноги и помахала зонтиком, но он не видел ее. Несомненно, он намеревался вернуться с егерем, возможно, заглянуть на псарню, проведать ретривера, повредившего лапу. Неожиданно она решила догнать его. Она отбросила зонтик, сунула письмо за корсаж и, подхватив юбки, бросилась за ним.

Она была тоненькой и легконогой, но не могла припомнить, чтобы пробежала хотя бы ярд с тех пор, как носилась, играя с Оуэном, когда тот учился в младших классах, не знала она и что толкнуло ее сейчас на эту выходку. Знала лишь, что должна бежать, что ни в каком другом действии, кроме бега, не было бы достаточно веселья и юмора. Она бежала, повинуясь какому-то внутреннему ритму, желая физически выразить чувственный полет мыслей. Земля под ногами всегда была отзывчиво-упруга, и она испытывала радость, ступая по ней; но никогда та не была столь мягкой и пружинистой, как сегодня. Казалось, та и впрямь поднимается навстречу ее шагам, точно такое же чувство бывало у нее во сне — будто она, как по волшебству, скользит по сверкающим волнам, едва касаясь их ступнями. Воздух тоже будто расходился от нее волнами, унося косые лучи света и ароматы гаснущего дня. Задыхаясь, она шептала себе: «Какое сумасбродство!» (а кровь стучала в ответ: «Но это так восхитительно!») — и мчалась дальше, пока не увидела, что Оуэн заметил ее и идет навстречу.

Она остановилась и ждала, раскрасневшаяся и смеющаяся, сжимая письмо на груди.

— Нет, я не сошла с ума, — крикнула она, — но что-то в воздухе сегодня такое растворено… ты не чувствуешь?.. И я хотела поговорить с тобой, — добавила она, когда он подошел к ней, улыбнулась и взяла его под руку.

Он улыбнулся в ответ, но поверх улыбки она заметила тень беспокойства, которое последние два месяца лежало морщинкой на его переносице.

— Оуэн, не смотри так! Я этого не хочу! — повелительно сказала она.

Он рассмеялся:

— Ты сказала это совершенно как Эффи. А что ты хочешь? Чтобы я побежал с тобой, как бегаю с Эффи? Но мне не до игр! — запротестовал он, все так же легко хмурясь.

— Куда ты идешь?

— На псарню. Но в этом нет ни малейшей необходимости. Ветеринар осмотрел Гарри, с ним все в порядке. Если ты хочешь мне что-то рассказать…

— Разве я это говорила? Я вышла просто встретить тебя — спросить, хорошо ли поохотился.

На его лицо снова легла тень.

— Да никак я не поохотился. Больше того, даже не пытался. Мы с Джином просто побродили по лесу. Не было настроения убивать кого-нибудь.

Они шли одинаковой легкой походкой, оба почти одного роста, так что шагать в ногу им было естественно, как дышать. Анна снова украдкой взглянула на юное лицо, которое было на одном уровне с ее лицом.

— И все же ты сказала, что хочешь о чем-то поговорить, — прервал пасынок молчание.

— Ну… да.

Она невольно замедлила шаг, и они остановились под липами лицом друг к другу.

— Дарроу приезжает? — спросил он.

Она редко краснела, но при этом вопросе внезапно зарделась. Она гордо подняла голову:

— Да, он приезжает. Только что узнала. Приезжает завтра. Но это не… — Она поняла свою оплошность и попыталась исправить ее. — Или, пожалуй, да, в каком-то смысле по этой причине я и хотела поговорить с тобой…

— Потому что он приезжает?

— Потому что он пока еще не приехал.

— Значит, поговорить о нем?

Он с полушутливым добродушием посмотрел на нее, улыбаясь почти с братским пониманием.

— О нем?.. Нет-нет, я имею в виду, что хотела поговорить сегодня, поскольку это последний день, когда мы здесь с тобой одни.

— А, ясно.

Он сунул руки в карманы охотничьей куртки и топтался рядом с ней, глядя на мокрые дорожные колеи, как если бы предмет разговора потерял для него всякий интерес.

— Оуэн…

Он остановился и снова повернулся к ней лицом:

— Слушай, это бесполезно.

— Что бесполезно?

— Да всё, что все вы можете сказать.

Она спросила с вызовом:

— Я что, одна из этих «всех»?

Он не сдавался:

— Ну, тогда так: всё, что даже ты можешь сказать.

— Да ты совершенно не представляешь, что я могу сказать… или что имею в виду.

— Что, вообще?

Она привела этот довод, но только чтобы тут же привести другой:

— Да, но это в частности. Я хочу сказать… Оуэн, ты был такой замечательный.

Он засмеялся, и вновь нотка превосходства старшего брата над сестренкой послышалась в его смехе.

— Замечательный, — подчеркнула Анна. — И она тоже.

— О, и ты для нее замечательная! — по-мальчишески прозвучал его голос. — Я этого никогда ни на минуту не упускал. Хотя, в общем, ей всегда было легче, — бросил он.

— Думаю, что в общем — да. Что ж… — смеясь, подвела она итог, — тем более приятно услышать, что ты вел себя так же хорошо, как она, не так ли?

— Знаешь, я старался не ради тебя, — парировал он с притворной веселостью без малейшей нотки враждебности в голосе.

— Неужели? Может, хотя бы чуть-чуть и ради меня? Потому что, в конце концов, я же это поняла.

— Ты была ужасно добра, что делала вид.

Она засмеялась:

— Ты мне не веришь? Не забывай, мне приходится считаться с твоей бабушкой.

— Да, и с моим отцом… и, думаю, с Эффи… и с негодующими тенями Живра! — Он помолчал, словно подчеркивая свое мальчишеское презрение. — Включаешь ли ты сюда и покойного мсье де Шантеля?

Его выпад, похоже, не обидел мачеху. Она продолжала ласково убеждать:

— Да, я, наверное, кажусь тебе слишком зависимой от Живра. Возможно, так и есть. Но ты знаешь, вообще-то, я хотела просить тебя подождать и ничего не говорить твоей бабушке до ее возвращения.

Он подумал и сказал:

— Вообще-то, ты хотела, конечно, выиграть время.

— Да… но ради кого? Почему не ради тебя?

— Ради меня? — Он покраснел. — Ты не имеешь в виду?..

Она дотронулась до его руки и с серьезным выражением посмотрела в его прекрасные глаза.

— Я имею в виду, что, когда твоя бабушка вернется из Уши, я поговорю с ней…

— Ты поговоришь с ней?

— Да. Если только пообещаешь дать мне время…

— Время, чтобы она послала за Аделаидой Пейнтер?

— Ох, она несомненно пошлет за Аделаидой Пейнтер!

Упоминание этого имени заставило обоих развеселиться, и они обменялись смеющимися взглядами.

— Только ты должен обещать не торопить события. Мне нужно время, чтобы подготовить и ее тоже, — продолжала миссис Лит.

— Подготовить и ее? — Он чуть отклонился, чтобы лучше видеть ее лицо. — Подготовить к чему?

— Подготовить твою бабушку! К тому, что ты женишься. Да, я об этом. Понимаешь, я собираюсь поддержать тебя…

Его напускное равнодушие мгновенно улетучилось, и он схватил ее за руку:

— Ох, ты просто божественна! Я и не мечтал…

— Знаю, что и не мечтал. — Она опустила глаза и пошла медленней. — Не могу сказать, что ты убедил меня в мудрости такого шага. Только мне кажется, важнее другое — и важнее всего не упустить это. Возможно, я изменилась — или твоя неизменная решимость убедила меня. Теперь я уверена в твоем постоянстве. А это все, что меня всегда по-настоящему заботило.

— Что касается постоянства — я говорил об этом тебе несколько месяцев назад: тут ты можешь быть спокойна! А как у тебя получается сегодня быть уверенней, чем вчера?

— Не знаю. Думаю, человек каждый день узнает что-то новое…

— Только не в Живре! — засмеялся он и бросил на нее полуироничный взгляд. — Но ведь тебя давно не было в Живре — несколько месяцев отсутствовала! Неужели полагаешь, что я этого не заметил, дорогая?

Она подхватила его смех, тут же сменившийся вздохом согласия:

— Бедный Живр…

— Бедный пустой Живр! Столько комнат, и во всех ни души… разумеется, кроме моей бабушки, которая остается его душой!

Они подошли к воротам во двор и остановились, с одинаковым чувством глядя на протяженный мягко-золотистый фасад, на котором гасло осеннее солнце.

— Он выглядит так, будто создан для счастливой жизни… — пробормотала она.

— Да… сегодня, сегодня! — Он легко пожал ей руку. — Ох, дорогая… ты все сделала, чтобы он выглядел таким для меня! — Помолчал, потом продолжил, понизив голос: — А тебе не кажется, что мы обязаны сделать все возможное, чтобы бедный старый дом выглядел таким? Я имею в виду, и ты тоже. Давай, пусть ухмыляется во весь фасад, от крыла до крыла! Меня подмывает безумное желание наговорить ему грубостей… А тебя не подмывает? В конце концов, в старые времена здесь наверняка жили люди!

Высвободив руку, она продолжала смотреть на дом, который в грустно меркнущем свете казался обреченным, обращающимся к ней с немым призывом.

— Как он красив!

— Как красивое воспоминание! Превосходнейшее для того, чтобы унести с собой и обращаться к нему, когда зубришь юриспруденцию в Нью-Йорке, а ты… — Он замолчал и взглянул на нее с вопросительной улыбкой. — Расскажи мне. Мы не должны говорить другу то, что не следует. Когда ты вдруг становишься рассеянной и таинственной, мне всегда хочется сказать: «Приди в себя. Все давно известно».

Она улыбнулась в ответ:

— Ты знаешь столько же, сколько я. Уверяю тебя.

Он махнул рукой, словно впервые засомневавшись, как далеко можно зайти.

— Я не знаю Дарроу так, как ты, — рискнул он.

Она чуть нахмурилась:

— Ты только что сказал, мы не должны говорить что не следует.

— Я говорил? Мне казалось, это твои глаза сказали… — Он взял ее за локти и повернул так, что заходящее солнце предательски высветило ее лицо. — Такие невероятно говорящие глаза! Не думаешь, что они давно мне рассказали, почему именно сегодня ты решила, что люди должны жить своей жизнью — даже в Живре?

XI

— Это южная терраса, — объяснила Анна. — Не желаешь пройтись к реке?

Ей казалось, что ее голос доносится издалека, словно с небес, и в то же время ясно слышен в круге сознания, которое сияющим кольцом окружало ее саму и Дарроу. Для небесного слушателя ее слова звучали плоско и бесцветно, но для находящихся внутри кольца в каждом слове бился свой пульс.

Это происходило на следующий день после приезда Дарроу; он спустился вниз рано, привлеченный дивным светом на лужайках и в саду под его окном. Анна услышала эхо его шагов на лестнице и как он, остановившись на каменных плитах холла, поинтересовался у служанки, где найти ее. Она была в конце дома, в небольшой гостиной, обшитой коричневыми панелями, где часто сиживала в тот сезон, потому что солнце прежде всего заглядывало туда и дольше всего там задерживалось. Она стояла у окна в бледной полосе света, поправляя розовую герань в фарфоровой вазе. Каждое прикосновение к цветам и взгляд на них воспринимались ею с особой остротой. Серо-зеленые опушенные листья ласкали ее пальцы, солнечные лучи, дрожащие на неровном старом паркете, напоминали колеблющийся свет на коричневом дне ручья.

Дарроу стоял в дверях самой дальней гостиной — светло-серая фигура на фоне черных и белых плит холла; затем направился к ней по пустой тусклой перспективе, одну за другой пересекая длинные полосы отражений зеркальных шкафов или ширм, ложащиеся на блестящие полы.

Он подходил все ближе — и вот это был уже не он, а фигура ее мужа, которого с того же места она так часто видела приближающимся в перспективе залов. Осанистый, строгий, с прямой спиной, быстрым четким поворотом головы поглядывавший направо и налево и то и дело останавливавшийся, чтобы поставить стул на место или передвинуть вазу, Фрезер Лит обычно вышагивал, направляясь к ней сквозь двойной строй комнат, как генерал, инспектирующий войско. В определенном месте, посредине второй комнаты, он всегда останавливался перед камином розовато-желтого мрамора и смотрелся в высокое, увенчанное гирляндой зеркало над полкой. Она не могла припомнить, чтобы он находил, что изменить или поправить в собственном продуманном облачении, однако не знала случая, когда бы он пропустил возможность внимательно взглянуть на себя, проходя мимо именно этого зеркала.

После этого он быстрым шагом продолжал свой путь и с удовлетворенным выражением входил в дубовую гостиную поздороваться с женой…

Призрачная картина ежедневной сцены явилась Анне лишь на миг, но за этот миг она успела изумленным взглядом оценить расстояние между ее прошлым и настоящим. Затем шаги настоящего приблизились, и ей пришлось выронить герань, чтобы протянуть руку Дарроу…

— Да, давай пройдемся до реки.

Пока у них обоих не много нашлось что сказать друг другу. Дарроу приехал накануне под конец дня, и весь вечер между ними стояли Оуэн Лит и их собственные мысли. Сейчас они впервые оказались одни, и этого было достаточно само по себе. В то же время Анна ясно понимала, что, стоит лишь начать более личный разговор, как они почувствуют, что стали дальше друг от друга.

Они вышли на террасу, спустились с крыльца на гравийную дорожку. Трава голубовато мерцала, покрытая легким налетом росы, и солнце, скользя изумрудными полосками по стволам деревьев, собиралось огромными светящимися смутными пятнами в конце лесных аллей и развесило над лугами лучезарное сияние, подобное ореолу вокруг осенней луны.

— Хорошо здесь, — проговорил Дарроу.

Они свернули налево и, остановившись на секунду, оглянулись на длинный розовый фасад, выглядевший отсюда проще, приветливей и скромней, чем со стороны, обращенной во двор. Столь длительным, хотя и осторожным было воздействие времени на его кирпичную стену, что местами она цветом и фактурой напоминала старый красный бархат, а пятна золотого лишайника были как последние остатки вышитого узора. Над одним крылом поднимался купол часовни с позолоченным крестом, а другое венчала коническая голубятня, над которой описывали круги птицы, блестящие и синевато-серые, их грудки сливались с синеватой крышей, когда они слетали вниз.

— Так вот где ты была все эти годы.

Они двинулись по длинному туннелю желтеющих деревьев. Скамьи с ножками, покрытыми мхом, стояли по мшистым обочинам, а впереди дорожка расширялась, образуя круг с прудом посредине, обрамленным каменным бордюром; темная вода в пруду, усыпанная палой листвой, походила на кусок агата с золотыми крапинами. Дорожка, снова сузившись, вела, извиваясь, дальше через лес между стройными стволами, увитыми плющом. Сквозь поредевшую листву проглядывала синева, и вскоре деревья расступились, открыв вид на луга и реку.

Они спустились по лугу к тропинке, идущей вдоль реки. Несколько ступенек в выгибе насыпи вели к обветшалой беседке, густо заросшей плющом. Анна и Дарроу сели там на скамью и смотрели на другой, отлогий берег реки, расчерченный зелеными и бежевыми квадратами полей, на побеленные дома деревни, приземистую колокольню и серые крыши на фоне четких линий пейзажа. Анна сидела молча, столь остро ощущая близость Дарроу, что не удивилась, когда он коснулся ее руки. Они посмотрели друг на друга, он улыбнулся и сказал:

— Теперь больше не должно быть никаких затруднений.

— Затруднений? — поразилась она. — Каких затруднений?

— Разве не помнишь телеграмму, которую послала мне прошедшим маем? «Непредвиденные затруднения» — так в ней было сказано. Кстати, что это была за важнейшая проблема? Поиск гувернантки для Эффи?

— Но я сообщила тебе почему — почему это оказалось затруднением. Я тебе все об этом написала.

— Да, знаю. — Он поднес ее руку к губам и поцеловал. — Каким далеким все это кажется и как мало значащим сегодня!

Она бросила на него быстрый взгляд:

— Ты так думаешь? Я, наверное, чувствую иначе. Мне хочется, чтобы все те упущенные месяцы не пропали зря, а стали частью настоящего.

— Но они живы — для меня. Ты обращаешься к прошлому и берешь оттуда все — обращаешься к самым первым дням.

Она слегка нахмурилась, словно борясь со смутным замешательством.

— Странно, как в те первые дни между нами тоже вставало что-то, чего я не понимала.

— В то время мы оба не понимали, правда? Это и зовется блаженством юности.

— Да, и я так думала — то есть оглядываясь назад. Но даже тогда это не могло быть тем же для тебя, как для меня; а сейчас…

— Сейчас, — сказал он, — единственное, что имеет значение, — это что мы сидим с тобой вместе.

Он с легкостью отбросил остальное, что, возможно, было убедительным свидетельством ее победы над ним. Но она не чувствовала гордости за подобные триумфы. Ей казалось, что она хочет его верности и его обожания не столько ради себя, сколько ради их взаимной любви, и что, пренебрегая любым периодом их отношений, он что-то отнимает от теперешней их отношений красоты.

— Все, что было и есть между тобой и мной, имеет значение.

— Конечно! — (Она почувствовала, как невыразимо чудесна его улыбка.) — Вот почему, — продолжал он, — «все» для меня — это то, что здесь и сейчас, на этой скамье, между тобой и мной.

Она подхватила его слова:

— Это я и имею в виду: здесь и сейчас; нам от этого не уйти.

— Уйти? Ты хочешь? Снова?

Судорожно билось сердце в груди. Что-то в ней лихорадочно и нехотя рвалось освободиться, но тепло его близкого присутствия пронизывало всю ее, как солнце, заливавшее природу. И тут она внезапно почувствовала, что жаждет полного счастья, не меньше.

— Снова? Но разве это не ты, в последний раз…

Она замолчала, трепеща в душе, как Психея, держащая лампу.[7] Но в вопрошающем свете ее молчания черты спутника изменились.

— В последний раз? Прошлой весной? Но это ты — из лучших побуждений, как объяснила мне, — развернула меня от самого твоего порога прошлой весной!

Ради того, чтобы удовлетворить ее сентиментальность, он явно готов был добродушно «болтать» о вопросе, который Время так убедительно разрешило; и понимание его готовности успокоило ее.

— Я написала, как только смогла, — возразила она. — Объяснила причину отсрочки и попросила тебя приехать. А ты так и не ответил на мое письмо.

— В тот момент невозможно было приехать. Мне нужно было вернуться на службу.

— И невозможно написать и сказать мне об этом?

— Твое письмо шло слишком долго. Я ждал неделю — десять дней. У меня были основания думать, когда оно пришло, что ты не слишком торопилась с ответом.

— Ты так подумал, когда прочитал его? В самом деле?

— Да.

Ее сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— Тогда почему ты здесь сегодня?

Он с изумлением бросил на нее быстрый взгляд:

— Бог знает… если ты об этом.

— Вот видишь, я правильно говорила, что не понимала.

Он резко поднялся и встал лицом к ней, загораживая вид на реку и квадраты полей на противоположном отлогом берегу.

— Наверное, я это могу сказать и о себе.

— Нет-нет, ни у кого из нас не должно быть причин снова так говорить. — Она грустно посмотрела на него. — Конечно, ни тебе, ни мне не нужен светильник, чтобы показаться друг другу. Я хочу, чтобы ты видел меня такой, какая я есть, со всеми моими иррациональными колебаниями и сомнениями, как старыми, так и новыми.

Он сел обратно на скамью рядом с ней:

— Не беспокойся насчет старых. Они были оправданными — я согласен признать это. Понимаю, когда гувернантка так неожиданно уходит и ты остаешься с Эффи и с больной свекровью на руках, мой приезд совершенно некстати. Я даже понимал тогда, что трудно написать обо всем этом и объяснить. Но какое это имеет значение сейчас? Я хочу разрешить новые сомнения.

Сердце ее снова затрепетало. Она почувствовала, что счастье так близко, так несомненно, что, бросившись ему навстречу, можно погубить его, как ребенок душит любимую птичку, слишком сильно ее лаская. Но сама уверенность подстегивала ее. Сомнения терзали ее так долго, что теперь превратились в яркие безобидные игрушки, которые она могла подбрасывать и ловить без опаски.

— Ты не приехал и не ответил на мое письмо, и, прождав несколько месяцев, я написала другое.

— И я ответил на него; и вот я здесь.

— Да, — сказала она, смотря ему в глаза. — Но в последнем письме я повторила в точности то, что написала в первом — которое послала тебе в июне. Тогда я написала, что готова дать тебе ответ на то, что ты спрашивал в Лондоне; и, написав это, я тем самым дала тебе ответ.

— Моя дорогая! Дорогая! — пробормотал Дарроу.

— Ты проигнорировал это письмо. Все лето не давал о себе знать, и все, что я прошу сейчас, — это откровенно сказать почему.

— Могу только повторить то, что уже говорил. Я был обижен и несчастен и сомневался в тебе. Думаю, если бы я легче к этому отнесся, то был бы более уверен. Меня это настолько задело, что я боялся еще раз потерпеть неудачу. Потому что ты заставила меня почувствовать себя жалким неудачником. Так что я зажмурил глаза, стиснул зубы и отступился. Вот вся моя малодушная правда!

— Если это вся правда!.. — Она позволила ему обнять себя. — Это мучило меня, понимаешь. Я гадала, что означает твое молчание, пока не заставила тебя прервать его. Теперь я хочу знать, правильно ли я сделала.

— Что я могу сказать, чтобы ты поверила?

— Сначала дай мне все сказать тебе. — Она отстранилась, но рук не отняла. — Оуэн видел тебя в Париже, — начала она.

Она посмотрела на него, и он спокойно встретил ее взгляд. Солнце освещало его приятно загорелое лицо, серые глаза, белый открытый лоб. Она впервые заметила на его руке, которой он сжимал ее ладонь, серебряный перстень с печаткой.

— В Париже? Ах да… Значит, все-таки увидел.

— Он вернулся и рассказал мне. Я думала, у вас был мимолетный разговор в театре. Я спросила, говорил ли ты, что я отделалась от тебя, или, может, передал какое-нибудь сообщение для меня. Он такого не припомнил.

— В антракте — в парижском фойе? Дорогая!

— Нелепо с моей стороны! Но у нас с Оуэном всегда были необычные отношения, как у брата с сестрой. Думаю, он догадался о нас, когда увидел тебя со мной в Лондоне. Так что он поддразнивал меня и пробовал заинтриговать; и, когда увидел, что это ему удалось, сказал, что не успел толком поговорить с тобой, потому что ты спешил вернуться к даме, с которой был в театре.

Он продолжал держать ее за руки, но она не почувствовала, чтобы его рука задрожала, и предательский румянец не окрасил его загорелой щеки. Казалось, он честно роется в памяти:

— Да. И что еще он рассказал?

— О, не много, кроме того, что она была очень хорошенькая. Когда я попросила описать ее, он сказал, что ты скрыл ее в ложе бенуара и он толком ее не разглядел, но видел полу ее накидки, и ему стало ясно, что девушка хорошенькая. «Ясно», видишь ли… Кажется, он сказал, что накидка была розового цвета.

Дарроу расхохотался:

— Ну конечно… всегда непременно розовая! И отсюда пошли твои сомнения?

— Не сразу. Сначала я только смеялась. Но после, когда написала тебе и ты не ответил… Ну, ты понимаешь? — умоляюще сказала она.

Он с нежностью посмотрел на нее:

— Да, понимаю.

— Для наших отношений это не какой-то пустяк. Я хочу, чтобы между нами не оставалось ничего непроясненного. Если я думала, что в тот момент… когда ты ехал сюда, почти…

Он отпустил ее руку и встал.

— Да-да… понимаю.

— Действительно? — Она не отрывала от него взгляда. — Я не наивная девочка. Я знаю… конечно знаю… но есть вещи, которые женщина чувствует… когда знание ничего не меняет. Я хочу, чтобы ты объяснил мне это… не тот конкретный вечер. Я только одного хочу — чтобы ты понял все, что я чувствую. Я не знала, что это такое, пока не увидела тебя снова. И думать не думала, что буду говорить тебе такие вещи!

— А я не представлял, что еду сюда, чтобы услышать это от тебя! — Он шагнул ближе, поймал развевающийся конец ее шарфа и поднес к губам. — Но теперь я знаю, что ты чувствуешь… знаю, — сказал он с улыбкой.

— Знаешь?

— Что это не пустяк. Теперь ты можешь спрашивать меня о чем хочешь! Это все, о чем я хотел просить тебя.

Долгое мгновение они молча смотрели друг на друга. Она увидела, что радостные его глаза посерьезнели и потемнели от неистовой страсти. Он наклонился и поцеловал ее, и она сидела, словно сложила крылья.

XII

Естественным образом их разговор по дороге обратно к дому перешел на тему будущего.

Анна не стремилась определиться в этом смысле. Она была исключительно чутка к неуловимым признакам счастья, и, пока шагала рядом с Дарроу, ее воображение ткало светящуюся паутину чувства, что связывало ее и пейзаж. Душевный подъем всякий раз заново открывал ей красоту мира вокруг, а с этим и чувство, что такие моменты должны длиться дольше и оставлять след в душе, как невозобновимое чудо. Она понимала нетерпеливое желание Дарроу увидеть воплощение их планов. Понимала, что так и должно быть, иного она не представляла; но достичь точки, где она сможет сосредоточиться на его призыве определиться с датами и решениями, было все равно что пытаться пробиться сквозь серебряные дебри апрельского леса.

Дарроу желал использовать свои дипломатические возможности для изучения определенных экономических и социальных проблем, надеясь рано или поздно осветить эту тему в печати; с каковой целью он попросил о назначении в Южную Америку — и получил его. Анна была готова последовать за ним, куда бы его ни послали, и не возражала против того, чтобы новые виды, как и новые мысли, отрезали ее от прошлого. Необходимо было, и без недомолвок, обсудить, что делать с Эффи и ее учебой; и, соответственно поразмыслив, она не увидела причины, почему, при самой серьезной озабоченности этой проблемой, нельзя примирить ту с требованиями карьеры Дарроу. Было очевидно, что Эффи можно оставить на мадам де Шантель, пока пара не устроит свою жизнь; и затем, коль скоро служебные обязанности будущего отчима требуют от него пребывания в дальних краях, Эффи будет делить свои годы между Живром и антиподами.

Что до Оуэна, который двумя годами ранее стал совершеннолетним и скоро должен был достичь возраста, установленного законом для вступления в отцовское наследство, то с этой даты опекунство мачехи превращалось в дружескую заботу о его благосостоянии. Это сулило немедленную реализацию желаний Дарроу, и не было причины, по которой он не мог бы жениться в те шесть недель, что оставались до его отъезда.

Они вышли из леса на открытый простор сада. Полуденное солнце золотило бронзовые бока тисов. Хризантемы, яблоки «рассет» на ветвях, шафранные и оранжевые, сияли, как цветы зачарованного леса, полосы красной бегонии, от багряной до бордовой, бежали, как бездымное низкое пламя, а над этим раскинувшимся ковром созвучно тянулась длинная стена дома, строгость линий которого смягчалась светящейся дымкой.

Дарроу стоял замерев, и Анна чувствовала, что его взгляд переходит от нее к окружающей их картине и возвращается к ее лицу.

— Ты уверена, что готова оставить Живр? Вы же просто созданы друг для друга!

— Ах, Живр… — Она внезапно замолчала, не договорив, с ощущением, будто слишком беспечный тон отдает в распоряжение Дарроу все ее прошлое; инстинктивно идя на попятную, она добавила: — Когда Оуэн женится, мне все равно придется оставить Живр.

— Когда Оуэн женится? Ну, похоже, это будет еще не скоро! Я хочу услышать, что до того времени ты не пожалеешь.

Она колебалась. Почему он так упорно заставляет ее раскрыть перед ним ее бедное тоскливое прошлое? Смутное чувство верности прошлому, желание сберечь то, что больше не могло причинить ей боль, заставило ее ответить уклончиво:

— Возможно, не будет никакого «до того времени». Оуэн может жениться довольно скоро.

Она не собиралась касаться этого предмета, поскольку пасынок взял с нее слово временно хранить это в тайне, но, поскольку близость отъезда Дарроу требовала срочно определиться с их собственными планами, она, в конце концов, неизбежно должна хотя бы намекнуть Дарроу на это.

— Оуэн женится? Надо же, он всегда казался мне фавном во фланелевом костюме! Надеюсь, он нашел себе дриаду. Легко может статься, что хоть одна да осталась в этих синих с золотым лесах.

— Я пока не могу сказать тебе, где он нашел свою дриаду, но она из таких, во всяком случае она подойдет лесам Живра лучше, чем я. Только могут быть трудности…

— Что ж! В этом возрасте не всегда все улаживается само собой.

Она помолчала, раздумывая.

— Так или иначе, Оуэн полон решимости преодолеть их, и я обещала помогать ему в этом.

Она продолжала объяснять, что выбор ее пасынка по разным причинам вряд ли получит одобрение бабушки:

— Ее необходимо подготовить, и я обещала это сделать. Знаешь, я всегда поддерживала его, и сейчас он очень рассчитывает на меня.

Ей показалось, что в восклицании Дарроу слышна легкая нотка раздражения, и спросила себя, не подозревает ли он снова ее в поиске повода для отсрочки.

— Но когда будущее Оуэна устроится, ты точно не попросишь, ради того, что называешь поддержкой, чтобы я опять уехал без тебя? — Он на ходу привлек ее к себе. — Оуэн поймет, если ты понимаешь. Поскольку он сам в таком же положении, я сдамся на его милость. Он поймет, что у меня преимущество претендовать на тебя; он даже не захочет, чтобы ты смотрела на это иначе.

— Оуэн все понимает, этого я не боюсь. Но его будущее еще не определено. Он очень молод для женитьбы — слишком молод, так его бабушка наверняка подумает, — и его выбор невесты вряд ли убедит ее в обратном.

— Неужели он выбрал первую попавшуюся?

— О нет! Но это не то, что мадам де Шантель назовет хорошей партией; даже не то, что я называю мудрым решением.

— И все же ты поддерживаешь его?

— И все же поддерживаю. — Она помолчала. — Поймешь ли ты меня? Больше всего я хочу для него, а позже для Эффи, чтобы они чувствовали себя свободными совершать собственные ошибки, и никогда, если возможно, чужие, под давлением. Даже если женитьба Оуэна — ошибка и за нее придется расплачиваться, верю, это будет ему наукой и он лишь повзрослеет в результате. Конечно, я не в силах заставить мадам де Шантель понять это, но могу напомнить ей, что при его характере — его порывистости, его странных периодах слабости и апатии — она способна вынудить его совершить какую-нибудь более серьезную ошибку, если сейчас расстроит его женитьбу.

— И ты намерена сообщить ей эту новость, как только она вернется из Уши?

— Как только найду способ это сделать. Она знает девушку, и та нравится ей — на это вся наша надежда. И однако в итоге это обстоятельство может быть куда опасней, все усложнить для нас, когда она узнает правду, чем если бы Оуэн выбрал незнакомую девушку. Ничего больше сказать не могу, пока не поговорю с ней: я обещала Оуэну никому не рассказывать. Все, что я прошу у тебя, — это дать мне время, хотя бы несколько дней. Она была на удивление «мила», как сама выразилась бы, по отношению к тебе и тому факту, что я вскоре должна буду покинуть Живр; но это опять-таки может осложнить положение Оуэна. Во всяком случае, ты понимаешь, правда же, почему мне так важно его поддержать? Для меня ведь будет невыносимо знать, что хоть капля моего счастья украдена у него, — как будто это капля, должная составлять счастье других людей! — Она стиснула руку Дарроу. — Я хочу, чтобы наша жизнь была как дом, в котором светятся все окна, чтобы гирлянды фонарей свисали с крыши и труб!

Она закончила, охваченная внутренней дрожью. Объясняя Дарроу, взывая к нему, она все время говорила себе, что выбрала крайне неудачный момент для этого. На его месте она почувствовала бы, как он несомненно почувствовал, что ее тщательно выстроенные доводы лишь маскируют привычную нерешительность. Это был решающий час, когда она предпочла бы заявить о себе, сметая всякую помеху его желаниям; однако, лишь противостоя им, она могла показать силу характера, которую хотела, чтобы он ощутил в ней.

Но, говоря с ним, она постепенно заметила по его лицу, что он не реагирует на ее слова, что продолжает смотреть на нее рассеянным взглядом, как человек, не слушающий собеседника. С легкой болью она спросила себя, где бродят его мысли в такой момент, но тут радость захлестнула ее: она все поняла.

Необъяснимым образом она увидела, не поворачивая головы, что он погружен в ощущение ее близости, поглощен созерцанием подробностей ее лица и одежды; это открытие высвободило слова, которые рвались с ее губ. Она чувствовала, что говорит легко, убедительно, убежденно. А про себя думала: «Ему все равно, что именно я говорю, — достаточно самого факта, что я говорю, — даже если это будет глупость, я ему еще больше понравлюсь…» Она знала, что каждая интонация ее голоса, каждый ее жест, каждая особенность ее внешности — даже недостатки: слишком высокий лоб, мелковатые глаза, руки, хотя и тонкие, но не маленькие, не очень изящные пальцы, — знала, что эти «пороки» были многочисленными путями, которыми она действует на него, что она нравится ему несмотря на них, а возможно, благодаря им, что она привлекает его такая, какая есть, а не такая, какой ей хотелось бы быть, и впервые ее наполнило чувство уверенности и легкости, какое приносит счастливая любовь.

Они дошли до двора и зашагали под липами к дому. Дверь в холл была широко распахнута, и в окна, выходившие на террасу, косо било солнце, падая на черные и белые плиты пола, выцветшие мягкие кресла и дорожное пальто и кепку Дарроу, лежавшие среди плащей и накидок, наваленных на скамью у стены.

При виде этой одежды, лежавшей вперемешку с ее вещами, возникало чувство домашней близости. Словно счастье сошло с небес и приняло облик простых повседневных вещей. Кажется, наконец она обрела его.

Когда они вошли в холл, она сразу увидела записку, лежавшую на видном месте на столе.

— От Оуэна! Должно быть, помчался куда-то на машине.

Она почувствовала тайное удовольствие, тут же предположив, что они с Дарроу позавтракают наедине. Затем развернула записку и с удивлением прочла:

«Дорогая, после того, что ты сказала вчера, я не могу ждать ни часа лишнего и уезжаю во Франкей, чтобы перехватить дижонский экспресс и вернуться вместе с ними. Не бойся: я ни слова не скажу, пока не будет неопасно. Верь мне… но я должен ехать».

Она медленно подняла глаза:

— Он уехал в Дижон, чтобы встретить там бабушку. Ох, надеюсь, я не совершила ошибку!

— Ты? Какое ты имеешь отношение к его поездке в Дижон?

Поколебавшись, она ответила:

— Позавчера я сказала ему, в первый раз, что собираюсь поддержать его, что бы ни случилось. И боюсь, он потерял голову, поведет себя опрометчиво и все испортит. Видишь ли, я не хотела ничего ему говорить до тех пор, пока у меня не будет времени подготовить мадам де Шантель.

Она почувствовала, что Дарроу смотрит на нее и видит ее насквозь; краска бросилась ей в лицо.

— Да, я сказала ему это, когда услышала, что ты приезжаешь. Хотела, чтобы он чувствовал то же, что и я… Слишком жестоко было заставлять его ждать!

Ее рука была в его руке, и на мгновение он положил другую руку ей на плечо.

— Да, было бы слишком жестоко заставлять его ждать.

Они бок о бок направились к лестнице. Сквозь дымку блаженства, окутывавшую ее, история Оуэна казалась ей странно незначительной и далекой. Ничто не имело большого значения, кроме этого потока света в ее венах. Она поставила ногу на нижнюю ступеньку со словами: «Уже почти время ланча — мне нужно снять шляпку…» — и стала подниматься, а Дарроу остался стоять внизу в холле и смотрел на нее. Но, удаляясь, она не становилась дальше от него: его мысли следовали за ней и касались ее, как любящие руки.

Войдя в спальню, она закрыла дверь и застыла, оглядываясь вокруг, как бы охваченная мечтательным изумлением. Чувства, испытываемые ею, были ей внове: богаче, глубже, полнее. Впервые ее с головой захлестнул поток ранее неведомых ощущений.

Она сняла шляпку и подошла к туалетному столику поправить прическу. Шляпка примяла темные пряди впереди, лицо было бледней обычного, с тенями вокруг глаз. Мелькнуло сожаление о пустых последних годах. «Если я сейчас так выгляжу, — сказала она себе, — то что он подумает, когда заболею или заботы одолеют?» Она принялась взбивать руками волосы, радуясь тому, какие они густые, потом бросила и сидела, опершись подбородком на сложенные ладони.

«Хочу, чтобы он видел меня такой, какая я есть», — подумала она.

И глубже глубинного зернышка тщеславия было ликующее чувство, что такой, какая она есть, с примятыми волосами, усталая и бледная, со слегка смятыми тяжелым жакетом тонкими рукавами платья, она нравится ему даже больше, она ему ближе, дороже, желанней, чем во всем роскошестве нарядов, которые могла бы надеть ради него. В свете этого открытия она по-новому вгляделась в свое лицо, как никогда раньше видя его недостатки, однако видя их как бы сквозь некое сияние, словно любовь была светящимся озером, в которое она окунулась с головой.

Сейчас она была рада, что призналась в своих сомнениях и ревности. Она предугадала, что влюбленному мужчине может польстить, когда женщина подобным образом невольно выдает себя, что бывают моменты, когда уважение его свободы привлекает его меньше, нежели неспособность к такому уважению: подобные моменты столь благоприятны, что самые ошибки и неблагоразумие женщины могут помочь ей утвердить свою власть над ним. Ощущение власти, которое она переживала, говоря с Дарроу, сейчас вернулось с удесятеренной силой. Она будто испытывала его самыми фантастическими требованиями, но и жаждала смирения, жаждала стать тенью и эхом его настроения. Хотела витать с ним в мире фантазии, но также идти бок о бок в мире факта. Хотела, чтобы он ощущал ее силу, но и любил за невинность и покорность. Она чувствовала себя рабыней, и богиней, и юной девочкой…

XIII

Позже вечером Дарроу уселся перед камином у себя в комнате и задумался.

Комната располагала к размышлениям. Лампа под красным абажуром, тени по углам, отблески пламени, пляшущие на старинных основательных платяных шкафах и комодах, создавали атмосферу интимности, которая усиливалась выцветшими портьерами и слегка облезлыми и потертыми коврами. Все в ней было гармонично-старым с искомым легким налетом ветхости, в котором, воображал Дарроу, чувствовался след Фрейзера Лита. Но Фрейзер Лит превратился в столь незначительный фактор во всей этой истории, что следы его присутствия не вызывали у молодого человека никаких чувств, кроме веселья, обращенного в прошлое.

День и вечер прошли прекрасно.

После момента озабоченности, вызванной отъездом пасынка, Анна предалась своему счастью с пылом, какого Дарроу не ожидал от нее. Днем они отправились кататься на машине: ехали среди неяркого ландшафта, где тут и там пылали багрянцем виноградники, с шумом мчали по деревенским улочкам мимо каменных домов, по пологим склонам над рекой или по петлявшим среди бледного золота леса узким дорогам, которые выводили к четко очерченным холмам. Сияло бледное, словно растворенное в воздухе, солнце, запах мокрых корней и прелой листвы мешался с едким дымом тлеющего подлеска. Однажды они остановились на углу стены, у развалившихся ворот, и прошли по разбитой дороге до старого заброшенного домика с причудливой резьбой и трубой, который стоял в тени старых деревьев, окруженный рвом с водой. Тропинка между деревьев привела их к храму любви на островке среди камышей и лопухов, где они, сев на скамью на конном дворе, смотрели, как на фоне заката голуби кружатся над их хижиной из узорного кирпича. Потом машина полетела дальше в опускающихся сумерках…

Вернувшись, они сели у камина в дубовой гостиной, и Дарроу обратил внимание на то, как изящно смотрится ее голова на фоне мрачных панелей, и задумался о неизменной теперь радости просто видеть, как движутся ее руки, приготавливая чай…

Они обедали поздно, сидя друг против друга за столом, украшенным цветами, при мягком свете свечей, и он испытывал невероятное удовольствие, снова видя ее в вечернем платье, застенчиво-гордую посадку ее головы в окружении темных волос, по-девичьи тонкую шею над легкой выпуклостью груди. Его воображение поражала ее сдержанная красота. Она напоминала изысканный портрет в неброских тонах или греческую вазу, единственным узором на которой была игра света.

После обеда они вышли на террасу, полюбоваться парком, тонущим в лунном свете и тумане. В тусклой белизне смутной массой темнели деревья. Ниже террасы разворачивался чертеж сада со статуями, в отдалении кутающимися в тень, как заговорщики. Еще дальше луга стелили серебристую кисею до реки, укрытой пуховиком тумана; и дрожали звезды над головой вместе с их отражением в тусклой воде.

Он закурил сигару, и они пошли по выложенной каменными плитами дорожке, медленно прогуливаясь в воздухе, полном истомы, пока он не обнял ее со словами: «Не стоит долго гулять, не то продрогнешь»; тогда они вернулись в комнату и придвинули кресла к огню.

Казалось, прошло лишь мгновение, и она сказала:

— Должно быть, уже двенадцатый час, — поднялась и с легкой улыбкой посмотрела на него.

Он спокойно сидел, впивая ее взгляд и думая: «Множество, множество вечеров впереди…» — пока она не подошла ближе, склонилась над ним и, положив руку ему на плечо, произнесла:

— Покойной ночи!

Он встал и обнял ее. Ответил:

— Покойной ночи, — крепко прижал к себе, и они обменялись долгим поцелуем чаяния и единения.

Воспоминание об этом еще светилось в нем, как догорающий огонь в камине, возле которого он сейчас сидел; но чувство ликования не заглушало определенной подспудной серьезности. Его счастье было в некотором роде точкой соединения множества разрозненных целей. Он неопределенно суммировал их, говоря себе: «Очень существенная разница, когда ты так любим женщиной…» Он немного устал от экспериментов с жизнью, хотел «держаться какой-то линии», доводить дела до конца, быть сосредоточенным и сконцентрированным и достигать результатов. Два или три года на ниве дипломатии, — и она рядом с ним! — а затем у них начнется настоящая жизнь: занятия науками, путешествия, писание книг — у него, а у нее — ну, хотя бы радость выхода из атмосферы мелких интересов на свежий воздух состязательной деятельности.

Какое-то время в нем постоянно присутствовала скрытая жажда перемены, и встреча с миссис Лит предыдущей весной подтолкнула его в определенном направлении. С такой подругой, помогающей фокусировать и умножать усилия, он чувствовал умеренную, но достаточную уверенность, что «что-то делает». И за этой уверенностью стояло невольное ощущение, что он так или иначе достоин своего шанса. В целом его жизнь складывалась совсем неплохо. При скромных возможностях и средних талантах он вырос до заметной личности, был знаком с двумя-тремя исключительными людьми, совершил немало интересных и несколько довольно трудных дел и в тридцать семь лет обнаружил в душе честолюбивое стремление заблаговременно обеспечить себе переход к здоровой и энергичной старости. Что до личной жизни, то она достигла нынешнего уровня, и если в ней время от времени случались провалы относительно идеала, то даже эти спады были кратки, преходящи, несущественны. В самом существенном он всегда оставался строго в границах, очерченных совестью.

От этого успокоительного обзора своей жизни он вернулся к размышлениям о блаженстве, венчающем ее. Мысли его вновь обратились к первой встрече с Анной Саммерс и одну за другой перебрали нити их слегка намеченного романа. Он с простительной гордостью задержался на том обстоятельстве, что судьба столь рано обещала ему привилегию обладать ею, казалось, это означало, что они действительно, в буквальном смысле избитого выражения, были созданы друг для друга.

Важнее всей этой убежденности было просто то, что он неизменно прекрасно себя чувствовал в ее присутствии. В конце концов, именно это доказывало, что она — женщина, предназначенная для него: он испытывал наслаждение, глядя на то, как она держит голову, как уложены ее волосы впереди и на затылке, как прямо смотрит на него, когда он говорит, как уверенны и свободны ее поступь и жесты. Он припомнил каждую черточку ее лица, тонкие жилки на висках, голубовато-коричневые тени на верхних веках и то, как отблеск двух звезд вспыхивал и гас в ее глазах, когда он привлек ее к себе…

Если у него еще оставалось какое-то сомнение относительно природы ее чувства к нему, то эти исчезающие звезды сняли его. Она была сдержанной, даже застенчивой, и человек поверхностный и экспансивный назвал бы ее холодной. Она была как картина, повешенная так, что ее можно рассмотреть только под определенным углом — углом, который не известен никому, кроме ее владельца. Эта мысль тешила его чувство собственника… Он сознавал, что улыбка на его губах выглядела бы глупой, увидь его кто-нибудь в этот момент. Он думал о ее взгляде, когда она спрашивала о его встрече с Оуэном в театре, меньше о ее словах, чем о взгляде, и об усилии, какого ей стоило задать этот вопрос: вспоминал ее покрасневшую щеку, углубившуюся складку на переносице, то, как она старалась отвести глаза, но в конце концов посмотрела на него. В ней боролись гордость и страсть — замечательные качества в жене! Зрелище, едва не вызвавшее секундное смятение, когда ожило воспоминание, которому не было места в его нынешнем представлении о себе.

Да! Дорогого стоит наблюдать такую борьбу между инстинктом и разумом и знать, что причина этой борьбы — ты сам…

К этим ощущениям примешивались соображения другого порядка. Он с удовлетворением думал о том, что она из тех женщин, с которыми приятно появляться на публике. Бесспорно, приятно входить за ней в гостиные, следовать по проходу между рядами в театре, входить и выходить из вагона, говорить о ней самым разным людям: «моя жена». Все эти частности он облекал в одну приятную фразу: «Такой женщиной можно гордиться» — и чувствовал, что этот факт оправдывает и облагораживает его инстинктивное мальчишеское удовлетворение оттого, что любит ее.

Он встал, прошелся к окну и высунулся наружу, в звездную ночь. Затем с довольным вздохом опять опустился в кресло.

— Черт подери! — неожиданно воскликнул он. — Как бы то ни было, это лучшее, что когда-либо случалось со мной!

Следующий день был даже лучше предыдущего. Он чувствовал, и сознавал это, что они достигли еще более ясного взаимопонимания. Как если бы, долго плыв против встречных волн, с солнцем, слепящим глаза, они достигли бухточки под тенью скалы, где можно было плавать в спокойной воде и видеть далеко в глубину.

Временами, когда они гуляли и разговаривали, он чувствовал дрожь юношеского изумления от сходства их взглядов и переживаний, от того, что им в голову в один и тот же момент приходили одинаковые мысли.

«Старое заблуждение, полагаю, — улыбнулся он про себя. — Неужели Природе никогда не надоест проделывать этот трюк?»

Но он знал, что не так все просто. Бывали моменты в их разговоре, когда он отчетливо и безошибочно чуствовал твердую почву дружбы под вихревым танцем чувств. «Эх, как бы она мне нравилась, если бы я не любил ее!» — подвел он итог, удивляясь чуду такого союза.

Утром пришла телеграмма от Оуэна Лита, извещавшая, что он, его бабушка и Эффи прибудут из Дижона днем, в четыре часа. Станция железной дороги была то ли в восьми, то ли в десяти милях от Живра, и Анна вскоре после трех уехала на машине встречать путешественников.

После ее отъезда Дарроу отправился на прогулку, задумав вернуться попозже, чтобы воссоединившаяся семья имела возможность провести остаток дня в своем кругу. Уже давно стемнело, а он все бродил на природе, и часы на конюшне в Живре пробили семь, когда он ступил на аллею, ведущую во внутренний двор.

В холле, спускаясь по лестнице, он столкнулся с Анной. Лицо ее было безмятежным, и первый взгляд на нее сказал ему, что Оуэн сдержал слово и ни одно из ее опасений не оправдалось.

Она шла из классной комнаты, где Эффи ужинала с гувернанткой: девочка, сказала она ему, выглядит намного лучше после каникул в Швейцарии, но сонная и слишком усталая с дороги, чтобы, по обыкновению, зайти в гостиную, перед тем как ее уложат в постель. Мадам де Шантель отдыхала, но к обеду появится; что до Оуэна, то Анна полагала, он где-то в парке — у него была страсть бродить в саду после наступления сумерек…

Дарроу последовал за ней в дубовую гостиную, где для него был накрыт чай. Он отклонил ее приглашение выпить чаю, но она задержалась на минуту, дабы сообщить, что Оуэн действительно сдержал слово и что мадам де Шантель вернулась в наилучшем настроении и не подозревает об ударе, который вскорости ждет ее.

— Она провела прекрасный месяц в Уши, и теперь у нее есть много о чем поговорить — о симптомах, о соперничающих врачах, о людях в отеле. Похоже, она там встретила жену твоего посла, и леди Вонтли, и других твоих лондонских друзей и слышала от них, как она говорит, «очаровательные вещи» о тебе — она велела мне так тебе и передать. Она придает огромное значение тому, что твоя бабушка была из олбанских Эверардов. Она готова встретить тебя с распростертыми объятиями. Не знаю, не усложнит ли это все для Оуэна… я имею в виду контраст… Ни жены посла, ни Эверардов, чтобы подкрепить его выбор! Поможешь мне поспособствовать ему? Завтра расскажу об остальном. А сейчас мне надо бежать укладывать Эффи…

— О, мы сделаем для него что нужно, вот увидишь! — уверил он ее. — Вдвоем у нас не может не получиться.

Он с улыбкой смотрел, как она бежит полутемной вереницей покоев к холлу.

XIV

Если Дарроу, входя перед обедом в гостиную, обратил особое внимание на новое лицо, то больше из-за Оуэна Лита, чем из-за себя.

Намек Анны пробудил в нем интерес к роману молодого человека, и он гадал, что представляет собой девушка, героиня надвигающегося конфликта. Он предположил, что бунт Оуэна символизировал для его мачехи ее собственную долгую борьбу против Литов как рабов условностей, и понял, что если Анна столь страстно поддерживает пасынка, то это отчасти по причине, как она призналась, ее желания, чтобы его освобождение совпало с обретением свободы ею.

Когда Дарроу вошел, дама, которая должна была олицетворять в предстоящей схватке силы порядка и традиции, сидела возле камина. Среди цветов и старинной мебели огромной комнаты, обшитой светлыми панелями, мадам де Шантель обладала элегантностью неодушевленной фигуры, помещенной в натюрморт для масштаба. Именно это, отметил Дарроу, она несомненно считала своей главной обязанностью; он был уверен, что она много думала о «мере» и одобряла большинство вещей только до определенной степени. Это была женщина шестидесяти лет, с фигурой вместе и молодой, и старомодной. Изысканно-блеклые тона ее облика, тугой корсет, отделка бисером сильно приталенного платья, бархатка на узкой руке — все это делало ее похожей на визитный фотопортрет середины шестидесятых годов прошлого века:[8] молодая, но по манерам неоспоримо светская дама, опирающаяся на кресло с бахромчатой спинкой, на шее завиток волос, на шемизетку спускается медальон, — портрет, открывающий тисненый сафьяновый альбом с красавицами Второй империи.

Она встретила поклонника своей невестки с любезностью, говорившей, что она знает о нем и одобряет его ухаживание. Дарроу уже угадал в ней личность, которая инстинктивно противится любым предполагаемым переменам, а затем, когда человек истощит главные свои аргументы, неожиданно соглашается с каким-нибудь мелким, несущественным доводом и уже упорно держится новой точки зрения. Она гордилась своими старомодными предрассудками, много говорила о том, каково быть бабушкой, и для виду тянулась, чтобы похлопать его по плечу, хотя он был ненамного выше ее ростом.

Она несла какой-то ничтожный вздор о людях, виденных в Уши, мелкие подробности жизни которых почерпнула в газетах, откровенно путая личности. Дарроу она поведала:

— Они мне рассказывали, что в Америке произошли большие перемены… Конечно, в годы моей юности там было Общество…

Она не имела желания возвращаться туда, была уверена, что идеалы там наверняка сильно изменились.

— Очаровательные люди есть повсюду… и во всем всегда нужно видеть положительную сторону… но, когда пожил среди людей, придерживающихся Традиций, трудно приспособиться к новым идеям… Эти ужасные взгляды на брак… так тяжело объяснить их моей французской родне… рада сказать, что я не делаю вид, будто сама их понимаю! Но вы Эверард — так я сказала Анне прошлой весной в Лондоне, — по вам это сразу видно…

Она сменила тему и заговорила о кухне и обслуживании в отеле в Уши. Огромную важность для нее имели гастрономические тонкости и манеры прислуги в отеле. И тут, сказала она, виден упадок.

— Я, конечно, не знаю, но люди говорят, что виной этому американцы. Официант, обслуживавший мой столик, конечно же, чуть ли не швырял тарелки на стол… мне сказали, что многие из них анархисты… члены профсоюзов, видите ли. — Она обращалась к Дарроу как к знатоку экономических условий, чтобы тот подтвердил сей зловещий слух.

После обеда Оуэн Лит перешел в соседний зал, где стоял рояль, и принялся играть в полутьме. Его мачеха мгновенно последовала за ним, и Дарроу остался наедине с мадам де Шантель.

А та подхватила нить своей непринужденной болтовни и продолжила столь же неторопливо, словно вязание возобновила. Ее речь напоминала неплотную сеть: время от времени она пропускала петлю и шла дальше, не обращая внимания на зияние в узоре.

Дарроу слушал, лениво расслабившись. Рассуждения мадам де Шантель были к месту в умственной дремоте послеобеденного часа под шепот мирных воспоминаний в обстановке просторной прекрасной старой гостиной, чарующей праздный взор мягкостью тонов и теней. Он мог понять, что с течением времени атмосфера Живра способна стать удушающей, но для теперешнего его настроения сами ее ограничения были благословением.

Вскоре он нашел возможность сказать слово в свою пользу и потому оценил выгоду, прежде не особенно очевидную, родства с олбанскими Эверардами. Представление мадам де Шантель о родине — куда она не возвращалась с тех пор, как ей исполнилось двадцать, — напоминало ему древнюю карту страны гипербореев. Туманную немую карту, на которой проступает лишь один или два четких контура; и один из них — это олбанские Эверарды.

Тот факт, что они составляли столь твердую опору, — образуя, так сказать, дружественную территорию, на которой могли встретиться и общаться противостоящие силы, — помогло ему объяснить и оправдать свои претензии на роль преемника Фрейзера Лита. Мадам де Шантель не могла не признать столь бесспорных прав. Казалось, она ощущала витание пристрастного призрака сына и дала Дарроу почувствовать, что он выдержал испытание и одобрен в качестве последнего добавления к кругу Литов.

Также она намекнула, что он обладает громадным преимуществом, будучи по профессии дипломатом. Она говорила об этом банальном занятии как о Карьере и дала понять Дарроу, что догадывается, как он соблазнял герцогинь в свободное от ведения переговоров время. Вновь он слышал нелепые слова, как в юности от романтических пожилых дам, — «блистательное дипломатическое общество… привилегии… вхожесть в лучшие дома… ничто другое не формирует молодого человека в такой степени…» — и она со вздохом добавила, как хотела бы, чтобы ее внук выбрал ту же дорогу к славе.

Дарроу благоразумно промолчал о том, что он сам думает о своей профессии, как и о том, что выбрал ее в качестве временного занятия и не столько ради света, сколько в общественных интересах, и разговор вскоре перешел к его планам на будущее.

И тут снова благоговейное отношение мадам де Шантель к Карьере заставило ее признать необходимость скорейшего согласия Анны на брак. То, что Дарроу направили в Южную Америку, окружало его романтическим ореолом, как молодого солдата, выполняющего смертельно опасное задание.

— В такие моменты долг жены — быть рядом с мужем, — вздохнула она.

Вопрос будущего Эффи может беспокоить Анну, добавила мадам де Шантель, но, поскольку та согласилась оставить девочку с ней, этот вопрос по крайней мере откладывается на какое-то время. Она грустно говорила об ответственности, какую возлагает на нее забота о внучке, но Дарроу догадывался, что она больше наслаждается, рассуждая об «ответственности», чем чувствует ее реальный груз.

— Эффи — идеальный ребенок. Она больше похожа на моего сына, чем, может быть, мой милый Оуэн. Но конечно, ответственность огромная… Не уверена, что осмелилась бы взвалить эту ответственность на себя, не будь при девочке такого сокровища, как ее гувернантка. Анна говорила вам о нашей славной гувернантке? После всех мучений, которые мы испытали в прошлом году, меняя одну невыносимую особу за другой, нам посчастливилось совсем недавно найти ее. Сначала мы боялись, что она слишком молода, но теперь в высшей степени уверены в ней. Умница, веселая — и такая леди! Конечно, ее образование могло бы быть получше… не рисует, не поет… Но нельзя же требовать всего сразу… зато она говорит по-итальянски…

Любящая убежденность мадам де Шантель в сходстве Эффи Лит с ее отцом если и не особо радовала Дарроу, то по крайней мере усилила желание увидеть девочку. Ему было неприятно думать, что она унаследовала какие-то качества покойного Фрейзера Лита: он фантастическим образом почему-то представлял ее мистическим плодом своих ранних нежных отношений с Анной Саммерс.

Его встреча с Эффи произошла на другое утро, на лужайке возле террасы, где он увидел, как она со своим братом на утреннем солнышке гоняет мячи для гольфа. Почти сразу и с бесконечным облегчением он увидел, что сходство, которым гордилась мадам де Шантель, было преимущественно внешним. Даже это открытие было слегка неприятным, хотя Дарроу был вынужден признать, что правильная красота Фрейзера Лита воплотилась в удивительно совершенном образе детской чистоты. Но было очевидно, что и нечто другое досталось Эффи от отца, и другой характер отражался в глазах. Ее серьезное рукопожатие, ее «приятное» приветствие соответствовали традиции Литов, и он предположил, что она мягче Оуэна, более поддающаяся влиянию Живра; но в крике, с которым она вернулась к игре, звучала нотка материнской независимости.

Он отпросился на службе ради того, чтобы побыть с Анной, и, когда миссис Лит появилась, он, она и девочка отправились прогуляться. Анна хотела, чтобы у дочери было время подружиться с Дарроу, прежде чем та узнает, кем ему предстоит стать для нее; и вся троица гуляла по лесу и лугам, пока вдалеке бой часов на конюшне не заставил их повернуть назад, чтобы успеть к ланчу.

Эффи, которую сопровождал лохматый терьер, подобрала на конюшне еще нескольких собак, и, пока девочка бежала впереди со своим лающим эскортом, Анна поотстала, чтобы бросить взгляд на Дарроу.

— Да, — ответил он, — прекрасный ребенок… Я понимаю, чего прошу от тебя! Но здесь она будет совершенно счастлива, разве не видишь? И не надо забывать, что это не надолго…

Анна вздохнула, молчаливо соглашаясь.

— О да, здесь она будет счастлива. Это в ней от природы. Она будет стараться быть счастливой, как она старается учить уроки и, что она называет, «быть хорошей»… Видишь ли, в какой-то степени это меня и беспокоит. «Быть хорошей» для нее означает нравиться тому, с кем она общается… и она прикладывает к этому все свои силенки. Поэтому, если ей попадется не тот человек…

— Но сейчас ей, конечно, это не грозит? Мадам де Шантель говорит, что ты наконец нашла идеальную гувернантку…

Анна, не отвечая, посмотрела на дочь.

— Во всяком случае, — продолжал Дарроу, — хорошо уже, что мадам де Шантель считает ее идеальной.

— О, я тоже очень высокого мнения о ней.

— Достаточно высокого, чтобы спокойно оставить на нее Эффи?

— Да. Она именно то, что надо для девочки. Только, конечно, ничего нельзя знать наперед… Она молода, и ей может взбрести в голову уйти от нас… — Помолчав, она добавила: — Мне, естественно, не терпится узнать твое мнение о ней.

Когда они вошли в дом, стрелки часов в холле показывали без нескольких минут час ланча. Анна увела Эффи причесаться, а Дарроу зашел в дубовую гостиную, где никого не было. Солнце красиво ложилось на коричневые стены, на оставленные там и тут книги и на цветы в старинных фарфоровых вазах. Внутренним взором он видел темноволосую женщину, поднимающуюся по лестнице с белокурой маленькой дочкой. Контраст между ними казался завершающим изящным штрихом в сложной гармонии вещей. Он стоял у окна, глядя на парк и размышляя о своем счастье…

Его отвлек голос Эффи и быстрый топот ее ног, приближающийся длинной вереницей покоев.

— Он здесь! Он здесь! — закричала она, влетая в гостиную.

Он повернулся и с улыбкой склонился к ней и, когда та схватила его за руку, понял, что она тянет его к кому-то, кто остановился позади нее на пороге, — как он предположил, к ее матери.

— Он здесь! — повторяла Эффи с милым нетерпением.

Фигура в дверях приблизилась, и Дарроу, подняв голову, оказался лицом к лицу с Софи Вайнер. Замерев, они молча смотрели друг на друга.

Пока они так стояли, в окне террасы мелькнула тень и в гостиную, насвистывая, вошел Оуэн Лит. В грубом охотничьем костюме, с румянцем на щеках от долгой ходьбы с ружьем, он выглядел необычайно беспечным и счастливым. Дарроу, бросив косой взгляд, заметил это, а также то, что щеки молодого человека внезапно из румяных стали густо-пунцовыми. Оуэн резко остановился, и все трое застыли на мгновение. Тут же Дарроу перевел взгляд с лица Оуэна на девушку, стоящую между ними. И почувствовал: что-то нужно делать, и это должен сделать он, причем сделать немедленно.

— Здравствуйте… мисс Вайнер?

— Здравствуйте! — ответила она.

Ее голос прозвучал ясно и естественно; в следующий миг у него за спиной послышались новые шаги, и он понял: вошла миссис Лит.

Его напряженным нервам показалось, что повисла едва ощутимая пауза, прежде чем Анна сказала, весело глядя на маленькую группу:

— Оуэн вас уже познакомил? Это подружка Эффи, мисс Вайнер.

Эффи, продолжавшая виснуть на руке гувернантки, прижалась к ней еще тесней с жестом собственницы; и мисс Вайнер положила ладонь на голову своей воспитанницы.

Дарроу почувствовал, что глаза Анны обратились на него.

— Кажется, мы с мисс Вайнер уже встречались — несколько лет назад в Лондоне.

— Я это помню, — сказала Софи Вайнер тем же ясным голосом.

— Чудесно! Значит, все мы друзья. Но наверное, ланч готов и пора садиться за стол, — сказала миссис Лит.

Она направилась к дверям, и маленькая процессия двинулась через две длинные гостиные, возглавляемая пританцовывающей Эффи.

XV

Мадам де Шантель и Анна собирались во второй половине дня посетить знакомого, жившего в отдалении, но превращенного появлением автомобиля в соседа. Эффи предстояло заплатить за утреннее безделье часом или двумя в классной комнате, и Оуэн предложил Дарроу совершить поход к дальней чаще — поискать фазанов.

Дарроу не увлекался охотой, но сейчас годилось любое предложение размяться, и он был рад как выйти из дому, так и не оставаться наедине с собой.

Когда он спустился, у крыльца стояла машина и Анна перед зеркалом в прихожей прикрепляла к шляпке вуаль. Она повернулась на звук его шагов и улыбнулась ему долгой улыбкой.

— Не знала, что ты знаком с мисс Вайнер, — сказала она, когда он подавал ей длинное пальто.

— К счастью, мне вспомнилось, что я видел ее два или три раза в Лондоне несколько лет назад. Она была секретарем или чем-то в этом роде хозяйки дома, куда меня обычно приглашали к обеду.

Ему было противно пренебрежительное равнодушие, с каким он это сказал, но оно было сознательным, он тайком репетировал фразу все то бесконечное время, что они сидели за столом. Теперь, когда он ее произнес, его передернуло от своего снисходительного тона. В подобных случаях легко переусердствовать… Но Анна, похоже, не заметила в его словах ничего необычного.

— Действительно? Ты должен мне все рассказать об этом — рассказать подробно, какое она произвела впечатление. Я так рада, что ты, оказывается, знаешь ее.

— «Знаю» — слишком сильно сказано: обычно я видел ее на лестнице, когда поднимался в дом.

В этот момент появились мадам де Шантель и Оуэн, и Анна, подбирая полы пальто, сказала:

— Позже расскажешь. Постарайся вспомнить все, что сможешь.

Бродя по лесу рядом со своим юным вожатым, Дарроу мог несколько отвлечься на усилия, потребные на такую прогулку, и непременное поддержание разговора. Мало интересовавшийся охотой, он имел привычку концентрироваться на чем-то одном, думать только о деле, непосредственно его занимающем, и сейчас случались моменты, когда внезапного треска крыльев птицы, взлетающей в мелколесье, вспышки яркого оперенья на смутном фоне коричнево-серого леса было достаточно, чтобы захватить все его внимание. Тем временем за этими естественно острыми ощущениями продолжало вращаться звучное колесо подспудной мысли. Временами оно, казалось, увлекало его в глубокий водоворот тьмы. Ощущения слишком быстро менялись и были чересчур многочисленны, чтобы в них разобраться. Он почти физически чувствовал нехватку воздуха, состояние беспомощной борьбы с реальными препятствиями, словно красно-коричневая чаща, сквозь которую он пробирался, была сердцем враждебных джунглей…

Речь спутника периодическими обрывками доносилась до него сквозь хаос мыслей. Он уловил ее жаркую откровенность и понял, что Оуэн говорит о себе, возможно косвенно намекая на надежды, о которых Дарроу догадывался благодаря признаниям Анны. Он уже понял, что нравится парню, и собирался при первой возможности дать тому понять, что его чувство взаимно. Но сосредоточиться на словах Оуэна стоило такого напряжения, что сил оставалось лишь на короткий и сухой ответ.

Юный Лит, похоже, чувствовал, что в его жизни настал поворотный момент, точка, с которой он мог беспристрастно взглянуть на прошлые успехи и дальнейшие цели. Одно время его страстно тянуло к музыке и литературе, преследовали беспорядочные видения будущего в искусстве; но позже все это было вытеснено твердой решимостью спуститься на землю и заняться практическими делами.

— Понимаете, я не хочу, — слышал Дарроу его объяснения, — становиться тем, что моя дорогая бабушка старается сделать из меня, — придатком Живра. Не хочу — черт подери! — опускаться до коллекционирования диковинок, как мой отец, который коллекционировал табакерки. Я хочу, чтобы Живр достался Эффи, — поместье же бабушкино, она может отписать его кому захочет; и я только в последнее время понял, что если оно будет принадлежать мне, то постепенно сожрет меня. Я хочу вырваться отсюда в жизнь — огромную, чудовищную, полную борьбы. Если я смогу извлечь красоту из этого, тем лучше: подтвердится, что таково мое призвание. Но я хочу создавать красоту, а не утонуть в уже готовой, как пчела в горшке меда.

Дарроу знал, что к нему обращаются за поддержкой взглядов и одобрением выбранного пути. Сам он воспринимал свои ответы то как слишком немногословные, то как бестолковые: в один момент собственные рассуждения казались ему холодно-безразличными, в другой — спорными. Он не смел взглянуть на Оуэна, боясь увидеть его удивление такой непоследовательностью. И сквозь хаос внутренней борьбы и внешней болтливости он слышал несмолкающий грохот вопроса: «Господи, что мне делать?!»…

Ему казалось, что очень важно вернуться домой раньше Анны. Он не слишком ясно понимал почему — просто чувствовал, как это необходимо. В какой-то момент ему пришло в голову, что мисс Вайнер, возможно, захочет поговорить с ним наедине, и тут же — что это, возможно, последнее, чего она захочет… Во всяком случае он чувствовал: следует попытаться поговорить с ней; или по крайней мере быть готовым к этому, если выдастся случай…

В конце концов, когда время близилось к четырем часам, он сказал своему спутнику, что ему крайне надобно написать несколько писем и желательно ему вернуться, дабы успеть отправить их до приезда дам. Он оставил Оуэна с загонщиком и выбрался из чащи. От ворот он пошел наискосок через парк по широкой тропе, в конце которой проглядывала крыша часовни. Мутная дымка застилала солнце, недвижный воздух прохладно липнул к разгоряченной коже. В отдалении вздымал свое влажно-серебристое кирпичное великолепие фасад дома, и Дарроу вновь поразился благородству его спокойных линий и сдержанно массивных поверхностей. Дом заставил его, обуреваемого страстями и смутными страхами, почувствовать себя грязным бродягой, который вторгается в чистый уединенный храм…

Он знал, что со временем нужно будет осмыслить этот сложный кошмар, медленно, постепенно, мало-помалу; но сейчас Дарроу так быстро вращало в вихре ужаса, что едва удавалось ухватиться за острые шипы, как его вновь отбрасывало назад. Лишь один непреложный факт удержался в его трепещущей хватке: следует дать девушке воспользоваться любым шансом, который ей представится, — он должен сдерживать себя, пока это у нее не выйдет…

Во дворе к нему подбежала Эффи с терьером, который прыгал вокруг нее.

— Я собиралась выйти встречать тебя — тебя и Оуэна. Мисс Вайнер тоже собиралась, но потом не смогла, у нее разболелась голова. Боюсь, это из-за меня, потому что я так ужасно решала задачи на деление. Это очень плохо, да? Но ты пойдешь назад со мной? Нянька ничуть не будет против: она лучше пойдет пить чай.

Оуэн со смехом извинился под тем предлогом, что ему необходимо написать письма, а это, мол, еще хуже, чем головная боль, и нередко к ней приводит.

— Тогда ты можешь пойти написать их в кабинете Оуэна. Джентльмены всегда пишут там свои письма.

Она убежала вместе с собакой, а Дарроу продолжил путь к дому. Его поразило, какой полезный совет дала Эффи. Он уже представлял, как неуверенно бродит по гостиным, и понимал, что мисс Вайнер будет трудно найти его в одной из них; но кабинет, маленькая комнатка справа от холла, прекрасно просматривался с лестниц, расположенный так, что не будет ничего странного, если его найдут там за беседой с ней.

Он вошел, оставив дверь открытой, и сел за письменный стол. Чего только не было в этой приятной комнате, которая походила на кладовую в доме, где царили порядок и чистота. Тут хранилась всякая разнородная всячина: коробка из-под крикета и удочки Эффи, ружья Оуэна, его клюшки для гольфа и ракетки, цветочные корзинки и садовые инструменты его мачехи, даже пяльцы мадам де Шантель и старые номера «Католического еженедельника». Начало смеркаться, и вскоре косой отсвет на столе сказал Дарроу, что в холле появился слуга с лампой. Он достал лист почтовой бумаги и принялся писать что в голову взбредет, а вошедший слуга поставил лампу у его локтя и слегка подровнял кипу газет, валявшихся на диване. Когда его шаги замерли в глубине дома, Дарроу уронил голову на сцепленные ладони.

Вскоре на лестнице послышались другие шаги, замерли на мгновение, а затем миновали порог кабинета. Дарроу встал и вышел в холл, который был еще не освещен. В полутьме он увидел Софи Вайнер в шляпке и жакете у входной двери. Она остановилась, увидев его; рука ее была на задвижке; несколько мгновений они молчали.

— Вы видели Эффи? — внезапно спросила она. — Девочка пошла встречать вас.

— Она встретила меня только что, во дворе. И побежала дальше встречать брата.

Дарроу старался говорить как мог естественней, но ему самому казалось, что его голос звучит, как у актера-любителя в роли «кушать подано».

Ничего не ответив, мисс Вайнер отодвинула засов. Он молча смотрел, как дверь широко открылась, затем сказал:

— С ней ее няня. Они скоро придут.

Софи застыла в нерешительности, и он добавил:

— Я тут писал письма… не хотите зайти и поговорить немного? В доме никого.

Последние слова он сказал не подумав, но времени на размышление не было. Она помедлила еще секунду и переступила порог кабинета. За ланчем она села спиной к окну, и, кроме того, что она немного похудела, была не такой румяной и жизнерадостной, он не заметил в ней изменений; но сейчас, при свете лампы, падавшем на ее лицо, Дарроу поразила ее бледность.

«Бедняжка… бедняжка… боже мой, что она могла вообразить?» — подумал он про себя.

— Присаживайтесь… я хочу поговорить с вами, — сказал он и пододвинул ей кресло.

Кресла она как будто не увидела, а если и увидела, то осмотрительно предпочла выбрать другое. Он вернулся на прежнее место и уперся локтями в блокнот промокательной бумаги. Софи смотрела на него с дальнего конца стола.

— Вы обещали время от времени давать знать о себе, — сбивчиво начал он, остро сознавая свою неуверенность.

Слабая улыбка только подчеркнула трагическое выражение ее лица.

— Разве? Не о чем было сообщать. Никаких исторических событий — как в счастливых странах…

Он помедлил, прежде чем спросить:

— Все же вы счастливы здесь?

— Была счастлива, — ответила она, сделав легкое ударение на первом слове.

— Почему вы сказали «была»? Вы точно не думаете уезжать? Таких добрых людей вы больше нигде не найдете.

Дарроу едва понимал, что говорит, но в ее ответе расслышал убийственную определенность.

— Полагаю, это от вас зависит, уеду я или останусь.

— От меня? — Он уставился на нее поверх разбросанных бумаг Оуэна. — Господи! Какого вы мнения обо мне, чтобы сказать такое?

В ответ — насмешливо-вопросительное выражение на ее несчастном лице. Она встала, отошла к окну и на секунду прислонилась к темной раме. И оттуда бросила ему:

— Не воображайте, что я хоть чуточку о чем-то жалею!

Он уперся локтями в стол и спрятал лицо в ладони. Это оказалось тяжелее, чертовски тяжелее, чем он ожидал! Доводы, увертки, оправдания, отговорки — все сразу забылось: он остался лицом к лицу с отвратительным фактом собственной низости. Он поднял голову и спросил наугад:

— Так ты уже давно здесь?

— С июня, да. Оказывается, Фарлоу тем временем искали меня, чтобы сообщить об этом месте.

Она стояла лицом к нему и спиной к окну, явно порываясь уйти и вместе с тем желая что-то сказать или ожидая услышать какие-то слова от него. Он чувствовал это ее ожидание и словно онемел. Что, черт возьми, может он сказать, что не прозвучит как оскорбление или насмешка?

— Твоя мысль о театре… значит, ты ее сразу отбросила?

— А, театр! — хмыкнула она. — Я не могу жить надеждой на театр. Приходится соглашаться на первое, что мне предлагают; я приняла это предложение.

Он сбивчиво продолжил:

— Я рад… чрезвычайно рад… что ты счастлива здесь… я думал, ты дашь мне знать, что я могу для тебя сделать… Теперь о театре… если ты все еще сожалеешь… если тебя что-то не устраивает здесь… я знаю нужных людей в Лондоне… наверняка смогу все устроить, когда вернусь…

Она подошла к столу, наклонилась и спросила чуть ли не шепотом:

— То есть ты хочешь, чтобы я уехала? Это так?

Он со стоном уронил руки:

— О боже! Как ты можешь так думать? Ты же знаешь, в свое время я умолял позволить мне сделать для тебя что могу, но ты и слышать не желала… и с тех пор я всегда хотел быть тебе полезным… сделать что-то, что угодно, помогать…

Она выслушала его, не шевелясь, даже стиснутые руки, которыми она упиралась в край стола, не дрожали.

— Если хочешь помочь мне, тогда… можешь помочь мне остаться здесь, — с напором негромко проговорила она.

В тишине последовавшей паузы ясно прозвучал клаксон автомобиля на дальнем подъезде к дому. Софи тотчас повернулась и, бросив последний испуганный взгляд на Дарроу, вылетела из кабинета и помчалась наверх. Он стоял неподвижно, ошеломленный ее последними словами. Значит, она боялась… боялась его… до смерти боялась! Это открытие потрясло его до глубины души…

Клаксон послышался снова, уже совсем близко; он вышел из кабинета и поднялся в свою комнату. Письмо было достаточным предлогом, чтобы присоединиться к компании за чайным столом позже, а сейчас ему хотелось побыть одному и немного упорядочить взбудораженные мысли.

Комната наверху встретила его интимным светом лампы и камина. Все в ней дышало тем же ощущением покоя и постоянства, которое два вечера тому назад баюкало его самодовольные мысли. Кресло у камина вновь звало в свои объятия, но, слишком возбужденный, чтобы спокойно сидеть, он, опустив голову и сцепив руки за спиной, принялся расхаживать по комнате.

Пять минут, проведенные с Софи Вайнер, осветили странным светом темные углы его сознания. Живее всего ему сейчас помнилась абсолютная чистота девушки, ее безжалостная пылкая искренность. Его снова, как прежде, поразило, что суровая школа жизни отучила ее от ложной сентиментальности, совершенно не коснувшись гордости. Когда они расстались пять месяцев назад, она спокойно, но решительно отвергла все его предложения помощи, даже намек на то, что он постарается посодействовать осуществлению ее мечты о театре, и ясно дала понять: она хочет, чтобы их краткая связь не оставила иного следа в их жизни, кроме приятного воспоминания. Но теперь, когда они неожиданно столкнулись в ситуации, в которой, как мнилось ее испуганному воображению, она оказалась в его власти, первым ее порывом было защитить свое право на место, которого она добилась, и как можно быстрей узнать, не намерен ли он оспорить его. В то время как ему представлялось, что она избегает его, трепеща в самоуничижении, она наблюдала за всеми его движениями, удостоверилась, что случай удобный, и спустилась вниз, чтобы «договориться» с ним. Он был столь поражен ее прямотой и энергичностью, что на мгновение упустил из виду собственную роль в этой истории.

«Бедняжка… бедняжка!» — только и мог он повторять, и вместе с тем вновь представлял, каким, должно быть, жалким выглядел в ее глазах.

Затем он впервые осознал, какой неопределенной, по сравнению с ее ролью, виделась ему своя роль в коротком эпизоде их отношений. Происшедшее оставило в нем чувство раздражения и самодовольства, но, как он понял теперь, главное, если не все, — это то, как оно повлияло на его прежде идеальное отношение к другой женщине. Он нарушил собственное требование сентиментальной верности, и если думал о Софи Вайнер, то в основном как о случайной причине своего грехопадения. Эти соображения были неприемлемы для его гордости, но навязаны ему примером ее отважного здравого смысла. Если он выступил жалкой фигурой в этой истории, то обязан Софи тем, что больше не закрывает на это глаза…

Но когда он открыл их, что он увидел? Ситуация, в лучшем случае отвратительная, исправляется относительно просто, если единственным его долгом становится защита Софи Вайнер. То, что этот долг был первостепенным, не отменяло дополнительных обязательств. Инстинкт диктовал Дарроу в трудные моменты добираться до сути проблемы; но никогда прежде он не погружался в такие темные глубины, как сейчас, и на минуту он, дрожа, застыл на краю… Что ж, в любом случае обязательство перед девушкой прежде всего: необходимо дать ей понять, что он намерен выполнить его до конца, а уж потом искать способ устранить другие трудности, уже возникшие на его пути…

XVI

В дубовой гостиной он обнаружил миссис Лит, ее свекровь и Эффи. Пока он шел к ним длинной чередой покоев, они расположились живописной группой за столом, накрытым для чая. Лампы и огонь в камине освещали серебро и фарфор, яркое облачко волос Эффи и белый лоб Анны, которая сидела, откинувшись на спинку стула, за большим фарфоровым чайником.

Она не двинулась с места при появлении Дарроу, но подняла на него внимательный темный взгляд, полный покоя и доверия. Казалось, этот взгляд обволакивает его чарами божественной защиты; его охватила радость, как выздоравливающего, который вдруг очнулся, почувствовав солнце на лице.

Мадам де Шантель поверх своего вязанья рассуждала об их дневной поездке, временами замолкая под гипнотическим воздействием свежего воздуха; а Эффи, опустившись на колени перед камином, мягко, но настойчиво старалась внушить терьеру идею взаимосвязи между хождением на задних лапах и кусочком сахара.

Дарроу выбрал стул за девочкой, чтобы можно было видеть ее мать. Сейчас для него было почти потребностью видеть лицо Анны и встречаться иногда с ее гордо-застенчивым взглядом.

Мадам де Шантель поинтересовалась, что случилось с Оуэном, и мгновением позже застекленная дверь позади нее отворилась и с террасы вошел ее внук с ружьем в руке. Он стоял в свете лампы, в заляпанной грязью одежде, к которой прилипли желтые листья и прицепились веточки ежевики, распространяя вокруг себя аромат ночи, бледное лицо горело от холода, и вид у него вправду был как у юного фавна, по ошибке забредшего из леса.

Эффи, оставив терьера, бросилась к нему:

— Оуэн, ну где же ты был? Я с няней прошла сто миль и не могла найти тебя, мы встретили Жана, и он не знал, куда ты пошел.

— Никто не знает, куда я хожу или что там вижу — какую красоту! — смеясь, ответил он ей. — Будешь хорошей девочкой, — добавил он, — когда-нибудь и тебе расскажу.

— Нет, сейчас, Оуэн, сейчас! А то я правда не знаю, буду ли когда-нибудь лучше, чем сейчас.

— Дай Оуэну сначала выпить чаю, — сказала ей мать.

Но молодой человек, отклонив приглашение к столу, прислонил ружье к стене, закурил сигарету и принялся расхаживать взад и вперед по комнате, напоминая Дарроу его собственные хождения, как зверя в клетке. Эффи следовала за ним, продолжая упрашивать, и он тихим голосом принялся рассказывать ей какую-то нелепицу, а минуту спустя сел рядом с мачехой и потянулся налить себе чаю.

— А где мисс Вайнер? — поинтересовался он, когда Эффи вскарабкалась ему на колени. — Почему ее здесь нет, чтобы угомонить этого неуправляемого ребенка?

— У бедной мисс Вайнер разболелась голова. Эффи говорит, что она пошла к себе в комнату, как только закончились уроки, и передала, что не спустится к чаю.

— Жаль! — сказал Оуэн, резко поставив чашку. Встал, закурил новую сигарету и пошел в соседнюю комнату, к роялю.

Вскоре сидящие за чайным столом услышали льющуюся из полумрака одинокую музыку, рожденную дивными струнами. Под ее воздействием задумчивые паузы мадам де Шантель стали продолжительней и чаще, а Эффи вытянулась перед камином, положив сонную голову на спину собаки. Тут появилась ее няня, и Анна сразу встала. Прежде чем выйти, задержалась, чтобы сказать Дарроу:

— Подожди минутку у меня в гостиной, когда будешь подниматься наверх.

Несколькими часами ранее ее просьба заставила бы его мгновенно вскочить. В день его приезда она пригласила его мельком взглянуть на просторную, уставленную книгами комнату над лестницей, где собрала все вещицы, отвечавшие ее вкусу, — убежище, в котором, как можно было представить, Анна Лит скрывала неспокойный призрак Анны Саммерс; и с тех пор его не оставляло желание поговорить с ней именно в этой комнате. Но сейчас он не двинулся с места, словно зачарованный танцем спиц мадам де Шантель и звуками порывистой игры Оуэна.

«Она захочет расспросить меня об этой девушке», — повторял он про себя с вернувшимся ощущением тайного пятна на совести, которое отравляло все его мысли; стрелки изящных высоких часов на каминной полке пробежали полчаса, прежде чем стыд за собственную нерешительность наконец не поднял его на ноги.

Анна, сидевшая за письменным столом перед грудой писем, обратила к нему счастливую улыбку. Желание прижаться к этой улыбке губами толкнуло его к ней и подняло ее со стула. Она откинула голову, словно удивленная его стремительным движением, затем ее лицо медленно склонилось к его лицу, как никнущий цветок. Он снова почувствовал, как накатили затаенные волны и затопили все его страхи.

Она села в ближнем к огню углу дивана, а он придвинул кресло поближе к ней. Спокойным взглядом обвел тихую комнату.

— Комната очень похожа на тебя — это ты, — сказал он, возвращаясь взглядом к ней.

— Здесь хорошо побыть одной — не помню, чтобы мне хотелось с кем-то разговаривать здесь.

— Тогда давай помолчим — это лучший способ разговора.

— Да, но это мы отложим на потом. Есть вещи, которые я хочу сказать тебе сейчас.

Он откинулся назад в кресле:

— Тогда говори, я слушаю.

— Нет. Я хочу, чтобы ты рассказал мне о мисс Вайнер.

— О мисс Вайнер? — Он изобразил взглядом легкое удивление.

Ему показалось, что она удивилась его удивлению.

— Естественно, это важно, — объяснила она, — потому что я должна до отъезда узнать о ней все, что можно.

— Важно ради Эффи?

— Ради Эффи, конечно.

— Конечно… Но у тебя есть все основания быть довольной ею, не так ли?

— Все видимые основания. Она нравится нам. Эффи очень любит ее, и она прекрасно влияет на ребенка. Но мы все-таки знаем о ней так мало — я имею в виду ее родителей, ее прошлое. Вот почему я хочу, чтобы ты постарался вспомнить все, что слышал, когда общался с ней в Лондоне.

— Боюсь, в этом отношении от меня будет мало пользы. Как я тебе говорил, в доме, где я видел ее, она была просто незаметной тенью — да и было это четыре или пять лет назад…

— Когда она жила у миссис Мюррет?

— Да. У этой ужасающей женщины, что устраивает нескончаемые бурные обеды, куда меня от времени затягивало. Я давным-давно перестал там бывать; но в мое время там было полдюжины измученных «помощниц», обслуживавших эту «фабрику», и мисс Вайнер была одной из них. Я рад, что она вырвалась оттуда, бедняжка!

— Так ты по-настоящему ее не видел там?

— Не было возможности. Миссис Мюррет не позволяла какое-либо соперничество со стороны тех, кто был зависим от нее.

— Полагаю, особенно со стороны таких прелестных? — Дарроу ничего на это не сказал, и она продолжала: — А мнение самой миссис Мюррет — если бы она поделилась им с тобой, — наверное, не представляло бы особой ценности?

— Только в той мере, в какой ее неодобрение следовало бы, из общих соображений, трактовать в пользу мисс Вайнер. Но конечно, — сказал он после паузы, — ты ведь могла узнать о ней от людей, от которых впервые о ней услышала?

Анна улыбнулась:

— Мы узнали о ней от Аделаиды Пейнтер…

И в ответ на его вопросительный взгляд объяснила, что сия дама — старая дева из городка Южный Брейн-три, штат Массачусетс, которая, лет тридцать назад приехав в Париж, чтобы ухаживать за больным братом, с тех пор вызывающе и условно жила там по-бивачному в состоянии презрительного протеста, странно выражавшегося в отказе снимать чехлы с кресел в гостиной. Долгое пребывание на галльской почве не смягчило ее неприязненного отношения к национальным вере и обычаям, но, хотя она всегда говорила о католической церкви как о вавилонской блуднице[9] и крайне критически отзывалась о частной жизни французов, мадам де Шантель полагалась на ее мнение и опыт и каждый раз, когда в доме возникала критическая ситуация, неисправимая Аделаида немедленно призывалась в Живр.

— Это тем более странно, что моя свекровь после своего второго замужества так долго жила в деревне, что практически потеряла из виду всех других американских друзей. Кроме того, ты можешь видеть, насколько полно она отождествляет себя с национальностью мсье де Шантеля и переняла французские привычки и предрассудки. И тем не менее, когда что-нибудь не ладится, она всегда посылает за Аделаидой Пейнтер, в которой больше американского, чем в звездно-полосатом флаге, и которая словно бы только вчера оставила Южный Брейнтри, если, конечно, не привезла его с собой в сундуке.

Дарроу рассмеялся:

— Ну, если Южный Брейнтри поручится за мисс Вайнер…

— О, только неявно. Когда случилось то одиозное приключение с мадемуазель Грумо — которую нам настоятельно рекомендовала тетка мсье де Шантеля, канонисса, — разумеется, послали и за Аделаидой, и та сразу сказала: «Я ни капельки не удивлена. Я всегда говорила, что вам для Эффи нужна милая американская девушка, а не одна из этих скверных иностранок». К несчастью, в тот момент у нее не было под рукой милой американки; но вскоре она услышала о мисс Вайнер от Фарлоу, замечательной четы, жившей в Латинском квартале и писавшей для американских газет о французской жизни. Я была только бесконечно счастлива найти кандидатуру, за которую ручались бы достойные люди; и пока что у меня нет оснований сожалеть о выборе. Но в конце концов, я очень мало знаю о мисс Вайнер; и есть немало причин, почему я хочу как можно скорее узнать о ней больше — узнать все, что можно.

— Мне понятны твои чувства, поскольку ты оставляешь Эффи. Но есть ли в подобном случае рекомендация, хотя бы вполовину стоящая твоего собственного непосредственного опыта?

— Нет. И он был столь положительный, что я была готова принять его в качестве решающего аргумента. Только, естественно, когда мне стало известно, что ты знал ее в Лондоне, появилась надежда, что ты дашь мне какие-то особые основания любить ее так, как я ее люблю.

— Боюсь, никаких особых оснований я тебе дать не смогу, кроме общего неопределенного впечатления, что она очень смела и исключительно приятна.

— Ты, по крайней мере, не знаешь о ней никаких особо противоположных мнений?

— Противоположных? Откуда? Не уверен, что слышал, чтобы кто-либо сказал о ней два слова. Я лишь заключил, что она должна иметь смелость и характер, коли так долго выдержала у миссис Мюррет.

— Да, бедняжка! Безусловно, у нее есть смелость, и гордость тоже, отчего ей приходилось еще труднее. — Анна встала. — Ты не знаешь, как я рада, что твое общее впечатление такое хорошее. Мне особенно хотелось, чтобы она тебе понравилась.

Он с улыбкой привлек ее к себе:

— На этом условии я готов полюбить даже Аделаиду Пейнтер.

— Я почти надеюсь, что у тебя не будет такой возможности… Бедная Аделаида! Ее появление здесь всегда совпадает с катастрофой.

— О, в таком случае придется познакомиться с ней в каком-нибудь другом месте. — Он прижал ее крепче, подумав, пока она отводила волосы со лба: «Имеет ли что-то еще значение, кроме этого?» — Теперь я должен уйти? — добавил он вслух.

— Наверное, пора одеваться, — ответила она рассеянно, чуть отстранилась и положила ладони ему на плечи. — Любимый… мой любимый!

Он сказал себе, что это первые нежные слова, которые он услышал от нее, и их большая редкость придает им волшебную силу как бы непробиваемого щита.

Стук в дверь заставил их отпрянуть друг от друга. Анна подняла руки, словно поправляя волосы, а Дарроу наклонился, делая вид, что разглядывает фото Эффи, стоящее на письменном столе.

— Входите! — сказала Анна.

Дверь отворилась, и вошла Софи Вайнер. Увидев Дарроу, она отступила назад.

— Входите же, мисс Вайнер, — повторила Анна, доброжелательно глядя на нее.

Девушка, слегка покраснев, продолжала нерешительно стоять у порога.

— Виновата, простите, но Эффи не может найти свою латинскую грамматику, и я подумала, не оставила ли она ее здесь. Она мне нужна, чтобы подготовиться к завтрашнему уроку.

— Это не она? — спросил Дарроу, беря книгу со стола.

— Ох, спасибо!

Он протянул ей книгу, и Софи направилась к двери.

— Пожалуйста, подождите минутку, мисс Вайнер, — сказала Анна и, когда девушка повернулась, подошла к ней со спокойной улыбкой. — Эффи сказала нам, что вы ушли к себе с головной болью. Не нужно сидеть над завтрашними уроками, если неважно себя чувствуете.

Софи покраснела еще сильней:

— Но понимаете, я должна подготовиться. Латынь — это одно из моих слабых мест, и, в общем, я опережаю Эффи буквально на страничку, — бросила она с полуироничной улыбкой. — Прошу прощения, что побеспокоила вас, — добавила она.

— Ну что вы, какое беспокойство, — ответила Анна. Дарроу уловил, что она пристально смотрит на девушку, словно ее внимание привлекло какое-то напряжение и робость в ее лице, ее голосе, во всем ее поведении. — Все же вы выглядите усталой. Лучше ложитесь сразу в постель. Эффи не будет переживать, если пропустит урок латыни.

— Благодарю… но я в самом деле хорошо себя чувствую, — пробормотала Софи.

Ее взгляд, быстро обежав комнату, остановился на кресле, стоявшем в интимной близости от угла дивана, затем она повернулась и направилась к двери.

Книга III

XVII

Тем вечером за обедом скудный монолог мадам де Шантель звучал над пропастью молчания. Оуэн пребывал в той же меланхоличной задумчивости, в которой Дарроу оставил его за роялем; и даже лицо Анны открывало бдительному взору ее друга, возможно, не озабоченность собственным будущим, но смутное предчувствие предстоящей бури.

Она улыбалась, принимала участие в разговоре, ее глаза останавливались на Дарроу с обычным глубоким доверием; но под внешним спокойствием его напряженное внимание улавливало скрытое волнение.

Он был достаточно хладнокровен, чтобы говорить себе, мол, это, бесспорно, следствие причин, которые впрямую его не касаются. Ему было известно, что вскоре будет поднят вопрос о женитьбе Оуэна, и резкая перемена настроения молодого человека говорила, что, вероятно, он и был источником разлитого в воздухе беспокойства. Может, Анна днем занималась тем, что подготавливала мадам де Шантель к приближающемуся объявлению о женитьбе внука? Но взгляд на ничем не омраченное чело пожилой дамы подсказал, что объяснение молчаливости Оуэна и беспокойства его мачехи должно искать в чем-то еще. Возможно, Анна нашла основание изменить свою позицию в этом вопросе и поставила Оуэна в известность об изменении. Но опять-таки это опровергалось тем фактом, что во время охоты юный Лит был крайне экспансивен и что с момента своего позднего, перед самым обедом, возвращения у него не было, как точно знал Дарроу, возможности поговорить с глазу на глаз со своей мачехой.

Это сужало область догадок; и блуждания Дарроу привели его назад, к выводу, что, возможно, он придает слишком большое значение тому, в каком расположении духа находится парень, которого он едва знает и который, как ему говорили, склонен к внезапным переменам настроения. Что до воображаемого смятения Анны, его можно объяснить просто тем, что она решила на следующий день бороться за Оуэна и, возможно, предвидела ожидающие ее трудности. Но Дарроу понимал, что слишком глубоко погряз в собственных дилеммах, чтобы судить о душевном состоянии окружающих. В конце концов, могло быть и так, что перемены, которые он ощущал в ходе общения, объясняются его собственным беспокойством.

Во всяком случае, к такому заключению он пришел, когда, вскоре после того, как обе дамы покинули гостиную, он пожелал Оуэну покойной ночи и отправился к себе. Со времени быстрого разговора с самим собой, последовавшего за тем, как он впервые увидел Софи Вайнер, он знал, что возникнут и другие вопросы, помимо возникшего сразу. По крайней мере, что касается первого вопроса, то, пусть не без труда, он его разрешил. Сделал все возможное, чтобы успокоить девушку, и она явно поверила в искренность его намерения. Нашел насколько мог пристойное завершение инцидента, который, очевидно, не имел бы последствия; но все время понимал, что, вернув мисс Вайнер душевное спокойствие, он выполнил свой долг лишь частично и эта часть находится в противоречии с остальной частью. Первым делом нужно было убедить девушку, что он надежно хранит их тайну; но далеко не так легко было совместить это с равно настоятельной обязанностью поддерживать ответственное отношение Анны к своему ребенку. Дарроу не очень боялся случайного разоблачения. И он, и Софи Вайнер слишком многое поставили на карту, чтобы позволить себе неосторожность. Страх, который он испытывал, был иного свойства и имел более глубокий источник. Он хотел сделать все, что мог, для девушки, но то, что пришлось убеждать Анну поручить Эффи ее заботам, было ему особенно противно. Его собственные мысли о Софи Вайнер были слишком смешанные и неопределенные, чтобы не чувствовать риск подобного эксперимента, и тем не менее он оказался в невыносимом положении, вынужденный убеждать в этом женщину, которую жаждал защитить больше, чем кого-либо другого…

До поздней ночи его мысли метались в нерешительности. Его гордость была унижена несоответствием между тем, чем была для него Софи Вайнер, и тем, что он думал о ней. Это несоответствие, которое временами как будто упрощало инцидент, теперь обернулось наиболее раздражающим осложнением. Неприкрашенная правда на деле состояла в том, что он почти вообще не думал о ней ни прежде, ни сейчас и что основывал свое мнение о ней на скудных воспоминаниях об их приключении.

Ничтожество всей той истории, по крайней мере его участия в ней, дошло до него с унизительной ясностью. Он предпочел бы чувствовать, что, по крайней мере в то время, поставил на кон нечто большее и в результате понес более ощутимую потерю. Но очевидный факт состоял в том, что он не поставил ни цента, отчего с тех пор и накопился непомерный долг. Во всяком случае, ломая голову над ситуацией, в которой оказался, он понял, что ради Анны — а заодно собственного душевного спокойствия — должен найти способ позаботиться о будущем Софи Вайнер без того, чтобы оставлять ее в Живре, когда отправится с женой к месту новой службы.

Ночные размышления не помогли ему решить эту проблему, но во всяком случае ясно показали, что нельзя терять время. Первым делом необходимо было найти возможность еще раз, и уже спокойней, поговорить с мисс Вайнер, и он решил предпринять такую попытку пораньше с утра.

Насколько он мог судить, утром перед уроками Эффи резвилась в парке, и, предполагая, что ее воспитательница будет с ней, на следующее утро он отправился на террасу, откуда спустился в парк и принялся гулять по дорожкам.

Утро было тихое и неяркое. Солнечные лучи приглушенно блестели, как золотые нити в серой кисее, и буковые аллеи уходили вдаль, сливаясь в голубом тумане леса и неба. Это был один из тех эфемерных дней, когда привычные формы вещей как бы растворяются в рассеянном мерцании.

Вскоре тишину нарушил радостный лай, и Дарроу, идя на звук, обогнал Эффи, которая летела по длинной аллее впереди своих собак. Позади нее он увидел мисс Вайнер, сидевшую возле окруженного каменным бордюром пруда, у которого он и Анна останавливались во время их первой прогулки к реке.

Девушка пошла ему навстречу, почти радостно отвечая на его приветствие. Едва взглянув на нее, он заметил, что к ней вновь вернулось самообладание, и перемена во внешности показала, насколько сильны были ее страхи. В первый раз он вновь увидел неброскую грациозность, прельстившую его взор в Париже; но теперь она виделась ему как на живописном портрете.

— Присядем на минутку? — спросил он, когда Эффи побежала дальше.

Девушка ответила, не глядя на него:

— К сожалению, на это нет времени: мы должны вернуться к урокам в половине десятого.

— Но еще только десять минут десятого. Давайте хотя бы немного пройдемся в сторону реки.

Она посмотрела вперед вдоль длинной аллеи, потом назад в направлении дома.

— Если желаете, — ответила она тихо, вспыхнув по обыкновению; но вместо того, чтобы пойти вперед, свернула на узкую тропинку, незаметно вьющуюся среди деревьев.

Дарроу был поражен и несколько обеспокоен тем, как изменился ее взгляд и тон. Был в них неопределенный призыв то ли о помощи, то ли о снисхождении, он не мог этого сказать. Затем ему пришло в голову, что, быть может, она неверно истолковала его столь очевидное преследование.

— Я вышел, чтобы найти вас, поскольку наш вчерашний разговор получился таким скомканным. Я хотел услышать о вас больше — о ваших планах и надеждах. Все это время меня удивляло, почему вы так окончательно отказались от мысли о театре.

В ее лице мгновенно усилилось недоверие.

— Нужно было как-то жить, — просто ответила она.

— Я прекрасно понимаю, что вам здесь должно нравиться — до поры до времени. — Его взгляд блуждал в извивах тропы под золотым сводом. — Здесь восхитительно — вы не могли бы найти лучшего места. Меня лишь немного удивляет ваш окончательный отказ от мысли о другом будущем.

Она помолчала, прежде чем ответить:

— Думаю, я стала менее беспокойной, чем когда-то.

— Естественно, вы и должны были стать менее беспокойной здесь, чем у миссис Мюррет; и все же почему-то не представляю, чтобы вы навсегда посвятили себя воспитанию молодого поколения.

— Чему же именно я, по-вашему, должна посвятить себя? Вы сами довольно настойчиво предостерегали меня от артистической карьеры, — заметила она без раздражения, как будто они обсуждали судьбу третьего лица, к которому оба благоволили.

Дарроу подумал, прежде чем ответить:

— Если предостерегал, то потому, что вы так решительно отказались от моей помощи на первых порах.

Она резко остановилась и повернулась к нему:

— И думаете, что сейчас соглашусь?

Кровь бросилась в лицо Дарроу. Он не мог понять такую ее позицию — если она в самом деле сознательно заняла ее и разница в тоне не просто отражала невольную смену настроения. К своему стыду, он в очередной раз понял, сколь поверхностным было его суждение о ней. Он сказал себе: «Если когда-нибудь нужно будет протянуть ей руку помощи, я должен понять, как не обидеть ее сейчас», и собственная нечуткость поразила его не меньше банальной бестолковости. Но, имея конкретную цель, он мог лишь торопиться к ней напролом.

— Надеюсь, вы хотя бы выслушаете мои соображения. У нас обоих было время с тех пор, чтобы подумать… — Он замолчал, беспомощно застряв на сочетании «с тех пор»: как он ни подбирал слова, обязательно натыкался на какие-нибудь, напоминавшие об их прошлом.

Она шла рядом с ним, опустив глаза в землю.

— Должна ли я так понимать — со всей определенностью, — что вы повторяете свое предложение? — спросила она.

— От всей души! Если только позволите мне…

Она подняла руку, словно прерывая его.

— Это чрезвычайно любезно с вашей стороны… верю, что вами движут дружеские чувства… но я не очень понимаю, почему, видя, как вы говорите, что я так хорошо здесь устроена, вы должны больше беспокоиться о моем будущем, чем в то время, когда я действительно была в довольно отчаянном положении, не зная, куда мне деваться?

— О нет, не больше!

— Если вы вообще беспокоитесь обо мне, то, во всяком случае, этому должны быть другие причины… Более того, это может быть, — продолжала она с обескураживающей, как случалось иногда, проницательностью, — только по одной из двух причин: либо вы чувствуете себя обязанным помогать мне, либо по каким-то соображениям думаете, будто долг требует от вас рассказать миссис Лит, что вам известно обо мне.

Дарроу остановился как вкопанный. Позади раздался зов Эффи, и, услышав голос ребенка, Софи живо повернула голову, как человек, который всегда настороже. Выражение ее глаз было настолько неуловимым, что он не мог сказать, отличалось ли оно от профессиональной сосредоточенности на ученице.

Эффи проскакала мимо них, и Дарроу принял вызов Софи.

— То, что вы предположили относительно миссис Лит, едва ли стоит ответа. Что до причин моего желания помогать вам, это в большой степени зависит от слов, которые выбираешь, дабы определить довольно неопределенные вещи. Я действительно хочу помочь вам, но это желание объясняется не… какой-то прошлой добротой с вашей стороны, а просто моим интересом к вам. Почему не сказать, что наша дружба дает мне право быть посредником в том, что, по моему убеждению, будет вам во благо?

Она сделала несколько неуверенных шагов и снова остановилась. Дарроу заметил, что она побледнела и под глазами ее легли тени.

— Вы давно знаете миссис Лит? — спросила она неожиданно.

Он помедлил, чувствуя приближающуюся опасность.

— Давно… да.

— Она говорила, что вы были друзьями… близкими друзьями.

— Да, — признался он, — мы были близкими друзьями.

— Тогда вы, естественно, вправе сказать ей, что, по вашему мнению, я неподходящий человек для Эффи. — Он попытался было возразить, но она лишь отмахнулась. — Я не говорю, что это вам понравится. Не понравится. И естественной альтернативой было бы попытаться убедить меня, что мне будет лучше в другом месте, нежели здесь. Но предположим, это у вас не получится и вы увидите, что я полна решимости остаться? Тогда вы можете подумать, что ваш долг все рассказать миссис Лит.

Она с холодной ясностью изложила перед ним дело и закончила со смешком:

— На вашем месте я бы так подумала.

— Я не чувствовал бы себя вправе рассказывать у вас за спиной, если бы думал, что вы не подходите для этого места, однако, конечно, чувствовал бы себя вправе, — помолчав, договорил он, — сказать вам, если бы думал, что это место не подходит для вас.

— И это вы сейчас пытаетесь сказать мне?

— Да. Но не по тем причинам, как вы воображаете.

— Тогда, если не трудно, что это за причины?

— Я уже говорил, советуя вам не отбрасывать мысли о театре. Вы слишком разносторонни, слишком талантливы, вы слишком яркая личность, чтобы в вашем возрасте совать голову в хомут учительства.

— И это вы рассказали миссис Лит? — выпалила она, будто ждала момента, чтобы подловить его.

Его тронула простота подобной стратегии.

— Я, в сущности, ничего ей не рассказал, — ответил он.

— И что, в сущности, значит это «ничего»? Вы с ней разговаривали обо мне, когда я вчера зашла в гостиную.

Кровь бросилась в лицо Дарроу.

— Я просто сказал ей, что раз или два видел вас у миссис Мюррет.

— А не то, что видели с тех пор?

— А не то, что видел вас с тех пор…

— И она верит вам — полностью верит?

Он запротестовал, и румянец, заливший его щеки, откликнулся румянцем девушки.

— О, пожалуйста, простите! Не хотела спрашивать об этом. — Она остановилась и снова бросила быстрый взгляд назад и вперед. Затем протянула руку. — В таком случае благодарю… И позвольте вас успокоить: я не очень долго пробуду воспитательницей Эффи.

Услышав это, Дарроу постарался скрыть облегчение во взгляде и с дружеским интересом схватил ее руку:

— Значит, вы действительно согласны со мной? И дадите мне возможность все обговорить с вами?

Она со слабой улыбкой покачала головой:

— Я не думаю о сцене. Я получила другое предложение, только и всего.

Новое облегчение вряд ли было меньше прежнего. В конце концов, его личная ответственность завершалась с ее отъездом из Живра.

— Вы мне расскажете, что за предложение… не так ли?

Улыбка мелькнула на ее губах.

— О, вы скоро услышите об этом… а теперь мне надо поймать Эффи и тащить ее в классную комнату.

Она прошла несколько ярдов и, снова остановившись, повернулась к нему.

— Я была гадкой… и не вполне честной с вами, — неожиданно призналась она.

— Не вполне честной? — повторил он, вновь пораженный.

— Я имею в виду — притворялась, что не доверяю вам. Это снова на меня нашло, когда мы разговаривали сейчас, в душе я всегда знала, что могу…

Она покраснела еще гуще и на краткий миг впилась в него взглядом напоминающим и молящим. И на тот же миг прошлое всколыхнулось в нем, приведя в замешательство; затем завеса разделила их.

— Ой, Эффи здесь! — воскликнула она.

Он обернулся и увидел подбегавшего ребенка, который тащил за руку Оуэна Лита. Даже сквозь трепет утихающего волнения Дарроу сразу увидел перемену, произведенную приближением молодого человека. На секунду Софи Вайнер густо покраснела, затем щеки ее побледнели, как белые лепестки. Однако она не лишилась отчаянной смелости, с которой обычно встречала какую-нибудь неожиданность. Возможно, никто, менее изучивший ее лицо, чем Дарроу, не заметил бы натянутости ее улыбки, которую она от него обратила к Оуэну Литу, или того, что ее туманно-серые глаза посерьезнели и стали блестяще-темными. Но нашего наблюдателя поразило не столько это, сколько аналогичная перемена, произошедшая в Оуэне. Тот в момент, когда они увидели его, смеялся и беззаботно болтал с Эффи; но, когда его взгляд упал на мисс Вайнер, выражение его лица изменилось столь же внезапно, как у нее.

Перемена, на взгляд Дарроу, была не столь определенной, но, возможно, по этой причине поразила его как более значительная. Только вот… что она означала? На лице Оуэна, как и на лице Софи Вайнер, отражались не столько эмоции, сколько самый порождающий их характер. В моменты волнения его нечеткие неправильные черты становились как бы текучими, расплываясь и собираясь, как тени облаков на воде. В этой быстрой игре теней Дарроу не мог уловить какого-то конкретного чувства — просто понял, что молодой человек безмерно удивлен тем, что увидел его с мисс Вайнер, и что степень его удивления превышает все, доселе испытанное.

Первой мыслью Дарроу было: Оуэна, если он заподозрил, что разговор не был результатом случайной встречи, могло поразить, что поклонник мачехи в такой час ведет приватную беседу с гувернанткой ее дочери. Мысль эта вызвала такое беспокойство, что, когда все трое повернули назад к дому, он едва не сказал Оуэну: «Я вышел поискать твою мать». Но в данных обстоятельствах побоялся, что даже столь простая фраза может показаться неуклюжей попыткой оправдаться; и он молча шагал рядом с мисс Вайнер. Вскоре его поразило, что Оуэн Лит и Софи тоже молчат; и это придало новое направление его мыслям. Молчание может иметь не меньше оттенков, чем речь; и молчание, окутывавшее Дарроу и двух его спутников, казалось его обостренному вниманию пронизанным пересекающимися нитями связи. Сначала он почувствовал только те, что сосредоточивались в центре его тревожного сознания; затем ему пришло на ум, что равно активное общение происходит и вне его. Более того, некий безмолвный и быстрый обмен происходил между молодым Литом и Софи Вайнер; но о его предмете и направлении Дарроу, когда они подошли к дому, только начал догадываться…

XVIII

Анна Лит с террасы наблюдала за возвращающейся компанией.

С безмятежной высоты недосягаемого счастья она смотрела, как они идут через сад, приближаясь в мягком утреннем свете: ее ребенок, ее пасынок, ее будущий муж — три существа, которые заполняли ее жизнь. Она легко улыбнулась благословенной картине, которую они собой являли. Резвящаяся вокруг них Эффи была как жизнерадостная рама, в которой медленно двигались двое мужчин в молчании дружеского взаимопонимания. Казалось естественным для этой глубоко интимной сцены, что они не разговаривают друг с другом, и только потом ее странно поразило, что ни один из них не чувствует необходимости перемолвиться словом с Софи Вайнер.

Сама же Анна в этот момент плыла по волнам блаженства, в струях столь ярких и мощных, что казалось, будто она и его теплые воды — одно. Первая затопившая ее волна счастья ошеломила и ослепила; но теперь, просыпаясь, она каждое утро чувствовала спокойную уверенность в его возвращении и привыкла к ощущению надежности, которое оно давало.

«У меня такое чувство, что я могу отдаться счастью и оно понесет меня; оно будто вырастает из меня, как крылья». Так она выразила свое ощущение Дарроу, когда они вдвоем гуляли по тропинкам сада. Его ответный взгляд внушил ей такое же чувство надежности. Накануне вечером он казался озабоченным и легкая тень того настроения омрачала огромную золотую сферу их блаженства; но сейчас его вновь ничего не омрачало, и оно висело над ними, сияя в вышине, как полуденное солнце.

Сидя днем наверху в своей гостиной, она размышляла об этих вещах. Утренний туман перешел в дождь, вынудив отложить прогулку, в которой предполагала соединиться вся компания. Эффи с воспитательницей отправились на автомобиле во Франкей за покупками, и Анна обещала Дарроу попозже недолго прогуляться с ним под дождем.

Он после ланча ушел к себе, чтобы ответить на несколько писем — успокоить совесть, а она продолжала сидеть как сидела, скрестив руки на колене и слегка наклонив голову, погруженная в воспоминания. Оглядываясь на прошлую жизнь, она видела в ней одно бесконечное старание заполнить каждый час так, чтобы в нем не оставалось пустот; но сейчас каждый миг был подобен сундуку скупца, забитому до отказа золотыми монетами.

Ее отвлекли шаги Оуэна на галерее, приближающиеся к ее комнате. Шаги замерли у ее двери, и в ответ на стук она крикнула: «Входи!»

Когда дверь за ним закрылась, она поразилась его бледному взволнованному лицу и в порыве раскаяния спросила:

— Ты пришел узнать, почему я не поговорила с бабушкой?

Он оглядел комнату взглядом, несколько напоминающим взгляд Софи Вайнер накануне вечером, затем блестящими глазами посмотрел на нее:

— Я поговорил с ней сам.

— Поговорил с ней? — недоверчиво спросила Анна. — Когда?

— Только что. И пришел к тебе прямо от нее.

Первым чувством Анны была досада. Действительно, было нечто комически нелепое в том, как юноша, страстно желающий вступить в обязанности взрослого мужчины, по-мальчишески поддался порыву. Она взглянула на него с едва скрываемым удовольствием:

— Ты просил меня помочь тебе, и я обещала. Вряд ли стоило придумывать такой тщательный план, если ты намеревался действовать самостоятельно, не предупредив меня.

— Не говори со мной таким тоном! — взорвался он.

— Таким тоном? Каким тоном? — Она внимательно посмотрела на его дрожащее лицо. — Собственно, — продолжала она, все еще чуть ли не смеясь, — я с большим основанием могла бы попросить о том же самом тебя.

Оуэн покраснел и неожиданно успокоился.

— Я имел в виду, что был вынужден сказать ей, только и всего. Ты не оставляешь мне возможности объяснить…

Она с нежностью посмотрела на него, сама немного удивленная своей раздражительностью.

— Оуэн! Разве я постоянно не стараюсь, чтобы ты получил такую возможность? Поэтому мне и хотелось первой поговорить с твоей бабушкой… и я выжидала удобного момента…

— Удобного момента? И я тоже. Поэтому и заговорил с ней. — Он снова повысил голос, ставший резким и напряженным.

Его мачеха отвернулась и села в уголке дивана.

— Дорогой, ну о чем мы спорим! Ты снял груз с моих плеч. Садись и расскажи мне все.

Он нерешительно остановился перед ней, сказал:

— Я не могу сидеть.

— Тогда ходи. Только расскажи мне: я сгораю от нетерпения.

В ответ он бросился в кресло, стоявшее рядом с ней, мгновение сидел, ничего не говоря, вытянув ноги и закинув руки за голову. Анна, не сводя глаз с его лица, спокойно ждала, когда он заговорит.

— Так вот… конечно, именно такой реакции и можно было ожидать.

— Хочешь сказать, она восприняла это так плохо?

— Каких только доводов не прозвучало, вся тяжелая артиллерия была пущена в ход: отец, Живр, мсье де Шантель, королевская власть и церковь. Даже бедная моя матушка была вызвана из забвения и вооружена воображаемым протестом.

Анна сочувственно вздохнула:

— Ну… ты же был готов ко всему этому?

— Думал, что готов, пока не услышал ее. И потом, это звучало так невероятно глупо, что я не выдержал и так и сказал ей.

— Ох, Оуэн… Оуэн.

— Да, знаю. Я поступил как дурак; но я ничего не мог с собой поделать.

— И наверно, смертельно обидел ее? Именно это я и хотела предотвратить. — Она положила руку ему на плечо. — Несносный мальчишка, не дождался, не дал мне замолвить слово за тебя!

Он слегка отстранился, так что ее рука соскользнула с его плеча.

— Ты не понимаешь, — сказал он, хмурясь.

— Не представляю, как я могу понять, пока ты не объяснишь. Если решил, что пришло время рассказать бабушке, почему было не попросить меня сделать это? У меня были свои причины выжидать; но если бы ты попросил меня, я, естественно, поговорила бы с ней.

Он уклонился от ее предложения объясниться, неожиданно свернув на другое:

— И какие у тебя были причины выжидать?

Анна ответила не сразу. Под испытующим взглядом пасынка ей было немного не по себе.

— Я чувствовала, что мой подход… Хотелось быть абсолютно уверенной…

— Уверенной в чем?

Неуловимо запнувшись, она ответила:

— Просто в убедительности нашей позиции.

— Но ты сказала — на днях, когда мы разговаривали об этом перед их возвращением из Уши, — что уверена.

— Дорогой мой, или ты думаешь, что в столь сложном деле каждый день, каждый час в той или иной степени не меняет самую твердую уверенность!

— Именно к этому я и веду. Я хочу знать, что изменило твою.

Она раздраженно переменила позу:

— Какое это теперь имеет значение, когда дело сделано? Не знаю, как бы я могла объяснить…

Он вскочил на ноги и стоял, глядя на нее и мучительно хмуря лоб.

— Но это совершенно необходимо — чтобы ты могла найти какое-нибудь объяснение.

Сказано это было таким тоном, что она потеряла терпение:

— Нет необходимости вообще как-то объяснять тебе, поскольку ты взял дело в свои руки. Все, что я могу сказать, — это что я пыталась помочь тебе: ни о чем другом я и не думала. — Она помолчала, потом добавила: — Если сомневаешься, тогда ты поступил правильно.

— Я никогда не сомневался в тебе! — возразил он с легким ударением на слове «тебе». Он перестал хмуриться, и на его лице вновь появилось выражение доверия. — Не обижайся, если… если тебе показалось, что я несправедлив, — продолжал он. — Я тоже ничего не могу объяснить… все так запутано, правда? Вот почему я подумал, что лучше сказать ей сразу; или, скорее, почему вообще не думал, а просто неожиданно выложил все…

Анна тоже примирительно посмотрела на него:

— Теперь не имеет большого значения как и почему. Вопрос в том, что делать с бабушкой. Ты не сказал мне, что она намерена предпринять.

— О, она намерена послать за Аделаидой Пейнтер.

Упоминание этого имени вызвало легкую улыбку, веселую у него и облегченную у нее.

— Возможно, — добавила Анна, — это наилучший выход для нас обоих.

Оуэн пожал плечами:

— Это слишком нелепо и унизительно. Вовлекать эту женщину в наши тайны!..

— Вряд ли это может и дальше оставаться тайной.

Он подошел к камину и стоял, двигая фигурки на каминной полке; но после ее слов снова повернулся к ней:

— Ты, конечно, никому не рассказывала об этом?

— Нет, но теперь собираюсь.

Она помолчала, ожидая, что он ответит, но он молчал, и она продолжила:

— Если рассказать Аделаиде Пейнтер, то я не вижу причины, почему мне не рассказать мистеру Дарроу.

Оуэн резко поставил на место маленькую статуэтку:

— Нет возражений: хочу, чтобы все знали.

Она улыбнулась его слишком эмоциональной реакции и только собралась ответить добродушной шуткой, как он продолжил:

— Ты пока еще не сказала ему?

— Я ничего ему не говорила, разве что пришлось, когда мы обсуждали наши планы — его и мои — сказать, что ты подумываешь о женитьбе и я не согласна покидать Францию, пока не сделаю все, чтобы помочь тебе в этом.

При первых ее словах кровь бросилась ему в лицо, но, услышав продолжение, он вновь успокоился.

— Ты молодец, моя дорогая! — воскликнул он.

— Ты знаешь, я дала слово.

— Да-да… знаю. — Он опять помрачнел. — И это все, точно все, что ты за это время говорила ему?

— Точно. Но почему ты спрашиваешь?

Он смутился, потом спросил:

— У нас ведь был уговор, что бабушка узнает первой?

— Ну ведь она и узнала первой, когда ты рассказал ей, не так ли?

Он вновь принялся переставлять безделушки на каминной полке.

— Ты уверена, что не сказала Дарроу ничего такого, что могло бы ему намекнуть?..

— Я — нет, ничего такого.

Он повернулся к ней:

— Почему ты отвечаешь таким образом?

— Каким?

— Ну… будто думаешь, что проговориться мог кто-то другой…

— Кто-то другой? Кто? — Она поднялась с дивана. — Что, скажи на милость, могло навести тебя на такую мысль?

— Я пытаюсь выяснить, не думаешь ли ты, что он знает что-нибудь определенное.

— Почему я должна так думать? А ты так думаешь?

— Не знаю. Я хочу выяснить.

Она рассмеялась его настойчивости.

— Проверить, насколько я правдива, так, я полагаю? — Услышав шаги на галерее, она добавила: — Вот и он — можешь сам спросить его.

В ответ на стук Дарроу она пригласила его войти; он вошел и остановился между нею и Оуэном. Ее поразил контраст между его счастливым беззаботным видом и угрюмым возбужденным пасынком.

Дарроу с улыбкой встретил ее взгляд:

— Я слишком рано? Или наша прогулка отменяется?

— Нет; я как раз собиралась одеваться. — Она продолжала стоять между ними, переводя взгляд с одного на другого. — Но сперва мы хотим кое-что тебе рассказать: Оуэн помолвлен с мисс Вайнер.

Недавние вопросы и подозрения Оуэна заставили ее внимательно посмотреть на Дарроу.

Тот стоял как раз напротив окна так, что даже света пасмурного дня было достаточно, чтобы ясно видеть его лицо. В первую секунду на том было написано лишь одно безмерное удивление — столь откровенное, что она слегка повернулась к пасынку, улыбаясь несостоятельности его подозрений. Почему, спрашивала она себя, Оуэн подумал, будто Дарроу разгадал его тайну, и почему, в конце концов, его так расстроила эта отнюдь не невероятная возможность? Во всяком случае, его сомнение должно теперь рассеяться: удивление Дарроу непритворно. Когда она вновь посмотрела на того, он уже шел к Оуэну, протягивая руку для поздравления, и от необъяснимого чувства легкой паники у нее словно в голове помутилось и она толком не расслышала, какими обычными в таких случаях фразами они обменялись. Ее следующее впечатление было: успокоившийся вид Оуэна и его улыбка в ответ на поздравление. И жутковатое чувство, будто ее накрыла тень несуществующей тучи…

Минутой позже Оуэн вышел из комнаты, и они с Дарроу остались одни. Он отвернулся к окну и смотрел на льющий дождь.

— Удивила тебя новость Оуэна? — спросила она.

— Да, я удивлен.

— Ты не думал, что это будет мисс Вайнер?

— Почему я должен был думать, что это будет мисс Вайнер?

— Теперь ты понимаешь, отчего я так хотела выяснить, что ты знаешь о ней. — Он ничего не сказал в ответ, и она спросила: — А теперь, когда знаешь, что это она, есть что-нибудь, что?..

Он отошел от окна и приблизился к ней. На его серьезном лице лежала тень раздражения.

— А что, скажи на милость, должно быть? Как я уже говорил, я в жизни ни от кого не слышал и двух слов о мисс Вайнер.

Анна ничего не ответила, и они продолжали неподвижно стоять друг против друга. На какой-то миг она перестала думать о Софи Вайнер и Оуэне: единственной мыслью было, что вот они с Дарроу одни и стоят рядом, а их руки и губы в первый раз не встретились.

Он с сомнением оглянулся на окно:

— Сильно льет. Может, не стоит тебе выходить?

Она стояла в нерешительности, словно ждала, что он станет ее отговаривать.

— Пожалуй, не стоит. Пойду-ка я лучше к свекрови — Оуэн только что все ей рассказал.

— А, — осмелился Дарроу улыбнуться. — Это объясняет чей-то телефонный звонок мисс Пейнтер, который я слышал, когда поднимался наверх!

При упоминании имени мисс Пейнтер оба рассмеялись, и Анна направилась к двери. Он распахнул дверь перед ней и вышел следом.

XIX

Он оставил ее перед дверью в гостиную мадам де Шантель и один нырнул под дождь.

Ветер яростно трепал голые вершины деревьев вдоль аллеи и швырял колючие струи воды ему в лицо. Он пошел к воротам, там свернул на дорогу и зашагал под открытым небом, борясь с порывами ветра. Ровная пашня справа и слева превратилась в слякотную пустыню, а красно-желтый густой подлесок, сквозь который они с Оуэном пробирались накануне, безутешно дрожал под мчащимися тучами.

Дарроу продолжал идти, не задумываясь, куда идет. Мысли его метались, как верхушки деревьев. Сообщение Анны не явилось для него полной неожиданностью: тем утром, когда он возвращался домой с Оуэном Литом и мисс Вайнер, интуиция на миг подсказала ему истину. Но то была не более чем интуиция; теперь же имелся подтвержденный факт, заволакивающий тьмой все небо.

Что касается его собственного отношения, то он сразу увидел, что это открытие никаким существенным образом его не меняло. Если прежде он был связан обетом молчания, так же он был связан и сейчас; единственное различие заключалось в том, что теперь бремя молчания стало еще невыносимей. Раньше он испытывал к беззащитной Софи Вайнер сочувствие, к которому примешивались угрызения совести. Но теперь — полуосознанно — непонятное негодование. Бывший выше, как он считал, расхожих предрассудков, он сознавал, что разделяет общепринятое сомнение в бескорыстии женщины, которая пытается подняться над своим прошлым. Неудивительно, что она до смерти испугалась, встретив его в Живре! В его власти было причинить ей больший вред, чем он воображал…

Несомненно, он не желал навредить ей; но ему отчаянно хотелось помешать ей выйти замуж за Оуэна Лита. Он пытался избавиться от этого чувства, выделить его и конкретизировать, чтобы понять, какие мотивы лежат в его основе; но оно оставалось безрассудным бурлением крови, инстинктивным отказом принять вещь, которую, как ни убеждай себя, невозможно признать естественной. Ходьба, даже такая долгая, не приблизила его к какому-либо объяснению; и, пройдя две или три деревни, утопающие в грязи, он повернул назад и устало потащился в Живр. Шагая по темной аллее на огоньки, мигающие сквозь качанье ветвей, он внезапно осознал полное свое бессилие. Он мог сколько угодно обдумывать и комбинировать, но сделать не мог ничего, абсолютно ничего…

Он бросил промокшее пальто в вестибюле и поднялся в свою комнату. Но на лестничной площадке его догнала озабоченная служанка, которая тихим прерывающимся голосом попросила его сделать одолжение и на минутку заглянуть в гостиную маркизы. Несколько обескураженный приглашением, он проследовал за служанкой к двери, у которой пару часов назад расстался с миссис Лит. Дверь открылась, и он очутился в большой, освещенной лампой комнате, в которой, как он мгновенно понял, никого не было, так что ему достало времени заметить, даже в таком расстроенном состоянии, до какой интересной степени гостиная мадам де Шантель соответствует ее времени и характеру. Портьеры, перехваченные шнуром, пурпурная атласная обивка, жардиньерка севрского фарфора, каминный экран красного дерева, маленькие столики, покрытые бархатной накидкой с кружевной оторочкой и плотно уставленные серебряными безделушками и жеманными миниатюрами, — почти идеально воссозданное окружение белокурых красавиц шестидесятых годов. Дарроу удивило, что сыновнее почтение Фрейзера Лита, пересилив его эстетические мучения, заставило примириться с сим анахронизмом посреди присущего Живру изящества восемнадцатого века; но, коротко поразмыслив, Дарроу решил, что для покойного владельца Живра подобное, видимо, было вполне в традициях этого места.

Появление мадам де Шантель из внутренних покоев прервало неуместные раздумья Дарроу. Она уже нарядилась для вечера, и, кроме слегка покрасневших век, ничто в ее тщательно ухоженной внешности не намекало на возбужденность; но Дарроу заметил, что она сжимает кружевной платочек большим и указательным пальцами, тем самым признавая серьезность события.

Она с места в карьер заговорила о сути случившейся беды, призывая Дарроу во имя всех Эверардов вмешаться вместе с ней, чтобы спасти ее любимца. Она, мол, убеждена, что не напрасно обращается к тому, чья личность, тон, следование традициям столь блестяще показали его приверженность принципам, которые она призывает его защитить. Ее собственное признание Дарроу, доверие, которое она сразу оказала ему, должно убедить его, что она инстинктивно почувствовала общность их взглядов на эти фундаментальные вопросы. Более того, она увидела в нем единственного человека, которого, безболезненно для ее материнской любви, может приветствовать как преемника ее сына; и, может, сейчас она взывала к Дарроу, как к отцу Оуэна, помочь ей спасти злосчастного мальчика.

— Не подумайте, пожалуйста, что я хоть в малейшей степени упрекаю Анну или выказываю недостаточную симпатию к ней, считая, что она частично несет ответственность за случившееся. Анна — «современна», так, кажется, это называется, когда читают чудовищные книги и восхищаются отвратительными картинами. Более того, — продолжала мадам де Шантель, доверительно подавшись вперед, — я сама всегда жила в более или менее подобной атмосфере: мой сын, знаете ли, был такой революционер. Только он, конечно, не применял на практике свои идеи — это было чисто интеллектуальное увлечение. Этого дорогая Анна никогда не могла понять. И боюсь, внесла ту же путаницу в сознание Оуэна — поспособствовала смешению того, о чем читаешь, и того, что делаешь… Вы, разумеется, знаете, что она поддерживает его в сей ужасной истории?

Наконец, после долгого предисловия, она перешла к тому, чем именно может помочь Дарроу.

— Мой внук, мистер Дарроу, говорит, что я нелогична и немилосердна, поскольку мои чувства к мисс Вайнер изменились после того, как я услышала эту новость. Что ж! Вы знаете ее, по-моему, несколько лет. Анна говорит, вы встречали ее, когда она была компаньонкой этой ужасно вульгарной миссис Мюррет. И я прошу вас, как друга, как одного из нас, сказать, считаете ли вы, что девушка, которой пришлось мыкаться по свету в такого рода амплуа и прислуживать всяким людям, достойна быть женой Оуэна. Я ничего не имею против нее! Девушка мне нравилась, мистер Дарроу… Но что делать с этим? Я не хочу, чтобы она выходила за моего внука. Если бы я искала жену для Оуэна, то не обращалась бы для этого к Фарлоу. Вот что Анна не может понять, и вы должны помочь мне объяснить ей это.

На ее призыв Дарроу мог возразить лишь повторным уверением в том, что не вправе вмешиваться. Он попытался втолковать мадам де Шантель, что само место, которое он надеется занять в этом доме, делает его вмешательство рискованным. Привел обычные в таких случаях доводы и выразил ожидавшееся сочувствие; но тревога заставила мадам де Шантель забыть о своей привычной неопределенности, и, хотя у нее было не много возможностей добиться желаемого, она цеплялась за него, как испуганное животное когтями.

— В таком случае, — заключила она в ответ на его очередное уверение, что он не видит способа помочь ей, — вы можете, если не желаете говорить другим, высказать по крайней мере мне честно и откровенно — и совершенно конфиденциально — ваше личное мнение о мисс Вайнер, коли уж вы знаете ее намного дольше нас.

Он возразил, что если и дольше, то намного хуже их и что он уже убедил Анну в неспособности высказать свое мнение на этот счет.

Мадам де Шантель испустила глубокий вздох понимания:

— Вашего мнения о миссис Мюррет достаточно! Не думаю, что вы решились бы скрывать такое? И бог знает, с какими еще отвратительными людьми она общалась. Единственные друзья, которых она может назвать, — это Хоуки… Не пытайтесь меня убеждать, мистер Дарроу. Чувства говорят больше фактов. И мне известно, что она собиралась учиться на артистку… — Мадам де Шантель поднесла уголок кружевного платочка к глазам. — Я старомодна — как моя мебель, — пробормотала она. — Я думала, что могу рассчитывать на вас, мистер Дарроу…

Когда Дарроу вернулся тем вечером в свою комнату, у него мелькнула ироническая мысль, что всякий раз, переступая порог, он приходит с множеством новых сложностей, нарушающих ее безмятежное уединение. Со дня своего приезда — всего сорок восемь часов назад, — когда он распахнул окно в ночь и надежд у него было как звезд в ночном небе, каждый вечер приносил новую проблему и обновленную тревогу. Но до сих пор на душе у него еще не бывало так мучительно, как сейчас, когда он столкнулся с дополнительными сомнениями.

Софи Вайнер не спустилась к обеду, так что ему не удалось ни увидеть ее в новом статусе, ни понять истинную природу уз, связывающих ее и Оуэна Лита. Одно, впрочем, было ясно: каковы бы ни были ее подлинные чувства и чем бы она ни рисковала, но, если она решила выйти замуж за Оуэна, таланта и упорства у нее было более чем достаточно, чтобы одержать верх над бедной мадам де Шантель со всеми ее хитростями.

Дарроу был, в сущности, единственным, кто, вероятно, мог бы заставить ее отказаться от своего намерения: мадам де Шантель случайно нашла вернейший способ спасти Оуэна — если помешать ему жениться означало бы спасти его! Дарроу не претендовал ни на какое окончательное мнение по сему предмету; лишь одно отчетливое и твердое чувство жило в нем: насколько возможно, не позволить осуществиться этой женитьбе.

Он не знал, как предотвратить ее: измученному воображению каждый способ казался запретным. На немыслимое мгновение он склонился к тому, чтобы последовать предложению мадам де Шантель и убедить Анну отказаться от поддержки Оуэна. Если его сдержанность, его старание обойти эту тему не ускользнули от Анны, она несомненно объяснит это тем, что ему известно нечто большее о Софи Вайнер, что он думает о девушке хуже, чем готов признаться; и он воспользуется этим, чтобы постепенно побудить ее отказаться от своего замысла. Но как это сделать и ничем не выдать своей неискренности? Если бы ему было нечего скрывать, легко можно было бы сказать: «Одно дело не знать о девушке ничего предосудительного, и другое — прикидываться, что я считаю ее хорошей партией для Оуэна». Но можно ли было сделать такой намек и не выдать себя? Не вопросов Анны он страшился и своих ответов на них, но того, что могло открыться в паузах. Сейчас он понял: с самого приезда Софи Вайнер в Живр он улавливал в Анне потаенное ощущение чего-то невыраженного и, может, невыразимого, существующего между девушкой и ним… Заснув наконец, он с фатализмом приготовился встретить то непредвиденное, что несет грядущий день.

Первой непредвиденностью явилась случайная встреча с миссис Лит, когда он только спустился. Та уже успела надеть шляпку и ботиночки, чтобы бежать к сторожке в парке, где что-то случилось с одним из детей сторожа. В облегающей темной одежде она выглядела стройней и тоньше обычного, а лицо неярко сияло, как всегда, когда требовалось ее деятельное участие, — сияло пылом воительницы, отчего ее маленькая головка с твердым подбородком и гладкой прической напоминала амазонку на скульптурном фризе.

Это был первый момент, когда они оказались одни, с тех пор как накануне она оставила его перед дверью свекрови; и после нескольких слов о пострадавшем ребенке их разговор с неизбежностью возвратился к Оуэну.

Анна с улыбкой заговорила о «сцене» с мадам де Шантель — бедняжкой, принадлежавшей к поколению, для которого «сцены» (в манерном и слезливом смысле этого слова) были данью времени, а сентиментальность — ожидаемой платой за все необычное. Каким Анна представляла себе их разговор, таким до мельчайших деталей он и оказался, и, понятно, не произвел на нее большого впечатления; но она жаждет узнать результат встречи Дарроу с ее свекровью.

— Она сказала мне, что послала за тобой: она всегда «посылает» за кем-нибудь в чрезвычайных ситуациях. Это опять-таки, полагаю, de l’epoque.[10] И в отсутствие Аделаиды, которая сможет добраться до нас только лишь сегодня под вечер, не к кому было обратиться, кроме как к тебе, бедному.

Все это Анна изложила с небрежной легкостью — легкостью, которая его натянутым нервам показалась слегка, неощутимо наигранной. Но он настолько был сам напряжен, что в следующий миг спросил себя: сможет ли теперь хоть что-то воспринимать как вполне обычное, в порядке вещей, не содержащее подтекста?

Когда они торопливо шли под мелким дождем — последними слезами ночной грозы, Анна юркнула к нему под зонт, и то, как она прижималась к его руке, напомнило ему причал в Дувре и Софи Вайнер. Воспоминание вызвало беспокойную мысль о неизбежном общении, доверии, непринужденности, которых не избежать в дальнейшем, и несчетных возможностях предательства, которые при этом всякий раз будут возникать.

— Расскажи мне, что именно ты сказал, — услышал он просьбу Анны; и с неожиданной решимостью заявил:

— Я прекрасно понимаю, что чувствует твоя свекровь.

Заявление это, будучи произнесено, казалось куда менее значительным, чем когда он повторял его про себя; и Анна ответила, не удивившись:

— Конечно. Ее чувства естественны. Но мы со временем переубедим ее. — Под каплющим куполом она приблизила лицо к его лицу. — Разве не помнишь, что ты сказал позавчера? «Вместе мы обязательно сможем помочь ему!» Я передала это Оуэну, так что ты связан обещанием и отступать нельзя.

Позавчера! Неужели еще так недавно жизнь казалась настолько простой, чтобы, находясь в своем уме, отважиться на подобные уверения?

— Анна, — спросил он резко, — почему тебя так волнует эта женитьба?

Она остановилась и повернулась к нему:

— Почему? Но я же объяснила тебе — или, скорее, тебе и объяснять не пришлось, ты был полностью согласен с моими доводами!

— Тогда я не знал, на ком Оуэн хочет жениться.

Слова вырвались помимо воли, и в голове прояснилось. Но ее логика держала его в своем плену.

— Вчера ты знал — и уверил меня, что тебе нечего сказать…

— Против мисс Вайнер? — Это имя, однажды произнесенное, вновь и вновь звучало в ушах. — Конечно, нечего. Но это не обязательно значит, что я считаю ее подходящей парой для Оуэна.

Анна ответила не сразу. А когда заговорила, это был вопрос:

— Почему ты не считаешь ее подходящей парой для Оуэна?

— Ну… мне кажется, мадам де Шантель не так уж не права, как ты думаешь.

— Ты имеешь в виду то, что Софи была секретаршей миссис Мюррет, а до этого служила у людей по фамилии Хоук? Потому что, насколько Оуэн и я понимаем, это самое серьезное обвинение против нее.

— Тем не менее понятно, что не о такой паре для внука мечтала мадам де Шантель.

— О, превосходно… если это все, что ты имеешь в виду.

Впереди показалась сторожка, и Анна ускорила шаг.

Он молча поспешал за ней, но у ворот она остановила его вопросом:

— Это действительно все, что ты имеешь в виду?

— Конечно, — услышал он свой голос.

— В таком случае, думаю, мне удастся убедить тебя — даже если я, не в пример мадам де Шантель, не смогу рассчитывать на помощь Эверардов! — Она обратила к нему счастливый смеющийся взгляд, временами омывающий ее лицо, как светлый ручей.

Дарроу смотрел, как она спешит по тропинке, окаймленной мокрыми хризантемами, и входит в сторожку. Она скрылась внутри, а он принялся расхаживать взад и вперед под моросящим дождем, ожидая, не будет ли нужно передать какое-то сообщение в дом; и спустя несколько минут она снова появилась.

Ребенок, сказала она, пострадал серьезно, но неопасно, и деревенский доктор, который был уже здесь, попросил передать хирургу, вызванному из Франкея, чтобы тот взял с собой определенные инструменты. Оуэн отправился на автомобиле за хирургом, но еще было время связаться с тем по телефону. Доктор вдобавок просил принести бинты и дезинфицирующие средства, какие есть в Живре, и Анна велела Дарроу передать мисс Вайнер, которая знала, где все это хранится, чтобы она отправила кого-нибудь из слуг на велосипеде доставить необходимое в сторожку.

Дарроу, спеша с этим поручением, сразу подумал о появившейся возможности поговорить с Софи Вайнер. Что он скажет, он не знал, но сейчас, как никогда, был момент для разговора необходимого и окончательного. Вряд ли появится другая возможность поговорить с ней незаметно.

Он предполагал, что найдет ее со своей ученицей в классной комнате, но слуга сказал ему, что Эффи уехала со сводным братом во Франкей, а мисс Вайнер еще у себя в комнате. Дарроу велел слуге передать, что у него для нее послание из сторожки, и секунду спустя услышал ее шаги на лестнице.

XX

Трепещущий быстрый взгляд приближающейся девушки показал, что она поглощена тою же мыслью, что и он. С механической точностью он передал ей распоряжение Анны, и она повторила за ним слово в слово, внимательно, как ребенок, не уверенный, что все понял. Затем убежала обратно наверх.

Дарроу задержался в холле, не зная, собирается ли она вернуться, но внутренне уверенный, что вернется. Наконец он увидел, как она спускается по лестнице уже в шляпке и жакете. Струйки дождя продолжали стекать по окнам, и, чтобы что-то сказать, он поинтересовался:

— Ты сама собираешься нести это в сторожку?

— Я уже отправила слугу со всем, что нужно, но подумала, что миссис Лит может понадобиться моя помощь.

— Она не просила, чтобы ты приходила, — возразил он, думая, как бы удержать ее; но та решительно ответила:

— Я лучше схожу.

Он открыл и придержал дверь, поднял зонт и последовал за ней. Когда они спускались с крыльца, она оглянулась на него:

— Ты забыл надеть дождевик.

— Он мне не понадобится.

Она была без зонтика, и он раскрыл свой и протянул ей. Она отказалась, пробормотав благодарность, и пошла вперед под легкой моросью, а он держал зонт над головой, не предлагая ей спрятаться под ним.

Поспешно и молча они пересекли двор и зашагали по аллее. Они прошли треть пути, прежде чем Дарроу отрывисто сказал:

— Не честней было бы, когда мы разговаривали вчера, сказать мне то, о чем я только что услышал от миссис Лит?

Она резко остановилась, с удивлением глядя на него.

— Честней?..

— Знай я, что твое будущее уже устроено, я бы избавил тебя от своих бесплатных советов.

Она медленно двинулась дальше и через несколько шагов ответила:

— Вчера я была не вправе говорить об этом. Я собиралась рассказать сегодня.

— Я не упрекаю тебя в отсутствии доверия. Только, если бы ты сказала, я был бы больше уверен, что правильно понял тебя вчера.

Она не спросила, что он подразумевает под «правильно понял», и он увидел, что слова, сказанные ею вчера при расставании, живы в ее памяти, как и в его.

— Тебе так важно быть уверенным?

— Естественно, не тебе, — ответил он с невольной резкостью.

Поразительно, но факт, что в эту минуту его непосредственную цель — поговорить с ней — затмило возмущение, вызванное намеком, будто его так мало интересовала ее судьба. Тогда что же такое было его чувство к ней? Не далее как несколько часов назад она занимала его мысли так же мало, как волновала чувства; но сейчас старые дремлющие инстинкты пробудились… Ветер швырнул пригоршню дождя ему в лицо и, подхватив шляпку Софи, едва не сорвал с растрепавшихся волос. Она подняла руки к голове знакомым движением… Он шагнул ближе и поднял над ней зонт…

Она вошла в сторожку, а он остался ждать снаружи. Дождь поливал его; он дрожал от сырости и топтался на каменных плитах дорожки. Ему показалось, что она целую вечность находится внутри, но наконец дверь отворилась и выпустила ее. Он заглянул в дом, думая увидеть Анну, но никого не заметил; однако простое ощущение ее близости совершенно изменило его настроение.

Ребенок, сказала Софи, чувствует себя неплохо, но миссис Лит решила дождаться хирурга. Дарроу посмотрел в сторону ворот и увидел за ними старомодную коляску доктора, стоящую у обочины.

— Давай я попрошу докторского кучера отвезти тебя, — предложил он, но Софи отказалась:

— Нет, я пешком. — И они вместе направились к дому.

Она не выказала удивления, что он не остался у сторожки; и снова они молча шли под дождем. Она приняла предложение укрыться под его зонтом, но старательно следила за тем, чтобы не касаться его на быстром ходу даже рукой, и, заметив это, он понял, что она, должно быть, взволнована его близостью.

— Я одно имел в виду только что, — начал он, — тебе следовало быть уверенной в том, что я желаю тебе добра.

Она как будто взвешивала его слова.

— Уверенной для чего?

— Немного больше доверять мне.

— Я уже сказала, что вчера не вольна была говорить.

— Хорошо, ну а сегодня могу я поговорить с тобой?

Она надолго замолчала, а когда заговорила снова, то так тихо, что ему пришлось наклониться к ней, чтобы услышать ответ.

— Не представляю, что ты можешь сказать.

— В любом случае здесь говорить неудобно. А в доме — не знаю где. — Он огляделся под дождем. — Зайдем на минутку в домик над родником.

Справа от подъездной дороги, под деревьями, стоял маленький оштукатуренный павильон, увенчанный балюстрадой, опирающейся на своды из дряхлого кирпича над ступенями, спускающимися к роднику. Другие ступени вели, изгибаясь, наверх к двери. Дарроу поднялся по ним и, отворив дверь, вошел в небольшое круглое помещение, увешанное бумажными полосами, на которых виднелись призрачные выцветшие фигуры китайцев в плавных позах. На полу из красной глазурованной плитки стояло несколько черных и золотистых плетеных стульев и шаткий столик, лак на котором потрескался.

Софи, не говоря ни слова, последовала за ним. Он закрыл за ней дверь, и она стояла не двигаясь, словно ожидая, когда он заговорит.

— Теперь мы можем спокойно побеседовать, — сказал он, глядя на нее с улыбкой, стараясь вложить в нее всю свою искреннюю доброжелательность.

Она просто повторила:

— Не представляю, что ты можешь сказать.

В ее голосе уже не было той нотки полугрустного доверия, на которой закончился их разговор накануне, а взгляд выражал бессильную враждебность. По ее тону было ясно, что задача ему предстоит нелегкая, но это не поколебало его решимости продолжать. Он сел, она машинально последовала его примеру. Столик был между ними; она облокотилась о его надтреснутый край и опустила подбородок на сцепленные руки. Они обменялись взглядами.

— Тебе нечего сказать мне? — спросил он после долгой паузы.

Легкая улыбка памятным движением приподняла левый уголок ее губ.

— О том, что я выхожу замуж?

— О том, что ты выходишь замуж.

Она продолжала рассматривать его сквозь полуопущенные веки.

— Что я могу сказать такого, о чем еще не рассказала миссис Лит?

— Миссис Лит ничего не рассказала мне, кроме самого факта, и поделилась своей радостью по этому поводу.

— Разве это не самое важное?

— Самое важное для тебя? По-моему…

— Я имела в виду — для тебя, — прервала она его проницательным замечанием.

Он покраснел, но взял себя в руки и возразил:

— Самое важное для меня — это, конечно, чтобы ты делала так, как на самом деле лучше для тебя.

Она сидела молча и не поднимая глаз. Наконец протянула руку и взяла со столика потертый китайский ручной экранчик. Покрутила в пальцах его эбеновую ручку, и Дарроу необыкновенно поразило, как их мимолетный легкий роман изображен символическими хрупкими линиями на тонком шелке.

— Ты считаешь, что помолвка с мистером Литом действительно не самое лучшее для меня? — прервала она молчание.

Прежде чем ответить, Дарроу долго обдумывал, как это сделать в наиболее сжатой форме, — немного чувствуя себя хирургом, тщательно нацеливающим ланцет для точного надреза.

— Не уверен, — сказал он, — что это самое лучшее для вас обоих.

Она продолжала крутить в пальцах экранчик, но лицо ее порозовело, словно окрасилось красным отсветом шелка. Она по-прежнему не отрывала опущенных глаз от экранчика.

— С чьей точки зрения?

— Естественно, тех, кого это больше всего касается.

— Значит, с точки зрения Оуэна, конечно? Ты считаешь, что я не пара ему?

— В первую очередь — с твоей. Я считаю, что это он не пара тебе.

Он сказал это резко, не отрывая глаз от ее лица. А оно сильно побледнело, но по мере того, как смысл его слов доходил до нее, странный внутренний свет разгорался в ее неподвижном взгляде. Она взглянула на него сквозь полуопущенные ресницы, и сквозь них на трепещущие губы скользнула улыбка. На мгновение перемена, произошедшая в ней, просто ошеломила его, а потом пронзила острым предчувствием тревоги.

— Я считаю, что он тебе не пара, — пробормотал он, нащупывая потерянную нить разговора.

Она обвела отсутствующим взглядом прохладное, влажное от дождя помещение:

— И ты привел меня сюда, чтобы сказать почему?

Вопрос заставил его почувствовать, что в их распоряжении считаные минуты и что, если он немедленно не объяснится, другой возможности может и не быть.

— Основная причина вот какая: на мой взгляд, он слишком молод и неопытен, чтобы оказать тебе поддержку, в которой ты нуждаешься.

При этих словах ее лицо вновь изменилось, превратившись в трагическую маску отчужденности. Она смотрела прямо перед собой, стараясь побороть охватившую ее дрожь, и, когда справилась с ней, с бледных губ сорвалось шутливое:

— Но, знаешь ли, я всегда должна была сама заботиться о себе!

— Он еще мальчишка, — торопился Дарроу, — обаятельный, замечательный мальчишка, но с совершенно мальчишеским представлением о том, как справляться с неизбежными ежедневными трудностями… банальными глупыми ничтожными вещами, из которых главным образом состоит жизнь.

— Предоставь это мне, — возразила она.

— Это будут не обычные трудности.

Она бросила на него испытующий взгляд:

— У тебя, видно, есть особое основание так говорить.

— Только мое ясное понимание фактов.

— Какие факты ты имеешь в виду?

Дарроу нерешительно помедлил.

— Ты должна знать лучше меня, — ответил он наконец, — как нелегко тебе придется.

— По крайней мере, хотя бы миссис Лит мне поможет.

— А мадам де Шантель — нет.

— Откуда ты знаешь? — парировала она.

Он снова замолчал, не уверенный, благоразумно ли открывать, насколько он посвящен в дела семейства. Затем, избегая упоминать Анну, ответил:

— Мадам де Шантель посылала вчера за мной.

— Посылала за тобой — чтобы поговорить обо мне? — Кровь бросилась ей в лицо, глаза вспыхнули темным огнем под нахмуренными бровями. — По какому праву, хотела бы я знать? Какое ты имеешь отношение ко мне и вообще к чему бы то ни было, что касается меня?

Дарроу мгновенно понял, какое ужасное подозрение вновь охватило ее, и чувство, что оно не совсем беспочвенно, заставило его устыдиться. Но не отступить от своего намерения.

— Мы с миссис Лит — старинные друзья. И вполне естественно, что мадам де Шантель пожелала обратиться ко мне.

Она уронила экранчик на стол и, встав, обернулась к Дарроу той же маской гнева и презрения, которая смотрела на него в Париже, когда он признался, что не отправил ее письмо. Она отошла на шаг или два, потом вернулась:

— Могу я спросить, что мадам де Шантель сказала тебе?

— Она ясно дала понять, что не поддержит брак.

— И с какой же целью она дала это понять тебе?

Дарроу медлил в нерешительности.

— Думаю, она рассчитывала…

— Что может убедить тебя настроить миссис Лит против меня?

Он молчал, и она требовательно переспросила:

— Так?

— Так.

— Но если ты не станешь… если сдержишь обещание…

— Обещание?

— Не говорить ничего… абсолютно ничего… — Глаза ее яростно вспыхнули.

Низость этой сцены стала ему вдруг невыносима.

— Конечно, я ничего не скажу… ты это знаешь… — Он наклонился к ней и взял ее за руки. — Ты знаешь, ни за что на свете…

Она отступила от него и, всхлипнув, закрыла лицо ладонями. Затем снова опустилась на стул, вытянула руки на столике и уткнулась в них лицом. Он сидел неподвижно, охваченный раскаянием. После долгой паузы, во время которой он мучительно отсчитывал секунды ее тяжелого дыхания, она подняла к нему омытое слезами ясное лицо.

— Не воображай, будто я не знаю, что ты должен был думать обо мне!

Ее плач погрузил его на дно самоуничижения. Хотелось сказать: «Бедная моя девочка, к своему стыду, я вообще не думал о тебе!» Но он мог только бесполезно повторять:

— Я сделаю все, что могу, чтобы помочь тебе.

Она молча сидела, барабаня пальцами по столику. Он видел, что она уже не так его опасается, и от понимания этого чувство стыда стало еще острее, словно он впервые обнаружил, как мало заслуживает ее доверия. Неожиданно она заговорила:

— Значит, ты думаешь, я не вправе выходить за него?

— Не вправе? Боже избави! Я лишь имел в виду…

— Что ты предпочел бы, чтобы я не выходила замуж ни за кого из твоих друзей, — осторожно высказалась она, и это прозвучало не как вопрос, но как беспристрастная констатация факта.

Теперь Дарроу в свою очередь встал и с беспомощным видом отошел к окну. Постоял, глядя сквозь бесцветное окошко на тусклые коричневые дали, затем вернулся к столику.

— Я скажу тебе, что именно я имел в виду. Ты будешь несчастна, если выйдешь за человека, которого не любишь.

Он знал, что рискует быть неправильно понятым, но, по прикидкам, шансы на успех и на крах были равны. Если определенные признаки означают то, что он думает, он сможет — как цена ни высока, о чем он не переставал думать, — расплатиться прошлым за свое будущее.

При этих словах девушка удивленно подняла голову. Ее глаза медленно повернулись к нему и вопросительно остановились на его лице. Мгновение он выдерживал ее взгляд, потом опустил глаза и застыл в ожидании.

Наконец она проговорила:

— Ты ошибаешься… безусловно ошибаешься.

Он помедлил, прежде чем переспросить:

— Ошибаюсь?..

— Думая то, что думаешь. Я счастлива так, будто заслужила счастье! — неожиданно заявила она со смехом.

Она встала и направилась к двери.

— Теперь ты доволен? — спросила она с порога, повернув к нему оживленное лицо.

XXI

В открытую дверь донесся с подъездной дорожки звук Оуэнового автомобиля. Тот же клаксон, что прервал их первый разговор; и сейчас они снова инстинктивно отпрянули друг от друга. Не говоря ни слова, Дарроу вернулся внутрь, а Софи Вайнер спустилась по ступенькам и в одиночестве зашагала к дому.

За ланчем присутствие хирурга и отсутствие мадам де Шантель, сославшейся на головную боль, сместили фокус разговора с главной темы; и у Дарроу под прикрытием неизбежно общего характера беседы было время надеть маску бесстрастности и понять, что остальные заняты тем же самым. Он впервые после того, как узнал о помолвке юного Лита и Софи Вайнер, видел их вместе; но обнаружил в них не больше страсти, нежели приличествовало случаю. Было очевидно, что Оуэн совершенно очарован девушкой и даже от мимолетного ее взгляда его охватывало безграничное блаженство, но ее сдержанность находила оправдание в молчаливо признаваемом факте недовольства мадам де Шантель. Факт этот также заметно угнетал Анну, вынуждая ее вести себя с Софи если не менее любезно, то чуточку скованней, чем если бы окончательное понимание было достигнуто. Так Дарроу истолковал напряжение, ощущаемое за оживленным обменом банальностями, в котором принимал усердное участие. Однако он все острей сознавал неспособность оценить моральную атмосферу вокруг себя — подобно человеку, который, сам пылая жаром, пытается определить температуру у другого, трогая его лоб.

После ланча Анна, которой предстояло отвезти хирурга домой на автомобиле, предложила Дарроу поехать с ними. Эффи тоже составит им компанию, и Дарроу заключил, что Анна хочет дать пасынку возможность остаться наедине с невестой. На обратном пути, когда они высадили хирурга у дверей его дома, ребенок сел между матерью и Дарроу, и это удержало их от разговора на личную тему. Дарроу знал, что миссис Лит еще не рассказала Эффи о том, кем ему предстояло стать для нее. Преждевременное разглашение Оуэном его намерения отодвинуло их собственные планы на второе место, и с обоюдного согласия они продолжали при ребенке оставаться просто близкими друзьями.

После ланча небо прояснилось, и, чтобы продлить прогулку, они возвращались другой дорогой, мимо увитых плющом руин, среди которых намечалось устроить пикник. Этот кружной путь привел их к воротам парка незадолго до заката, и Анна пожелала остановиться у сторожки, чтобы справиться о самочувствии пострадавшей девочки. Дарроу оставил ее там вместе с Эффи и один пошел к дому. Ему показалось, что ее слегка удивило его нежелание дожидаться их; но какое-то внутреннее беспокойство требовало выхода настойчивой жаждой физического движения. Хотелось бы нашагаться до одури — часами идти, преодолевая натиск сырого ветра, в исцеляющей темноте, затем возвратиться, шатаясь от усталости, и тут же завалиться спать. Но у него не было предлога для подобного бегства, и он боялся, что сейчас его продолжительное отсутствие покажется Анне странным.

Когда он подходил к дому, настроение его мгновенно переменилось от мысли о ее близости. Как если бы ее яркий образ развеял все его сомнения, будто утренний туман. В этот момент, где бы она ни находилась, он знал, что укрыт в надежном убежище ее мыслей, и это знание превращало всякий другой факт в ничто, в тень. Он и она любили друг друга, их любовь разворачивалась над ними сводом, бескрайним, как день: во всем его солнечном пространстве не было щели, в которой притаился бы страх. Через несколько минут Дарроу будет рядом с ней и, заглянув в ее глаза, обретет спокойствие. И тут же, пока не пришло время обеда, она предложит провести часок наедине в ее гостиной, где он будет сидеть у камина и смотреть на ее спокойные движения, смотреть, как синеватый отблеск на ее волосах сменится багряным, когда она склонится над огнем.

Входя во двор, он встретил выезжавшую коляску, а в прихожей его взгляд привлекла солидных габаритов дама в дождевике и твидовой шляпе, которая прочно высилась над грудой багажа, относительно которого отдавала пространные, но четкие распоряжения лакею, только что впустившему ее. Не обращая внимания на вошедшего Дарроу, лишь задержав на нем взгляд маленьких бесцветных глазок, она продолжала глубоким контральто и на беглом французском с чистейшим бостонским акцентом указывать, куда и как определить ее вещи; и это дало Дарроу возможность ответить ей взглядом достаточно долгим, чтобы охватить во всех деталях ее невзрачную, плотного сложения фигуру, от массивного землистого лица в окружении седых буклей до тупых носков ботинок, выглядывающих из-под подола дорожной юбки.

Ее этот придирчивый взгляд удивил не больше, чем взгляд туриста — памятник; но когда судьба ее багажа была решена, она неожиданно повернулась к Дарроу и, окинув его взглядом с головы до ног, спросила язвительно:

— Что это за обувь на вас?

Прежде чем он успел сообразить, что означает сей вопрос, она продолжила тоном сдерживаемого негодования:

— Пока американцы не привыкнут к тому факту, что Францию по полгода заливает водой, они будут вечно подвергать опасности свое здоровье, не одеваясь должным образом. Полагаю, вы только что месили эту отвратительную липкую грязь, будто прогуливались по центру Бостона.

Дарроу со смехом признал недавнее общение с французской сыростью и свою недостаточную защищенность от нее, но дама, презрительно фыркнув, ответила:

— Все вы, молодые люди, одинаковы… — и добавила, снова строго взглянув на него: — Полагаю, вы Джордж Дарроу? Я знавала одну из кузин вашей матушки, которая была замужем за Танстоллом с Маунт-Вернон-стрит. Меня зовут Аделаида Пейнтер. Давно не были в Бостоне? Давно? Жаль. Я слышала, там построили несколько зданий на южном конце Коммонуэлс-авеню, и надеялась, вы сможете рассказать мне о них. Сама я не была там тридцать лет.

Прибытие мисс Пейнтер в Живр произвело такой же эффект, как северный ветер после многодневного затишья. Когда Дарроу присоединился к чаевничавшей компании, мисс Пейнтер успела оживить атмосферу за столом. Мадам де Шантель еще не спускалась вниз, но у Дарроу было ощущение, что бодрящий ветерок должен был проникать даже сквозь задернутые портьеры и запертые двери.

Анна занимала привычное место у чайного подноса; Софи Вайнер только что ввела свою ученицу. Оуэн тоже присутствовал, сидя, по обыкновению, немного в стороне от других, и с таинственной улыбкой следил за грузными движениями мисс Пейнтер и столь же внушительными ее высказываниями, что навело Дарроу на мысль о его тайном сговоре с врагом. Далее Дарроу заметил, что девушка и ее поклонник определенно избегают смотреть друг на друга; но это могло быть естественным результатом напряжения, ослабить которое и была призвана мисс Пейнтер.

Софи Вайнер явно не нравилось, что все зависит от одобрения мадам де Шантель; но меж тем мисс Пейнтер, проявив молчаливое понимание, пригласила девушку сесть рядом с собой.

Дарроу, продолжая наблюдать за гостьей, которая восседала в кресле подобно гранитному изваянию на краю утеса, сознавал, что, будь он настроен более непредвзято, было бы чрезвычайно интересно изучить и классифицировать мисс Пейнтер. Не то чтобы она говорила что-то примечательное или выражала какие-то невыразимые ощущения, которые придают значимость самому банальному разговору. Нет, она говорила об опоздании поезда, о надвигающемся кризисе в международной политике, о том, как трудно в Париже купить английский чай, и об ужасах, на которые способна французская прислуга, одинаково подчеркивая каждое свое мнение по этим предметам, что означало полное непонимание того, насколько разный интерес и важность они представляют. Она упоминала о французах не иначе как вместе с эпитетом «эти», но продемонстрировала близкое знакомство со множеством представителей этого народа и энциклопедическое знание национальных обычаев, финансовых трудностей и частных осложнений персон, разных по общественному положению. Впрочем, как она явно не чувствовала непоследовательности такого своего отношения к французам, так и не обнаруживала желания щеголять близостью к свету или даже каким бы то ни было пониманием его. Ясно было, что титулованные дамы, которых она небрежно звала Мими, или Симона, или Одетта, были для нее такими же «этими», как бонна, которая воровала у нее чай и отпаривала марки с ее писем («если я каким-то чудом не бросала их в почтовый ящик сама»). В целом она с безбрежной мрачной терпимостью принимала вещи как они есть, словно удивительный автомат, фиксирующий факты, но недостаточно совершенный, чтобы сортировать их или наклеивать на них ярлык.

Всего этого, как сознавал Дарроу, тем не менее было недостаточно, чтобы объяснить влияние, которое она явно имела на людей, с нею сталкивающихся. Однако было некоторым облегчением продолжать наблюдать и слушать ее, гадая, в чем тайна ее воздействия. Быть может, в конце концов, в ее полной нечувствительности — нечувствительности, настолько лишенной самовлюбленности, что в ней не было ни жесткости, ни гримасничанья, а скорее лишь искренность простой души. После того как он, как все они, последние несколько дней жил в атмосфере бесконечных дрожащих отзвуков и намеков, просто пройтись по огромной территории сознания мисс Пейнтер — столь пустой при всем количестве накопленного, столь безэховой при всей ее пустоте — успокаивало и укрепляло.

Его надежды поговорить с Анной улетучились, когда та встала, чтобы проводить мисс Пейнтер наверх к мадам де Шантель; и он отправился к себе, оставив Оуэна и мисс Вайнер помогать Эффи складывать картинку-головоломку.

Мадам де Шантель — вероятно, в результате помощи подруги — смогла спуститься к обеденному столу, довольно бледная, с покрасневшим носом и бросающая нежно-укоризненные взгляды на внука, который отвечал на них непроницаемым спокойствием; и ситуация разрядилась благодаря тому, что мисс Вайнер, как обычно, осталась в классной комнате со своей ученицей.

Дарроу догадался, что реальная схватка произойдет не раньше завтрашнего дня; и, желая оставить поле битвы свободным для соперников, рано утром в одиночестве отправился на прогулку. Вернулся он к ланчу и столкнулся с Анной, только что вышедшей из дому. Она была в шляпке и жакете и явно направлялась на его поиски, поскольку сразу сказала:

— Мадам де Шантель желает, чтобы ты поднялся к ней.

— Подняться к ней? Сейчас?

— Такова была ее просьба. Похоже, она хочет доверить тебе какое-то дело. — И добавила с улыбкой: — Что бы это ни было, давай покончим с этим!

Дарроу, испытывая мрачное предчувствие, спрашивал себя, почему, вместо того чтобы просто пройтись, он не прыгнул в первый же поезд и не убрался отсюда, чтобы переждать где-нибудь, пока история Оуэна не завершится благополучно.

— Но, ради бога, что я могу сделать? — запротестовал он, следуя за Анной в дом.

— Не знаю. Но Оуэн, похоже, тоже полагается на тебя…

— Оуэн! И он там?

— Нет. Но, знаешь, я сказала ему, что он может на тебя рассчитывать.

— Но я рассказал твоей свекрови все, что мог.

— Ну, тогда можешь ей только повторить еще раз.

Дарроу не показалось, что это сильно упростит его положение, как бы она ни надеялась, и снова сделал попытку отказаться:

— Нет никакого резона мне вмешиваться в эту историю!

Анна посмотрела на него с укоризной.

— А то, что я в ней участвую? — напомнила она ему; но даже это лишь усилило его сопротивление.

— Зачем это тебе нужно — до такой степени?

Вопрос заставил ее замолчать, оглянуться, словно желая убедиться, что они одни, и понизить голос.

— Не знаю, — неожиданно призналась она, — но почему-то я чувствую, если они не будут счастливы, то и мы не будем.

— В таком случае… — неохотно согласился Дарроу тоном человека, вынужденного уступить столь очаровательной нелепости. В конце концов, деваться было некуда, можно было лишь позволить проводить себя до двери мадам де Шантель.

В комнате среди безделушек и рюшек он увидел мисс Пейнтер в громадном пурпурном кресле с неуместным видом всадника, восседающего на исполинской лошади. Мадам де Шантель сидела напротив нее, все еще немного бледная и расстроенная, с замысловатой прической на голове, и стискивала платочек, который явно был призван показать, как она страдает. При появлении молодого человека она приветствовала его печальным вздохом, за которым тут же последовало:

— Мистер Дарроу, не могу не чувствовать, что в душе вы на моей стороне!

Откровенность притязания облегчила Дарроу задачу: высказать несогласие, и он повторил, что не может поддержать ни одну из сторон.

— Но Анна заявляет, что вы поддерживаете — ее!

Он не смог сдержать улыбки, обнаружив легкий изъян в столь безупречной беспристрастности Анны. Каждое свидетельство женской противоречивости в ней, казалось, подтверждало ее глубочайшую зависимость от самой противоречивой из страстей. Он, конечно, обещал ей свою помощь — но до того, как узнал, о чем идет речь.

На жалобу мадам де Шантель он ответил:

— Если бы я что-то и мог сказать, то хотел бы, чтобы это было в пользу мисс Вайнер.

— Вы хотели бы… да! Но смогли бы?

— Дело в том, что я не вижу, каким образом смог бы высказаться за или против нее. Я уже говорил, что ничего о ней не знаю, кроме того, что она очаровательна.

— Как будто этого недостаточно — будто это не то, что требуется! — нетерпеливо вмешалась мисс Пейнтер.

Она, казалось, обращается к Дарроу, хотя ее маленькие глазки были устремлены на подругу.

— Мадам де Шантель, видимо, воображает, — продолжала она, — что у юной американской девушки должно быть досье — полицейское досье, или как это вы называете, что есть у тех ужасных здешних уличных женщин. В нашей стране достаточно знать, что юная девушка чиста и очаровательна: у нее не требуют немедленно предъявить счет в банке и список друзей.

Мадам де Шантель горестно взглянула на свою мощную повелительницу:

— Что же, по-твоему, мне нельзя поинтересоваться ее семьей?

— Нельзя; не думай о ней хуже, чем она есть. То, что она сирота, должно, по твоим понятиям, считать достоинством. Не придется приглашать ее отца и мать в Живр!

— Аделаида… Аделаида! — жалобно воскликнула хозяйка Живра.

— Лукреция Мэри, — ответила мисс Пейнтер — и Дарроу позабавило столь несообразное сочетание имен, — сама знаешь, ты послала за мистером Дарроу для того, чтобы он опроверг мои доводы, но как он может, если ему неизвестно мое мнение?

— Ты считаешь, что это очень просто — позволить Оуэну жениться на девушке, о которой мы ничего не знаем.

— Нет, но я не считаю, что это очень просто — помешать ему жениться.

Проницательность ответа повысила интерес Дарроу к мисс Пейнтер. До этого она не поражала его особой прозорливостью, но теперь он почувствовал уверенность, что ее сверлящий взгляд способен проникнуть в суть любой практической проблемы.

Мадам де Шантель вздохнула, признавая трудность вмешательства.

— Я ничего не имею против мисс Вайнер; но при такой бродячей жизни она наверняка, как говорится, путалась с какими-нибудь кошмарными типами. Если бы только можно было открыть Оуэну на это глаза — я имею в виду, если бы кто указал на несколько фактов. Например, она говорит, что у нее есть сестра, но, похоже, даже не знает ее адреса.

— А если знает, может, она не хочет тебе его сообщать. Полагаю, ее сестра — из тех кошмарных типов. Не сомневаюсь, в скором времени тебе удастся раскопать дюжины подобных ей — «выследить», как выражаются в детективных историях. Не думаю, что ты напугаешь Оуэна, но могла бы: вполне естественно, что он должен быть испорчен этими чужеземными идеями. У тебя даже может получиться разлучить его с девушкой; но ты не сможешь заставить его разлюбить ее. Я видела, как он ее любит, когда смотрела на них вчера за ужином. И сказала себе: «Это настоящая американская девушка, какие встречались в старину, свежая и благоуханная, как хлеб домашней выпечки». Если ты отнимешь у него этот каравай, чем ты накормишь его взамен? К какой отвратительной парижской отраве он обратится? Положим, у тебя выйдет уберечь его от худших крайностей; и, зная молодого человека, как я знаю, все-таки думаю, что в такой критический момент единственное средство сделать это — немедленно женить его на ком-то еще, — тогда кого, могу я спросить, ты выберешь? Верно, одну из твоих милых французских инженю? С куриными мозгами и энергичную, как яйцо всмятку. Ты можешь принудить его к подобной женитьбе — полагаю, сможешь, — но, насколько я знаю Оуэна, произойдет естественная вещь, прежде чем его первого ребенка отнимут от груди.

— Не понимаю, почему ты приписываешь Оуэну такие гадости!

— А ты считаешь, что это гадость — вернуться к своей настоящей любви, когда его насильно разлучили с ней? Во всяком случае, так поступают твои французские друзья, все до единого! Только у них обычно не хватает ума вернуться к старой любви; искренне верю, что у Оуэна ума хватит!

Мадам де Шантель взглянула на нее со смесью благоговейного страха и торжества:

— Ты, конечно, понимаешь, Аделаида, что, предполагая такое, как бы обвиняешь мисс Вайнер в самых ужасных вещах?

— Это когда я говорю, что если разлучаешь молодых, которые до смерти хотят быть счастливы законным путем, то десять против одного, что они сойдутся путем незаконным? Не ее, я тебя обвиняю, Лукреция Мэри, на минутку предположив, что ты остережешься брать на себя такую ответственность перед Создателем. И ты не возьмешь, если обсудишь это с Оуэном напрямую, вместо того чтобы просто объявлять ему решение такой несчастной грешницы, как ты!

Дарроу ожидал, что подобное оскорбление ее религиозных чувств вызовет у мадам де Шантель взрыв праведного негодования, но, к его удивлению, та только пробормотала:

— Не знаю, что подумает о тебе мистер Дарроу!

— Мистер Дарроу, наверное, знает Библию не хуже меня, — спокойно парировала мисс Пейнтер и секундой позже добавила тем же голосом и с тем же выражением: — Полагаю, ты слышала, что муж Жизели де Фолембре обвинил ее в причастности к той истории с попыткой герцога Аркашонского продать целый ворох поддельных жемчугов миссис Гомер Понд из Чикаго, с которой герцог обручен? Кажется, ювелир признается, что привела миссис Понд к нему Жизель — и получила двадцать пять процентов, которые, конечно, передала д’Аркашону. Бедняжка старая герцогиня в ужасном состоянии — так боится, что ее сын потеряет миссис Понд! Когда я думаю о том, что Жизель внучка старого Брэдфорда Уэгстаффа, то радуюсь, что его уже ничто не может потревожить в Маунт-Оберне![11]

XXII

Только под вечер Дарроу получил возможность провести отложенный час с Анной. Когда он наконец увидел ее, сидящую в одиночестве в гостиной, то испытал такое огромное чувство освобождения, что не стал искать ему оправдания. Он просто чувствовал, что судьба всех их находится в руках миссис Пейнтер и что сопротивляться этому бесполезно, можно только наслаждаться покоем капитуляции.

Анна казалась такой же счастливой и по более объяснимым причинам. Она после ланча присутствовала при новом споре мадам де Шантель с ее наперсницей и сделала вывод, уже уйдя оттуда, что победа все время была на стороне миссис Пейнтер.

— Не знаю, как это у нее получается, разве только благодаря невероятной своей убежденности. Она так ненавидит французов, что поддержала бы Оуэна, даже если бы не знала ничего — или знала слишком много — о мисс Вайнер. Она воспринимает эту женитьбу как протест против падения европейской морали. Я сказала Оуэну, что это дает ему огромный шанс, и он не преминул им воспользоваться.

— Какой ты тактик! Рядом с тобой я просто новичок в дипломатии, — улыбнулся ей Дарроу, отдаваясь рискованному чувству блаженства.

Она улыбнулась в ответ:

— Боюсь, что и капли собственного счастья не стоит тратить ни на какую дипломатию!

— Вот почему я собираюсь уйти с государственной службы, — рассмеялся он с глубоким удовлетворением.

Чувство, что и сопротивление, и страх бесполезны, бродило, как вино в жилах. Он сделал все, чтобы изменить ход событий — теперь он мог только стоять в стороне и надеяться уцелеть. Но глубже этого фаталистического чувства лежало облегчение, оттого что он, в конце концов, не сказал и не сделал ничего, что могло бы в малейшей степени повредить благополучию Софи Вайнер. Так что у него камень с души свалился.

А сейчас он снова радовался близости Анны. Они не оставались наедине долгих два дня, и он испытал чувство влюбленности, которое успел забыть, и колдовскую силу ее чар. Снова его вселенной были ее глаза и улыбка. Он ощущал, что их свет вечно будет сиять перед ним, как сияет закат перед кораблем в море.

Назавтра чувство безопасности утвердилось еще более благодаря решающему событию. Застывшее в ожидании семейство было оповещено, что мадам де Шантель уступила решительному натиску мисс Пейнтер и что обитательница пурпурно-атласной гостиной «послала» за Софи Вайнер.

За ланчем сияющее лицо Оуэна свидетельствовало о благоприятном исходе беседы у мадам де Шантель, и Оуэн, когда компания переместилась пить кофе в дубовую гостиную, счел разумным удалиться на террасу выкурить сигару. Благополучное разрешение романа Оуэна вновь выдвигало на первый план его собственные планы. Анна обещала обдумать сроки и согласовать детали, как только мадам де Шантель и ее внук достигнут примирения, и Дарроу жаждал немедленно поднять этот вопрос, поскольку заняться приготовлениями к его женитьбе следовало как можно быстрее. Он знал, что Анна не будет искать дальнейших предлогов для отсрочки; и он, довольный, расхаживал взад и вперед на солнце, уверенный, что она выйдет и успокоит его, как только воссоединенное семейство получит полагающуюся ему долю ее внимания.

Но когда она наконец вышла к нему, первые ее слова были о молодых влюбленных.

— Хочу поблагодарить тебя за то, что ты сделал для Оуэна, — начала она со счастливой улыбкой.

— Кого — меня? — рассмеялся он. — Ты не путаешь меня с мисс Пейнтер?

— Наверное, мне следовало сказать: за то, что сделал для меня, — поправилась она. — Ты помог нам даже больше, чем Аделаида.

— Дорогая! Что же я сделал такого?

— Ты сумел скрыть от мадам де Шантель, что тебе на самом деле не нравится бедняжка Софи.

Дарроу почувствовал, как бледнеет.

— Не нравится? Что заставило тебя так предположить?

— Это больше, чем предположение, — это ощущение. Но какая разница, в конце концов? Ты видел ее в такой непохожей обстановке, что, естественно, у тебя должны были возникнуть какие-то сомнения. Но когда узнаешь ее получше, уверена, ты полюбишь ее, как я.

— Мне будет трудно не любить то же, что и ты.

— Прекрасно, тогда… пожалуйста, начни с моей невестки!

Он ответил, как она, шутливым тоном:

— Согласен. Если ты согласишься со мной, что нам необходимо срочно пожениться.

— Об этом я тоже хотела с тобой поговорить. Ты не знаешь, какое облегчение я испытала! Раз Софи теперь всегда будет жить здесь, я совсем иначе отношусь к тому, что придется расстаться с Эффи. Бывают куда более умелые гувернантки — сама видела! — но никогда не встречала молодой девушки, более веселой, доброй и душевной. Ты, должно быть, заметил, хотя мало видел их, как Эффи расцветает при ней. Этого-то я и хочу. Мадам де Шантель проявит необходимую сдержанность. — Она стиснула его локоть. — Да, теперь я готова отправиться с тобой. Но прежде всего ты должен — прямо сейчас! — пойти со мной к Эффи. Она, конечно, ничего не знает о том, что происходит; и я хочу сперва рассказать ей о тебе.

Они обошли весь дом в поисках Эффи, оставалась классная комната, и туда сейчас поднялись Дарроу с Анной. Он никогда не видел, чтобы она так сияла от счастья, и ему передалось ее радостное настроение. «Кончилось… кончилось», — повторял он про себя, словно наступил рассвет и рассеял некое чудовищное ночное видение.

Подойдя к двери классной комнаты, они услышали доносящийся изнутри лай терьера, смех и увещевания.

— Она кормит его, — прошептала Анна, не выпуская руки Дарроу.

— Не забудь о золотой рыбке! — услышали они другой голос.

Дарроу остановился у двери:

— Ох… не сейчас!

— Не сейчас?

— Я имею в виду… лучше сперва ты ей все скажешь. А я подожду вас обеих внизу.

Он почувствовал на себе ее пристальный взгляд.

— Как хочешь. Потом я сразу приведу ее к тебе.

Она открыла дверь, и, когда вошла в комнату, он услышал ее голос:

— Нет, Софи, не уходи! Вы нужны мне обе.

До конца дня Дарроу пережил еще ряд мелких, но волнующих эпизодов. Еще едучи в Живр, он, прежде чем увидеть Эффи Лит, представил себе слегка сентиментальную картину радостного момента, когда заключит ее в объятия и она запечатлеет на его щеке первый дочерний поцелуй. Все в нем — и эгоистическая жажда покоя, постоянства, уютно обустроенной зрелости, и все инстинктивное стремление обрести дом, свойственное человеку, долго искавшему и странствовавшему, — сосредоточилось на очаровательной фигуре ребенка, который мог — который должен был — быть его ребенком. Эффи явилась перед ним в ореоле его первой любви, вернув волшебное время, которое он потерял и оплакал. Как же по-иному осуществилась его мечта! Восторг, с которым встретил его ребенок, ее нерассуждающее признание его как нового члена семьи — на это он и надеялся, это и представлял себе. Ее сияющие глаза словно говорили: если мать так невероятно рада и Оуэн с бабушкой тоже, как славно, приятно и удобно будет всем им; а затем неожиданно маленькие розовые пальчики, которые он целовал, закрыли единственный изъян в семейном круге, единственный вопрос, который должно было решить до того, как Эффи с безоговорочной уверенностью сможет признать полное равенство новичка с другими богами ее Олимпа.

— А Софи тоже невероятно рада? — спросила она, отпуская шею Дарроу, чтобы откинуть голову и охватить вопросительным взглядом и мать.

— Ну, дорогая, разве не видишь, что рада? — воскликнула Анна, наклоняясь к ним с сияющими глазами.

— Нужно спросить ее саму, — ответил ребенок после минутного сомнения; и, когда Дарроу поставил ее на ноги, Анна рассмеялась:

— Спроси, дорогая, спроси! Беги к ней немедленно и скажи, мы надеемся, что она тоже невероятно рада.

За этой сценой последовали другие, менее трогательные, но почти такие же непростые. Дарроу проклинал судьбу, подвергшую его испытанию пристальным любопытством всего дома к его персоне. Положение жениха, само по себе достаточно нелепое даже для человека, лишь время от времени становящегося объектом всеобщего интереса, стало невыносимым из-за постоянного внимания тесного круга этих людей, трепещущих от дружеского участия. Кроме того, Дарроу знал, что хотя история другой пары должна была бы отодвинуть его собственную историю на задний план, скорее это они укрылись в его тени. Мадам де Шантель хотя смирилась с помолвкой Оуэна и с виду одобрила его выбор, тем не менее не скупясь демонстрировала (тем, как приняла Дарроу), до каких степеней тонкой сердечности способна дойти. Мисс Пейнтер, выиграв за Оуэна его битву, тоже освободилась и получила возможность обратить свое внимание на нового соискателя ее симпатии; так что Дарроу с Анной обнаружили себя погруженными в теплую ванну сентиментального любопытства.

Дарроу испытывал облегчение оттого, что, слава богу, его визит должен был закончиться в течение ближайших сорока восьми часов. Когда он покидал Лондон, посол предоставил ему десятидневный отпуск. Его будущность четко определена и публично оглашена, у него не было основания просить о продлении отпуска, и по его окончании он был обязан вернуться к исполнению служебных обязанностей в определенный срок. По этой причине Анна и он решили пожениться в Париже, за день или два до отплытия парохода в Южную Америку; и Анне вскоре после его возвращения в Англию предстояло ехать в Париж и заняться собственными сборами в дорогу.

Вечером на обеде в честь двойной помолвки должны были присутствовать Эффи с мисс Вайнер, и Дарроу, выходя из своей комнаты, встретил малышку, которая неслась вниз по лестнице, в белом гофрированном воротничке и кораллового цвета бантах на золотистых волосах, делавших ее похожей на маргаритку с желтой серединкой. Софи Вайнер следовала за своей ученицей, и, когда вышла на свет, Дарроу заметил, как она изменилась, и удивился, почему она вдруг стала выглядеть моложе, живей и более похожа на далекий светлый призрак его парижских воспоминаний. Затем ему пришло в голову, что она впервые с момента его приезда в Живр спускалась к обеду и, следовательно, он впервые видел ее в вечернем платье. Она еще была в том возрасте, когда малейшее украшение к лицу девушке; и безусловно открытая шея возвращала ей былой блеск. Но со второго взгляда ему открылась более определенная причина такого его впечатления. Хотя и смутно, в памяти хранились такие детали: он был уверен, что она была в платье, которое он видел на ней каждый вечер в Париже. Вполне обычное, черное, с прозрачными рукавами и плечами, и он, наверное, не узнал бы его, если бы тогда в Париже она не обратила его внимание на платье, признавшись, что у нее нет другого. «То самое платье? Это подтверждает, что она все забыла!» — была первая его полуироническая мысль; но в следующий миг он с болью раскаяния сказал себе, что, возможно, она надела его по той же причине, что прежде, — просто потому, что у нее не было другого.

Он молча смотрел на нее, и она на мгновение, поверх Эффи, устремила на него сияющий внимательный взгляд.

— Оуэн! — крикнула Эффи и вихрем помчалась по галерее к двери, из которой выходил ее сводный брат.

Когда Оуэн наклонился, чтобы подхватить ее, Софи Вайнер резко повернулась к Дарроу.

— И ты тоже? — сказала она с быстрым смешком. — Не знала… — И когда Оуэн направился к ним, добавила, возможно, только для него: — Желаю всяческой удачи, а она может нам пригодиться!

За обеденным столом, который Эффи с помощью мисс Вайнер обильно украсила гирляндами, царило праздничное настроение. Несмотря на цветы, шампанское и общее старание вести себя непринужденно, разговор часто смолкал и в возникающих нервных паузах присутствующие судорожно подыскивали новые темы. Одна мисс Пейнтер оставалась не только спокойной среди общего волнения, но и совершенно глухой к нему, как водолаз в глубоководном колоколе. Для напряженного внимания Дарроу даже Оуэновы вспышки веселья, казалось, выдавали внутреннее чувство неуверенности. Впрочем, когда тот после обеда перешел к роялю, его охватило непомерное веселье, и столовую затопили брызги и плеск его музыки.

Дарроу, сидя в углу дивана под защитой гранитного торса мисс Пейнтер, покуривал и молча слушал, переходя взглядом от одной фигуры к другой. Мадам де Шантель застыла в кресле возле камина, прижимая к себе внучку, как салонная Ниоба,[12] и рядом с ними сидела Анна в безмятежной спокойной позе, выражавшей, как казалось Дарроу, ее душевное состояние. Софи Вайнер, нерешительно побродив по комнате, устроилась позади миссис Лит в кресле рядом с роялем и сидела, откинув голову и устремив на музыканта восторженно-сосредоточенный взгляд, каким она следила за игрой актеров в «Комеди Франсез». Ее погруженность в то же состояние и то же платье на ней, в котором она была тогда, породили в Дарроу странное ощущение раздвоенности. Чтобы освободиться от него, он перевел взгляд обратно на Анну; но с того места, где он располагался, он не мог видеть одно лицо и не видеть другое, и это не избавило его от двойственности впечатления. Внезапно Оуэн завершил игру оглушительным аккордом и вскочил на ноги:

— Что пользы в игре, когда такая луна может все сказать лучше?

В незашторенном окне низко висел золотой шар, как спелый апельсин.

— Да… выйдем и послушаем, — ответила Анна.

Оуэн распахнул окно, повел рукой, и в комнату, как штора под ветром, ворвалось тяжелое, усыпанное звездами небо. Вместе с ним ринулся ледяной воздух, и Анна велела Эффи бежать в прихожую за теплым платком.

— Ты тоже должна что-нибудь набросить, — сказал Дарроу и направился к двери, но Софи, поспешая за своей воспитанницей, крикнула, обернувшись:

— Я для всех принесу!

Оуэн пошел за ней; через мгновение троица вернулась, и вся компания вышла на террасу. Покрывало тумана не скрывало темно-синей чистоты ночи; лунный свет серебрил очертания древесных крон, и сияли неестественной белизной статуи на фоне своих черных теней.

Дарроу и Анна, и Эффи между ними, прошлись до дальнего угла террасы. Внизу тянулась через сад смутная лужайка, спускавшаяся к полям над рекой. Несколько минут они стояли рядышком, любуясь раскинувшимся перед ними миром под трепещущей красотой неба. Они повернули обратно, и Дарроу увидел, что Оуэн и Софи Вайнер, которые спустились в сад, тоже идут к дому. Когда они приблизились, Софи остановилась в пятне лунного света между резких теней тисов, и Дарроу заметил, что на плечах у нее накидка какого-то светлого цвета, и неожиданно вспомнил, что так она выглядела в тот вечер, когда входила с ним в ресторан, где они впервые обедали вместе. Минуту спустя все вновь собрались на террасе, а вернувшись в гостиную, увидели, что пожилые дамы направляются спать.

Эффи, пользуясь исключительностью этого вечера, упрашивала Оуэна закончить его игрой в фанты или чем-нибудь не менее сногсшибательным, но Софи, вспомнив о своих профессиональных обязанностях, приказала ей идти в постель. Следуя за своей ученицей, она заставила ее обойти всех по очереди и пожелать им покойной ночи; но когда протянула ручку Анне, та, не обращая внимания на ее жест, порывисто привлекла ее к себе, подставив щеку для поцелуя.

— Покойной ночи, детка!

Книга IV

XXIII

Назавтра был последний день пребывания Дарроу в Живре, и, предвидя, что вторую половину дня и вечер придется посвятить семье, он попросил Анну потратить часок с утра на окончательное обсуждение их планов. Они должны были встретиться в дубовой гостиной в десять часов, а затем пойти к реке и в маленькой беседке возле стены парка поговорить о будущем.

Минула ровно неделя с его приезда в Живр, и Анна хотела, пока он не уехал, вернуться туда, где они вместе сидели в первый день своего воссоединения. Ее чувствительность к очарованию того неодушевленного окружения, его цвету и фактуре, которые слились с самим существом ее переживаний, родила в ней желание услышать голос Дарроу и ощутить его взгляд, устремленный на нее, в том месте, где блаженство впервые наполнило ее сердце.

Это блаженство с тех пор пропитало каждый миг ее существования. Меняясь в первые дни от предельной робкой нежности до восторга тайного влеченья, оно постепенно ширилось и углублялось, чтобы наконец затопить ее удвоенной красотой. Она думала, что теперь точно знает, как и почему любит Дарроу, и видела отражение всего ее неба в глубокой и безмятежной реке ее любви.

Утром в тот день она у себя в гостиной просматривала почту, приносить которую было утренней привилегией Эффи. Тем временем Эффи кружила по комнате, где всегда находилось что-то новое, пробуждавшее ее детскую фантазию; и Анна, подняв глаза от писем, увидела, как дочь застыла перед фотографией Дарроу, которая накануне заняла свое место на письменном столе.

Слегка покраснев, Анна притянула ее к себе:

— Тебе он нравится, да, дорогая?

— Очень нравится, мамочка. — Эффи отклонилась назад, чтобы взглянуть на нее своими ясными глазами. — И бабушке, и Оуэну… и думаю, что Софи тоже, — на мгновенье задумавшись с серьезным видом, добавила она.

— Надеюсь, — засмеялась Анна.

Но подавила смех и продолжила разбирать почту. Она не знала, что едва не заставило ее спросить: «Ты так уверена в этом. Она что, говорила это тебе?» — но была рада, что вовремя прикусила язык. Ничего не могло для нее быть неприятней, чем прояснять подобные загадки, разжигая крохотный огонек дочерней наблюдательности. Да и в конце концов, теперь, когда счастью Оуэна ничего не грозило, какое имело значение, если Дарроу одобрял его женитьбу с толикой сдержанности?

В дверь постучали, и Анна взглянула на часы:

— Это няня пришла за тобой.

— Нет, так стучит Софи, — ответила девочка и бросилась открывать дверь: действительно, на пороге стояла мисс Вайнер.

— Входи, — улыбаясь, пригласила Анна, мгновенно заметив бледность девушки.

— Можно, Эффи пойдет прогуляться с няней? — спросила Софи. — Я бы хотела поговорить с вами.

— Конечно. Сегодня у тебя должен быть день отдыха, как вчера был у Эффи… Ну, беги, дорогая, — добавила она, наклоняясь, чтобы поцеловать дочь.

Когда дверь за Эффи закрылась, она повернулась к Софи Вайнер, призывая взглядом довериться ей.

— Я так рада, что ты зашла, дорогая. Нам о многом нужно поговорить с глазу на глаз.

Редкие случаи их общения в последние несколько дней оставляли мало времени для разговора с Софи о чем-либо ином, кроме замужества последней и способов преодолеть сопротивление мадам де Шантель. Анна требовала от Оуэна, чтобы он никому, даже Софи Вайнер, ни словом не намекал на собственные ее планы до тех пор, пока все могущие возникнуть трудности не будут решены. С самого начала она чувствовала подспудное нежелание сопоставлять свое надежное счастье с сомнениями и страхами юной пары.

Из угла дивана, куда она снова опустилась, она указала Софи на кресло Дарроу:

— Садись поближе, дорогая. Я хотела поговорить с тобой одной, без Оуэна. Мне так много надо сказать, что я не знаю, с чего начать.

Она подалась вперед — руки сжимают подлокотники, улыбающиеся глаза устремлены в глаза Софи. И, приблизясь к лицу девушки, увидела, что своей необычной бледностью оно обязано легкому слою пудры. Открытие было откровенно неприятным. Анна никогда прежде не замечала за Софи увлечения косметикой и, хотя считала себя свободной от старомодных предрассудков, неожиданно поняла: ей не нравится, что дочкина гувернантка пудрит лицо. Потом подумала, что девушка, сидящая против нее, больше не гувернантка Эффи, но ее собственная невестка, может быть выбравшая столь странный способ отметить свою независимость и предстать перед миром как миссис Оуэн Лит в таком ярком виде. Это соображение было едва ли менее неприятным предыдущего, и еще секунду она продолжала молча рассматривать девушку. Затем ее осенило: мисс Вайнер напудрила лицо потому, что мисс Вайнер плакала.

Анна порывисто наклонилась к ней:

— Деточка, что случилось? — Она увидела, как девушка покраснела под белой маской, и поспешила сказать: — Пожалуйста, не бойся признаться. Я так хочу, чтобы ты доверяла мне, как доверяет Оуэн. И знаешь, ты не должна обижаться, если на первых порах мадам де Шантель иногда будет браться за старое.

Она говорила горячо, убедительно, почти умоляюще. У нее и впрямь было много причин желать расположения Софи: любовь к Оуэну, беспокойство за Эффи, ощущение, что у девушки хорошая закваска. Она всегда чувствовала романтическое и почти робкое восхищение теми представительницами своего пола, которые, в силу волевого характера или под давлением обстоятельств, вступали в конфликт с окружением, от чего ее саму судьба с таким постоянством хранила. Бывали даже моменты, когда она смутно воображала, что упрекает себя за такую охрану, и чувствовала, что должна смело смотреть в лицо опасностям и лишениям, в которых ей было отказано. И сейчас, сидя напротив Софи Вайнер, такой миниатюрной, такой хрупкой, такой откровенно беззащитной и взволнованной, она, несмотря на все превосходство своего положения и кажущейся зрелости, тем не менее чувствовала за собой, как когда-то давно, неведение и неопытность. Она не могла сказать, что в поведении и в выражении лица девушки внушало ей такое чувство, но вспомнила, глядя на Софи, тех девушек, которых знала в юности, девушек, которые, казалось, знают какую-то тайну, ей недоступную. Да, у Софи был тот же взгляд — вроде смутно угрожающего взгляда Китти Мейн… Анна, улыбаясь в душе, отмахнулась от видения забытой соперницы. Но глубоко внутри оставался отголосок давнишней боли, и ей было грустно оттого, что, пусть мимолетно, невеста Оуэна напомнила ей женщину, столь отличную от нее…

Она коснулась руки девушки:

— Когда его бабушка увидит, как Оуэн счастлив, она и сама будет совершенно счастлива. Если дело только в этом, не переживай. Просто положись на Оуэна… и будущее.

Софи, почти неуловимо подавшись назад всей своей тонкой фигуркой, высвободила руку:

— Об этом я и хотела поговорить с вами — о будущем.

— Ну да! У нас у всех так много планов… надо их как-то совместить. Пожалуйста, начни с ваших.

Девушка секунду помедлила, ладони стиснули подлокотники кресла, веки дрогнули под внимательным взглядом Анны; затем она сказала:

— Я совсем не хочу строить никакие планы… пока…

— Никакие?

— Нет… я хочу уехать… мои друзья Фарлоу приглашают меня к себе… — Голос ее стал тверже, она подняла глаза и добавила: — Я хочу уехать сегодня, если вы не возражаете.

Анна слушала с нарастающим удивлением.

— Ты хочешь покинуть Живр немедленно? — Она быстро взвесила новость. — Предпочитаешь побыть с друзьями до свадьбы? Я тебя понимаю… но, конечно же, совсем не обязательно срываться прямо сегодня. Еще столько вещей надо обсудить, а я, знаешь ли, в скором времени тоже уезжаю.

— Да, знаю. — Девушка явно старалась придать твердость своему голосу. — Но мне хотелось бы подождать несколько дней — иметь побольше времени для себя.

Анна продолжала ласково смотреть на нее. Было очевидно, что Софи не собирается говорить, почему хочет покинуть Живр столь внезапно, но ее взволнованный вид и дрожащий голос говорили о существовании причины более серьезной, нежели естественное желание провести оставшиеся до свадьбы недели под крышей старых друзей. Поскольку она не отреагировала на намек о мадам де Шантель, Анне оставалось лишь предположить легкий разлад с Оуэном; и если дело действительно обстояло так, то стороннее вмешательство могло принести больше вреда, чем пользы.

— Деточка, если ты и впрямь хочешь уехать немедленно, я, конечно, не буду настаивать, чтобы ты осталась. Полагаю, ты уже сказала Оуэну?

— Нет. Еще нет…

Анна бросила на нее удивленный взгляд:

— То есть ты еще не сказала ему?

— Я хотела прежде поставить в известность вас. Я считала, что обязана это сделать из-за Эффи. — Взгляд ее просветлел при этих словах.

— Ах, Эффи!.. — Анна улыбнулась, отметая возникшее было сомнение. — Оуэн вправе требовать, чтобы ты думала в первую очередь о нем, а уже потом о его сестре… Конечно, ты должна поступать согласно со своим желанием, — проговорила она после минутного раздумья.

— Благодарю вас, — пробормотала Софи и встала.

Анна тоже поднялась, рассеянно ища слова, которые бы преодолели сопротивление девушки.

— Скажешь Оуэну сейчас? — спросила она наконец.

Мисс Вайнер вместо ответа замерла перед ней в явной неуверенности; тут послышался легкий стук в дверь, и в комнату вошел Оуэн Лит.

Лицо его было безоблачно, это Анна увидела с первого взгляда. Он ответил счастливейшей улыбкой на ее приветствие и, повернувшись к Софи, поднес ее руку к губам. С крайним удивлением его мачеха поняла, что он не имеет совершенно никакого представления о причинах смятения мисс Вайнер.

— Дарроу ищет тебя, — сказал он ей. — Просил напомнить, что ты обещала пойти погулять с ним.

Анна взглянула на часы:

— Через минуту спущусь. — Помолчала и снова посмотрела на Софи, чьи встревоженные глаза словно умоляли ее о чем-то. — Лучше скажи Оуэну, дорогая.

Оуэн посмотрел на девушку:

— Что тебе лучше сказать? Что произошло?

Анна поспешила рассмеяться, чтобы снять возникшую напряженность:

— Не смотри так испуганно! Ничего не произошло, кроме того, что Софи собирается покинуть нас ненадолго и поехать к Фарлоу.

Лоб у Оуэна разгладился.

— Я боялся, что она скоро сбежит. — Он взглянул на Анну. — Пожалуйста, задержи ее здесь как можно подольше!

Софи вмешалась в их диалог:

— Миссис Лит уже позволила мне уехать.

— Уже? И когда уехать?

— Сегодня, — тихо ответила Софи, не отрывая глаз от Анны.

— Сегодня? Какого черта тебе приспичило ехать сегодня? — Оуэн отступил на шаг, озадаченно хмуря брови, краснея и бледнея; глаза внимательно смотрели на девушку. — Что-то случилось. — Он тоже повернулся к мачехе. — Полагаю, она сказала тебе, в чем дело?

Анна была поражена неожиданностью и резкостью его вопроса. Как будто за его уверенностью лежала некая затаенная тревога, готовая прорваться в любой момент.

— Она ничего мне не говорила, только что хочет погостить у друзей. Это же так естественно…

Оуэн явно сдерживал себя.

— Конечно… вполне естественно, — ответил он и, обращаясь к Софи, спросил: — Но почему ты не сказала мне? Почему пришла сначала к моей мачехе?

Анна вмешалась с мягкой улыбкой:

— Мне кажется, что это тоже вполне естественно. Софи хватило ответственности, чтобы сказать мне первой из-за Эффи.

Взвесив этот довод, он сказал:

— Что ж, прекрасно: это вполне естественно, как ты говоришь. И конечно, она должна делать то, что ей нравится. — Он по-прежнему не отрывал глаз от девушки. — Завтра, — сказал он внезапно, — я поеду в Париж, проведать тебя.

— О нет… нет! — запротестовала та.

Оуэн повернулся к Анне:

— И ты говоришь, ничего не случилось?

У Анны сжалось сердце от его возбужденности. Ей казалось, будто она находится в темной комнате, по которой шарят невидимые призраки.

— Если Софи захочет что-то сказать тебе, она, несомненно, скажет. Я иду вниз и оставляю вас одних, чтобы вы все обсудили.

Когда она направилась к двери, девушка нагнала ее:

— Но тут не о чем говорить — зачем устраивать из этого проблему? Я объяснила, что просто хочу покоя. — Ее глаза, кажется, задержали миссис Лит.

Оуэн перебил ее:

— И поэтому я не могу приехать завтра?

— Только не завтра!

— Так когда же?

— Позже… через какое-то время… через несколько дней…

— Через сколько?

— Оуэн! — вмешалась Анна; но тот будто забыл о ее присутствии.

— Если уедешь сегодня, в день, когда мы объявили о помолвке, будет только справедливо, — настаивал он, — если ты скажешь мне, когда можно рассчитывать увидеть тебя.

Софи переводила взгляд с Анны на Оуэна, и наконец опустила глаза:

— Это ты поступаешь несправедливо… когда я сказала, что хочу покоя.

— Но почему мой приезд должен доставить тебе беспокойство? Я сейчас не прошу разрешения приехать завтра. Но лишь того, чтобы ты не уезжала, не сказав, когда будет можно тебя навестить.

— Оуэн, я тебя не понимаю! — воскликнула Анна.

— Не понимаешь моей просьбы дать какие-то объяснения, какие-то заверения, когда меня бросают вот так, не обмолвившись ни словом, ни намеком? Все, о чем я прошу, — это сказать, когда она увидится со мной.

Анна снова повернулась к Софи, которая стояла между ними, выпрямившись и вся дрожа.

— В конце концов, дорогая, вполне резонная просьба!

— Я напишу… напишу, — повторяла девушка.

— Что же ты напишешь? — неистово требовал он.

— Оуэн! — воскликнула Анна. — Это уже чересчур!

Он повернулся к ней:

— Я лишь хочу знать, что она имеет в виду — что собирается написать о разрыве нашей помолвки? Не для того ли хочешь уехать?

Анна почувствовала, что его волнение передается ей. Она посмотрела на Софи, стоявшую неподвижно: губы упрямо сжаты, лицо как маска молчаливого отпора.

— Ты должна сказать, дорогая… должна ответить ему.

— Я прошу его только подождать…

— Конечно, — перебил ее Оуэн, — но не желаешь сказать, как долго!

Оба инстинктивно обращались к Анне, которая стояла между ними, дрожа, почти как они, будучи потрясена их схваткой. Она вновь перевела взгляд с непроницаемых глаз Софи на разъяренное лицо Оуэна; затем сказала:

— Что я могу сделать, когда явно что-то произошло между вами, о чем я не знаю?

— О, если б только между нами! Неужели не понимаешь, что причина не в нас… не в ней, на нее давят, отрывают ее от меня? — сказал Оуэн, повернувшись к мачехе.

Анна посмотрела на девушку:

— Это правда, что ты хочешь расторгнуть помолвку? Если так, ты должна сказать ему об этом сейчас.

Оуэн расхохотался:

— Она не осмеливается… боится, что я догадаюсь о причине!

Слабый звук слетел с губ Софи, но она не разжала их и ничего не ответила.

— Если она не хочет выходить за тебя, зачем ей бояться, что ты узнаешь о причине?

— Она боится, что ты узнаешь… а не я!

— Я?

Он снова засмеялся, и в Анне всколыхнулась волна негодования.

— Оуэн, ты должен объяснить, что ты имеешь в виду!

Он жестко взглянул на нее, прежде чем ответить, затем сказал:

— Спроси Дарроу!

— Оуэн… Оуэн! — пробормотала Софи.

XXIV

Анна стояла, переводя взгляд с Оуэна на Софи. Она мгновенно увидела, что его резкий ответ хотя и испугал Софи, но не застиг ее врасплох, и это открытие высветило распахнувшуюся перед Анной темную даль страха.

Первым выводом было: Оуэн предположил, что Дарроу не одобряет его женитьбу или же, по крайней мере, заподозрил; Софи знает об этом и страшится, что и он узнает. Испуг Софи, как бы подтверждавший ее собственное непонятное сомнение, вызвал у Анны тревожную дрожь. В какой-то момент ей хотелось воскликнуть: «Все это меня не касается, не надо меня втягивать!» — но страх поразил ее немотой.

Первой заговорила Софи Вайнер.

— Я хочу уйти, — тихо сказала она и сделала несколько шагов к двери.

Ее тон напомнил Анне о собственной причастности к создавшейся ситуации.

— Я совершенно согласна с тобой, дорогая: бесполезно продолжать этот спор. Но поскольку по причинам, которые я не могу предположить, было упомянуто имя мистера Дарроу, хочу сказать вам, что вы оба ошибаетесь, если думаете, что он не одобряет вашу женитьбу. Если Оуэн это имел в виду, то он заблуждается.

Она выговаривала слова неторопливо и резко, словно надеясь, что это заглушит шепот в груди.

Софи отреагировала лишь невнятным бормотанием и шагнула к двери, но не успела дойти до нее, как Оуэн преградил ей путь.

— Я не имел в виду то, о чем ты думаешь, — ответил он, обращаясь к мачехе, но не сводя глаз с девушки. — Я не говорю, будто Дарроу не нравится, что мы женимся; я говорю, что это Софи потеряла желание идти за меня замуж с тех пор, как здесь появился Дарроу.

Он изо всех сил старался говорить спокойно, но губы его побелели, и он стискивал ручку двери, чтобы не было видно, как дрожит его рука.

Страх и гнев охватили Анну.

— Какая нелепость, Оуэн! Не знаю, почему я слушаю тебя. С какой стати ей недолюбливать Дарроу, а если все же недолюбливает, как это связано с ее желанием расторгнуть помолвку?

— Я не говорю, что она недолюбливает его! Я не говорю, что он ей нравится; я не знаю, что они говорят друг другу, когда закрываются вдвоем.

— Закрываются вдвоем?

Анна изумленно уставилась на него. Оуэн был словно в бреду; всем было не по себе от такого его поведения. Но он торопливо продолжал, не видя выражения ее глаз.

— Да… в первый вечер она пришла к нему в кабинет; на следующее утро, очень рано, они встретились в парке, вчера снова — в павильоне над родником, когда ты была в сторожке с доктором… Не знаю, о чем они говорили, но они пользовались каждой возможностью, чтобы поговорить наедине… и говорили, когда думали, что никто их не видит.

Анне страстно хотелось заставить его замолчать, но она не находила слов. Ее смутные опасения как будто вдруг обрели конкретную форму. Было «что-то»… да, «что-то» было… скрытность и уклончивость Дарроу — это не плод ее воображения.

В следующий миг в ней проснулась гордость. Она с негодование посмотрела на пасынка:

— Я не совсем поняла, о чем ты говорил; но то, на что ты, кажется, намекаешь, так нелепо и так оскорбительно для Софи и для меня, что я не вижу смысла слушать тебя дальше.

Хотя ее тон подействовал на Оуэна успокаивающе, она сразу поняла, что это его не остановит. Он заговорил не столь страстно, но со всей рассудительностью:

— Как это может быть нелепым, коли это правда? Или оскорбительным, коли я не знаю, как и ты, что означает то, что я видел? Потерпи, и я постараюсь все спокойно объяснить. Просто Софи совершенно изменилась после того, как встретила здесь Дарроу, и меня трудно винить в том, что, заметив эту перемену, я пытался выяснить причину.

Анна попробовала ответить столь же спокойно:

— Во всяком случае, ты виноват в том, что опрометчиво предположил, будто разоблачил их.

— Если так, то тем более странно, что они часто уединялись.

— Оуэн, Оуэн… — вздохнула девушка.

Он повернул к ней измученное лицо:

— Разве я виноват, если увидел и узнал то, чему не должен был быть свидетелем? Ради бога, приведите мне довод… любой довод, который меня убедит! Разве я виноват, что на другой день после твоего приезда, когда я возвращался поздно вечером через сад, шторы в кабинете были не задернуты и я увидел тебя там одну с Дарроу?

Анна нетерпеливо рассмеялась:

— Право, Оуэн, если ты недоволен тем, что двое людей, которые живут в одном доме, разговаривают друг с другом…

— Они не разговаривали, в том-то и дело…

— Не разговаривали? Откуда тебе известно? Вряд ли ты мог слышать их из сада!

— Да. Но я мог видеть. Он сидел за моим столом, уткнувшись лицом в ладони. Она стояла у окна, не глядя на него…

Он замолчал, словно ожидая, что скажет на это Софи, но та по-прежнему стояла, не шевелясь и не говоря ни слова.

— Это был первый раз, — продолжил он, — а второй — на следующее утро, в парке. Это было вполне естественно, их встреча там. Софи вышла с Эффи, и Эффи побежала искать меня. Она сказала, что оставила Софи и Дарроу в парке, на тропинке, которая ведет к реке, и тут мы увидели их впереди. Сначала они не заметили нас, потому что стояли, глядя друг на друга; и в этот раз они тоже не разговаривали. Мы подошли совсем близко прежде, чем они услышали нас, и все это время они не разговаривали и продолжали смотреть друг на друга. После этого я начал сомневаться и поэтому наблюдал за ними.

— Ох, Оуэн!

— Мне нужно было только подождать. Вчера, когда я отвозил на машине из сторожки тебя и доктора, я увидел Софи, выходящую из павильона над родником. Я подумал, что она укрывалась там от дождя, и, когда высадил тебя, пошел пешком назад по аллее, чтобы встретить ее. Но она исчезла… должно быть, сократила путь и вошла в дом через боковую дверь. Не знаю, зачем я пошел дальше, к павильону, — наверное, это было то, что ты назвала бы выслеживанием. Я поднялся по ступенькам и увидел, что внутри пусто; но два стула были отодвинуты от стены и стояли у столика, и один из китайских ручных экранчиков, которые лежали на нем, валяется на полу.

Анна тихонько хмыкнула ироническим тоном:

— Неужели? Софи укрылась там, уронила экранчик и сдвинула стул?

— Я сказал: два стула…

— Два? Какая убийственная улика… подтверждающая не знаю что!

— Просто тот факт, что Дарроу был там с ней. И, выглянув в окно, я увидел его невдалеке, шагающего прочь. Должно быть, он свернул за угол, когда я подошел к двери.

Он и Анна снова замолчали. Анна не только подыскивала слова, но и ждала, что скажет Софи; затем, поскольку та никак не отреагировала, повернулась к ней:

— Мне абсолютно нечего сказать на все это; но, может, ты хочешь, чтобы я подождала, пока ты ответишь?

Софи, вспыхнув, подняла голову:

— Мне тоже нечего сказать… разве что Оуэн, должно быть, сошел с ума.

За время своего молчания она, похоже, овладела собой, и ее голос прозвенел ясно, на грани ледяного гнева.

Анна взглянула на пасынка. Тот сильно побледнел и бессильно отпустил дверную ручку.

— Это все, что ты можешь сказать? Ничего не хочешь добавить в свое оправдание?

— Не предполагала, что придется оправдываться за разговор с другом миссис Лит в ее доме.

Оуэн как будто не почувствовал вызова в ее словах и упорно смотрел на нее.

— Я не прошу тебя оправдываться. Только прошу подтвердить, что твои разговоры с Дарроу никак не связаны с внезапным решением покинуть Живр.

Она помолчала с таким видом, словно раздумывает не столько над ответом, сколько над его правом вообще требовать какой-либо ответ.

— Подтверждаю; а теперь хочу уйти.

Она было направилась к двери, но тут вмешалась Анна:

— Думаю, тебе следует поговорить, дорогая.

Девушка остановилась с легким смешком:

— С ним… или с вами?

— С ним.

— Я уже все сказала, — холодно ответила Софи, — больше мне добавить нечего.

Анна отступила на шаг; взгляд устремлен на пасынка. Тот направился к Софи, весь его вид изображал отчаянный призыв; но тут раздался стук в дверь. В комнате мгновенно воцарилась тишина; затем Анна сказала:

— Войдите!

Дверь открылась, и вошел Дарроу. Увидев всех троих вместе, он быстро взглянул на каждого в отдельности и с улыбкой обратился к Анне:

— Я зашел убедиться, что ты готова; но если я некстати, скажи, я уйду.

Его взгляд, его голос, просто само его присутствие вернули Анне нарушенное спокойствие. Рядом с Оуэном он выглядел таким сильным, таким выдержанным, таким опытным, что страстные обвинения юноши казались пустой мальчишеской болтовней. Минуту назад она с ужасом представляла себе, что будет, если войдет Дарроу; теперь была рада его появлению.

Она повернулась к нему, внезапно решившись:

— Зайди, пожалуйста; я хочу, чтобы ты услышал, что говорит Оуэн.

Она уловила недовольный шепот Софи, но не обратила на него внимания. Побудило ее позвать его некое мгновенное озарение. Обычно сознававшая, что ей не хватает проницательности, умения читать скрытые мотивы и тайные сигналы, сейчас она почувствовала необъяснимое вдохновение.

— Будет много лучше для вас обоих прояснить этот абсурдный вопрос немедленно, — сказала она Софи; затем, повернувшись к Дарроу, продолжила: — По какой-то причине, по какой, ума не приложу, Оуэну взбрело в голову, что под твоим влиянием мисс Вайнер решила расторгнуть помолвку.

Она говорила намеренно неторопливо, потому что хотела дать время и сама иметь его — время Дарроу и Софи полностью осознать ее слова и время себе, чтобы полностью оценить их реакцию. Про себя она решила: «Если между ними ничего нет, тогда они переглянутся; если же что-то есть, тогда не посмотрят друг на друга» — и, договорив, почувствовала, будто вся ее жизнь зависит от этого момента.

Софи после попытки протестовать стояла не шевелясь и потупив глаза. Дарроу, посерьезнев, медленно перевел взгляд с Оуэна Лита на Анну. И, не сводя с нее взгляда, спросил:

— Мисс Вайнер расторгла помолвку?

Секунду все молчали, затем девушка подняла глаза и сказала:

— Да!

Оуэн сдавленно вскрикнул и вышел из комнаты. Софи не двигалась с места, как будто не замечая его ухода и не снисходя до единого слова объяснения; затем, прежде, чем Анна успела задержать ее, тоже повернулась и вышла.

— Ради бога, что случилось? — спросил Дарроу; но Анна, не слушая его, с упавшим сердцем говорила себе, что он и Софи Вайнер не посмотрели друг на друга.

XXV

Анна стояла посредине комнаты, глаза ее были устремлены на дверь. Дарроу продолжал вопросительно смотреть на нее, а она, часто дыша, говорила про себя: «Только бы он не подошел!»

Ей казалось, что в ней вдруг открылся роковой дар пониманья скрытого смысла каждого кажущегося непроизвольным взгляда и движения и что в малейшем проявлении женихом эмоций она способна обнаружить холодный расчет.

Еще мгновение он вопросительно смотрел на нее, затем отвернулся и занял свое обычное место у каминной полки. Она облегченно вздохнула.

— Не будешь ли так добра объяснить, что произошло?

— Не могу: сама не понимаю. Я даже не знала, пока она не сказала тебе, что она действительно намерена расторгнуть помолвку. Я одно знаю: она только что пришла ко мне и объявила о желании покинуть Живр сегодня; и Оуэн, когда услышал об этом, поскольку раньше она ему не говорила, сразу обвинил ее в том, что она уезжает с тайным намерением бросить его.

— Как думаешь, действительно бросит?

Анна заметила, как прояснился его лоб, когда он спрашивал ее мнение.

— Откуда мне знать? Может, ты скажешь?

— Я?

Ей показалось, что его лицо вновь потемнело, хотя он оставался спокоен.

— Как я тебе сказала, — продолжала она, — Оуэн дошел до того, что вообразил, будто ты невесть почему настроил Софи против него.

Дарроу по-прежнему был явно удивлен.

— Да, действительно невесть почему! Ему ведь известно, как мало я знаю мисс Вайнер. Почему же он воображает какие-то совершенно немыслимые вещи?

— Я тоже не могу понять.

— Но он, должно быть, намекнул на что-то.

— Нет. Он признается, что не знает, чем ты руководствуешься. Просто говорит, что Софи стала относиться к нему иначе после возвращения в Живр, и что он видел вас вместе несколько раз — в парке, в павильоне, не знаю, где еще, — и что вы разговаривали наедине конфиденциальным, как ему показалось, почти тайным образом; и он сделал нелепое заключение, что ты использовал свое влияние, дабы восстановить ее против тебя.

— Свое влияние? Какое такое влияние?

— Он не говорит.

Дарроу обдумал факты, которые она привела ему. Лицо его оставалось серьезным, но без малейшего следа беспокойства.

— А что говорит мисс Вайнер?

— Она говорит, это совершенно естественно, если она иногда разговаривает с моими друзьями, когда она у меня в доме… и отказывается дать ему какие-то иные объяснения.

— По меньшей мере совершенно естественно!

Анна ответила, чувствуя, что краснеет:

— Да… но есть кое-что…

— Кое-что?..

— Должна же быть какая-то причина, почему она вдруг решила расторгнуть помолвку. Я могу понять чувство Оуэна, хотя сожалею о его несдержанности. Девушка должна дать какое-то объяснение, а пока она отказывается от этого, он будет воображать невесть что.

— Несомненно, она все объяснит, если он попросит другим тоном.

— Я не оправдываю тон Оуэна… но она знала об этом до того, как согласилась выйти за него. Она знает, насколько он возбудим и несдержан.

— Ну, она преподала ему маленький урок сдержанности… возможно, это лучшее, что могло случиться. Почему бы не оставить все как есть?

— Оставить Оуэна с мыслью, что ты был причиной расторжения?

Он встретил вопрос легкой улыбкой:

— Что до этого… пусть думает обо мне что хочет! Но во всяком случае оставь его в покое.

— В покое? — удивленно повторила она.

— Просто пусть все идет своим чередом. Ты же сделала для него и мисс Вайнер все, что могла. Если они не поладили, это их дело. Какое у тебя может быть основание вмешиваться сейчас?

Глаза ее расширились от изумления.

— Но… естественно, это то, что он говорит о тебе!

— Меня ничуть не заботит, что он говорит обо мне! В такой ситуации влюбленный мальчишка будет искать самое нелепое объяснение, лишь бы не признавать той унизительной истины, что женщина может просто устать от него.

— Ты не совсем понимаешь Оуэна. Он все переживает глубже и дольше. Много времени ушло на то, чтобы он пришел в себя после прошлой неудачной любви. Он романтик и максималист — он не может жить только на проценты со своих чувств. Он боготворит Софи, и она как будто любит его. Если ее отношение переменилось, то это произошло очень неожиданно. И если они разойдутся вот так, злясь друг на друга и не объяснившись, это ужасно ранит его — ранит саму его душу. Но это, как ты говоришь, сугубо их дело. Беспокоит меня здесь то, что он связывает их ссору с тобой. Оуэн мне как родной сын — если б ты видел его, когда я впервые приехала сюда, ты бы понял почему. Мы были как два узника, которые перестукиваются через стенку. Он это не забыл, я тоже. Разойдется он с Софи или же они помирятся, я не могу позволить ему думать, что ты как-то причастен к этому.

Она умоляюще посмотрела Дарроу в глаза и прочитала в них терпеливое выражение человека, вынужденного обсуждать несуществующую проблему.

— Я сделаю все, что ты хочешь, — сказал он, — но пока не понимаю, что от меня требуется.

Его улыбка, казалось, обвиняет ее в противоречивости, и уязвленная гордость заставила ее продолжить:

— В конце концов, не так уж странно, что Оуэн, зная, что ты и Софи почти незнакомы, заинтересовался, о чем вы разговаривали, когда увидел, как вы беседуете наедине.

Говоря это, она почувствовала дрожь, будто некий инстинкт, более глубокий, чем разум, предостерегал ее. Но лицо Дарроу осталось невозмутимым, кроме промелька слегка удивленной улыбки.

— Что ж, дорогая… а не могла бы ты рассказать ему?

— Я? — пробормотала она, порозовев.

— Ты, наверное, забыла, ты и остальные, в какое положение меня поставила, когда я приехал сюда: и свою просьбу поддержать Оуэна забыла, и как ты обещала ему, что я это сделаю, и попытку мадам де Шантель привлечь меня на свою сторону; и прежде всего, мое собственное ощущение того факта, о котором ты только что мне напомнила: как важно для нас обоих, чтобы я понравился Оуэну. Мне казалось, что первым делом я должен как можно лучше понять всю ситуацию; и очевидным способом сделать это было попытаться лучше узнать мисс Вайнер. Разумеется, я беседовал с ней наедине… беседовал так часто, как мог. Прилагал все усилия, чтобы выяснить, права ли ты, поощряя желание Оуэна жениться на ней.

Она слушала с растущим чувством спокойствия, стараясь отделить абстрактный смысл его слов от убедительности, какой их облекали его глаза и голос.

— Понимаю… да, понимаю, — пробормотала она.

— Ты еще должна понимать, что я вряд ли мог сказать об этом Оуэну без того, чтобы не оскорбить его еще больше и, возможно, увеличить дистанцию между ним и мисс Вайнер. Как бы я выглядел, если бы признался, что пытаюсь выяснить, достоин ли его выбор? В любом случае совершенно не мое дело предлагать объяснение того, что, как она справедливо говорит, не нуждается в объяснении. Если она отказывается говорить, значит явно по причине того, что намеки Оуэна нелепы; и это обязывает меня молчать.

— Да, да! Понимаю, — повторила Анна. — Но я не хочу, чтобы ты что-то объяснял Оуэну.

— Ты еще не сказала, что ты хочешь от меня.

Анна помедлила, сознавая, как непросто объяснить такую просьбу; затем сказала:

— Я хочу, чтобы ты поговорил с Софи.

Дарроу скептически рассмеялся:

— И это учитывая, к чему привели мои предыдущие попытки!..

Она быстро взглянула на него:

— Они, во всяком случае, не привели ведь к тому, что она тебе разонравилась, что твое мнение о ней изменилось к худшему по сравнению с прежним?

Ей показалось, что он слегка нахмурился.

— Зачем возвращаться к этому?

— Я хочу быть уверена — беру пример с Оуэна. Не мог бы ты подробней рассказать, какое впечатление она произвела на тебя.

— Я уже говорил — мисс Вайнер мне нравится.

— Как думаешь, она еще любит его?

— Ничто в наших кратких разговорах не позволяет сказать это с определенностью.

— Тем не менее, как по-твоему, есть причина, по которой ему не следует жениться на ней?

Лицо его снова выдало сдерживаемое нетерпение.

— Что я могу ответить, не зная причин, по которым она порывает с ним?

— Именно это я и хочу чтобы ты выяснил у нее.

— И почему, черт возьми, она должна рассказать мне?

— Потому, что, какие бы у нее ни были претензии к Оуэну, ко мне у нее, безусловно, претензий нет. Она не может желать, чтобы Оуэн мысленно связывал меня с этой ужасной ссорой, и она должна видеть, что он будет связывать до тех пор, пока не убедится, что ты тут ни при чем.

Дарроу отошел от камина и, беспокойно пройдясь по комнате, остановился перед ней.

— Почему ты не скажешь ей этого сама?

— Разве не понимаешь?

Он пристально посмотрел на нее, а она не отступала:

— Должен был бы догадаться, что Оуэн ревнует к тебе.

— Ревнует ко мне? — Сквозь загар было видно, как он покраснел.

— Ну ты совсем слепой — что еще толкнуло его на подобную глупость? И я не хочу, чтобы она думала, будто и я ревную! Я уже все сказала, что могла, чтобы она так не подумала; а она не проронила ни полслова ни ему, ни мне. Единственный наш шанс теперь — что она прислушается к тебе, ты должен заставить ее понять, сколь пагубным может быть ее молчание.

— Все это черт знает что — то, что ты предлагаешь! Я в любом случае не могу обращаться к ней на таком основании! — запротестовал Дарроу.

Анна коснулась его руки:

— Обратись к ней на том основании, что я почти мать Оуэну, и любое отчуждение между тобой и им убьет меня. Она знает, какой он, она поймет. Попроси ее сказать что-нибудь, сделать что-нибудь, что хочет; но не уезжай, не поговорив с ней, не дай этому остаться между нами, когда она уедет!

Она отступила на шаг и подняла лицо к нему, пытаясь глубже, чем всегда, заглянуть ему в глаза; но не успела она разглядеть их выражение, как он взял ее руки и наклонил голову, чтобы поцеловать их.

— Увидишься с ней? Увидишься? — умоляюще спросила она, и он ответил:

— Сделаю все, что ты хочешь.

XXVI

Дарроу ждал один в гостиной.

Не было места более неподходящего для разговора, который ему предстоял; но он согласился с предложением Анны позвать Софи Вайнер — это было естественнее, чем самому искать ее. Он расхаживал взад и вперед, и как будто неумолимая рука рвала все нити нежных воспоминаний, связывавших его с этой тихой комнатой. Здесь, в этом самом месте, он испил из глубочайшего источника счастья, прильнул губами к истоку его полноводных рек; но сейчас этот родник был отравлен, и больше ему не вкусить из чистой чаши.

На миг он почувствовал реальную физическую боль; затем справился с волнением и приготовился к предстоящей схватке. Он не представлял, что его ожидает, но после первоначального инстинктивного отвращения мелькнула мысль, что еще раз поговорить с Софи Вайнер крайне необходимо. Он лицемерил, внушая Анне, будто согласился на этот разговор потому, что она просила об этом. На деле же — лихорадочно обдумывал, как бы навести ее на подобную мысль; и почему-то это банальное лицемерие угнетало его больше, чем тяжкое бремя обмана.

Наконец послышались шаги, и вошла Софи Вайнер. Завидев его, она остановилась у порога и подалась назад.

— Мне передали, что миссис Лит зовет меня.

— Миссис Лит действительно посылала за тобой. Она скоро подойдет, но я просил ее позволить мне первому увидеться с тобой.

Он говорил очень мягко, и в этой мягкости не было неискренности. Он был глубоко тронут тем, как изменилась девушка. При виде его она выдавила из себя улыбку, но улыбка осветила выражение муки, как свеча, поднесенная к мертвому лицу.

Она ничего не ответила, и он продолжал:

— Ты должна понимать мое желание поговорить с тобой после того, что я только что услышал.

Она возразила, сделав протестующий жест:

— Я не отвечаю за бред Оуэна!

— Разумеется… — Он замолчал; они продолжали стоять друг против друга. Она подняла руку и поправила непослушный локон движением, выжженным в его памяти, затем оглянулась вокруг и опустилась в ближайшее кресло.

— Что ж, ты добился, чего хотел.

— Что ты имеешь в виду? Чего я хотел?

— Моя помолвка расторгнута — ты слышал, как я это сказала.

— Почему ты считаешь, что я хотел этого? Все, что я хотел с самого начала, — это советовать, помогать всем, чем могу…

— В этом ты преуспел, — ответила она. — Убедил меня, что лучше не выходить за него.

Дарроу в отчаянии рассмеялся:

— В тот самый момент, когда сама убедила меня в обратном!

— Неужели? — сказала она, сверкнув улыбкой. — Да, я действительно верила, что поступаю правильно, пока ты не объяснил мне… предупредил…

— Предупредил?

— Что я буду несчастна, если выйду за человека, которого не люблю.

— Ты не любишь его?

Она не ответила, и Дарроу вскочил, отошел в другой конец комнаты. Остановился перед письменным столом, на котором стояла его фотография: хорошо одетый, красивый, самоуверенный — портрет человека, умудренного опытом, уверенного в своей способности надлежащим образом улаживать самые щекотливые вопросы, — и полного идиота. Потом повернулся к ней:

— Ты не находишь, что ждать так долго и сказать ему об этом только сейчас — довольно жестоко по отношению к Оуэну?

Она задумалась на секунду, прежде чем ответить:

— Я сказала сразу, как только поняла.

— Поняла, что не можешь выйти за него?

— Что никогда не смогу жить с ним здесь. — Она обвела глазами комнату, словно сами стены должны были подтвердить ее слова.

Какой-то миг Дарроу продолжал растерянно изучать ее, потом их глаза встретились, и они долго смотрели друг на друга несчастным взглядом.

— Да… — сказала она и встала.

Они услышали, как Эффи под окном подзывает свистом своих собак, а затем — как мать зовет ее с террасы.

— Вот… это, например, — проговорила Софи.

— Это мне нужно уехать! — воскликнул Дарроу.

Она по-прежнему улыбалась слабой бледной улыбкой.

— И что хорошего это принесет всем нам — сейчас?

Он уткнулся лицом в ладони и простонал:

— Боже мой! Откуда мне знать?

— Не можешь сказать. И никто из нас не может. — Она опасно повернула проблему: — В конце концов, на моем месте мог быть ты!

Он в смятении сделал круг по комнате и, возвратившись, опустился в кресло рядом с ней. Казалось, некая насмешливая сила искажает его слова. Он не мог сказать ничего, что не прозвучало бы глупо, или грубо, или ничтожно…

— Дорогая, — наконец заговорил он, — не стоит ли тебе хотя бы попытаться?

Ее взгляд опечалился.

— Попытаться забыть тебя?

Кровь бросилась ему в лицо.

— Я имел в виду — дать больше времени Оуэну, дать ему шанс. Он безумно любит тебя; всем, что есть в нем хорошего, он обязан тебе. Его мачеха почувствовала это с самого начала. И она думала… верила…

— Она думала, я смогу сделать его счастливым. Сейчас она тоже так думает?

— Сейчас?.. Я не говорю сейчас. Но позже? Время все меняет… стирает из памяти… быстрей, чем кажется… Уезжай, но оставь ему надежду… Я тоже уезжаю — мы уезжаем… — он споткнулся на слове «мы», — через несколько недель: уезжаем, возможно, надолго. То, о чем ты сейчас думаешь, может никогда не случиться. Могут пройти годы, прежде чем все мы снова окажемся здесь.

Она молча слушала его, уткнувшись взглядом в свои руки, стиснутые на коленях.

— Для меня, — сказала она, — ты всегда будешь здесь.

— Не говори так… не говори. Все меняется… люди меняются… Вот увидишь!

— Ты не понимаешь. Я не хочу, чтобы что-то менялось. Не хочу забывать… стирать из памяти. Сначала мне казалось, что я забыла, но то была глупая ошибка. Как только я снова увидела тебя, я поняла это… Не быть здесь с тобой я боюсь… как ты думаешь. А быть здесь, или где угодно, с Оуэном. — Она встала и обратила к нему печальную улыбку. — Я хочу быть только с тобой.

Единственные слова, которые пришли ему на ум, были в бессмысленное осуждение собственного безрассудства; но ощущение их бессмысленности не позволило их произнести.

— Бедная девочка… — услышал он свой голос и бессильно повторил: — Бедная девочка!

Внезапно ему открылось истинное их положение дел, и он вскочил на ноги.

— Что бы ни случилось, я намерен уехать — уехать навсегда! — воскликнул он. — Я хочу, чтобы ты поняла это. О, не бойся — я найду причину. Но совершенно ясно, я должен уехать.

Она протестующе крикнула:

— Уехать? Ты? Разве тебе не ясно, что это все раскроет, — все будут в ужасе.

Он не нашел что ответить, и она сказала упавшим голосом:

— Что хорошего это принесет? Полагаешь, что-то изменится для меня? — Она взглянула на него с печальной задумчивостью. — Интересно, что ты чувствовал ко мне? Кажется странным, что я никогда по-настоящему этого не знала, — думаю, мы мало что знаем о подобного рода чувстве. Это, наверное, как напиться, испытывая жажду?.. Я всегда чувствовала себя в твоей власти…

Он склонил повинную голову, но она продолжала, почти ликуя:

— Не допускай и мысли, что я жалею! Я ничего не потеряла, лишь приобрела. Моей ошибкой было, что я стыдилась — только поначалу — того, какое дорогое это приобретение. Я старалась относиться к нему как к пустяку — говорить себе о нем как о «приключении». Я всегда жаждала приключений, и ты увлек меня в приключение, и я старалась относиться к нему, как ты, словно к игре, и убеждала себя, что рискую не больше твоего. Потом, когда снова встретила тебя, вдруг поняла, что рисковала больше, но и выиграла больше — такое богатство! Все это время я старалась наставить меж нами всяческие преграды — теперь я хочу все их снести. Я старалась забыть твой образ — теперь хочу помнить тебя всегда. Старалась не слушать твой голос — теперь не хочу слышать никого другого. Я сделала выбор — вот и все; ты был моим, и я хочу сохранить тебя. — Ее лицо сияло так же, как глаза. — Сохранить тебя вот здесь. — Она умолкла и положила руку себе на грудь.

Когда она ушла, Дарроу продолжал сидеть неподвижно, оглядываясь на их прошлое. До сей поры оно жило где-то на краю его сознания неким смутным розовым пятном, как облачко цвета лепестков розы, вдруг освещенное заходящим солнцем. Теперь там была необъятная угрожающая тьма, в которую он тщетно вперивал взгляд. Вся та история по-прежнему вспоминалась ему смутно, и лишь моментами во время их разговора какая-то фраза, жест или интонация девушки отзывались крохотной искрой во тьме.

Она сказала: «Интересно, что ты чувствовал ко мне?» — и он подумал, что ему это тоже интересно… Он достаточно отчетливо помнил, что никакая гибельная страсть — даже самая кратковременная — не имела места в их отношениях. В этом смысле его позиция являлась безупречной. Софи была своеобразным и привлекательным созданием, которому он хотел доставить несколько дней невинного удовольствия и которое было достаточно осторожным и опытным, чтобы понять его намерения и избавить его от своих тоскливых колебаний и превратных истолкований. Таково было его первое впечатление, и последующее ее поведение подтвердило это. Он ожидал найти в ней просто искреннюю и необременительную подружку, и она с самого начала была такой. Так не его ли впоследствии стали раздражать ограничения, которые он сам же и установил? Не его ли уязвленное тщеславие, ища для себя успокоительный бальзам, стремилось погрузиться в целительный источник ее сочувствия? В сбивчивом воспоминании о тогдашней ситуации он казался себе не столь уж невиновным в подобном стремлении… Хотя в первые несколько дней эксперимент был исключительно удачным. Ничто не омрачало радости ей и удовольствия ему. Тень усталости, чудилось ему, закрадывалась в их взаимоотношения очень постепенно. Возможно, оттого, что, когда ее легкой болтовни о людях стало недостаточно, он обнаружил, что ей нечем больше увлечь его, или просто поддавшись очарованию ее смеха или грации, с которой однажды в лесу Марли она сбросила шляпку и, закинув голову, внимала зову кукушки; или оттого, что, когда бы он ни оглядывался неожиданно на нее, ловил на себе ее затаенный взгляд; или, возможно, от всего этого вместе наступил момент, когда никакие слова уже не выражали ни высоты, ни глубины того счастья, которое они давали друг другу, и слова естественно заменил поцелуй.

Поцелуй так или иначе случился в нужный момент, чтобы спасти их авантюру от катастрофического конца. Они подошли к той точке, когда удивительные воспоминания Софи начали иссякать, когда ее будущее было полностью обсуждено, ее шансы на театральную карьеру тщательно изучены, ее ссора с миссис Мюррет пересказана с новыми подробностями и когда, вероятно сознавая, что и ее средства, и его интерес к ней истощаются, она совершила фатальную ошибку — заявила, что видит, как он несчастен, и стала умолять его сказать почему…

Тот его поступок не дал сорваться в признания, грозившие разрывом, и уберег ее от риска неприятных сравнений; и, едва поцеловав Софи, он почувствовал, что она никогда больше не будет надоедать с подобными вещами. Она была из тех стихийных созданий, которые живут всецело эмоциями и становятся неинтересны или сентиментальны, когда пытаются выразить чувство через слово. Проявленная им нежность возвратила ее на место, отведенное ей природой, и у Дарроу было такое ощущение, будто он обнял дерево, а из того расцвела нимфа…

Одно то, что больше не нужно было слушать ее, невероятно усилило ее очарование. Она, конечно, болтала, как обычно, но это не имело значения, поскольку он более не делал никаких усилий, чтобы следить за ее словами, терпел звук ее голоса, как музыкальный фон для его мыслей.

В ней не было ни капли поэзии, но в ней было нечто, что пробуждало поэзию в других; и в моменты страсти воображение не всегда чувствовало разницу…

Лежа с ней в тени деревьев, Дарроу ощущал ее присутствие как часть очарованного покоя летнего леса и смутного блаженства, наполнявшего его чувства и утишающего боль уязвленной гордости. Все, что он пока еще просил у нее, — это коснуться руки или губ, и получал разрешение, когда они лежали там долгими теплыми часами под песню дрозда, журчащую, как фонтан, и шелест летнего ветерка в листве, и она была так близко, между свисающими ветвями и полями его шляпы, тонкая белая фигурка, притягивающая все плывущие паутинки радости…

И еще он припомнил, как заметил, когда они лежали, глядя в просветы между кронами, конские хвосты перистых облаков, летящих по небу. Он сказал себе: «Завтра будет дождь», и от этой мысли будто стало еще теплее и солнце ярче заблистало на ее волосах… Может быть, не затяни небо облаками, у их приключения не случилось бы продолжение. Но облака принесли дождь, и на другое утро он увидел в окне холодную серую муть. Они собирались отправиться на целый день на экскурсию по Сене до Большого и Малого Андели и Руана, и теперь оба были несколько растеряны, не зная, как убить время… Были, конечно, Лувр и Люксембургский дворец; но он уже пытался смотреть с ней картины, и она поначалу с таким постоянством восхищалась худшими полотнами, а потом и вовсе потеряла всякий интерес к музейным сокровищам, что у него не было желания повторять подобный эксперимент. Так что они вышли на холод и дождь, погуляли по улицам и в итоге свернули к безлюдным колоннадам Пале-Рояля и там уселись в столь же безлюдном ресторане, где перекусили в одиночестве и в меланхолическом настроении; обслуживал их бледный пожилой официант, похожий на жертву кораблекрушения, который уже отчаялся увидеть парус на горизонте… Удивительно, что он вспомнил сейчас лицо того официанта…

Возможно, не случись дождя, ничего и не произошло бы; но что толку думать теперь об этом? Он попытался думать о более неотложных вещах; но, по странному капризу ассоциаций, подробности того дня настойчиво лезли в память, и невозможно было отмахнуться от них. С неохотой он вспомнил долгий путь по мокрым улицам назад в отель после скучного часа, проведенного в кинематографе на бульварах. Когда они вышли на улицу, посмотрев какую-то банальную историю, дождь еще продолжался, но она упорно отказывалась взять такси, а по дороге даже застревала под каплющими тентами витрин, затаскивала Дарроу в продуваемые насквозь пассажи и наконец, когда они уже были почти у гостиницы, дошла до того, что предложила вернуться обратно и поискать спектакль, который, как она слышала, идет в каком-то театре в Батиньоле. Но тут уж он запротестовал; помнилось, они оба впервые были довольно раздражены и смутно настроены встречать в штыки предложения друг друга. Ноги у него промокли, он устал от ходьбы, его мутило от спертой атмосферы переполненного зала, и он сказал, что ему действительно нужно возвратиться к себе в номер, написать несколько писем, — так что они продолжили путь в гостиницу…

XXVII

Дарроу не знал, как долго он просидел, погрузившись в воспоминания, когда в дверь постучалась Анна. Усилие, понадобившееся, чтобы подняться и напустить на лицо должное выражение, внушило ему ложное чувство, что он вполне владеет собой. Он сказал себе: «Нужно принимать какое-то решение…» — и это на волосок подняло его над бурей в душе.

Она вошла легкой поступью, и он мгновенно уловил, что случилось что-то непредвиденное и обнадеживающее.

— Она была у меня. Нашла меня на террасе. У нас была долгая беседа, и она все объяснила. Мне кажется, будто я никогда не знала ее!

Ее голос был таким растроганным и нежным, что его первоначальные опасения улетучились.

— Она объяснила?..

— Ведь это естественно, не правда ли, что она слегка обиделась за проверку, которую ей учинили? Нет, не твою… я не это имею в виду! Но сопротивление мадам де Шантель… и то, что она послала за Аделаидой Пейнтер… Софи теперь думает, досада на то, что ее так обсуждают и проверяют, могла сказаться на ее отношении к Оуэну, так что он стал воображать себе всякие безумные вещи… Я понимаю все, что она должна была ощущать, и согласна с ней, что лучше ей ненадолго уехать. Она заставила меня, — подвела итог Анна, — почувствовать себя ужасно толстокожей и тупой.

— Это ты толстокожая?

— Да. Словно обращалась с ней, как с милой безделушкой, которую прислали сюда «на пробу», посмотреть, как она будет выглядеть рядом с другими. — И добавила с неожиданным пылом: — Я рада, что она это почувствовала!

Она как будто ждала, что Дарроу поддержит ее или задаст какой-то вопрос, и он наконец нашел в себе силы спросить:

— Значит, ты думаешь, что разрыв неокончательный?

— Надеюсь, неокончательный… никогда так не надеялась! Я поговорила и с Оуэном, когда ушла от нее, и думаю, он понимает, что должен отпустить ее, не требуя никакого положительного обещания. Она возбуждена… он должен дать ей успокоиться…

Она снова замолчала, и Дарроу сказал:

— Наверняка ты можешь объяснить ему это.

— Она мне поможет… она, конечно, собирается увидеться с ним до отъезда. Кстати, уезжает она прямо сейчас, с Аделаидой Пейнтер на машине во Франкей, чтобы успеть на экспресс в час дня, — и та, конечно, ничего не знает о причине, ей просто сказали, что Софи вызвали к себе Фарлоу.

Дарроу молча показал, что все понимает, и она продолжала:

— Оуэн особенно озабочен тем, чтобы ни Аделаида, ни его бабушка ни в коем случае не заподозрили того, что произошло. Необходимость оградить Софи поможет ему себя контролировать. Он приходит в себя, бедный мальчик; ему уже стыдно за свою несдержанность. Он просил меня сказать это тебе; несомненно, он сам тебе все расскажет.

Дарроу протестующе поднял руку:

— О, что до этого — тут не о чем вообще разговаривать.

— И вообще думать? — Спросила она, просветлев. — Обещай, что даже думать об этом не будешь… обещай, что не будешь суров с ним!

— Почему ты считаешь, что нужно просить меня быть к нему снисходительным?

Она секунду поколебалась, отведя глаза, прежде чем ответить. Потом снова посмотрела на него и проговорила:

— Возможно, потому, что это нужно мне самой.

— Тебе?

— Я хочу сказать, потому, что лучше понимаю, как человек может мучить себя всякими фантазиями.

По мере того как Дарроу слушал ее, напряжение начало его отпускать. Ее внимательные глаза, такие серьезные и все же такие милые, были как глубокое озеро, в которое хотелось погрузиться и спрятаться от жесткого блеска его беды. Чем больше это экстатическое чувство охватывало его, тем труднее становилось следить за ее словами и думать над ответом; но могло ли что-то иметь значение, кроме звуков ее голоса, которые не умолкали, мягко касаясь его измученного мозга?

— Разве тебе не знакомо, — продолжала она, — чувство блаженства, когда просыпаешься в своей спокойной комнате после приснившегося кошмара и медленно вспоминаешь его уже без всякого страха? Это сейчас происходит со мной. Вот поэтому я понимаю Оуэна… — Она не договорила, и он почувствовал ее прикосновение к руке. — Потому что мне тоже снился кошмар!

И он понял ее, пробормотал:

— Тебе?

— Прости меня! И позволь, я расскажу!.. Это поможет тебе понять Оуэна… Были кое-какие вещи… мелкие знаки… и однажды я начала приглядываться к ним: твое нежелание говорить о ней… ее сдержанность с тобой… какая-то скованность, которой мы прежде никогда в ней не замечали…

Она засмеялась над ним, и, удерживая обе ее руки в своей, он исхитрился сказать:

— Теперь ты понимаешь почему?

— О, понимаю, конечно понимаю; и хочу, чтобы ты смеялся надо мной… вместе со мной! Потому что были и другие вещи… еще более бредовые… Было даже… вчера вечером на террасе… ее розовая накидка…

— Ее розовая накидка? — откровенно удивился он на сей раз, и она, увидев его удивление, покраснела.

— Ты забыл про накидку? Даму в розовой накидке, с которой Оуэн видел тебя на спектакле в Париже? Да… да… я с ума сходила!.. Хорошо смеяться сейчас! Но тебе следует знать, что я ревнива… до нелепости ревнива… хочу заранее предупредить…

Он отпустил ее руки, и она, прильнув к нему, обвила его шею с нечастым у нее покорным видом.

— Не знаю почему, но я чувствую себя еще счастливей после этих моих глупостей!

Ее губы были раскрыты в беззвучном смехе, на щеках дрожала тень трепещущих ресниц. Он взглянул на нее сквозь туман боли и увидел, как вся ее покорная ему красота приблизилась к его губам, словно чаша; но едва он наклонился к ней, между ними как бы упала тьма, ее ладони соскользнули с его плеч, и она резко отстранилась от него.

— Но значит, это она была с тобой?! — воскликнула Анна; и снова, когда он воззрился на нее: — Не отрицай! Только пойди и посмотри на свои глаза в зеркало!

Он стоял, потеряв дар речи, а она настаивала:

— Не отрицай! Что мне остается воображать, если ты скажешь «нет»? Неужели не видишь, все без исключения кричит об этом? Оуэн видит это — только что видел снова! Когда я сказала ему, что Софи смягчилась и встретится с ним, он ответил: «Это опять Дарроу постарался?»

Дарроу молча встретил ее натиск. Он мог бы возражать, отшучиваться и отрицать, как обычно; он был даже не уверен, что этот прием в настоящую минуту не достиг бы цели, если бы не устремленный на него ее пронизывающий взгляд. Но он сознавал, что случилось с его лицом, как будто послушался Анну и взглянул на себя в зеркало. Он знал, что больше не сможет скрывать от нее то, что отражалось в нем, пока не сумеет стереть пылающую память о только что пережитом. В зеркале перед ним, глядя прямо ему в глаза и отпечатавшись во всем его облике, стоял неоспоримый факт страсти Софи Вайнер и поступка, которым она подтвердила ее.

Анна вновь заговорила, торопливо, лихорадочно, и его душа сжалась от муки, звучавшей в ее голосе:

— Говори же, наконец, — ты должен что-то сказать! Я не прошу говорить что-то во вред девушке; но ты должен понимать, что твое молчание вредит ей больше, чем ответ на мои вопросы. Мне остается только думать о ней самое худшее… она бы сама это поняла, будь она здесь. Разве ты можешь навредить ей больше, нежели вынудив меня ненавидеть ее — вынудив подозревать, что она договорилась с тобой обмануть нас?

— Нет, только не это! — услышал Дарроу собственный голос прежде, чем осознал, что собирался сказать. — Да, я видел ее в Париже… — Помолчал и продолжил: — Но обязался уважать причину, по которой она не хотела, чтобы об этом стало известно.

Анна побледнела:

— Так это она была в театре тем вечером?

— Да, я был однажды с ней в театре.

— Почему она просила тебя не говорить об этом?

— Она не хотела, чтобы знали, что я встретил ее.

— Почему не хотела?

— Она поссорилась с миссис Мюррет и внезапно уехала в Париж, и не хотела, чтобы об этом услышали Фарлоу. Я встретил ее случайно, и она попросила, чтобы я не говорил, что видел ее.

— Из-за той ссоры? Потому, что стыдилась своего поведения?

— О нет. Ей нечего было стыдиться. Но Фарлоу подыскали ей место, и она не хотела, чтобы они узнали, как неожиданно ей пришлось уехать и как дурно миссис Мюррет вела себя с ней. Она была в ужасном положении — миссис Мюррет даже удержала ее месячное содержание. Она понимала, что Фарлоу будут очень огорчены, и хотела иметь время, чтобы подготовить их.

Дарроу слышал свой голос будто со стороны. Его объяснение звучало достаточно правдоподобно, и ему вообразилось, что взгляд Анны стал яснее. Она немного помолчала, словно желая удостовериться, не добавит ли он чего-нибудь еще, затем сказала:

— Но Фарлоу знали об этом; они сами сказали мне, когда посылали ее ко мне.

Он вспыхнул, как будто она поставила ему намеренную ловушку.

— Они могут знать сейчас, но не знали тогда…

— Это не причина до сих пор делать тайну из того, что она тебя встречала.

— Это единственная причина, которую я могу привести тебе.

— Тогда я пойду и спрошу ее сама. — Она двинулась к двери.

— Анна! — Он было пошел за ней, но остановился. — Не делай этого!

— Почему?

— Это не похоже на тебя… это неблагородно…

Она стояла перед ним прямая и бледная, но за жестким выражением ее лица он видел бурю сомнения и муки.

— Не хочу поступать неблагородно, не хочу выпытывать ее секреты. Но и так оставлять все нельзя. Не лучше ли все-таки пойти к ней? Уверена, она поймет… объяснит… Она, вероятно, скрывает сущий пустяк — что-то, что может шокировать Фарлоу, но в чем я не вижу ничего страшного… — Она замолчала, ища глазами его лицо. — Любовная история, наверное… только и всего? Ты встретил ее в театре, и она была там с кем-то… она перепугалась и просила тебя соврать что-нибудь? Эта бедная молодежь, которая вынуждена общаться с нами, как машины… если б ты знал, как мне их жалко!

— Если тебе ее жалко, так почему не отпустить ее?

Она внимательно посмотрела на него:

— Отпустить… навсегда, ты имеешь в виду? Это лучшее, что ты можешь предложить для нее?

— Пусть все идет своим чередом. В конце концов, это касается только ее и Оуэна.

— А ты и я — и Эффи, если Оуэн женится на ней и я оставлю своего ребенка с ними! Неужели не видишь: то, чего ты просишь, невозможно? Мы все втянуты в это безумие.

Дарроу отвернулся со стоном:

— Отпусти ее… о, отпусти.

— Значит, все-таки есть что-то… что-то действительно плохое? Она все-таки была с кем-то, когда ты ее встретил? Была с кем-то… — Она не договорила, и он увидел, как она борется с новой мыслью. — Если это так, тогда конечно… О, разве не понимаешь, — отчаянно воззвала она к нему, — что я должна выяснить правду и что тебе уже поздно скрывать ее дальше? Не бойся, что я выдам тебя… никогда, никогда не дам ни единой душе заподозрить. Но я должна знать правду, и, конечно, для Софи будет лучше, если я узнаю ее от тебя.

Дарроу помолчал секунду, потом медленно проговорил:

— То, что ты воображаешь себе, чистое безумие. Она была в театре со мной.

— С тобой? — Она содрогнулась, но мгновенно овладела собой и смотрела ему в лицо прямо и неподвижно, словно раненое животное за миг до того, как почувствует рану. — Почему вы оба сделали из этого тайну?

— Я говорил тебе, что идея была не моя. — Он лихорадочно придумывал ответ. — Она могла бояться, что Оуэн…

— Но это не причина просить тебя сказать мне, что ты едва знаешь ее… что ты не видел ее много лет. — Она внезапно замолчала, и краска залила ее лицо. — Даже если у нее были другие причины, у тебя была только одна причина повиноваться ей…

Повисла тишина — тишина, в которой комната словно вдруг огласилась голосами. Взгляд Дарроу скользнул к окну, и он заметил, что после сильного ветра, бушевавшего два дня, верхушки лип во дворе остались почти совсем без листвы. Анна отошла к камину, положила локти на каминную доску и уткнулась в них лбом. Пока она стояла так, ему с новой остротой увиделись мелкие подробности ее облика, которые он часто ласкал глазами: разветвление голубых вен на тыльной стороне кистей, теплая тень волос, лежащая на ее ухе, и цвет самих волос, тускло-черных с рыжеватым оттенком в глубине, какими бывают крылья некоторых птиц. Он почувствовал, что бесполезно что-нибудь говорить.

Наконец она подняла голову и сказала:

— Я не буду еще раз встречаться с ней до ее отъезда.

Он ничего не ответил, и, обернувшись к нему, она добавила:

— Полагаю, она поэтому уезжает? Потому, что любит и не откажется от тебя?

Дарроу молчал. Ничтожность банального отрицания была настолько очевидна, что, даже если бы он смог отсрочить разоблачение, он не мог отсрочить его надолго. Глубже других его страхов был ужас позора.

— Она отказалась от меня, — проговорил он наконец.

XXVIII

Когда он вышел из комнаты, Анна продолжала стоять в той же позе, в которой он оставил ее. «Я должна поверить ему! Должна поверить!» — сказала она себе.

Только что, в минуту, когда она обнимала его за шею, она была объята ощущением полного покоя. Все духи сомнения были изгнаны, и ее любовь снова была чистой обителью, где всякая мысль и чувство могли жить в блаженной свободе. А потом, подняв лицо к Дарроу и встретив его взгляд, она как будто заглянула в руины его души. Только так она могла выразить это. Будто он и она смотрели на одно и то же с разных сторон, и сторона, которую видела она, вся была свет и жизнь, а он видел кладбище…

Она не твердо помнила сейчас, кто заговорил первый, да и что вообще было сказано. Ей только казалось, что мгновением позже она очутилась в другом конце гостиной — которая неожиданно стала столь тесной, что, даже при том расстоянии между ними, она чувствовала, будто он касается ее, — и кричала ему: «Так это поэтому она уезжает!» — и читала признание на его лице.

Значит, это он и скрывал, они скрывали: он встретил девушку в Париже и помог ей в ее стесненных обстоятельствах — одолжил денег, неуверенно предположила Анна, — и она влюбилась в него, а при новой встрече страсть неожиданно овладела ею. Откинувшись на спинку дивана, Анна читала все это на его лице.

Девушка была в отчаянном положении — перепугана, без гроша, возмущена случившимся и не знающая (с такой женщиной, как миссис Мюррет), какой новой несправедливости следует ожидать; и Дарроу, встретив ее в столь тяжелый час, пожалел, дал ей совет, был добр с ней — с фатальным, неминуемым результатом. Таковы были факты, как они увиделись Анне, по крайней мере внешняя их сторона, а в тайные лабиринты, которые могли таиться за ними, она углубляться не осмеливалась.

«Я должна поверить ему… должна поверить». Она повторяла эти слова как заклинание. В конце концов, с его стороны было естественно так поступить: до последнего защищать несчастный секрет девушки. Его жалость к ней передалась Анне, пробудив чувство более глубокое и более свойственное ей, чем муки ревности. Она жаждала из спокойствия своего блаженства протянуть ему руку сострадания… Но Оуэн? Что будет с Оуэном? Она в долгу прежде всего перед ним — она обязана защитить его не только от всего тайного, что неожиданно узнала, но и — главное! — от возможных последствий. Да, девушка должна уехать — в этом не может быть сомнения, — Дарроу сам понял это с самого начала; и при этой мысли ее внезапно охватило невероятное облегчение, словно она отказалась от иллюзорной попытки быть великодушной, на что не была способна…

Единственное, о чем она могла сейчас думать, — это о том, что Софи уезжает незамедлительно; через час ее уже не будет в доме. Как только девушка уедет, будет легче убедить Оуэна в том, что это конец их отношений; если необходимо, повлиять на девушку, чтобы она дала ему это понять. Но Анна была уверена, что этого не понадобится. Было ясно, что Софи Вайнер покидала Живр без мысли когда-нибудь снова увидеть его…

Неожиданно, когда она пыталась привести в порядок мысли, она услышала, как Оуэн зовет из-за двери: «Мама!..» — он редко называл ее так. В его голосе звучала новая нотка — нотка радостного нетерпения. Она поспешила к зеркалу, посмотреть, с каким лицом предстанет перед ним; но, прежде чем она успела привести себя в порядок, Оуэн уже был в комнате и кинулся к ней с объятиями, как школьник.

— Все хорошо! Все хорошо! И это все благодаря тебе! Я готов понести самое строгое наказание — на колени на горох, сто пятьдесят «Аве Мария»… Я обо всем договорился с ней, и теперь она отправила меня к тебе, и ты можешь называть меня каким угодно дураком. — Счастливо смеясь, он отпустил ее. — Я простою в углу до следующей недели, а потом поеду повидать ее. И она говорит, что я обязан этим тебе!

— Мне? — произнесла она первое слово, за которое смогла ухватиться, стараясь устоять в вихре его радости.

— Тебе: ты была так терпелива и так мила с ней; и еще ты сразу поняла, каким я был ослом! — Она сделала попытку улыбнуться, и это сработало — вызвало у него ответную улыбку до ушей. — Это не так трудно было заметить? Нет, я признаю, что для этого не нужно микроскопа. Но ты была такой мудрой и замечательной — ты всегда такая. Я как с ума сошел в эти последние дни, просто сошел с ума — ты и она вообще могли бы умыть руки! А вместо этого все кончилось хорошо — хорошо!

Она слегка отстранилась от него, стараясь удерживать улыбку и не позволить ему увидеть, что скрывается за ней. Действительно, теперь или никогда ей надлежит быть мудрой и замечательной!

— Я так рада, дорогой, так рада! Если только ты всегда так думал обо мне…

Она замолчала, едва понимая, что сказала, и в ужасе оттого, что собственными руками заново связала узел, который, казалось ей, был разрублен. Но она увидела, что Оуэн хочет сказать что-то еще, что-то, что сказать было трудно, но абсолютно необходимо. Он поймал ее руки, привлек к себе и, собрав лоб в капризные смеющиеся складки, крикнул:

— Слушай, если Дарроу хочет тоже назвать меня чертовым ослом, не останавливай его!

Прозвучавшее имя Дарроу вернуло острое ощущение главной опасности, напомнив о тайне, которую нужно было скрывать от Оуэна, чего бы это ни стоило ее измученным нервам.

— Знаешь, он не всегда дожидается распоряжений! — В общем, ответ получился лучше, чем она опасалась.

— Имеешь в виду, что он уже назвал меня так? — отозвался на это Оуэн радостнейшим смехом. — Что ж, тем лучше; теперь мы можем перейти к тому, что у нас на повестке дня… — Он глянул на часы. — Как ты знаешь, дорогая, она уезжает примерно через час; она и Аделаида, наверное, уже наскоро перекусывают сэндвичами. Спустишься попрощаться с ними?

— Да… конечно.

По правде говоря, пока он болтал, в ней росло понимание, что необходимо снова увидеть Софи Вайнер, пока та не уехала. Мысль эта была глубоко неприятна: Анна решила избегать случайных встреч с девушкой, пока не разберется с собственными трудностями. Но было очевидно, что, поскольку им предстояло расстаться меньше чем через час, ситуация приняла новый оборот. Софи Вайнер, по видимости пересмотрев свое решение мирно, но недвусмысленно порвать с Оуэном, вновь встала на ее пути загадочной угрозой; и в душе Анны родился смутный порыв к сопротивлению. Она почувствовала прикосновение Оуэна к руке.

— Ты идешь?

— Да… да… сейчас.

— В чем дело? У тебя такой странный вид.

— Что значит — странный?

— Не знаю: встревоженный… недоумевающий.

По его внезапно изменившемуся лицу она поняла, какой у нее, должно быть, вид.

— Разве? Ничего удивительного! Благодаря тебе у всех нас было волнующее утро.

Но он не отступал:

— Но сейчас, когда для этого нет причины, ты более взволнована. Что, черт возьми, случилось за время, пока я тебя не видел?

Он оглядел помещение, словно искал ключ к ее тревоге, и в ужасе оттого, что он может догадаться, она ответила:

— Ничего не случилось — просто я очень устала. Не попросишь ли Софи саму подняться ко мне?

Дожидаясь девушки, она старалась придумать, что сказать, когда та появится; но никогда еще она так ясно не сознавала свою неспособность иметь дело с двусмысленностью и уклончивостью. Ей не хватало суровой школы опыта, и инстинктивное презрение ко всему, что было не столь чисто и открыто, как ее душа, отвращало ее от познания неоднозначности и противоречивости других людей. Она сказала себе: «Я должна выяснить», хотя все в ней сжималось в отвращении, оттого что придется это делать таким способом…

Софи Вайнер появилась почти немедленно, одетая подорожному и с небольшим саквояжем в руках. Лицо у нее все еще было бледное и осунувшееся, но светилось, что поразило Анну. А может, ей так показалось, потому что она смотрела на нее новыми глазами: впервые видя в ней не гувернантку Эффи, не невесту Оуэна, но воплощение той неведомой угрозы, которая подспудно живет в мыслях каждой женщины о ее возлюбленном? Во всяком случае, с внезапной отчужденностью Анна заметила в ней изящество и притягательность, которых раньше не ощущала. Это была лишь вспышка примитивного инстинкта, но длилась она достаточно долго, чтобы заставить Анну устыдиться тому, какая тьма высветилась в ее сердце…

Анна жестом пригласила Софи сесть рядом с собой на диван.

— Я просила тебя подняться, потому что хотела спокойно попрощаться с тобой, — объяснила она, чувствуя, как дрожат ее губы, но стараясь говорить естественным дружеским тоном.

Девушка лишь легко улыбнулась в ответ, и Анна, в замешательстве от ее молчания, продолжала:

— Значит, вы решили не расторгать помолвку?

Софи подняла голову и взглянула удивленно. Очевидно, вопрос, так внезапно заданный, должен был звучать странно из уст столь ярой их сторонницы, как миссис Лит!

— Я думала, что вы этого желали, — сказала она.

— Что я желала? — Сердце Анны содрогнулось. — Конечно, я желаю того, что мне кажется лучшим для Оуэна… Это естественно, и ты должна понимать, что я в первую очередь исходила из этого соображения…

Софи твердо смотрела на нее:

— Полагаю, это единственное, что имело значение для вас.

Резкость ответа пробудила в Анне скрытую неприязнь.

— Это так, — сказала она жестким голосом, который поразил ее саму, когда она его услышала.

Говорила ли она когда-нибудь вот так с кем-то? Она испугалась, словно сама ее природа изменилась незаметно для нее. Она чувствовала, что девушка все еще изумленно смотрит на нее, и продолжила:

— Меня, естественно, удивило то, что ты неожиданно передумала. Когда я оставила вас одних, было ясно, что ты собиралась отложить свое решение…

— Да.

— А теперь?..

Анна ждала ответа, но его не последовало. Она не понимала поведения девушки, острую иронию ее односложной речи, явно продуманную решимость возложить бремя доказательства на собеседницу. Анна внезапно почувствовала, что в такой неприятной атмосфере вызова и недоверия разговаривать невозможно. Она умоляюще взглянула на Софи:

— Не лучше ли будет поговорить откровенно? Твоя переменчивость меня озадачивает. Вряд ли тебя это удивит. Я действительно просила тебя не разрывать с Оуэном так резко… и просила об этом, поверь, столько же ради тебя, сколько ради него: хотела, чтобы ты не торопилась и подумала над разногласиями, видно возникшими между вами. То, что ты почувствовала необходимость все взвесить, показывает, как нелегко тебе принять окончательное решение — я имею в виду принять от Оуэна больше, чем можешь дать ему. Но то, что ты передумала, заставляет меня задать вопрос, который, я думаю, ты сама задаешь себе. Есть ли какая-то причина, по которой тебе нельзя выходить за Оуэна?

Она остановилась, слегка задыхаясь и глядя на пылающее лицо Софи Вайнер.

— Причина?.. Что вы имеете в виду под причиной?

Анна, не спуская с нее серьезного взгляда, сказала:

— Ты любишь кого-то другого?

Софи посмотрела на нее с удивлением и едва заметным облегчением, затем еще раз, но уже с неописуемым упреком, и воскликнула:

— Вы могли бы и подождать!

— Подождать?

— Пока я не уеду, пока меня не будет в доме. Вы могли бы знать… догадаться… — Она снова посмотрела на Анну. — Я только хотела, чтобы он надеялся еще какое-то время, чтобы ничего не подозревал; я, разумеется, не могу выйти замуж за него.

Анна стояла не шевелясь и как бы онемев от потрясения, вызванного откровенным признанием. Она тоже дрожала, не столько от гнева, сколько от неясного сочувствия. Но это чувство было столь слито с другими, менее достойными и более темными, что она не могла найти слов, дабы выразить его, и две женщины молча смотрели друг на друга.

— Я лучше пойду, — пробормотала Софи, опустив голову.

Анна заговорила в скрытом порыве раскаяния. Девушка выглядела такой юной, такой беззащитной и одинокой! И что за мысли, должно быть, таятся в ее душе! Невозможно, чтобы они расстались на такой ноте.

— Я хочу, чтобы ты знала: никто ничего не сказал… Я сама…

Софи взглянула на нее:

— Вы имеете в виду, что мистер Дарроу не рассказал вам? Ну конечно же нет: по-вашему, я думала, это он рассказал? Вы догадались — я знала, так и будет. На вашем месте я догадалась бы раньше.

Это было сказано в бесхитростной манере, без иронии или особого выражения, но слова пронзили Анну, как меч. Да, девушка обладает интуицией, предчувствием, чего ей не дано. Она почувствовала легкую зависть к такой печально ранней мудрости.

— Мне так жаль… так жаль… — прошептала Анна.

— Так уж случилось. Я лучше пойду. Хочу попрощаться с Эффи.

— Ох… — вырвался крик у матери Эффи. — Только не это… не надо! Я чувствую… ты заставляешь меня чувствовать себя чудовищем — будто я гоню тебя прочь… — Слова рвались из глубин ее растерянного сострадания.

— Никто не гонит меня: просто я должна идти, — услышала она ответ.

Они снова замолчали; страстный порыв великодушия боролся в Анне с сомнениями и страхами. Наконец, глядя на Софи, она заговорила:

— Да, сейчас тебе нужно идти, но позже… через некоторое время, когда все это закончится… если не будет причины не выходить за Оуэна… — она помедлила, — я бы не хотела, чтобы ты думала, будто я стою между вами…

— Вы?

Софи снова покраснела, потом побледнела. Пыталась что-то сказать, но слова не шли с языка.

— Да! Я сказала неправду, что думала только об Оуэне, — продолжала Анна. — Прости — ох, прости! — о тебе тоже. Твоя жизнь — я знаю, какая трудная у тебя была жизнь; а моя… моя была так полна… Счастливые женщины понимают лучше! — Она подошла ближе и, коснувшись руки девушки, заговорила снова, изливая всю свою душу в несвязной речи: — Сейчас это ужасно… ты не видишь перед собой будущего; но, если со временем… будешь знать лучше… но ты еще так молода… и в твоем возрасте все проходит. Если нет причины, настоящей серьезной причины, почему тебе не следует выходить за Оуэна, я хочу, чтобы он надеялся, я помогу ему надеяться… если позволишь…

Чем настойчивее звучала мольба, тем сильнее она стискивала руку Софи, но не ощущала ответной дрожи; девушка оставалась глуха к ее словам, и Анна была напугана каменным молчанием ее взгляда. «Наверное, я не больше чем наполовину женщина, — думала она про себя, — поскольку не хочу, чтобы мое счастье больно задевало ее», — а вслух повторила:

— Если только ты скажешь мне, что нет причины…

Девушка не проронила ни слова, но неожиданно, как пойманная ветка, наклонилась к руке, что стискивала ее руку, и, заливаясь слезами, прильнула к ней губами. Она плакала молча, не прерываясь, бурно, словно прикосновение Анны высвободило воды некоего глубокого источника боли; затем, когда Анна, растроганная и напуганная, склонилась над ней со словом жалости, та выпрямилась и отвернулась.

— Значит, уезжаешь… навсегда… вот так? — проговорила Анна, сделала движение к ней и остановилась.

Софи тоже остановилась, избегая ее взгляда.

— Ох!.. — заплакала Анна и закрыла лицо ладонями.

Девушка пересекла комнату и снова остановилась в дверях. И бросила оттуда:

— Это было мое желание… мой выбор. Он был добр ко мне — никто никогда не был так добр, как он!

Дверная ручка повернулась, и Анна услышала удаляющиеся шаги.

XXIX

Первой ее мыслью было: «Он тоже уезжает через несколько часов — не обязательно снова видеться с ним до отъезда…» В этот момент необходимость смотреть Дарроу в лицо, слышать его речь казалась ей самым невыносимым из всего, что можно было вообразить. Затем, с волной нового чувства, пришло желание немедленно встретиться с ним лицом к лицу и вырвать у него… она сама не знала что: откровенное признание, опровержение, оправдание — что угодно, что даст выход потоку ее подавляемой боли.

Она сказала Оуэну, что устала, и это было достаточным основанием, чтобы остаться наверху, когда к дому подъехал автомобиль и увез мисс Пейнтер с Софи Вайнер, и чтобы передать мадам де Шантель, что сойдет вниз только после ланча. Отослав горничную с этим сообщением, она легла на диван и вперилась перед собой во тьму…

Она и прежде бывала несчастной, и видения былых невзгод голодными призраками витали вокруг ее свежей боли: ей вспоминались девичьи разочарования, неудачный брак, потерянные годы, последовавшие за смертью мужа; но все это были печали оттого, что жизнь ей недодала. Казалось, ее ничто не связывает с той призрачной жертвой, ее, распятую на раскаленной дыбе непоправимого. Прежде она страдала — да, но светло, умозрительно, мечтательно-грустно; сейчас же она мучилась, как должно мучиться раненое животное, слепо, яростно, с единственной животной жаждой, чтобы эта ужасная боль прекратилась…

В дверь постучалась горничная; она уткнулась лицом в диван и не ответила. Стук повторился, и сила привычки наконец заставила ее поднять голову, принять равнодушный вид и протянуть руку за запиской, которую ей принесли. Прочитав просьбу Дарроу: «Можно мне видеть тебя?» — она тут же сказала тонким и невыразительным голосом:

— Попросите мистера Дарроу подняться ко мне.

Горничная справилась, не желает ли она, чтобы ее сначала причесали, и она ответила, что это ни к чему; но, едва дверь за горничной закрылась, инстинктивное чувство гордости подняло ее на ноги, она посмотрелась в зеркало над каминной полкой и пригладила волосы. Глаза ее горели, лицо выглядело усталым и осунувшимся; кроме этого, она не увидела никаких изменений в своей внешности и поразилась, что в такой момент ее тело живет своей жизнью, независимой от бури в душе, будто принадлежало статуе или живописному портрету.

Горничная снова отворила дверь и впустила Дарроу, тот на миг задержался на пороге, словно ожидая, что Анна заговорит. Он был невероятно бледен, но не выглядел пристыженным или неуверенным, и она сказала себе с извращенным трепетом признания: «Он так же горд, как я».

— Ты хотел видеть меня? — спросила она.

— Естественно, — ответил он мрачно.

— Не надо! Это ни к чему. Я все знаю. Что бы ты ни сказал, это ничему не поможет.

Он побледнел еще больше, в его глазах, решительно устремленных на нее, стояло страдание.

— Ты решаешь за меня?

— Решаю что?

— Что больше не о чем говорить. — Он подождал, ответит ли она, а затем продолжил: — Я даже не знаю, что ты имеешь в виду под «всем».

— Не понимаю, о чем еще говорить! Я знаю достаточно. Я молила ее все опровергнуть, и она не смогла… Что мы с тобой можем сказать друг другу?

Она разрыдалась. Животная мука — протест против боли!

Дарроу, все так же с высоко поднятой головой и твердым взглядом, сказал:

— Как желаешь, так и будет, и все же не стоит тебе бояться.

— Бояться?

— Разобраться до конца — посмотреть в лицо фактам.

— Это тебе нужно посмотреть в лицо фактам — не мне!

— Я только одного прошу, взглянуть на это прямо — но с тобой. — Он помолчал, затем спросил: — Не хочешь повторить, что мисс Вайнер рассказала тебе?

— О, она поступила благородно — в высшей степени!

Анна ощутила просто физическую боль. Она осознала, как девушка должна была любить его, чтобы проявить такое благородство, — какие воспоминания, наверное, связывали их!

— Уйди, пожалуйста, уйди! Это слишком ужасно. Почему я должна видеть тебя? — проговорила она через силу, заслонив ладонями глаза.

Так, ничего не видя, она ждала, когда раздадутся его шаги, откроется и закроется дверь, как несколько часов назад открылась и закрылась за Софи Вайнер. Но ни звука не было, ни движения; Дарроу тоже ждал. Анна задрожала от негодования: его присутствие оскорбляло ее горе, унижало ее гордость. Странно, что он ждал, чтобы она сказала ему это!

— Ты хочешь, чтобы я покинул Живр? — наконец проговорил он. Она не ответила, и он продолжил: — Я, конечно, сделаю, как ты пожелаешь, но, если я уеду сейчас, я не увижу тебя снова?

Его голос был тверд: его гордость не уступала ее гордости.

Она не выдержала:

— Ты должен понимать, что это бесполезно…

— Я мог бы напомнить тебе, что ты прогоняешь меня, не выслушав…

— Не выслушав? Я выслушала вас обоих!

— …но не буду, — продолжал он, — напоминать тебе об этом, ни о чем и ни о ком, кроме Оуэна.

— Оуэна?

— Да. Если мы сможем как-то избавить его от…

Она уронила руки и обратила на него испуганный взгляд. Казалось, она вечность не думала об Оуэне!

— Ты, конечно же, понимаешь, что если прогонишь меня сейчас…

— Да, понимаю, — перебила она его, и оба надолго замолчали. Наконец она проговорила, очень тихо: — Я не хочу, чтобы кто-нибудь еще страдал так же, как я…

— Оуэн знает, что я собирался уезжать завтра, — продолжал Дарроу. — Любая внезапная перемена планов может заставить его подумать…

О, она понимала его неумолимую логику: этот ужас обступал ее со всех сторон! Казалось возможным сдерживать отчаяние и спокойно смотреть в лицо Дарроу, пока ее поддерживала вера в то, что это их последний час вместе, что после того, как он выйдет из комнаты, пройдет и страх увидеть его снова, страх ощутить его близость, почувствовать на себе его взгляд, услышать его голос, и страх всего его влияния, лишающего ее воли. Но мужество покинуло ее при мысли о совместных с ним действиях ради защиты Оуэна, о том, чтобы ради Оуэна поддерживать с ним отношения, изображать согласие и счастье. Жить рядом с Дарроу в притворной близости и гармонии еще двадцать четыре часа казалось ей трудней, чем жить без него до конца дней. Силы оставили ее, и она бросилась на диван, пряча рыдания в подушках, в которых так часто прятала лицо, сияющее счастьем.

— Анна… — близко прозвучал его голос. — Позволь поговорить с тобой спокойно. Не приличествует нам бояться.

Ей оскорбительно было слышать ласковые слова, но призыв быть отважной заставил ее сердце воспрянуть.

— Мне нечего сказать в свою защиту, — продолжал он. — Факты весьма прискорбны; но я хочу, чтобы ты по крайней мере знала, каковы они на самом деле. Прежде всего я хочу, чтобы ты знала правду о мисс Вайнер…

При имени соперницы Анна побагровела, подняла голову и повернулась к нему:

— К чему мне знать о ней больше того, что она рассказала мне? Не желаю больше слышать ее имени!

— Вот потому, что ты так относишься к ней, я и прошу тебя — во имя простого милосердия, — позволь представить тебе факты такими, как они есть, а не какими ты, возможно, представляешь их себе.

— Я сказала тебе, что не думаю о ней как-то осуждающе. Я вообще не хочу о ней думать!

— Поэтому я и говорю, что ты боишься.

— Боюсь?

— Да. Ты часто говорила, что больше всего хочешь посмотреть на жизнь такой, как она есть, на человеческие проблемы без страха и лицемерия; а это не всегда приятная вещь. — Он замолчал, затем заговорил снова: — Не думай, что я собираюсь оправдываться! Я не намерен преуменьшать свою вину. И вообще говорить о себе. Даже если бы и говорил, то, наверное, не смог бы добиться, чтобы ты меня поняла, — я сам не понимаю, когда оглядываюсь назад. Быть справедливой ко мне — это твое право; все, чего я прошу, — это быть великодушной к мисс Вайнер…

Она встала, вся дрожа:

— Ты волен быть сколь угодно великодушным к ней!

— Да, ты дала мне ясно понять: я волен делать что угодно. Но я и вполовину не могу помочь ей так, как поможет ей твое понимание.

— Не можешь помочь? Ты можешь жениться на ней!

С застывшим лицом он сказал:

— Худшей судьбы ты не могла ей пожелать!

— Наверняка этого она и ожидала… на это надеялась… — Он промолчал, и она воскликнула: — Иначе как ее понимать? Как понимать тебя? Это слишком ужасно! По пути сюда… ко мне… — Она почувствовала, как рыдания подступают к горлу, и остановилась.

— Так оно и произошло, — признался он.

Она изумленно смотрела на него.

— Я ехал к тебе… после неоднократных отсрочек и откладываний с твоей стороны. В последний раз ты повернула меня назад единственным словом — и без объяснения. Я ждал от тебя письма, но напрасно. Говорю это не для того, чтобы оправдать себя. Просто пытаюсь объяснить. Я чувствовал обиду, горечь, недоумевал. Думал, ты хочешь со мной расстаться. И неожиданно на моем пути оказался человек, которому требовалось сочувствие, помощь. Клянусь, так все и начиналось. Затем мгновение помутнения… вспышка безумия… как такие вещи происходят. С тех пор мы ни разу не виделись…

Анна холодно взглянула на него:

— Твой рассказ достаточно ее характеризует.

— Да, если подходить к ней с общепринятой меркой — что, как ты всегда заявляешь, тебе чуждо.

— С общепринятой меркой? К девице, которая… — Резкая вспышка почти физического отвращения не дала ей договорить. Неожиданно она воскликнула: — Я все время считала ее авантюристкой!

— Все время?

— Я не имею в виду все время… но после твоего приезда…

— Она не авантюристка.

— Хочешь сказать, она делает вид, что действует в соответствии с новыми теориями? С той чушью, которую всякие отвратительные женщины несут с трибун?

— Не думаю, что она претендует на какую-то теорию…

— У нее нет даже такого оправдания?

— Ее оправдание в том, что она одинока, несчастна — в страданиях и унижениях, которые женщина вроде тебя даже не может представить. Ей было нечего вспомнить, кроме равнодушия и недоброго отношения к себе, — и ничего не ждало впереди, кроме тревоги. Она видела, что я жалею ее, и это тронуло ее душу. Она придала этому слишком большое значение — чрезмерное. Мне следовало увидеть опасность, но увы. И в этом мне нет оправдания.

Анна слушала его, безмолвно страдая. Каждое его слово высвечивало гибельным светом их прошлое. Он приехал к ней с ясным лицом и чистой совестью — приехал после такого! Если его надежность фальшива — это ужасно; если она означает, что он забыл о случившемся, то еще хуже. Ей хотелось осушить слезы, ничего не видеть, ничего не слышать, отгородиться от мира, в котором возможны такие вещи; и в то же время ее мучило желание узнать больше, понять лучше, чувствовать себя несведущей и неискушенной в вещах, которые составляют человеческий опыт. Что он имел в виду под «мгновенным помутнением», под «вспышкой безумия»? Как с людьми случаются подобные приключения, как они завершают их без видимых следов катастрофы? Она с отвращением представила себе внезапный постыдный адюльтер, — казалось, никогда уже ее мысли не будут чисты, как прежде…

— Клянусь, — услышала она голос Дарроу, — это был просто случайный эпизод, и не больше.

Она дивилась его самообладанию, его уверенности, точному знанию, что говорить. Несомненно, мужчинам часто приходится прибегать к подобным объяснениям — у них наготове отговорки. Свинцовая усталость навалилась на нее. Из огненного и мучительного мира она перешла в бесцветный холодный мир, где все окружающее казалось одинаково безразличным и далеким. На мгновение она просто перестала что-либо чувствовать.

Она осознала, что Дарроу ждет, когда она заговорит, и сделала усилие представить себе смысл того, что он только что сказал; но в голове был туман, как в тусклом зеркале. В конце концов она выдавила:

— Я не вполне понимаю, что ты сказал.

— Да, не понимаешь, — ответил он с неожиданной горечью; и в его устах обвинение в непонимании звучало как оскорбление.

— И не желаю понимать такие вещи!

Он ответил почти грубо:

— Не бойся… ты никогда не… — И несколько мгновений они смотрели друг на друга как враги.

— Имеешь в виду, что мне этого не дано — что я слишком бесчувственна?

— Нет, ты слишком возвышенная… слишком утонченная… слишком далека от подобных вещей.

Он замолчал, словно осознав тщетность попытки что-то объяснить ей, и снова они какое-то время смотрели друг на друга, но уже не как враги — так ей казалось, — а как люди, говорящие на разных языках и забывшие немногие известные им общие слова.

Молчание нарушил Дарроу:

— Будет лучше со всех точек зрения, если я останусь до завтра; но мне нет нужды докучать тебе; нет нужды нам снова встречаться наедине. Я лишь хочу быть уверен, что знаю твои пожелания. — Он говорил коротко и негромко, словно подводил итог деловой встречи.

Анна рассеянно взглянула на него:

— Мои пожелания?

— Что до Оуэна…

Тут она заговорила:

— Они не должны никогда больше видеться!

— Маловероятно, что они увидятся. Я имел в виду, это от тебя зависит — избавить его от…

— Он никогда не узнает, — ответила она твердо.

После новой паузы Дарроу сказал:

— А теперь — прощай!

При этих словах она, казалось, в первый раз поняла, куда быстролетные мгновения привели их. Негодование и возмущение утихли, все ее чувства сменились простым зрительным ощущением, что вот он здесь, перед ней, протяни руку — и коснешься, а в следующий миг место, где он стоит, будет пусто.

Ее охватила смертельная слабость, малодушный порыв крикнуть ему, чтобы он остался, желание броситься ему на грудь и искать в его объятиях избавления от невыносимой муки, которую он ей причинил. Потом видение вызвало другую мысль: «Никогда мне не узнать того, что знает эта девушка…» — и очнувшаяся гордость отбросила ее на острое жало страдания.

— Прощай! — сказала она в ужасе от того, что он может прочесть на ее лице, и стояла неподвижно, с высоко поднятой головой, пока он шел к двери и выходил.

Книга V

XXX

Три дня спустя Анна Лит сидела в гостиной мисс Пейнтер на рю де Мотиньон.

Поспешно приехав утром на станцию из деревни, она к часу дня уже была в Париже, а еще через десять минут — у дома мисс Пейнтер. Старомодный, небольшого росточка слуга с салфеткой под мышкой деликатно попытался помешать ей войти, но Анна, не слушая его, прошла прямо в столовую и удивила подругу — которая утоляла голод скрытно, как кормятся некоторые животные, — сидевшую за необычным ланчем, состоявшим из холодной баранины и лимонада. Не обращая внимания на замешательство, в которое ввергла ее, Анна изложила цель своего приезда, и мисс Пейнтер, всегда готовая действовать, поспешно вылетела из дома, оставив ее одну в голой холодной гостиной с мебелью в чехлах и «гнутыми» ставнями на окнах.

В этой унылой неизвестности Анна просидела одна почти два часа. И неизвестность, и одиночество были ей не страшны, и хотя ей не терпелось услышать о результате миссии, с которой она отправила свою хозяйку, ей хотелось подольше побыть одной. В долгих размышлениях в затянутом белым чехлом кресле перед задрапированным тканью очагом она впервые смогла открыть дорогу сквозь тьму и путаницу мыслей. Дорога была коротка, и попытка пройти по ней была так же слаба и судорожна, как первое усилие выздоравливающего ухватиться за ниточку жизни. Она казалась себе человеком, долго боровшимся с болезнью, от которой куда легче было бы умереть. В Живре она впала в состояние сродни летаргии, когда онемелую душу пронзали дикие вспышки боли; но, страдая или пребывая в оцепенении, она равно была далека от того, что происходило вокруг нее.

Только неожиданное открытие — тем самым утром, — что Оуэн уехал, не сообщившись, в Париж, вывело ее из этого состояния и заставило действовать. Ужас того, что могло означать это бегство, и последствий, которые оно могло вызвать, пробудил в ней чувство ответственности, и с момента, когда она решила последовать за пасынком и торопливо собралась в погоню, мысль ее заработала лихорадочно, судорожно, но все же почти обычным порядком. В поезде она была слишком возбуждена, слишком озабочена тем, что может ожидать ее дальше, чтобы думать о чем-нибудь, кроме того, как избежать самого плохого; но самообладание мисс Пейнтер подействовало на нее успокаивающе, и, ожидая, когда щелкнет ключ в замке, она окончательно пришла в себя.

Что касается поведения на людях, тут по крайней мере можно было сказать, что она справлялась. Она, как говорится, «держалась бодро» те двадцать четыре часа перед отъездом Джорджа Дарроу, — со спокойным лицом занималась привычными делами и даже умудрялась не слишком явно избегать его. Затем, на следующий день перед рассветом, сквозь закрытые ставни, за которыми полночи прободрствовала с сухими глазами, услышала, как он уехал к поезду, время прибытия которого в Париж позволяло его пассажирам успеть на экспресс до Кале.

То, что он отправлялся тем поездом, ехал прямиком в такую даль от нее, сообщило произошедшему неумолимую достоверность. Он уехал, он не вернется, и ее жизнь кончилась именно тогда, когда, как ей грезилось, только начиналась. На первых порах у нее не было сомнений в абсолютной неизбежности этого конца. Человек, покинувший ее дом осенним ранним утром, был не тот, кого она любила, а чужой, с которым у нее не было ни единой общей мысли. Действительно, ужасно, что у него было лицо и голос ее друга, и, пока он жил под одной с ней крышей, уже то, как он двигался и как выглядел, могло разом ликвидировать пропасть между ними. Несомненно, это была вина ее непомерной чувствительности к окружающему миру: она боялась увидеть, как он порабощает ее. День или два назад она думала, что самое глубокое ее чувство — это гордость; если у нее вызывала улыбку приверженность других к условностям, то потому, что это было банально, а не из-за их чрезмерной серьезности. Существовали вещи, унижающие достоинство, примириться с которыми ей не могло прийти в голову; и неизменно выше всего она ставила честность и справедливость.

Она предполагала, что, как только Дарроу уедет, как только она будет ограждена от опасности видеть и слышать его, это высокое представление о нем будет ей поддержкой. Она верила, что возможно отделить образ человека, каким он ей представлялся, от того человека, каким он был в действительности. Она даже предвидела час, когда сможет воздвигнуть скорбный алтарь памяти тому Дарроу, которого она любила, и не бояться, что тень двойника осквернит его. Но теперь она начала понимать, что эти двое на самом деле один человек. И Дарроу, которого она боготворила, неотделим от Дарроу, которого ненавидела; и неизбежным результатом было то, что оба должны исчезнуть, а она — остаться в пустыне скорби без воспоминаний…

Но если будущее зияло пустотой, то настоящее было слишком наполненным. Никогда несчастье не влекло за собой более сложных последствий; и помнить об Оуэне означало перестать думать о себе. Какой порыв, какие страхи заставили его внезапно уехать в Париж? И почему он решил скрыть от нее свое бегство? Когда Софи Вайнер уехала, было понимание, что он должен ждать ее вызова; казалось невероятным, чтобы он нарушил свое слово и отправился искать ее, не дождавшись позволения, если только интуиция влюбленного не предупредила его о некой новой опасности. Анна припомнила, как быстро он прочел тревогу на ее лице, когда бросился назад в ее гостиную с новостью, что мисс Вайнер обещала вновь увидеться с ним в Париже. Чтобы так быстро вспыхнуть, его подозрения должны были рассеяться не окончательно; и с того времени если она и Дарроу притворялись, то, безусловно, притворялся и он. Для ее гордой прямоты было унизительно думать, что они с Оуэном будут жить, как враги, шпионящие друг за другом: она отчаянно жаждала вернуться к прежней жизни — пусть та казалась тоскливой и ограниченной, зато можно было ходить с высоко поднятой головой и открытым взглядом.

Анна прибыла в Париж, не зная, чего ей опасаться, и еще меньше — как эту опасность предотвратить. Если Оуэн намеревался увидеться с мисс Вайнер, — а какая еще цель могла у него быть? — то наверняка они уже вместе и слишком поздно пытаться этому помешать. Больше того, Анне пришло в голову, что Париж мог не являться его конечной целью: истинной же целью его тайного отъезда из Живра было последовать за Дарроу в Лондон и добиться правды у него. Но подобное казалось маловероятным даже для ее встревоженного воображения. Она и Дарроу до последнего момента настолько совершенно изображали мир и согласие, что о чем бы Оуэн ни догадывался, он вряд ли рискнул бы действовать, основываясь на своих подозрениях. Если бы он все еще чувствовал необходимость объяснений, то почти наверняка потребовал бы их от Софи Вайнер; на ее-то поиски Анна и отправила мисс Пейнтер.

В невозмутимом Аделаидином неведении она нашла благословенное убежище от своих трудностей. Можно было абсолютно рассчитывать, что мисс Пейнтер, не проявляя догадливости сверх тех пределов, которые ей установишь, будет все же действовать проницательно, основываясь на крупицах полученных намеков. Она была как хорошо натасканная охотничья собака, чей интерес к добыче пропадает, стоит принести ту к ногам хозяина. Как объяснила Анна по приезде, скрытное бегство Оуэна пугает ее тем, что могут возникнуть новые недоразумения между ним и мисс Вайнер. По ее мнению, ради мира в их отношениях лучше всего было последовать за ним; но она поспешно добавила, что не желает видеть Софи, а только, если возможно, хотела бы узнать от нее, где Оуэн. С такими инструкциями мисс Пейнтер и отправилась в путь; но она была женщина занятая и дала понять гостье, что до возвращения должна еще навестить подругу, только что приехавшую из Бостона, а после этого отослать другой соотечественнице в изгнании настоящие американские клюкву и персики из американского магазина на Елисейских Полях.

Время шло, и постепенно Анна почувствовала реакцию, которую в моменты крайнего нервного напряжения вызывало у нее любое усилие воли. Она зашла настолько далеко, насколько позволяло ей мужество, и все больше внутренне сжималась при мысли о возвращении мисс Пейнтер, поскольку, какие бы известия та ни принесла, придется принимать новое решение. Что она скажет Оуэну, если мисс Пейнтер действительно найдет его? Что сможет сказать и не проговориться о той вещи, ради скрытия которой отдала бы жизнь? «Отдала бы жизнь» — что за дурацкая фраза! Это дар, который она не отдаст злейшему врагу. Она не отдала бы и Софи Вайнер часы, которые проживала сейчас… Анна снова попыталась взглянуть серьезно и спокойно на картину, которую вызвал в ней образ девушки. У нее была мысль, что следует приучить себя смотреть на нее. Если жизнь такова, то чем быстрее привыкнешь к этой картине, тем, наверное, лучше?.. Но нет! Жизнь не такова. Ее авантюра кончилась страшной катастрофой. Несмотря на все искушение, она страшилась обобщать свой случай, подвергать сомнению идеалы, которыми жила, и искать недостойное утешение в принижении того, в чем отказала ей судьба. Любовь, о какой она мечтала, существует, и она будет продолжать верить в нее и лелеять мысль, что достойна такой любви. То, что случилось с ней, было нелепым, ничтожным и жалким; но сама она ни то, ни другое, ни третье и никогда, никогда не станет посмешищем, каким сделала ее судьба…

Она еще не могла думать о Дарроу взвешенно, но постоянно повторяла про себя: «Между прочим, и это тоже придет». Даже сейчас она была полна решимости не позволять своему страданию искажать образ Дарроу. Как только сможет, она постарается выбрать, чтобы вспоминать потом, какие-то его индивидуальные черты, которые нравились ей в нем до того, как полюбить его всего. Никакое «духовное упражнение»,[13] изобретенное наукой благочестия, не могло быть мучительней; но его жестокость привлекала ее. Она хотела изнурить себя новыми страданиями…

XXXI

Звук ключа, поворачивавшегося в замке, заставил ее вздрогнуть. Она все еще являла собой средоточие страхов, ей казалось, что каждый миг несет угрозу.

Последовала недолгая пауза, затем в прихожей раздались голоса и мощная длань мисс Пейнтер толкнула дверь.

Анна встала, встречая ее:

— Нашла его?

— Я нашла Софи.

— А Оуэн?.. Она видела его? Он здесь?

— Она здесь, в прихожей. Хочет поговорить с тобой.

— Здесь… Сейчас? — И у Анны отнялся язык.

— Она приехала со мной, — продолжала мисс Пейнтер тоном беспристрастной рассказчицы. — Шофер такси был дерзок. Я записала его номер. — Она пошарила в набитом черном ридикюле.

— Ох, я не могу… — вырвалось у Анны; но она взяла себя в руки, вспомнив, что, выдав свое нежелание видеть девушку, рискует раскрыть более серьезные вещи.

— Она думала, ты, наверное, слишком устала с дороги, чтобы встречаться с ней, — если бы не я, она бы не приехала.

Анна быстро вздохнула. Мелькнула мысль, что Софи Вайнер не пошла бы на такой шаг, если бы не случилось что-то более важное.

— Пригласи ее войти, — сказала она.

На пороге мисс Пейнтер обернулась и объявила о намерении немедленно отправиться в полицию, пожаловаться на шофера, затем вышла, и следом появилась Софи.

Один взгляд на лицо девушки показал, что та в самом деле явилась против желания; тем не менее некоторую оживленность ей придавала энергичная решимость, заставившая Анну устыдиться своей дрожи. Минуту они молча смотрели друг на друга, как если бы переполнявшие их чувства не давали им заговорить; затем Анна произнесла, стараясь удержаться на грани резкости:

— Мисс Пейнтер говорит, тебе известно, где Оуэн.

— Да, по этой причине я и просила вас о встрече, — сказала Софи просто, непринужденно и не колеблясь.

— Мне казалось, он обещал тебе… — остановила ее Анна.

— Обещал; но он нарушил свое обещание. Я подумала, что следует сказать вам об этом.

— Благодарю, — неуверенно проговорила Анна. — Он покинул Живр этим утром, не сказав ни слова. Я последовала за ним, потому что боялась…

Она снова замолчала, и девушка докончила за нее фразу:

— Вы боялись, что он догадался? Так он и догадался…

— Что ты имеешь в виду — о чем догадался?

— О том, что вы знаете нечто, о чем он не знает… нечто, что заставило вас радоваться моему отъезду.

— Ох… — простонала Анна. Если бы ей хотелось еще более сильной боли, то сейчас она ее испытала. — Это он сказал тебе об этом? — запинаясь, спросила она.

— Он не говорил, потому что я его не видела. Я держу его на расстоянии — я уговорила миссис Фарлоу не пускать его. Но он написал мне о том, зачем приходил и что хотел сказать, — вот как это было.

— Бедный Оуэн! — вырвалось у Анны. Несмотря на собственные страдания, она почувствовала его боль.

— И я хотела просить вас, — продолжала девушка, — позволить мне увидеться с ним, потому что, конечно, — добавила она тем же странно бодрым голосом, — не могла этого сделать без вашего согласия.

— Увидеться с ним? — Анна пыталась собрать испуганные мысли. — Какой в этом смысл? Что ты можешь ему сказать?

— Хочу рассказать ему правду, — ответила Софи Вайнер.

Женщины посмотрели друг на друга, и Анна отчаянно покраснела.

— Не понимаю, — запинаясь, проговорила она.

Софи помолчала мгновение, затем тихо проговорила:

— Не хочу, чтобы он думал обо мне хуже, чем я того заслуживаю…

— Хуже?

— Да… чтобы он думал так же, как вы думаете сейчас… Я хочу, чтобы он точно знал, что произошло… а затем распрощаться.

Анна в изумлении и замешательстве не знала, что и думать.

— Не будет ли это хуже для него?

— Услышать правду? По крайней мере так будет лучше для вас и мистера Дарроу.

Услышав имя Дарроу, Анна быстро подняла голову:

— Меня волнует только мой пасынок.

Девушка бросила на нее удивленный взгляд:

— Вы же не имеете в виду… вы не собираетесь порвать с ним?

Анна почувствовала, как сжались ее губы:

— Не думаю, что есть смысл говорить об этом.

— Знаю! Это я виновата, что не умею сказать так, чтобы вы меня услышали. Вы говорите иначе, находите нужные слова. Мои слова раздражают вас… я прихожу от этого в ужас и говорю еще бо́льшие глупости. Вот почему недавно я не смогла ничего сказать вам… ничего объяснить. Но сейчас обязана, даже если вы очень этого не хотите! — Она сделала шаг ближе, качнулась вперед тонкой фигуркой в страстной мольбе: — Выслушайте меня! То, что вы сказали, ужасно. Как вы можете говорить о нем таким голосом? Неужели не понимаете: я уехала, чтобы ему не пришлось терять вас?

Анна холодно взглянула на нее:

— Ты говоришь о мистере Дарроу? Не знаю, почему ты думаешь, что, уедешь ты или останешься, это как-то скажется на наших с ним отношениях.

— Вы имеете в виду, что бросили его — из-за меня? О, как вы могли? Значит, вы не любили его по-настоящему!.. И все же, — неожиданно добавила девушка, — вы должны меня выслушать, иначе будете еще больше сочувствовать мне!

— Я очень сочувствую тебе, — сказала Анна, ощущая, будто железная рука, стискивающая сердце, немного ослабила свою хватку.

— Тогда почему вы не выслушаете меня? Почему не попытаетесь понять? Все совершенно не так, как вы себе воображаете!

— Я никогда не осуждала тебя.

— Я думаю не о себе. Он любит вас!

— Мне казалось, ты пришла поговорить об Оуэне.

Софи Вайнер как будто не слышала ее:

— Он никогда не любил никого другого. Даже в те несколько дней… Я все время это понимала… что я его не волную.

— Пожалуйста, ни слова больше! — воскликнула Анна.

— Знаю, вам должно казаться странным, что я все это говорю. Это шокирует вас, оскорбляет: вы считаете меня бесстыдной. Да, это так, но не в том смысле, как вы думаете! Я не стыжусь того, что любила его, — нет; и не стыжусь того, что рассказываю вам об этом так откровенно. Это оправдывает меня… и его тоже… О, позвольте рассказать, как это случилось! Он пожалел меня: понял, в каком я положении. Я знала, что он испытывал ко мне только сочувствие. Видела, что он думает о ком-то другом. Понимала, что это только на неделю… Он никогда не морочил мне голову… я желала хоть раз быть счастливой — и думать не думала, что могу осложнить ему жизнь.

Анна молчала, не в силах издать ни звука. Она едва ли понимала смысл слов девушки, только чувствовала их трагический накал; но сознавала, что стала свидетельницей такой страсти, какой сама никогда не испытывала.

— Сочувствую, — сказала Анна и, помолчав, спросила: — Но зачем ты говоришь мне все это? — Снова помолчала, затем воскликнула: — Ты не имела права позволять Оуэну любить тебя!

— Да, не следовало. По крайней мере, после того, что произошло потом. Если бы все пошло иначе, я могла бы сделать Оуэна счастливым. Вы были так добры ко мне — я хотела остаться у вас! Вы, верно, скажете, это отягчает мою вину: что я посмела вообразить, будто имею право… Но теперь все это не имеет значения. Я не увижусь с Оуэном, пока вы того не пожелаете, мне хотелось сказать ему то, что я пыталась сказать вам; но вам видней: вы тоньше чувствуете. Только вы должны помочь ему, раз я не могу. Он очень переживает… страдает…

— Знаю! — воскликнула Анна с дрожью. — Что я могу сделать?

— Вы можете уехать в Живр — сейчас, немедленно! Так Оуэн не узнает, что вы поехали следом за ним. — Софи протянула к Анне стиснутые руки. — И можете послать за мистером Дарроу — возвратить его. Нужно убедить Оуэна, что он ошибся, а ничто другое его не убедит. А потом я найду предлог — обещаю! Но прежде всего он должен увидеть собственными глазами, что для вас ничего не изменилось.

Анна стояла неподвижно, угнетенная и подавленная. Пылкость девушки опустошила ее, как ветер.

— Неужели мне не достучаться до вас? Однажды вы поймете! — умоляла Софи, и слезы стояли в ее глазах.

Анна заметила это, и в горле у нее перехватило. И вновь рука, сжимавшая ее сердце, как будто ослабла. Она хотела найти нужное слово, но не могла: в душе ее царили тьма и ожесточение. Все так же молча она взглянула на девушку.

— Я верю тебе, — неожиданно сказала она, затем повернулась и вышла из комнаты.

XXXII

От мисс Пейнтер она отправилась в свою квартиру. Служанка, присматривавшая за квартирой, была осведомлена о ее приезде и приготовила гостиную и спальню, разожгла там камин. Анна, отказавшись от ее помощи, закрылась в спальне. Она замерзла, была без сил и, сняв шляпку и пальто, опустилась на колени у камина и протянула руки к огню.

По крайней мере одно ей было ясно: она правильно поступила, последовав совету Софи Вайнер. Ехать за Оуэном было безрассудством, и первое, что надо было сделать сейчас, — это вернуться в Живр раньше его. Но единственный вечерний поезд был медленным и во Франкей прибывал не раньше полуночи, к тому же она понимала, что появление в Живре в столь поздний час вызовет удивление мадам де Шантель и приведет к нескончаемому разговору. Она уехала в Париж под предлогом поиска новой гувернантки для Эффи, и естественным было отложить свое возвращение до утра. Она хорошо знала Оуэна и была уверена, что он предпримет новую попытку увидеть мисс Вайнер, а при неудаче снова напишет ей и станет ждать ее ответа, — маловероятно, что он приедет в Живр прежде завтрашнего вечера.

Облегчение оттого, что не нужно отправляться в дорогу прямо сейчас, показало, насколько она устала. Бонна предложила чашку чая, но страх видеть кого-то рядом с собой заставил Анну отказаться от чая, а она с утра ничего не ела, кроме сэндвича в буфете на вокзале. Сил не было даже подняться, и она протянула руку, подтащила кресло, стоявшее у камина, и опустила голову на сиденье. Постепенно тепло от огня согрело кровь и тяжесть на душе сменилась мечтательным светлым настроением. Ей грезилось, что она сидит у камина в своей гостиной в Живре и рядом с ней Дарроу — в кресле, к которому она прислонилась. Он обнял ее за плечи и, отведя ее голову назад, смотрит ей в глаза и говорит: «Из всех твоих причесок эта мне нравится больше всего».

В камине упало, прогорев, полено, и она вздрогнула и выпрямилась. Душа у нее отогрелась, на губах появилась улыбка. Затем она огляделась, поняла, где находится, и блаженство ее улетучилось. Она уткнулась лицом в ладони и разрыдалась.

Минуту спустя она поняла, что уже темнеет, решительно встала и принялась разбирать чемодан, выкладывая вещи из него на туалетный столик. Свет она зажигать не стала и ходила, ощупью собирая нужное. Все казалось неизмеримо далеко от нее, а дальше всего — она сама. Словно ее сознание передалось какой-то незнакомке, чьи мысли и действия были ей безразличны…

Неожиданно раздался пронзительный звонок, и она с бьющимся сердцем застыла посредине комнаты. Звонил телефон в ее гардеробной — несомненно, Аделаида Пейнтер. Или Оуэн узнал, что она в городе? Эта мысль встревожила ее, она открыла дверь и, спотыкаясь, прошла в темноте к аппарату. Прижала к уху трубку и услышала голос Дарроу, называющий ее имя.

— Позволишь мне увидеть тебя? Я вернулся — должен был вернуться. Мисс Пейнтер сказала, что ты здесь.

Ее охватила дрожь — и страх, что он догадается об этом по ее голосу. Она не знала, что ответила ему, — просто услышала, как он переспрашивает: «Что ты сказала?» — и крикнула: «Да!» — опустила трубку и снова схватила ее, но трубка молчала. Услышал ли он ее ответ?

Она сидела в кресле и прислушивалась к тишине. Зачем она согласилась на встречу? Что скажет ему, когда он придет? Время от времени ее охватывало чувство, как в грезах, что он здесь, рядом; она закрыла глаза, упиваясь ощущением, будто его руки обнимают ее. Затем очнулась, поняла, где находится, и содрогнулась. Прошло уже довольно много времени, и наконец она сказала себе: «Он не появится».

В тот же самый миг раздался звонок в дверь, и она встала, похолодев и дрожа. «Неужели он не понимает, что встречаться нет никакого смысла?» — подумала она и сделала шаг, чтобы попросить служанку объявить, что не сможет принять его.

Открыв дверь, она увидела, что он уже стоит в гостиной. Здесь было холодно, камин не топился, резкий свет от горящих бра падал на укутанную мебель и белые чехлы на шторах. Дарроу выглядел бледным, мрачным и усталым, и она вспомнила, что в три дня он совершил путешествие из Живра в Лондон и обратно. Казалось невероятным, что все случившееся с ней уместилось в эти три дня.

— Благодарю тебя, — сказал он, когда она вошла.

— Думаю, так лучше…

Он подошел к ней и обнял. Она слабо сопротивлялась, боясь уступить, но он прижал ее к себе, не склоняясь к ней, просто крепко держал, словно нашел после долгих поисков. Она слышала его частое дыхание, которое будто вырывалось из ее груди, настолько плотно он прижимал ее; и она наконец подняла лицо, после чего и он склонил свое.

Она высвободилась и, отойдя, села на диван в другом конце комнаты. В зеркале между зачехленными шторами она видела свое помятое дорожное платье и белое лицо под растрепанными волосами.

Голос вернулся к ней, и она спросила, как он сумел быстро выехать из Лондона. Он ответил, что ухитрился — договорился; и она увидела, что он едва слушает ее.

— Мне необходимо видеть тебя, — продолжал он, сев рядом и придвинувшись ближе.

— Да, нам надо поговорить об Оуэне…

— Ах, Оуэн!..

Ее мысли снова метнулись к просьбе Софи Вайнер позволить Дарроу вернуться в Живр, дабы Оуэн мог убедиться, насколько глупы его подозрения. Нелепый совет, конечно. Она не могла просить Дарроу участвовать в подобном обмане, даже если бы обладала нечеловеческой отвагой сыграть в нем свою роль. Неожиданно ее потрясло, сколь тщетны все попытки восстановить разрушенный мир. Нет, это бесполезно; а раз бесполезно, то каждый миг, проведенный с Дарроу, — чистое мучение…

— Я пришел поговорить о себе, не об Оуэне, — услышала она его голос. — Когда ты на днях прогнала меня, я понял, что иначе и не могло быть — тогда. Но невозможно, чтобы мы с тобой расстались вот так. Если мне предстоит потерять тебя, для этого должно быть более серьезное основание.

— Более серьезное?

— Да. Более глубокое. Означающее фундаментальное расхождение между нами. Теперешнего недостаточно — несмотря ни на что. Хочу, чтобы ты поняла и имела отвагу признать это.

— Если пойму, то мне понадобится отвага!

— Да: отвага — неверное слово. У тебя есть это качество. Вот поэтому я здесь.

— Но я не понимаю, — грустно продолжала она. — Так что это бесполезно… и так жестоко… — Он было хотел что-то сказать, но она продолжала: — Никогда не пойму это — никогда!

Он взглянул на нее:

— Когда-нибудь поймешь: ты создана, чтобы все чувствовать.

— Я думала, это тот случай, когда никакого чувства не было…

— С моей стороны, подразумеваешь? — Он решительно повернулся к ней. — Да, не было, к моему стыду… Я имел в виду, что, пожив на свете еще немного, ты поймешь, какие мы все путаники и растяпы: как порой нас поражает слепота, а порой безумие — и потом, когда зрение и разум возвращаются, как нам приходится трудиться и восстанавливать постепенно, мало-помалу, то драгоценное, что мы разбили вдребезги, сами того не сознавая. Жизнь — это бесконечное собирание осколков.

Она бросила на него быстрый взгляд:

— Это то, что я чувствую: что ты должен…

Он встал, жестом прервав ее:

— Не надо — не договаривай! Люди не отказываются вот так от жизни, которую им отдают. Если не желаешь владеть моею, по крайней мере она остается мне, чтобы я распорядился ею наилучшим образом.

— Наилучшим — это я и имею в виду! Какое «наилучшим», если это обернется наихудшим для другого!

Он застонал и опять сел:

— Не знаю! Все казалось таким пустяком — неглубоким… потому я и налетел на рифы, что это было неглубоко. Я вижу всю мерзость своего поступка, как видишь ты. Но вижу немного ясней степень и пределы моей вины. Она не столь ужасна, как ты воображаешь.

Она тихо сказала:

— Я, наверное, этого никогда не пойму; но, по-моему, она любит тебя…

— Это мой позор! Что я не догадывался об этом, не исчез немедленно. Ты говоришь, что никогда не поймешь; но почему бы тебе не понять? Разве это предмет для гордости — знать так мало о том, что задевает тайные струны души? Если бы ты знала немного больше, я мог бы рассказать, не оскорбляя твоих чувств, как случаются такие вещи, и, возможно, ты выслушала бы, не осуждая меня.

— Я не осуждаю.

У нее голова кружилась от внутренней борьбы. Страстно хотелось крикнуть: «Я понимаю! Поняла, как только ты появился!» Ибо в груди ее горело чувство, столь отдельное от ее романтических мыслей о нем и говорившее о раздоре между телом и душой. Она вспомнила прочитанное где-то, что в Древнем Риме рабам было запрещено одеваться приметно, дабы они не отличали друг друга, не сознавали своего множества и своей силы. Вот так она впервые осознала инстинкты и желания, что, безгласные и незамеченные, бродили по смутным путям души и сейчас звали друг друга на мятеж.

— Ох, не знаю, что и думать! — вырвалось у нее. — Ты говоришь: не знал, что она тебя любит. Но теперь ты это знаешь. Разве это не подсказывает тебе способ, как можно склеить осколки?

— Ты серьезно считаешь, что для этого нужно жениться на одной женщине, когда любишь другую?

— Ох, не знаю… не знаю… — Сознание своей слабости заставило ее попытаться не слушать его доводы.

— Прекрасно знаешь! Мы часто говорили о подобных вещах: о чудовищности бесполезных жертв. Я готов, если нужно, искупить свою вину, но не таким способом, — сказал он и резко добавил: — Об этом я сразу должен тебя предупредить…

Она не нашлась что ответить.

В тишине квартиры раздался звонок в дверь, и, мгновенно вскочив, она воскликнула:

— Оуэн!

— Разве Оуэн в Париже?

Она вполголоса быстро объяснила, что узнала от Софи Вайнер.

— Мне уйти?

— Да… нет… — Она направилась к двери в столовую с неопределенным намерением незаметно выпустить его, но повернула обратно. — Это может быть Аделаида.

Они услышали, как открылась входная дверь, и секунду спустя в комнату вошел Оуэн. Он был бледен, в возбужденном взгляде, когда он увидел Дарроу, вспыхнуло удивление. Едва кивнув ему, он подошел в мачехе с преувеличенно веселым видом:

— До чего же ты скрытная! Я случайно встретил всезнающую Аделаиду и услышал от нее, что ты внезапно и тайно примчалась в Париж. — Он стоял между Анной и Дарроу, напряженный, недоумевающий, опасно настороженный.

— Я приехала встретить Дарроу, — пояснила Анна. — Ему продлили отпуск — он собирается возвратиться со мной.

Слова, казалось, вылетели сами собой, помимо ее воли, и все же она испытала огромное чувство свободы, проговаривая их.

Напряжение на лице Оуэна сменилось невероятным удивлением. Он посмотрел на Дарроу.

— Чистейшая удача… коллега, у которого заболела жена… я сразу повернул обратно, — услышала она его невозмутимое объяснение.

Его самообладание помогло ей успокоиться, и она улыбнулась Оуэну.

— Мы возвращаемся вместе завтра утром, — сказала она, беря его под руку.

XXXIII

Оуэн Лит не поехал с мачехой в Живр. В ответ на ее предложение он объявил о своем намерении остаться в Париже еще на день или два.

На следующее утро Анна уехала одна первым поездом. Дарроу собирался последовать за ней днем. Когда Оуэн покинул их предыдущим вечером, Дарроу подождал, пока она заговорит, и, не дождавшись, спросил: действительно ли она желает, чтобы он вернулся в Живр. Та без слов утвердительно кивнула, и он добавил:

— Чтобы ты знала: я на многое готов ради Оуэна, кроме одного — возвращаться для того, чтобы меня снова прогоняли.

— Нет… нет!

Он подошел ближе и взглянул на нее, она тоже шагнула навстречу. Все ее страхи улетучились, когда он обнял ее. Чувство, охватившее ее, было не похоже на то, что она испытывала прежде, — неясное и смутное, с затаенными стыдом и ненавистью, но, однако, и богаче, глубже, более захватывающее. Она запрокинула голову и закрыла глаза под его поцелуями. Теперь она знала, что никогда не сможет от него отказаться.

И все же наутро она попросила его позволить ей вернуться в Живр одной. Хотелось иметь время, чтобы подумать. Она была убеждена, что произошедшее неизбежно, что она и Дарроу принадлежат друг другу, и он был прав, говоря, что никакая прошлая глупость не сможет развести их. Если в ее чувстве к нему появился новый оттенок, то это дополнительная острота. При виде его она испытывала беспокойство, неуверенность — чувство незавершенности и страстной зависимости, противоречащее ее представлению о своем характере.

Частично причиной желания остаться одной было осознание этой перемены. Уединенность внутренней жизни породила в ней привычку к этим часам самоанализа, и она нуждалась в них, как в утреннем купании в холодной воде.

В дороге она пыталась взглянуть на то, что произошло, в свете своего нового решения и неожиданного освобождения от мучений. Она будто прошла некий огненный обряд посвящения, из которого вышла опаленная и дрожащая, но прижимая к груди волшебный талисман. «Однажды вы поймете!» — крикнула ей Софи Вайнер, и то же самое сказал Дарроу. Они подразумевали, предположила она, что, когда она постигнет лабиринты и темные закоулки своей души, ее суждения о других будут менее категоричны. Что ж, теперь она знает — знает свои слабости и силу, о которых не догадывалась, и глубокий разлад и еще более глубокую связь между мыслями и безрассудными желаниями…

Она с беспокойством задумалась об Оуэне. По крайней мере, удар, который обрушится на него, будет нанесен не ее рукой. У него останется впечатление, что разрыв с Софи произошел по причинам банальным, по каким обычно расходятся люди, — хотя он должен потерять ее, его память о ней не будет отравлена. Анна ни на миг не позволяла тешить себя иллюзией, будто повторно подтвердила обещание, данное Дарроу, ради того, чтобы уберечь пасынка от нового страдания. Она знала, что ухватиться за самое дорогое для нее заставил неодолимый порыв и что появление на сцене Оуэна было лишь поводом для ее решения, а не причиной; однако понимание, от чего она уберегла его, было ей поддержкой. Как если бы ее путеводная звезда озарила своим светом неизведанные пути.

Во всех этих раздумьях подспудным течением присутствовала абсолютная вера в Софи Вайнер. Она думала о девушке со смесью неприязни и доверия. Для ее гордости было унизительным видеть родственные порывы в характере, который хотелось бы чувствовать чуждым ей. Но что на самом деле представляла собой девушка? Похоже, у нее не было никаких моральных принципов, а вот нюансов — без счета. Она отдалась Дарроу и утаила эту историю от Оуэна, явно испытывая не больше стыда, чем вульгарнейшая авантюристка, и вместе с тем мгновенно повиновалась голосу сердца, когда оно отвратилось от одного, чтобы служить другому.

Анна пыталась представить, какой, наверное, была жизнь девушки: какой опыт, какое общение сформировали ее. Но воспитание, полученное ею самой, было слишком несравнимым — завесу над некоторыми вещами она не могла поднять. Она вспомнила свою замужнюю жизнь, и то бесцветное однообразие приобрело дух исключительной сдержанности и порядка. Не потому ли, что она была столь безразличной, прошлая жизнь виделась ей такой? Теперь ее поразило, что она никогда не задумывалась о прошлом мужа и не интересовалась, чем он занимался и где бывал, когда уходил из дому без нее. Если бы ее спросили, о чем, как она полагает, думает ее муж, бывая один, она бы мгновенно ответила: о своих табакерках. Никогда ей не приходило в голову, что у него могут быть страсти, интересы, занятия, о которых она ничего не ведала. Однако он довольно регулярно ездил в Париж — под предлогом посещения аукционов и выставок или переговоров с дилерами и коллекционерами. Она пыталась представить, как он, подтянутый, элегантный, красиво причесанный и напомаженный, идет, крадучись, по тихой улочке и, оглянувшись, юркает в дверь. Теперь она поняла, что он был ей безразличен, — тогда, скорее всего, он искал, чем возместить ее холодность? Все мужчины таковы, полагала она, — несомненно, ее наивность забавляла его.

В процессе преображения Фрейзера Лита в донжуана ее остановила ироническая мысль, что она просто старается найти оправдание Дарроу. Ей хотелось думать, что все мужчины «таковы», поскольку Дарроу был «таков»; хотелось оправдать признание этого факта, убедив себя, будто лишь с помощью подобных уступок такие женщины, как она, могут надеяться сохранить то, что не в силах потерять. Неожиданно она разозлилась на свою слепоту, а затем и на губительную попытку осознать ее. Зачем она добивалась правды от Дарроу? Если б только она попридержала язык, ничего так и не выплыло бы наружу. Софи Вайнер разорвала бы помолвку, Оуэна отправили бы в кругосветное путешествие, и она продолжала бы жить в мире грез. Но нет, она выведывала, настаивала, устраивала перекрестные допросы, не успокаивалась до тех пор, пока не извлекла тайну на свет. Она была из тех злополучных женщин, которым их безрассудство всегда идет во вред и которые всегда знают это…

Неужели это она, Анна Лит, рисовала себе себя такой? Она с отвращением отбросила все эти мысли, словно какое-то демоническое наваждение, и ей остро захотелось вернуться к прежнему бесстрашному неведению. Если бы в тот момент она могла удержать Дарроу от того, чтобы он следовал за ней в Живр, она так и сделала бы…

Но он приехал; и при виде его ее смятение улеглось, она успокоилась и воспряла. Он прибыл ближе к вечеру, и она поехала на машине во Франкей встретить его. Ей хотелось увидеть его как можно скорее, ибо она интуитивно понимала, обретя новую проницательность, что только его присутствие способно вернуть ей нормальный взгляд на вещи. В машине, когда городок остался позади и они выехали на шоссе, он поцеловал ей руку, она прислонилась к нему и почувствовала, как их пронзают общие токи. Она была благодарна ему за то, что он молчал и не ждал, что она заговорит. Она подумала: «Он никогда не ошибается — всегда знает, что нужно делать», а потом, вздрогнув, — что это, несомненно, потому, что так часто бывал в подобных ситуациях. Мысль, что его тактичность чисто «профессионального» свойства, вызвала в ней неприязнь, и она незаметно отодвинулась от него. Он не попытался привлечь ее к себе, и она мгновенно решила, что это тоже рассчитано. Она сидела рядом с ним, застывшая и несчастная, мучительно гадая: неужели и впредь придется вот так анализировать каждый его взгляд и жест? Они промолчали все время, пока автомобиль не свернул под темную арку аллеи, в конце которой мерцали огни Живра. Тогда Дарроу положил ладонь на ее руку и сказал: «Знаю, дорогая…» Она подумала: «Он страдает так же, как я», и случившееся с ними сблизило их, вместо того чтобы разделить стеной, когда каждый переживает несчастье в одиночку.

Как было замечательно снова возвращаться в Живр с ним, и, когда старый дом встретил их приятной тишиной, она снова почувствовала, как кошмарный сон сменяется добрым и знакомым покоем. Казалось невероятным, что эти тихие комнаты, столь полные долго и тщательно копившихся свидетельств утонченного вкуса, были ареной драматических распрей. Память о них осталась в ночи, за запертыми дверями.

Мадам де Шантель и Эффи они нашли за чайным столом в дубовой гостиной. Завидев Дарроу, девчушка помчалась встречать его и вернулась, триумфально восседая на его плече. Анна с улыбкой смотрела на них. Эффи, при всем ее дружелюбии, мало кого дарила подобным доверием, и мать знала, что в этом отношении Дарроу позволялось то, что прежде позволялось лишь Оуэну.

За чаем Дарроу объяснил мадам де Шантель свое неожиданное возвращение из Англии. По прибытии в Лондон, рассказывал он, обнаружилось, что секретарь посольства, которого он должен был заменить, остался еще на какое-то время из-за болезни жены. Посол, зная о веских причинах, по которым Дарроу желал бы задержаться во Франции, немедленно предложил ему вернуться и ожидать в Живре, когда его вызовут для замены коллеги; так что он вскочил в первый же поезд, даже не успев дать телеграмму, что его отъезд откладывается и он временно свободен. Он говорил естественно, легко, в своей обычной спокойной манере, принимая чашку от Эффи, откусывая тост, который она ему передала, и время от времени наклоняясь, чтобы погладить дремлющего терьера. И неожиданно Анна, слушавшая его объяснения, спросила себя, правда ли все это.

Вопрос, конечно, нелепый. У него не было никакой разумной причины выдумывать россказни о своем возвращении, и все убеждало в том, что представленная им версия событий соответствует действительности. Но он выглядел и говорил совершенно так же, как когда отвечал на ее испытующие вопросы о Софи Вайнер, и она с холодком страха подумала, что теперь всегда будет сомневаться, не врет ли он. Она была уверена, что он любит ее, и не так опасалась его неверности, как собственного недоверия к нему. На мгновение ей показалось, что это должно разрушить саму основу любви; затем она сказала себе: «Со временем, когда я буду принадлежать ему без остатка, мы сделаемся настолько близки, что не останется места для каких-либо сомнений». Но сейчас сомнения оставались, то быстро стихающие, то мучительно тревожные. Когда нянька явилась за Эффи, девочка, поцеловав бабушку, взобралась Дарроу на колено с властным требованием отнести ее в кровать; и Анна, со смехом протестуя, с болью сказала себе: «Могу ли я дать ей отца, о котором думаю такое?»

Мысль об Эффи, о том, что она в долгу перед дочкой, была основной причиной отсрочек и неуверенности после того, как они с Дарроу снова встретились в Англии. Ее собственное чувство было столь ясным, что, не будь этого сомнения, она немедленно отдала бы руку Дарроу. Но до того, как после долгих лет снова его увидеть, она не обдумывала возможность нового замужества, и, когда такая возможность неожиданно возникла, ей показалось, что это расстроит жизнь, которую она планировала для себя и своего ребенка. Она не говорила об этом Дарроу, считая, что такой предмет следует обсуждать наедине с собой. Вопрос тогда состоял не в том, подходит ли он на роль наставника и защитника ее ребенка, не боялась она и того, что ее любовь к Дарроу лишит Эффи хоть капли материнской любви, ибо считала любовь не чем-то, что можно отмерить или ограничить, а богатством, постоянно пополняемым. Сомневалась же она в том, вправе ли привносить в свою жизнь интересы и обязанности, могущие отнять у Эффи часть времени, которое она ей уделяла, или ослабить близость их ежедневного общения.

Она решила этот вопрос, когда он встал перед ней со всей настоятельностью; но теперь возник новый. Несомненно, в ее возрасте не было никакой серьезной причины замыкаться в своем вдовстве, чтобы посвятить себя дочери; но было достаточно причин не выходить замуж за человека, в которого не верила всецело…

XXXIV

На следующее утро она проснулась с ощущением невероятной легкости на сердце. Она вспомнила последнее пробуждение в Живре три дня назад, когда казалось, вся ее жизнь погрузилась во мрак. Сейчас Дарроу снова был с ней под одной крышей, и снова было достаточно его близости, чтобы смутный ужас исчез. Можно было чуть ли не улыбнуться сомнениям, одолевавшим ее накануне вечером: они были из старых пугливых времен неведения, когда она боялась смотреть в лицо жизни и была слепа к тайнам и противоречиям человеческого сердца, потому что собственное ей еще не открылось. Дарроу как-то сказал: «Ты создана, чтобы чувствовать все»; и, безусловно, чувствовать куда лучше, чем судить.

Когда она спустилась в дубовую гостиную, он уже был там с Эффи и мадам де Шантель, и ощущение новой уверенности, которое внушало его присутствие, слилось с облегчением от невозможности в этой обстановке говорить о том, что между ними произошло. Но оно неизбежно пребывало с ними, и при взгляде друг на друга они это понимали. Боясь зримо выдать происшедшее, она старалась придумывать предлоги, чтобы подольше удерживать дочь рядом с собой, и, когда няня увела ее, нашла отговорку и последовала за мадам де Шантель наверх в пурпурную гостиную. Но доверительный разговор с мадам де Шантель предполагал подробное обсуждение планов, обсуждать которые Анна не имела никакого желания, кроме как в самых общих чертах: дату ее свадьбы, относительные преимущества отплытия из Лондона и Лиссабона, возможность подыскать удобный дом на новом мес те службы мужа; а когда эти темы исчерпаются, переход к обсуждению, в той же неопределенной манере, будущего Оуэна.

Его бабушка, не подозревавшая о подлинной причине отъезда Софи Вайнер, считала, что для молодой девушки «исключительно полезно» удалиться в час свадебных приготовлений, найдя приют в доме старых друзей. Более того, уединение невесты столь восхитило мадам де Шантель, что она впервые была расположена обсуждать планы Оуэна, и Анне волей-неволей пришлось пуститься в обсуждения по второму кругу. Она почувствовала мгновенное облегчение, когда через минуту Дарроу присоединился к ним; но его появление помогло лишь вернуть разговор к вопросу их собственного будущего, и Анна вновь испытывала боль, слушая, как он спокойно и легко говорит об этом. Что означало подобное самообладание: безразличие или неискренность? Этот вопрос постоянно крутился у нее в голове, то и другое одинаково ужасало.

Она решила позволить событиям идти своим чередом, как если бы ничего не случилось, — выйти за Дарроу и никогда не позволять прошлому вставать между ними; но появилось чувство, что единственный способ навсегда защититься от непоправимого — последний и окончательный разговор с ним. Желание, вызванное этим чувством, настолько окрепло в ней, что она пожалела о данном Эффи обещании взять ее с ними днем на прогулку. Но она не могла придумать повод огорчить ребенка, и вскоре после ланча все трое поехали в автомобиле показывать Дарроу замок, знаменитый в истории этих мест. Во время экскурсии Анна не могла по поведению Дарроу догадаться, настолько же трудно ему сохранять спокойствие из-за присутствия Эффи, как ей, или нет. Он оставался невозмутимым, жизнерадостным и милым, когда они ходи ли вокруг памятника, и она отметила только, что, думая, будто на него не смотрят, он мрачнел в лице и не так быст ро откликался на вопросы.

На обратном пути, за две или три мили до Живра, она неожиданно предложила пройти до дома пешком через лес, окаймлявший эту сторону парка. Дарроу неохотно согласился, и они вышли, отправив Эффи дальше на машине. Их путь лежал по небольшому французскому лесу, монотонному, как облезлый гобелен, но с живыми изумрудными вкраплениями там и тут среди коричневого и охряного. Светящийся серый воздух придавал ясности угасающим краскам и затягивал мягкой дымкой даль пейзажа. В таком уединении, полагала Анна, будет легче разговаривать; но, когда она шла рядом с Дарроу, ступая по толстому беззвучному слою мха, слова опять замерли на ее губах. Казалось немыслимым разрушать колдовство тихой радости, охватившей ее в его присутствии; когда он заговорил о месте, которое они только что посетили, она лишь отвечала на его вопросы и умолкала, ожидая, что он скажет дальше… Нет, она решительно не могла говорить; она даже не помнила, о чем собиралась завести разговор…

То же самое повторялось несколько раз и в этот день, и на следующий. Оставаясь одна, она изводила себя призывами и вопросами, со страстной ясностью формулируя каждый свой довод в воображаемом споре. Но едва оказывалась наедине с ним, нечто более глубокое, чем здравое соображение, и менее уловимое, чем застенчивость, сковывало ее уста, и жажда говорить превращалась в простое смутное беспокойство; его взгляд, его слова, прикосновение доходили до нее как сквозь пелену физической боли. И все же это бессилие иногда прорывалось бурной вспышкой сопротивления, и, оставаясь одна, Анна снова начинала готовиться к тому, что намеревалась ему сказать.

Она знала, не мог он рядом с ней не чувствовать этого ее внутреннего смятения, и надеялась, что он разрушит колдовство каким-нибудь освобождающим словом. Но постепенно поняла: он сознает тщетность слов и решительно настроен на то, чтобы поддержать ее в намерении вести себя так, будто ничего не случилось. Еще раз она мысленно обвинила его в бесчувствии, ее воображение осаждали мучительные видения его прошлого… Бывало ли с ним подобное и раньше? Если это был случайный эпизод — «минутной глупости и безумия», как он назвал его, — она еще могла бы понять или хотя бы начать понимать (ибо на определенной стадии воображение всегда отказывало ей); но если это было лишь звено в цепи подобных искушений, одна мысль об этом бесчестила все ее прошлое…

Эффи, пока у нее не было гувернантки, позволяли обедать внизу; и в вечер возвращения Дарроу Анна оставалась с девочкой еще долго после того, как в дверях гостиной появилась няня и подала ребенку знак, что пора ложиться спать. После того как ее наконец увели, Анна предложила сыграть в карты, а когда это развлечение мало-помалу завяло, пожелала Дарроу доброй ночи и вслед за мадам де Шантель поднялась наверх. Но мадам де Шантель никогда не засиживалась допоздна и во второй вечер, любезно намекнув, что намерена оставить Анну и Дарроу наедине, покинула их раньше обычного…

Анна сидела и молчала, слушая ее удаляющиеся и наконец замершие в отдалении трудные шажки. У мадам де Шантель сломались деревянные пяльцы для вышивания, и Дарроу, предложивший починить их, придвинул свое кресло к столику с лампой. Анна наблюдала за тем, как он сидит, склонив голову и хмуря брови, и пытается соединить концы рамки. Вид его, спокойного, поглощенного столь пустячным делом, придавал комнате дух интимности, очарование знакомой картины; и она снова подумала, что ничего не знает о сокровенных мыслях человека, который сидит рядом, как мог бы сидеть муж. Свет от лампы падал на его белый лоб, здоровый загар щеки, тонкие загорелые руки. Глядя на эти руки, она словно чувствовала их прикосновение и сказала себе: «Та, другая женщина сидела и смотрела на него, как я сейчас. Она знала его так, как я не знала еще никогда… Может быть, сейчас он думает о ней. Или, может, он полностью забыл это, как я забыла все, что было до того, как появился он…»

Он выглядел молодым, деятельным, полным сил и энергии — мужчиной, не созданным, чтобы напрасно томиться и жить воспоминаниями. Она спрашивала себя, обладает ли всем, чтобы удержать или удовлетворить его. Сейчас он ее любит, в этом она не сомневалась, но как она может надеяться его сохранить? Разница в возрасте у них настолько мала, что она уже чувствует себя старше. Пока еще эта разница незаметна и, по крайней мере внешне, они выглядят одногодками, но недомогание или несчастье быстро эту разницу проявят. Она подумала с горечью: «Он нисколько не постареет, потому что бесчувствен; я же буду чувствовать все…»

А когда она перестанет нравиться ему, что тогда? Что ему свойственно — клясться на словах или более глубокая молчаливая верность? Какова его теория на этот счет, каково внутреннее убеждение? Но какое ей дело до его убеждений или теорий? Нет сомнения, сейчас он любит ее и верит, что будет любить и впредь, и полагает, что если разлюбит, то его преданность будет защитой от перемены отношения к ней. Что она хотела знать, так это не то, что он думает об этом наперед, а что побудит к действию или удержит его в критический час. Она не полагалась на собственное искусство обольщения, слишком уверенная, что не обладает таковым! И если какой-нибудь добрый волшебник предложил бы наделить ее этим искусством, она теперь знала, что отвергла бы дар. Ей трудно было постичь желание обманной любви…

Дарроу, отложив пяльцы, подошел к ней и сел рядом; и она почувствовала, что он хочет сказать что-то важное.

— За мной наверняка пошлют через день-два, — начал он.

Она ничего не сказала на это, и он продолжал:

— Ты скажешь мне до отъезда, когда мне вернуться за тобой?

Впервые со своего возвращения в Живр он прямо упомянул о дате их свадьбы, и вместо того, чтобы ответить, она выпалила:

— Хочу, чтобы ты знал кое-что. На днях в Париже я виделась с мисс Вайнер.

Он покраснел, пораженный.

— Ты послала за ней?

— Нет, она услышала от Аделаиды, что я в Париже, и пришла. Пришла, желая уговорить меня выйти за тебя. Я подумала, что тебе следует знать об этом.

Дарроу встал.

— Рад, что ты сказала мне. — Он проговорил это с заметным усилием, чтобы сохранить спокойствие.

Он отошел, и ее взгляд последовал за ним.

— Это все? — спросил он, помолчав.

— Мне кажется, это очень много.

— Именно об этом она уже просила меня.

По его голосу она поняла, как глубоко он тронут, и ее пронзила дрожь ревности.

— Знаю, это было ради тебя! — Он ничего не сказал, и она добавила: — Это был весьма благородный поступок… Почему бы не поговорить об этом?

Наклонив голову, она сквозь опущенные ресницы наблюдала за борьбой эмоций на его лице.

— Я не уклоняюсь от такого разговора.

— Разговора о ней, вот что я имею в виду. Мне кажется, если б я смогла поговорить с тобой о ней, я лучше знала бы…

Она не докончила фразу, смутившись, и он спросил:

— Что ты хочешь лучше знать?

Краска выступила на ее лице. Как она может сказать ему то, в чем с трудом признается себе? Не было ничего, что она не хотела бы знать, ни единой складки или щели в его тайне, куда ее пробудившееся воображение не стремилось бы проникнуть; но она не могла подвергать ни мисс Вайнер низменным прикосновениям запоздалой ревности, ни Дарроу — соблазну принизить Софи в попытке улучшить свое положение. Софи поступила крайне великодушно, и достойно ответить Анна могла лишь тем, что примет Дарроу от нее без вопросов…

Она подняла на него глаза:

— Думаю, достаточно упомянуть ее имя. Так бояться этого — неправильно. Если я буду действительно бояться, придется отказаться от тебя.

Он склонился над ней и прижал к себе.

— Нет, ты не можешь сейчас отказаться от меня! — воскликнул он.

Она не сопротивлялась, когда, не говоря ни слова, он крепко обнял ее, но прежний ужас снова встал между ними, и с ее губ готово было сорваться: «Что я могу сделать, когда я так боюсь?»

XXXV

Ужас оставался и на другое утро, и она поняла, что должна преодолеть состояние безволия, в которое постепенно погружалась, и сказать Дарроу, что не может стать его женой.

Осознание этого пришло к ней в часы бессонной ночи, когда сквозь слезы разочарованной страсти она оглянулась на свое прошлое. Оно лежало перед ней, ее единственный роман, во всей своей презренной нищете, ничтожнейшее из ничтожных приключений, самое жалкое из сентиментальных заблуждений. Она обвела взглядом комнату — комнату, где провела так много лет и где, если сердце молчало, мысль ее была жива, — и представила себя впоследствии, сжавшейся перед массой презренных подозрений, неоправданных компромиссов и уступок. В эту минуту откровения она увидела, что Софи Вайнер выбрала лучшую участь и что отказ может обогатить там, где обладание оставляет пустыню.

Инстинкт неистово сопротивлялся этим усилиям воли. Почему прошлое или будущее удерживает ее, когда настоящее принадлежит ей столь прочно? Зачем безумно отказываться от того, чего другая все равно не получит? Чувство иронии нашептывало, что, если она прогонит Дарроу, он достанется не Софи Вайнер, а первой женщине, которая встретится ему на пути — как в подобный час встретилась сама Софи… Но простой факт, что она способна думать о нем такое, отбросил ее, дрожащую, в противоположную крайность. Она представила себе, как постепенно смиряется с подобным понятием жизни и любви, представила Эффи, растущую под влиянием женщины, в которую она превратится, — и спрятала глаза от унизительной картины…

Они сидели за ланчем, когда Дарроу доставили вызов, которого он ждал. Он протянул телеграмму Анне, и она прочла, что посол, по дороге на лечение в Германии, прибудет в Париж следующим вечером и желает переговорить с ним до своего возвращения в Лондон. Мысль, что решающий миг совсем близок, так взволновала ее, что по окончании ланча она ускользнула на террасу и оттуда спустилась одна в сад. День был пасмурный, но без дождя, пахло палой листвой. Она бесцельно брела под голыми деревьями — тропинкой, по которой они с Дарроу шли к реке в первый его приезд. Она была уверена, что он не попытается последовать за ней: наверняка догадался, почему ей захотелось побыть одной. Бывали моменты, когда казалось, одиночество ее удваивается от уверенности, будто он читает, что у нее на сердце, тогда как для нее его сердце совершенно закрыто…

Она бродила больше часа и, когда вернулась в дом, увидела из холла, что Дарроу сидит за письменным столом в кабинете Оуэна. Он услышал ее шаги, поднял голову и, не вставая, повернулся в кресле. Их глаза встретились, и она увидела его ясный и улыбающийся взгляд. У его локтя лежала груда бумаг — очевидно, служебная корреспонденция. Она поразилась его способности так невозмутимо заниматься делом, но потом с иронией подумала, что подобная отрешенность — признак его превосходства. Она переступила порог и направилась к нему, но, приближаясь, внезапно представила себе Оуэна, стоящего снаружи в холодных осенних сумерках и смотрящего на Дарроу и Софи Вайнер у освещенного лампой стола… Видение было столь живо, что у нее перехватило дыхание, как от удара, и она беспомощно опустилась на диван, загроможденный книгами. И тут же отчетливо поняла, что конец наступил. «Когда он заговорит, я скажу ему!» — подумала она…

Дарроу, отложив перо, мгновение молча глядел на нее, затем встал и закрыл дверь.

— Я должен ехать завтра, рано утром, — проговорил он, присев на диван рядом с ней.

Его голос звучал серьезно, с легкой ноткой грусти. Она сказала себе: «Он знает, что я чувствую…» — и от этой мысли ей стало менее одиноко. Выражение его лица было жестким и в то же время нежным — в первый раз она поняла, что он пережил.

Она не сомневалась в необходимости расстаться с ним, но сейчас было невозможно объявить ему об этом.

— Оставляю тебя одного с твоими письмами, — сказала она, вставая.

Он не стал возражать, а просто спросил в ответ:

— Пойдешь со мной сейчас прогуляться?

И ей сразу пришло в голову пойти с ним к реке и доставить себе в последний раз трагическое наслаждение посидеть рядом с ним в маленьком павильоне. «Возможно, — подумала она, — там мне будет легче сказать».

Однако при возвращении с прогулки сказать было нисколько не легче; но тайное решение сделать это до его отъезда принесло ей неестественное успокоение и в последний час сказалось приступом меланхолии. Продолжая обходить тему, которая опаляла их лица своим пламенем, они упорно говорили о других предметах, и Анне казалось, что разумом они никогда не были так близки друг другу, как в этот час, когда их сердца были так разъединены. В колеблющемся пламени любви потускнело колеблющееся пламя мысли, которая когда-то озарила ее сознание. Она забыла, насколько Дарроу расширил ее мир и раздвинул ее кругозор, и с болью от двойной потери увидела себя среди скукоженных мыслей.

Впервые ей ясно увиделось, какой будет ее жизнь без него. Она вообразила, как пытается сосредоточиться на каждодневных заботах, и все, что прежде было ярким и живым, теперь представлялось безжизненным и суетным. Попыталась думать о том, как полностью посвятит себя развитию дочери, подобно другим матерям; но предположила, что те матери лелеяли свои чада, помня о пережитом счастье. У нее же не было ничего, и вся ее неудовлетворенная молодость продолжала требовать то, что недополучила.

Поднявшись наверх, чтобы одеться к обеду, она сказала себе: «Это последний мой вечер с ним, и потом, перед тем как пожелать ему покойной ночи, я скажу».

Отсрочка разговора не казалась неоправданной. Дарроу показал ей, как боится пустых слов, как решительно уклоняется от бесплодных споров. Он, должно быть, прекрасно знал, что происходит в ее душе с момента своего возвращения, однако, когда она пыталась открыть ему душу, уходил от ее откровений. Поэтому она просто следовала примеру его поведения до последнего момента, словно сказать ей было уже нечего…

Этот момент, похоже, наступил, когда в обычное свое время после обеда мадам де Шантель поднялась к себе. Она немного задержалась, чтобы попрощаться с Дарроу, которого не надеялась увидеть утром, и ее любезный намек на его скорое возвращение прозвучал для Анны как голос судьбы.

Весь день лил холодный дождь, и после обеда они перешли в интимную обстановку теплой дубовой гостиной, закрыв двери в зябкую перспективу покоев. Осенний ветер, дувший от реки, выл вокруг дома голосом потери и разлуки, и Анна с Дарроу сидели молча, словно боялись нарушить обнимавшую их тишину. Уединение, свет камина, гармония мягких портьер и старинных тусклых картин навевали магию покоя, сквозь которую Анна чувствовала глубоко в сердце приглушенный пульс неодолимого блаженства. Как она могла подумать, что этот последний момент будет подходящим, дабы объявить о своем решении, когда, казалось, он вобрал в свою быстротечность все великолепие ее мечты?

XXXVI

Закрыв дверь, Дарроу продолжал стоять у порога. Анна чувствовала, что он смотрит на нее, и сидела неподвижно, считая ниже своего достоинства прятаться за фальшивым словом или жестом. В эти последние минуты она хотела предстать перед ним настоящей, какая есть, чтобы он унес с собой этот ее образ.

Он подошел и присел к ней на диван. Секунду они молчали, затем он сказал:

— Сейчас, дорогая, я должен получить от тебя ответ.

Она выпрямилась, ошеломленная тем, что он как будто вынуждает ее сказать то, что она и намеревалась.

— Сейчас? — единственное, что она смогла пробормотать.

— Я вынужден ехать первым поездом. Утром у меня будет не больше секунды.

Он взял ее за руку, и она сказала себе, что необходимо освободить руку прежде, чем она скажет то, что должна сказать. Но отвергла эту уступку слабости, которой решила не поддаваться. В конце концов она оставила руку в его ладони и не отвела глаз: не будет она в их последний час вместе бояться ни малейшей капли любви к нему.

— Ты скажешь мне сейчас, дорогая, — мягко настаивал он, и его настойчивость дала ей силы говорить.

— Я должна спросить тебя кое о чем, — начала она, одновременно понимая, что говорит совсем не то, что намеревалась.

Он сидел, спокойно ожидая, что она скажет дальше, и она продолжила:

— С мужчинами часто случаются подобные вещи?

Тихая комната как будто поддержала ее вопрос эхом.

Она отвела глаза, он понял ее и встал:

— Не знаю, как у других. Со мной такого никогда не случалось…

Она снова перевела взгляд на его лицо. Она чувствовала себя странницей на головокружительной тропе между утесом и пропастью: иного выхода не было, как идти дальше.

— Это… это началось… до того, как ты встретил ее в Париже?

— Нет. Тысячу раз нет! Я рассказал тебе все как было.

— Все?

Он резко повернулся к ней:

— Что ты имеешь в виду?

В горле у нее пересохло, в висках громко стучало.

— Я имею в виду… ее… Может, ты знал… что-то знал о ней до того.

Она замолчала. В комнате стояла глубокая тишина. Только шипело в камине сырое полено.

Дарроу четко произнес:

— Ничего не знал, абсолютно ничего.

Она получила ответ на ее тайное сомнение — на ее последнюю постыдную скрытую надежду. И сидела, обессиленная горем.

Он подошел к камину и ногой подправил полено. Вспыхнуло пламя и осветило его бледное лицо, суровое и страдальческое.

— Это все? — спросил он.

Она слабо кивнула, и он медленно вернулся к ней.

— Это прощание?

Она снова слабо кивнула, и он не сделал попытки коснуться ее или приблизиться.

— Ты понимаешь, что я не вернусь назад?

Он не сводил с нее взгляда, и она старалась смотреть на него, но слезы застилали глаза; в ужасе оттого, что он видит ее слезы, она встала и отошла в сторону. Он не последовал за ней; она стояла спиной к нему, глядя на вазу с гвоздиками на маленьком столике с лежащими на нем книгами. Слезы увеличивали все, на что она смотрела, и лепестки с прожилками, их бахромчатые края и хрупкие закрученные тычинки наступали на нее, огромные и живые. Она заметила среди книг томик стихов, который он прислал ей из Англии, и попыталась вспомнить, когда это было, до или после…

Он явно ждал, не скажет ли она чего, и наконец она оборотилась к нему:

— Увидимся завтра перед твоим отъездом…

Он ничего не ответил.

Она шагнула к двери, которую он распахнул перед ней. Она увидела его руку на дверной ручке, серебряный перстень с печаткой; и почувствовала, что это конец.

Они прошли анфиладой комнат между мутных отражений ширм и комодов, бок о бок поднялись по лестнице. В конце галереи тускло коптила лампа, борясь с темнотой.

На лестничной площадке Дарроу остановился; его комната была ближе к лестнице.

— Покойной ночи, — сказал он, протягивая Анне руку.

Подавая ему свою, она почувствовала, как рвется наружу родник рыданий. Ей удалось подавить их, но судорожное дыхание выдавало ее смятение, и, чтобы скрыть его, она прижалась лицом к его плечу.

— Будет… будет! — прошептал он, успокаивая ее.

Ее прерывистое дыхание звучало громко в молчании спящего дома. Она плотно сжала губы, но не могла остановить нервных спазмов в горле; он обнял ее одной рукой и, открыв дверь своей комнаты, помог переступить порог. Дверь закрылась за ними, и она опустилась на скамеечку у подножия кровати. Судороги в горле прекратились, но она знала: стоит ей попытаться заговорить, они возвратятся.

Дарроу отошел к камину и прислонился к каминной полке. Лампа под красным абажуром отбрасывала свет на книги и бумаги, на кресло возле камина и туалетный столик с разбросанными на нем предметами. В камине тускло тлело полено, и в комнате было тепло и слегка пахло дымом. Она впервые была в комнате, где он жил, среди вещей, которыми он ежедневно пользовался. Казалось, каждый предмет, окружавший ее, несет в себе частичку Дарроу; сам воздух дышал им, обволакивая ощущением его подспудного присутствия.

Внезапно она подумала: «Софи Вайнер все это было знакомо» — и с мучительной четкостью представила себе их одних в этой обстановке… Уводил ли он девушку в отель… куда люди ходят в подобных случаях? Где бы они ни были, их окружало молчание ночи и его вещи бы ли разбросаны по комнате… Анна, стыдясь нарисованной себе отвратительной картины, стояла, готовая бежать прочь; затем нахлынула волна противоположного чувства, и она застыла с опущенной головой.

Когда она поднялась, Дарроу шагнул к ней, и она поняла: он ждет, что она пожелает ему покойной ночи. Было ясно, что никакой другой мысли не возникло у него в голове, и это ее по какой-то смутной причине оскорбило. «Ну почему не… почему?» — что-то шептало в ней, словно его выдержка, его молчаливое признание ее гордости говорили о пренебрежении иными качествами, которые, хотелось ей, влекли его к ней.

— Тогда до утра? — услышала она его голос.

— Да, до утра.

Она продолжала стоять на месте, рассеянно озирая комнату. На сей раз прежде, чем расстаться — поскольку расставание было неотвратимо, — ей страстно захотелось быть для него всем, чем была Софи Вайнер, но она стояла как вкопанная, не в состоянии найти слово или вообразить жест для выражения этого желания. Раздраженная своей беспомощностью, она подумала: «Может, я не чувствую того, что чувствуют другие женщины?»

Ее взгляд упал на бумажник, который она подарила ему. С потертыми от ношения в кармане углами, пухлый от набитых в него бумаг. Ей стало любопытно, носит ли он в нем ее письма, и, протянув руку, она прикоснулась к нему.

Все, что Дарроу и она когда-либо почувствовали и поняли, случайное сближение слова и взгляда, еще более тесная близость молчания отозвались в ней дрожью при этом прикосновении. Ей вспомнились вещи, которые он когда-то говорил ей и которые стали для нее подобием нового неба над головой; его представления, казалось, пропитали воздух, которым она дышала. Легкое тепло девичьей любви возвратилось, превратившись в жар взрослой любви по пути через мысленную даль; и сердце ухало вверх и вниз, как лодка на волнах долгих-долгих воспоминаний. «Это потому, что я люблю его так по-разному», — подумала она и медленно повернулась к двери.

Она знала, что Дарроу продолжает молча смотреть на нее, но он не пошевелился и не сказал ни слова, пока она не достигла порога. Тогда он встретил ее там и заключил в объятия.

— Не сегодня… не говори мне сегодня! — прошептал он; и она отклонилась назад, закрыв на мгновенье глаза, а затем медленно открыла и утонула в потоке света, льющемся из его глаз.

XXXVII

На следующий день Анна и Дарроу сидели одни в купе парижского поезда.

Анна, когда они вошли в купе, села в дальнем углу и положила сумку на соседнее место. Внезапно решив проводить Дарроу до Парижа, она даже убедила его подождать следующего поезда, чтобы они могли поехать вдвоем. Ей так страстно хотелось быть с ним, что она испытала почти патологический страх, на миг потеряв его из виду, когда он выскочил из вагона и побежал по платформе назад, чтобы купить газету, — ибо ей показалось, что она больше никогда не увидит его, и ее охватила холодная дрожь, как в последнюю поездку в Париж, когда думала, что разлучена с ним навеки. И все же ей хотелось держаться от него подальше, в противоположном углу купе, и, когда поезд тронулся, она достала из сумки письма, которые прихватила с собой, выходя из дому, и принялась просматривать, чтобы спрятать от него глаза.

Теперь она принадлежала ему, была его на всю жизнь — уже не могло быть вопроса о том, чтобы посвятить себя благополучию Эффи или любому другому абстрактному понятию долга. Эффи, конечно, не пострадает; Анна заплатит за блаженство быть женой удвоенной материнской любовью. Совесть еще не успокоилась; но сейчас ее голос не слышен за ликующим гомоном счастья.

Просматривая письма, Анна чувствовала на себе взгляд Дарроу; под его воздействием она в конце концов подняла глаза и упилась страстной нежностью, лившейся из его глаз. Затем краска бросилась ей в лицо, и она вновь почувствовала желание защититься. Опять уткнулась в письма, и ее взгляд упал на конверт, подписанный рукой Оуэна.

Ее сердце тревожно забилось: она была в том состоянии, когда в простейших вещах ей виделась угроза. О чем Оуэн мог писать ей? Письмо было коротким и лишь извещало о том, что он намерен уехать в Испанию следующим вечером с компанией молодых соотечественников, обучающихся в Школе изящных искусств.

Первой мыслью было: «Значит, он не увиделся с ней!» — и в ее чувствах странным образом смешались унижение и облегчение. Девушка сдержала слово, определила линию поведения и следовала ей, Анне же не удалась такая попытка. Она не упрекала себя в неудаче, но предпочла бы, чтобы расхождение между тем, что она говорила Софи Вайнер и как повела себя потом, было меньше. Ее смутно раздражала уверенность девушки, что у той достанет сил следовать принятому решению…

Анна подняла глаза и увидела, что Дарроу углубился в газету. Он казался спокойным и уверенным, почти равнодушным к ее присутствию. «Неужели так скоро это превратится у него в привычку?» — спросила она себя в приступе ревности. Она сидела неподвижно, пристально глядя на него в попытке заставить почувствовать ее взгляд, как только что почувствовала его взгляд. Она удивилась и устыдилась, обнаружив нечто новое в своей любви к нему: своего рода недоверчивую деспотическую нежность, которая лишала душу покоя. Наконец он поднял глаза, его улыбка обволокла ее, и она всем своим существом почувствовала, что принадлежит ему, принадлежит всецело и безраздельно, так что бесполезно воображать для себя иную судьбу.

Чтобы успокоиться, она протянула ему письмо Оуэна. Он взял его, просмотрел, и его лицо стало серьезным. Она нервно ждала, когда он посмотрит на нее.

— План хороший; это лучшее, что могло случиться, — сказал он с едва заметной ноткой напряженности в голосе.

— Да, — поспешила она согласиться.

Она чувствовала легкое дуновение облегчения, передававшегося от одного к другому. Оба были рады, что Оуэн уезжает, что какое-то время он не будет стоять у них на пути; и ей казалось ужасным, что их счастье так сильно зависит от подобных невысказанных чувств…

— Я увижусь с ним сегодня вечером, — сказала она, чтобы Дарроу понял: она не боится встречи с пасынком.

— Да, конечно; наверное, он мог бы пообедать с тобой.

Его слова поразили ее странным непониманием. Дарроу предстояло встретить посла на вокзале, когда тот приедет, и, вероятно, провести с ним весь вечер, и его беспокоило, как Анна знала, что придется оставить ее одну. Но как он может таким беспечным тоном предлагать ей пообедать с Оуэном? Понизив голос, она сказала:

— Боюсь, он очень несчастен.

— Тем лучше, что он отправится в путешествие, — ответил Дарроу с едва заметным раздражением.

— Да… но разве ты не чувствуешь… — начала она, но не договорила.

Она знала, как он не любит попусту возвращаться к однажды уже решенному, но теперь к страху сделать или сказать что-то, что ему не нравится, добавилось новое инстинктивное подобострастие, против которого восставала ее гордость. «Он увидит эту перемену и потеряет ко мне интерес, как потерял к ней…» — сказала она себе, и на мгновение ей показалось, будто она переживает то, что до нее пережила Софи Вайнер.

Дарроу не попытался узнать, что она хотела сказать и недоговорила. Он вернул ей письмо Оуэна и вновь углубился в газету; и, когда спустя несколько минут оторвался от чтения, его ясное лицо и улыбка безоговорочно вернули ее к более веселым мыслям.

Поезд подходил к зданию вокзала, и скоро в их купе вторглась обыкновенная пара, озабоченная размещением объемного багажа. Анна при их появлении почувствовала собственническую гордость влюбленной женщины, возникающую, когда между нею и любимым мужчиной оказываются незнакомые люди. Она попросила Дарроу опустить окно, положить ее сумку на полку и, когда он занимался всем этим, ощутила новую преданность в его тоне, в том, как он склонялся над ней и заглядывал в глаза. Затем он вернулся на свое место, и они переглянулись, как любовники, улыбающиеся своей счастливой тайне.

Анна перед возвращением в Живр предложила Оуэну поселиться в ее квартире, но тот предпочел остаться в отеле, куда уже отправил свои вещи, и по прибытии в Париж она решила сразу ехать туда. Ей не терпелось провести встречу с ним поскорее и больше об этом не думать, и она была рада, что Дарроу расставался с ней на вокзале, дабы навестить коллегу в посольстве. Она страшно боялась, что он снова увидит Оуэна, однако не смела сказать об этом и, чтобы он не вздумал навещать ее, упомянула о необходимом походе к портнихе и по бесчисленным поручениям мадам де Шантель.

— Увидимся завтра утром, — сказала она, но он с улыбкой ответил, что непременно улучит минутку и заглянет к ней после встречи с послом, и, посадив ее в такси, просунул голову в окно и прижался губами к ее губам.

Она зарделась, как девушка, думая полусердито-полусчастливо: «Вчера он этого не сделал бы», и в этом мальчишеском поступке будто слились вдруг множество доселе едва заметных изменений в выражении его лица и в поведении. «В конце концов, мы обручены», — сказала она себе, затем улыбнулась нелепости этого слова. В следующее мгновение она с болью вспомнила крик Софи Вайнер: «Я всегда знала, что он не любит меня!..» «Бедняжка, ах бедняжка!» — пробормотала Анна.

В отеле, где остановился Оуэн, она с трепетом ждала, пока портье отыщет его. Портье вскоре вернулся с сообщением, что тот у себя в номере и просит ее подняться к нему, и, пересекая холл, она заметила лежащий на полу его чемодан, уже с дорожной наклейкой.

Оуэн сидел за столом спиной к двери и писал; встав и повернувшись к ней, он оказался спиной к окну, так что на фоне пасмурного света его черты были едва различимы.

— Дорогой мой… так ты действительно уезжаешь? — спросила она, на секунду нерешительно задержавшись у порога.

Он придвинул ей кресло, и они сели; каждый ждал, когда другой заговорит. Наконец она задала несколько беспорядочных вопросов о его спутнике, медлительном, стеснительном и задумчивом юноше, которого он раз или два привозил с собою в Живр. Она подумала, что для него было естественным предпочесть этого неразговорчивого друга более бойким знакомым, а вслух сказала:

— Я так рада, что Фред Рэмпсон может поехать с тобой.

Оуэн ответил в том же духе, и несколько минут их разговор тащился по сухой пустыне банальных тем. Анна заметила, что, с готовностью делясь своими планами, Оуэн старательно воздерживался от любых вопросов относительно ее видов на будущее. По его проговоркам было очевидно, что он собирается отсутствовать достаточно долго, и вскоре он попросил ее распорядиться, чтобы упаковали и отправили за ним вдогонку кое-какие зимние вещи, что он оставил в Живре. Это дало ей возможность сказать, что она рассчитывает вернуться через день или два и тогда сразу позаботится об этом. Затем добавила: «Я приехала этим утром с Джорджем, который завтра отправляется в Лондон», назвав Дарроу по имени, чтобы дать Оуэну повод заговорить о ее замужестве. Но тот не воспользовался возможностью, и ей долго слышалось это имя, непривычно звучащее в разговоре с ним.

В комнате было почти темно, и она в конце концов встала со словами: «Я не вижу тебя, дорогой», чтобы поискать выключатель.

— О, не надо — не выношу свет! — воскликнул Оуэн, хватая ее руку и заставляя сесть обратно. Затем нервно рассмеялся и добавил: — Я наполовину ослеп из-за невралгии. Наверное, это все проклятый дождь.

— Да, тебе полезно будет съездить в Испанию.

Она спросила, есть ли у него лекарства, которые прописал врач при предыдущем приступе, и, когда он ответил, что не знает, куда их подевал, она вскочила, предложив сходить к аптекарю. Было облегчением сделать для него что-нибудь, и по его «Ох, спасибо — сходишь?» она поняла, что помогла ему найти предлог не задерживать ее долее. Обычно он немедленно заявил бы, что не нуждается ни в каких лекарствах; молчаливое же согласие показало, насколько глубоко он чувствует, что продолжать разговор бесполезно. Его лицо было сейчас просто белым пятном в сумерках, но она чувствовала его нечеткость, как покров, скрывающий страдальческое выражение. «Он знает… знает», — сказала она себе и задумалась, что помогло ему узнать правду, какой-нибудь неоспоримый факт или чистая интуиция.

Он тоже встал и откровенно ждал, когда она уйдет, тогда она повернулась к двери со словами:

— Я мигом, скоро вернусь.

— О, пожалуйста, не надо! — Смущенно помолчав, объяснил: — Я имел в виду… ты можешь меня не застать здесь. Я должен зайти к Рэмпсону и обсудить кое-какие последние вопросы.

Она с упавшим сердцем остановилась у порога. Он имел в виду, что это их прощальный разговор, — и он даже не спросил, когда у нее свадьба, и не предложил встретиться еще перед тем, как она отправится на другой край земли.

— Оуэн! — крикнула она и повернулась к нему.

Он молча стоял перед ней в сумерках.

— Ты не сказал мне, надолго ли ты уезжаешь.

— Надолго ли? Понимаешь… я это смутно себе представляю… не люблю конкретных дат, ты знаешь…

Он замолчал, и она увидела, что он не собирается помогать ей. Она попыталась сказать: «Ты не будешь на моей свадьбе?» — но не смогла. Вместо этого пробормотала: «Через шесть недель у меня будет…» — и он тут же ответил, словно ждал этого объявления и заранее приготовил ответ:

— О, к тому времени очень возможно…

— В любом случае не прощаемся, — выдавила она, чувствуя под вуалью слезы.

— Нет-нет, это лишнее! — заявил он, но не пошевелился, и она подошла и обняла его.

— Ты напишешь мне, правда?

— Конечно, конечно…

Ее руки скользнули вниз в его ладони, и, с минуту молча постояв в темноте, он неопределенно рассмеялся и сказал:

— Действительно, пора включать свет.

Одной рукой он щелкнул выключателем, а другой отворил дверь, и она вышла, не отваживаясь оглянуться, чтобы в свете, падавшем на его лицо, не увидеть то, что боялась увидеть.

XXXVIII

Анна поехала в аптеку за лекарством для Оуэна. По дороге попросила шофера остановить такси у книжной лавки и вышла оттуда, нагруженная книгами. Она знала, что интересовало Оуэна и что он, скорее всего, уже прочел, и с быстротой опытной читательницы выбрала самое любопытное среди новинок. Но, возвращаясь в отель, она поняла всю иронию добавления умственного лекарства к медицинскому. Было что-то гротескное и почти издевательское в идее предложить определенный набор книг человеку, отправляющемуся в подобное путешествие. «Он знает… знает», — повторяла она про себя и, отдав портье пакет от аптекаря, уехала, не став передавать книги. Она поехала в свою квартиру, куда ранее прибыла служанка. В гостиной уже горел камин, возле него стоял столик, накрытый для чая. В незашторенные окна бился ливень, и она подумала об Оуэне, которому вскоре предстояло ехать на вокзал по такой погоде и наедине со своими горькими мыслями. Она гордилась тем, что в трудные моменты он всегда искал помощи у нее; и вот сейчас, в самый трудный момент, она была единственной, к кому он не мог обратиться. И впредь их будет разделять стена непреодолимого молчания… Она напрягала мучительные мысли, пытаясь предположить, каким образом ему стала известна правда. Может, он виделся с девушкой и та рассказала ему? Анна инстинктивно отвергла такое предположение. Но какая нужда была в прямом объявлении, когда каждый их вдох в последние недели был полон имманентной тайны? Оглядываясь на дни, прошедшие с прибытия Дарроу в Живр, она осознала, что никто из них никогда не говорил ничего умышленно и не проговаривался случайно. Правда вышла на свет под собственным непреодолимым давлением; и понимание этого породило в ней пугающее ощущение тайных сил, хаоса притяжения и отталкивания, лежащего много глубже внешне размеренных взаимоотношений. Она с меланхолической усмешкой вспомнила свое старое представление о жизни как о прекрасно освещенной и элегантной окраине мрачных мест, о которых человеку не нужно знать. Так вот они, эти мрачные места, в ее собственной груди, и отныне ей всегда придется проходить по ним, чтобы постичь тех, кого любит больше всего!

Она еще сидела за столиком, не притронувшись к чаю, когда услышала в прихожей голос Дарроу. Она вскочила, говоря себе: «Я должна сказать ему, что Оуэн знает…» — но, едва открылась дверь и она увидела его лицо, сияющее все той же улыбкой мальчишеского триумфа, она снова почувствовала, что это будет бесполезно… Разве он когда-то предполагал, что Оуэн ничего не узнает? Наверное, с высоты своего громадного опыта он давно видел, что это неизбежно произойдет; во всяком случае ясно, что мысль об этом сейчас его не заботила.

Он был в вечернем костюме и, подходя к ней, сказал:

— Посол занят на официальном обеде, так что я все-таки свободен. Куда мы пойдем?

Анна представила себе, как сидит весь вечер наедине со своими несчастными мыслями, и от одного того, что она может выкинуть их из головы на ближайшие несколько часов, ей немедленно сделалось легче. Уже ее настроение вторило настроению Дарроу, и, отвечая улыбкой на его улыбку, она подумала: «Ничто не может изменить того факта, что я принадлежу ему».

— Так где будем обедать? — весело повторил он, и она назвала известный ресторан, поскольку однажды слышала, что он отдает ему предпочтение. Но тут же ей показалась, что по его лицу пробежала тень, и Анна мгновенно сказала себе: «Это туда он ходил с ней!» — О нет, все-таки не там! — перебила она себя и теперь убедилась, что он действительно покраснел.

— Тогда где?

Она отметила, что он не спрашивает, почему она вдруг передумала, и это убедило ее, что ее предположение верно и что он знает о ее догадке. «Он всегда будет знать, что я думаю, и никогда не осмелится спросить», — сказала она себе и поняла, что их разделяет та же непреодолимая стена молчания, что и ее с Оуэном, стеклянная стена, сквозь которую они могут видеть малейшие жесты друг друга, но не пропускающая звука…

Они отправились в ресторан на бульваре, и там, в интимном уголке тесной арены, невысказанное это чувство постепенно перестало угнетать ее. Он выглядел таким беззаботным и красивым, так гордился ею и так откровенно радовался ее близости, что все заботы меркли в его присутствии. Он узнал, что послу предстояло провести в Париже два дня, и соответственно откладывается его отъезд в Лондон. Он радовался перспективе побыть с Анной несколько лишних часов, и она не спрашивала себя, не знак ли равнодушия эта его радость, ибо, прекрасно сознавая его способность влиять на ее настроение, имела повод втайне гордиться тем, что смогла поднять настроение ему.

Они засиделись за фруктами и кофе, и, когда собрались уходить, Дарроу сказал, что, если она расположена посмотреть какое-нибудь представление, еще не слишком поздно и они успеют на второе отделение в одном из небольших театров.

При упоминании о времени ее мысли вернулись к Оуэну. Вообразился поезд, мчащийся на юг сквозь грозу, и в углу качающегося купе его лицо, белое и нечеткое, каким предстало перед ней в дождливых сумерках отеля. Ужасно, что постоянно приходится платить за свое счастье!

Дарроу попросил принести ему театральный журнал и сейчас, оторвавшись от него, сказал:

— Я слышал, что в «Атенее» во втором отделении играют занятную пьесу.

Анна готова была согласиться, но тут подумала, не в «Атенее» ли Оуэн видел Дарроу с Софи Вайнер. Она не была уверена, что он даже упоминал название театра, но одной возможности, что это именно «Атеней», было достаточно, дабы омрачить ее блаженство. Ей ненавистно было думать о том, чтобы сопровождать Дарроу туда, где тот бывал с девицей. Она пробовала развеять это сомнение доводами рассудка, даже напоминала себе с горькой иронией, что, где бы она ни падала в объятия Дарроу, там до нее он обнимал Софи, — но не могла избавиться от суеверного ужаса оказаться с ним в одном из мест его парижского приключения. Она ответила, что слишком устала для театра, и они поехали обратно в ее квартиру. У подножия лестницы она полуобернулась к нему, чтобы пожелать покойной ночи, но он, похоже, не обратил внимания на ее попытку и проводил ее до двери.

— Здесь куда лучше, чем в театре, — сказал он, когда они вошли в гостиную.

Она подступила к камину и наклонилась разжечь огонь. Она знала, что он идет за ней, — и в одно мгновение он сбросил накидку с ее плеч и прильнул губами к шее как раз под собранными наверх волосами. Это было его привилегией, но, как бы почтительно и нежно он ни претендовал на это, радостная непринужденность его манеры отмечала разницу с прежним его поведением и демонстрировала его право на Анну.

«После театра они вот так же возвращались домой», — подумала она про себя — и в то же мгновение ощутила его руки на плечах и вся сжалась.

— Нет… нет! — вскричала она, запахиваясь в накидку.

По его удивленному взгляду она поняла, что, должно быть, ее лицо страдальчески исказилось.

— Анна! В чем, черт возьми, дело?

— Оуэн знает! — сказала она, смущенно оправдываясь.

Дарроу изменился в лице:

— Это он тебе сказал? Что он говорит?

— Ничего! Я поняла это по тому, что он недоговаривает.

— Ты разговаривала с ним сегодня днем?

— Да, несколько минут. Он явно не хотел, чтобы я у него задерживалась.

Она упала в кресло и сидела съежившись, укутанная накидкой.

Дарроу не спорил с ее предположением, и она заметила, что он не выразил удивления. Он сел чуть поодаль и вертел в пальцах портсигар, который достал из кармана, когда они вошли в квартиру. Наконец он проговорил:

— Он виделся с мисс Вайнер?

Она сжалась при звуке этого имени:

— Нет… не думаю… уверена, что не виделся…

Они сидели молча, отвернувшись друг от друга. В конце концов Дарроу поднялся и прошелся по комнате. Вернулся и остановился перед ней, и стоял несколько мгновений, не сводя глаз с ее лица.

— Полагаю, тебе следует рассказать мне, что ты намерена делать.

Она подняла голову и встретила его взгляд:

— Что бы я ни сделала, это не поможет Оуэну!

— Нет… но так не может продолжаться. — Он помолчал, будто взвешивая свои слова. — Я внушаю тебе отвращение! — воскликнул он.

— Нет… о нет! — возразила она, едва не рыдая.

— Бедняжка… если б ты видела свое лицо!

Она подняла руки, словно желая закрыться, и, отвернувшись, уронила голову на каминную полку. Она догадывалась, что он стоит у нее за спиной, но он не сделал попытки коснуться ее или подойти ближе.

— Знаю, ты чувствовала то же, что и я, — тихо сказал он, — что мы принадлежим друг другу и ничто не может этого изменить. Но теперь в твоей голове поселились другие мысли и ты не можешь прогнать их. Когда бы ты ни видела меня, ты вспоминаешь… связываешь меня с вещами, тебе ненавистными… Ты была великодушна — безмерно великодушна. Ты дала мне все, что может дать женщина; но если это приносит тебе только страдания, какая в том польза?

Она повернула к нему заплаканное лицо:

— Не только это.

— О, не только! Я знаю… Были мгновения… — Он взял ее руку и поднес к губам. — Я не забуду их, покуда жив. Но я не могу видеть, как ты платишь за них такую цену. Я этого не стою.

Она продолжала смотреть на него сквозь слезы — и неожиданно спросила:

— Ты не в «Атеней» водил ее в тот вечер?

— Анна… Анна!

— Я хочу знать сейчас — знать все. Возможно, это поможет мне забыть. Следовало прежде заставить тебя рассказать. Куда бы мы ни пошли, мне кажется, что ты уже был там с нею… Я вижу вас вместе. Я хочу знать, как это началось, куда вы ходили, почему ты оставил ее… Не могу больше переносить эту неизвестность!

Она не знала, что вызвало эту вспышку, но уже почувствовала себя легче, свободнее, как будто рассеялись злые чары.

— Я хочу знать все, — повторила она. — Только так я смогу забыть.

Она замолчала; Дарроу стоял неподвижно, скрестив руки на груди, глаза опущены. Она ждала, не сводя с него глаз.

— Так ты расскажешь?

— Нет.

Кровь бросилась ей в лицо.

— Нет? Почему?

— Если я это сделаю, по-твоему, ты забудешь такое?

Она застонала и отвернулась.

— Ведь ты понимаешь, это невозможно, — продолжал он. — Я совершил отвратительную вещь, и ты во искупление просишь меня совершить другую, столь же отвратительную. Какое это даст тебе удовлетворение? После этого уже ничего не поправить.

Она положила локоть на каминную полку и уткнулась лицом в ладони. Казалось, она упускает последнюю надежду на счастье, но ничего не может сделать или придумать, чтобы спасти ее. Вспыхнула мысль: «Обрету ли я покой, если оставлю его?» — но, вспомнив безысходное отчаяние тех дней без него, Анна поняла, что и эта надежда напрасна. Слезы медленно сочились сквозь пальцы.

— Прощай! — услышала она его слова и шаги, удаляющиеся к двери.

Она было хотела поднять голову, но тяжесть отчаяния не позволила. Она сказала себе: «Это конец… он больше не сделает попытки…» — но пребывала все в том же экстатическом оцепенении, отрешенно следя за роковым ходом секунд. Затем путы, что сдерживали ее, как будто лопнули, она подняла голову и увидела, как он уходит.

«Но он мой… мой! Он не принадлежит никому больше!» Его лицо повернулось к ней, и выражение его глаз уничтожило все ее страхи. Она больше не понимала, что вызвало ее бессмысленный протест; и немыслимая сладость любви к нему вновь стала единственной реальной вещью на свете.

XXXIX

Наутро Анна проснулась с унизительным воспоминанием о предыдущем вечере.

Дарроу был прав, говоря, что их жертва никому не пойдет на пользу; и все же она, кажется, смутно понимала, что существуют вещи, не подлежащие испытанию по этому критерию. Она, во всяком случае, должна была — этого требовала гордость, и его, и ее собственная, — воздержаться от повторения подобных сцен; и усвоила, что это не в ее силах, пока они вместе. Однако, стоило ему предоставить ей возможность освободиться, все ее рассуждения улетучились и остался только слепой страх потерять его; и она увидела, что они двое глубинно и неразрешимо связаны, как деревья, чьи корни переплелись. Она долго раздумывала над своим положением, смутно сознавая, что для освобождения необходимо прибегнуть к внешней помощи. И постепенно решение, кто может ей помочь, созрело. Только Софи Вайнер могла спасти ее — только Софи Вайнер могла вернуть ей потерянный покой. Она отыщет ее и скажет, что рассталась с Дарроу, и потом пути назад не будет, и ей волей-неволей придется идти вперед одной.

Любое оправдание действия было как своего рода болеутоляющее, и она отправила служанку к чете Фарлоу с запиской, в которой просила узнать, не примет ли ее мисс Вайнер. Служанка долго не возвращалась, а когда наконец появилась, то принесла клочок бумаги с адресом и устное послание, что мисс Вайнер уехала два дня назад и находится сейчас у своей сестры в отеле поблизости от площади Звезды. Служанка добавила, что миссис Фарлоу под тем предлогом, будто планы мисс Вайнер все время меняются, сперва не хотела выдавать эти сведения; и Анна предположила, что девушка переехала из дома друзей и попросила их никому не сообщать новый адрес, дабы ее не нашел Оуэн. «Она полна веры в себя, а я нет», — размышляла Анна, и эта мысль послужила новым стимулом для действия.

Дарроу объявил, что заглянет к ней вскоре после ланча, а утро было уже в самом разгаре, так что Анна, все еще сомневаясь в своей стойкости, решила немедленно поехать по адресу, который дала миссис Фарлоу. По дороге она пыталась припомнить, что слышала о сестре Софи Вайнер, но, кроме восторженного рассказа девушки о том, какая прелесть эта неведомая Лаура, могла вспомнить лишь некие смутные намеки миссис Фарлоу на ее артистические способности и матримониальные неурядицы. Дарроу упоминал о ней, но лишь однажды и очень скупо — та, мол, проявляет, видимо, очень малый интерес к благополучию Софи и во всяком случае географически слишком далека от нее, чтобы оказывать какую-то практическую поддержку; и Анна размышляла, какое стечение обстоятельств свело сейчас сестер. Миссис Фарлоу говорила о ней как о знаменитости (в какой области, Анна не могла вспомнить); но у миссис Фарлоу знаменитостей был легион, а имя на клочке бумаги — миссис Мактарви-Бёрч — ни в малейшей мере не ассоциировалось у Анны со славой.

Ожидая в грязном вестибюле отеля «Чикаго», Анна ясно представила себе, что скажет Софи, — казалось, та уже стоит перед ней, — и душа ее упала с высоты своей смелости, когда долго отсутствовавший портье наконец вернулся с сообщением, что мисс Вайнер больше не проживает в отеле. Сомневаясь, что правильно его поняла, Анна спросила, не имеет ли тот в виду, что молодая дама отсутствует в данный момент; но портье ответил, что та съехала накануне. Иных сведений у него не было, и, поколебавшись секунду, Анна отправила его обратно, узнать, не сможет ли миссис Мактарви-Бёрч принять ее. Она подумала, что Софи, возможно, взяла с сестры слово не выдавать ее тайну, как и с миссис Фарлоу, и что личное обращение к миссис Бёрч способно дать не столь отрицательный результат.

После долгого тревожного ожидания портье возвратился с утвердительным ответом; и ветхий запинающийся лифт повез ее мимо двух запущенных лестничных площадок на третью.

Там провожатый направил ее по извилистому коридору, пропитанному запахом прибывшего морем багажа, и наконец она оказалась перед дверью, из-за которой до нее одновременно донеслись сильная вонь табачного дыма и звуки приглушенной перебранки. Она постучалась, и спор внутри затих; через минуту дверь распахнулась, и появился красивый молодой человек со встрепанными волосами и в помятой одежде, из чего она заключила, что он только что долго валялся на диване, это подтверждали и разбросанные придавленные подушки. Диван и рояль с корзиной увядших роз на нем, жестяная коробка с печеньем и опустошенный поднос, на котором приносили завтрак, заполняли почти все пространство узкой гостиной; в оставшемся свободном углу сидел, со смиренным видом изучая подкладку своей шляпы, еще один мужчина, низенький и смуглый.

Анна нерешительно застыла на пороге, но, когда она назвала имя миссис Бёрч, молодой человек вежливо пригласил ее войти, одновременно бросив нетерпеливый взгляд на молчаливого наблюдателя в углу.

Тот, подняв глаза, круглые и навыкате, остановил взгляд не на молодом человеке, а на Анне, и несколько мгновений изучал ее так же внимательно, как до этого внутренность шляпы. Она чувствовала, что ее пристально рассматривают, все подмечая и оценивая; и когда он наконец поднялся и направился к двери, казалось, вывод был сделан положительней, чем он по какой-то причине надеялся. На пороге он встретился взглядом с молодым человеком, обменявшись итогом визуальной разведки, столь же исчерпывающей, сколь мгновенной; и эта короткая сценка странным образом так много сказала Анне, что она не удивилась, когда молодой человек, подтолкнув к ней кресло, по-компанейски предложил ей сигарету. На ее вежливый отказ он заметил, что сам он закурит, если она не возражает; и пока он в поисках спичек шарил в широких карманах и за фотографиями и письмами, заполнявшими узкую каминную полку, она рискнула еще раз осведомиться о миссис Бёрч.

— Одну минутку, — улыбнулся он, — думаю, у нее массажист.

Он говорил на гладком английском, лишенном национального характера, который, как и взгляд его глаз с длинными ресницами, и чарующая, всегда готовая появиться улыбка, предполагал долгую учебу всем искусствам выгоды. Наконец, обнаружив спички на полу рядом с диваном, он закурил сигарету, откинулся на подушки и на слова Анны, что, к своему огорчению, ей приходится беспокоить миссис Бёрч, ответил, мол, ничего страшного, та всегда заставляет всех ждать.

В облаках дыма от все новых сигарет они какое-то время продолжали болтать на нейтральные темы, но, когда наконец Анна снова намекнула на желательность увидеть миссис Бёрч, он вылез из своего угла дивана, легко пожимая плечами и бормоча: «Совершенно безнадежна», и неспешно удалился в соседнюю комнату.

Анна еще продолжала спрашивать себя, давно ли и при каком стечении обстоятельств много раз бывавшая замужем Лаура приобрела партнера, наделенного столь выдающейся способностью чаровать, когда молодой человек вернулся и объявил:

— Она говорит, вы можете зайти, если вас не смутит видеть ее в постели.

Он посторонился, пропуская Анну, и она оказалась в затененной неприбранной надушенной комнате с единственным окном, задернутым розовыми шторами, и пышноволосая блондинка с голой шеей улыбалась ей с розовой кровати в обширных следах пудры, осыпавшейся с пуховки.

— Вы же не против? Он обходится мне так ужасно дорого, что я не могу позволить себе отослать его, — объяснила миссис Бёрч, простирая унизанную кольцами руку к Анне, не уверенной, кого та имеет в виду, своего массажиста или мужа.

Не успела Анна ответить, как розовая ширь судорожно зашевелилась и нечто похожее на еще одну пуховку рванулось к Анне с лаем, напоминающим треск пробок, вылетающих из лилипутских бутылок шампанского.

— Если вы только дадите ему карамельку!.. — резко подавшись вперед, одышливо крикнула миссис Бёрч. — Там, в коробке на туалетном столике… это единственное, что может его успокоить… — И когда Анна бросила агрессору лакомство, а тот скрылся с ним под покрывалом, его хозяйка со смехом упала на подушки. — Не правда ли, прелесть? Князь подарил мне его на днях в Ницце… но он просто несносен, — призналась она, лучезарно улыбаясь гостье.

Изумленной Анне она, в розовой полутени полога, напоминала странную литографическую копию Софи Вайнер или, скорее, то, какой Софи могла бы стать с годами, несмотря на всю пудру. Лаура была крупнее сестры, с более светлыми волосами, более грубыми чертами лица, однако в ее взгляде и движениях было нечто, что тревожно напоминало самое чистое и самое привлекательное в Софи; и, протянув полную руку через кровать, она будто отдернула тусклую завесу с туманных далей семейной истории.

— Присаживайтесь, если найдете место, — радушно посоветовала она и добавила, когда Анна присела на краешек стула, на спинке которого висела разнообразная одежда: — Пение отнимает у меня столько времени, что погулять некогда, растрясти жирок — это самое худшее в жизни певицы.

Анна поддакнула и проговорила:

— Надеюсь, мой визит не доставил вам неудобства. Я сказала мистеру Бёрчу…

— Какому-какому мистеру? — переспросила лежащая красотка. — Ах, Джимми! — с легким смешком воскликнула она, словно поясняя больше себе, чем Анне.

А та нетерпеливо продолжала:

— Из слов миссис Фарлоу я поняла, что ваша сестра у вас, и я отважилась прийти, потому что хотела спросить, когда смогу застать ее.

Миссис Мактарви-Бёрч откинула голову и уставилась на нее долгим взглядом.

— Уж не желаете ли вы сказать, что тот идиот внизу не объяснил вам? Софи съехала вчера вечером.

— Вчера вечером? — повторила Анна.

Внезапный ужас охватил ее. Неужели девица провела всех их и уехала с Оуэном? Это было немыслимо, однако так поразило ее, что она не могла удержаться от признания:

— Портье сказал мне, но я подумала, что он, может быть, ошибается. Миссис Фарлоу считала, что я найду ее здесь.

— Это случилось так внезапно, не думаю, что она успела сообщить Фарлоу. Получила телеграмму от миссис Мюррет только вчера и просто побросала вещи в чемодан и помчалась…

— Миссис Мюррет?

— Ну да. Софи уехала в Индию с миссис Мюррет; они должны встретиться в Бриндизи, — со спокойной улыбкой сказала сестра Софи.

Анна сидела, словно оцепенев, глядя на неубранную комнату, розовую постель и ничем не примечательное лицо среди подушек.

— Они страшно поссорились прошлой весной — полагаю, вам известно об этом, — продолжала миссис Мактарви-Бёрч, — но я сказала Софи, лучше проглотить обиду, пока старушка не возражает… Мне, как актрисе, конечно, некогда заниматься ею…

— Конечно, — машинально кивнула Анна.

Озадаченная, погруженная в мучительные раздумья, она насилу сознавала, что миссис Бёрч продолжает объяснения:

— Естественно, я не вполне одобряла ее возвращение к этой мегере. Высказала ей все, что думала… Сказала, что она сваляла огромного дурака, отказавшись от места у вас. Но Софи неугомонная — всегда такая была… взбрело ей в голову, что лучше она отправится в путешествие…

Анна встала, подыскивая слова для прощания. Звук отодвигаемого стула пробудил в белой собачонке затаенную злобу, и та снова закатила истерику, заглушив дальнейшие признания хозяйки. В поднявшемся шуме Анна попрощалась жестом, и миссис Бёрч, которой удалось на мгновение накрыть любимчика подушкой, выкрикнула:

— Заходите еще! С удовольствием спою для вас.

Анна пробормотала слово благодарности и повернулась к двери. Отворив ее, она услышала позади крик хозяйки:

— Джимми! Ты слышишь меня? Джимми Бранс! — И затем, поскольку тот не отзывался: — Скажите ему, пусть вызовет для вас лифт!

~

© В. Минушин, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Примечания

1

Северный вокзал (фр.).

2

Аллюзия на «Оду греческой вазе» Джона Китса:

О не тужи, любовник молодой,

Что замер ты у счастья на пороге,

Тебе ее вовек не целовать,

Но ей не скрыться прочь с твоей дороги,

Она не разлучится с красотой,

И вечно будешь ты ее желать.

(Перевод И. А. Лихачева)

3

Популярная пьеса, написанная в 1876 г. Эркманом-Шатрианом (общий псевдоним французских писателей XIX в. Эмиля Эркмана и Александра Шатриана).

4

Дежурное блюдо (фр.).

5

Закуска (фр.).

6

Писем нет (фр.).

7

Аллюзия на миф о Психее и Амуре.

8

Имеется в виду XIX в.

9

В различное время вавилонской блудницей называли католическую (как в данном случае), православную или протестантскую церкви.

10

Печать (ее) времени (фр.).

11

Кладбище-парк в Кембридже, штат Массачусетс.

12

Ниоба — в греческой мифологии дочь царя Тантала. Гордая своими многочисленными детьми, смеялась над богиней Лето, родившей только двоих — Аполлона и Артемиду. В отмщение за обиду, нанесенную матери, те поразили стрелами всех детей Ниобы, которая от горя окаменела и была превращена Зевсом в скалу, источающую слезы.

13

Аллюзия на знаменитые «Духовные упражнения» Игнатия Лойолы (1491–1556), основателя ордена иезуитов.

Content

Эдит Уортон
Риф, или Там, где разбивается счастье

Книга I

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Книга II

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Книга III

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

Книга IV

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

Книга V

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

~

Примечания