Александр Холин

Ослиная Шура

(мистико-мегалитический роман)

Недалеко уж этот срок

и эта вечности дорога…

Припомни мудрый тот урок:

«Познай себя – познаешь Бога».

Познай откуда ты и кто,

Зачем пришёл, куда идёшь;

Что ты велик – и ты ничто,

Что ты бессмертен и умрёшь.

афонский монах Виталий 1905 г.

Что же такое православная мистика? Это совершенно обособленный духовный воздух, атмосфера Божественного мира, сверхчувственное и сверхразумное постижение его.

Александр Трапезников

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Глава 1

– Проклятье!

Автоматические двери супермаркета послушно открывались и закрывались по сигналу фотоэлемента. А тут, то ли сам фотоэлемент проморгал, то ли ещё что, но двери вдруг ни с того ни с сего начали закрываться. Автоматические створки смаху ударили своими резиновыми оборками высокую девушку в тёмных очках и небрежно накинутой на неупитанное тело газовой хламиде, расписанной аляповатыми абстракционистскими находками.

– Проклятье! – снова выругалась девушка, потому как ударом её отшвырнуло в сторону прямо на невысокого гладенько-гаденького господина с пузатой бутылкой «Шато-Лезьер Турмалин» и коробкой конфет в руках.

– Осторожней, девушка! – недовольно буркнул мужчина.

– Что не видишь, идиот? Я же не нарочно!

– Во-первых, что я должен видеть? – возмутился мужчина. – А во-вторых, почему вы хамите?!

– Я!? – поперхнулась девушка.

– Вы, вы, – кивнул парень. – Я чуть было бутылку не разбил из-за ваших пируэтов. Она стоит чуть дороже, чем «Жигулёвское».

– Подумаешь, неженка! – девушка приспустила тёмные очки, взглянула поверх, словно строгая училка на нашкодившего первоклашку. – Бутылку французского пойла урвал по случаю! Алкоголикам не место в нашем передовом обществе! Даже распивающим импортные коньяки.

– Послушайте, милочка! – уголки губ чувственного рта мужчины опустились вниз, а припухлые чисто выбритые щеки затрепетали от негодования, как у хомяка, расправляющегося с зерном. Тем более, что своей белой рубашкой, прикрытой клетчатым пиджаком, он живо оттенял свою хомяковскую мордочку, привыкшую к пережёвыванию драгоценных зерновых с раннего детства. – Я с вами брудершафт не пил и детей не крестил. Чего вы хамите?

– Вот детей нам только и не хватало! – снова съязвила девушка. – Да ты, любезный, скорее всего, на это вовсе не способен. Сначала грудь подбери, – она ловко шлёпнула парня по выпирающему брюшку, – а о детях пусть мужички помоложе заботятся.

С этими словами девушка повернулась, и дверь беспрепятственно на этот раз пропустила её в тёплые и густые июльские сумерки. Однако происшествие не осталось не замеченным. Пять-шесть посетителей да кассирша с квадратными то ли с перепою, то ли с недосыпу глазами в кокетливом накрахмаленном гипюровом колпачке с интересом наблюдали мизансцену, словно стайка зрителей в остросюжетном русском театре.

Парень обескуражено смотрел вслед своей обидчице, потом подхватился, бросился догонять экстравагантную девицу, отправившуюся, судя по всему, на опустевший к этому времени пляж пруда в Крылатском. Единственный на всём пляже фонарный столб, освещающий такую же сиротливую кабинку для переодевания, послужил девушке пристанищем на этот вечер.

Вообще-то тутошний пруд считался самым спортивным на всю Москву, но местные жители Кунцево и Крылатского постоянно пользовались водоёмом совсем не для спортивных целей. Здесь её и догнал давешний незнакомец. Она посмотрела на неожиданного преследователя, удивлённо приподняла бровь, но ничего не сказала.

– Я вот тут подумал…, – промямлил парень.

– Ты ещё и думать, способен? – улыбнулась девушка. – Так сразу это по тебе не очень-то заметно.

Её преследователь стушевался, беззвучно шевеля губами. Глаза парня случайно воткнулись в плакат, висящий как раз под фонарём, на котором была жизнеспасительная надпись о категорическом исполнении правил не заплывать за буйки. Что поделать, жива у нас плакатная Россия! А парень, набрав в лёгкие воздуха, как будто перед прыжком в омут, выпалил:

– Давай выпьем, а?

Девушка, забавляясь смущением преследователя, решила всё же сменить свой обезоруживающий цинизм на милость и снова улыбнулась:

– Французский коньяк из горла? А на закуску хвост селёдки?

– Да нет, – возразил парень. – У меня вот конфеты. В общем-то, хоть спиртное из горла, но неплохая закуска.

– Ах, конфеты! Это еще, куда ни шло.

Девушка по-хозяйски взяла бутылку, свернула пробку и, ничуть не смущаясь, сделала несколько глотков прямо из горлышка. Передохнув немножко, мотнув для смелости головой, сделала ещё пару глотков.

– Класс! – резюмировала она, передавая бутылку парню.

Конфеты «Зодиак», послужившие закуской этому пьяному экспромту, заинтересовали девушку: она взяла в руки коробку и, разглядывая астрологические изображения созвездий, отпечатанные золотистой краской по чёрному полю, спросила:

– А у тебя какой Зодиак?

Парень также взял конфету из коробки после глотка коньяка, уже более уверенно глядя на собеседницу, ответил:

– Телец. Знак земли. Так что мужчина хоть куда!

– Телок. Я так и думала, – захохотала девушка. – А звать-то тебя как, Телёнок? Или ты никакого другого имени не имеешь?

– Роберт, – опять смутился тот.

– Телёнок Роби, – подытожила девица, – ну, что ж, подходяще. Будешь моим рыцарем, Роби?

Не дожидаясь ответа, она скинула с себя абстрактную хламиду и предстала перед вконец обалдевшим Телёнком в прекрасном наряде нашей праматери Евы. Причём, даже без фигового листа – вероятно потому, что на этом пляже фиги пока ещё не росли, да и ночь плотным кольцом укутала окраину столицы, так что по непролазной темени и лопухов-то найти было невозможно.

– Пойдём купаться, рыцарь, – снова засмеялась девушка.

Лёгкой походкой, чуть изогнувшись, поправляя на ходу волосы, как умеют это делать исключительно женщины, она отправилась к воде, похожей в столь поздний час на застывший кусок пресноводного обсидиана. Только где-то далеко, на самом дне этого величественного смоляного монумента спрятался недремлющий ведьмин глаз жёлтой луны, не упускающей из своих цепких когтей ни одной души человеческой, обожжённой огнём любовным или поцарапанной страстью неистовой. Девушка с маху кинулась в воду, разбив на миллионы искринок отраженье луны и пустив бурную вспененную волну по спокойному ещё несколько мгновений назад чёрному зеркалу воды.

– Догоняй, рыцарь! – махнула она рукой и поплыла брассом в спешащую навстречу темноту.

Роби начал было снимать рубашку, но потом почему-то передумал купаться и несколько минут стоял в нерешительности. Он снова принялся застёгивать рубашку, но оборвал сразу две пуговицы.

– Тьфу ты, – сплюнул он, – как пацан. Что за дела?

Парень присел под фонарём, уничтожая «смелость» из бутылки и размышляя над случившимся приключением. Где-где, а на Руси добрый молодец, если он действительно добрый, всегда к напитку смелости прибегает, прежде чем… или до того, как… или после, как до того…

Во всяком случае, девица никуда не денется: её единственная одёжка лежит неподалёку, растёкшись по песку небольшой тряпочной лужицей, так что… А что? Без одежды не уйдёт? Скорее всего, может удрать и без одежды. Такая авантажная всё может. И он напряжённо пялился в чёрную воду, ожидая появления новой знакомой, словно Афродиты из около океанской глазури.

Меж тем девушка, вдоволь наплававшись, выбралась на берег, вошла в светлый круг фонаря, послушно осветивший смуглое девичье тело с ещё не успевшими скатиться на песок каплями чистой воды. Краем глаза девушка следила за новым знакомым, причём даже не очень спешила напяливать свою разноцветную хламиду. Что поделать, дамам иногда нравится шокировать мужчин.

Она вытянула из своей сумки большое пушистое полотенце, принялась старательно вытираться, наблюдая в то же время Телёнка. Причём с удовольствием отметила, что нравится ему до безумия. Как это узнают женщины, наверное, навсегда останется тайной за семью печатями.

Тем не менее, Робик был готов. Готов ко всему, что ни попросят. Ну и что? А нужен ли он? В общем-то, вроде не беден и где-то даже чуть красив. Лысина и брюшко не беда – наоборот, свидетельствуют о материальном благе. Остальное можно из него сотворить, слепить, склеить, никуда не денется. Посмотрим. Надо его ещё пару раз на всякий случай шарахнуть нового поклонника моветонным поведением.

– Роби, а что ты на меня пялишься, как на что-то до сих пор невиданное и неизведанное? – начала она. – Обнажённых женщин не видел?

– Знаешь, женщины, словно дети малые, – парировал он. – И не удивительно, что мужики иной раз теряются от пристрастия незнакомок к разным необычностям.

Шура кивнула головой – ответ ей явно понравился, поскольку девушка сама считала себя конченым циником и ценила это в других. Правда циничность Шурочки происходила, скорее, от слабости, как банальнейшая форма самозащиты, но признаваться в этом, да ещё себе самой! Нет уж, увольте.

Она повернулась к Телёнку спиной и снова принялась вытираться полотенцем. Потом по-кошачьи изогнулась, плеснув волной мокрых волос, которые непроизвольно коснулись щеки Роберта.

– Скажи, нравлюсь я тебе? – снова выпрямилась девица, приняв позу обнажённого манекена.

Мужчина не выдержал откровенного заигрывания: притянул девушку к себе, впился жадным ненасытным поцелуем в губы, пытаясь сломить силу её сопротивления, может, даже притворную.

– Моя! – единственное, что мог прохрипеть он. – И будешь моей. Я тебя никуда не отпущу!

Девушка ловко выскользнула из рук поклонника, подцепила свою хламиду, накинула её и обернулась к Роберту:

– У-у-у, какие у нас глазки! Прямо как у бычка перед любимой красной тряпочкой, – соблазнительница закинула на плечо пляжную сумку и протянула растравленному мужчине руку. – Идём, мой прекрасный рыцарь, твоя Дама Сердца желает поклонения и преклонения. Меня можно проводить до метро или немножко дальше, если хватит смелости. Не возражаешь? Кстати, совсем забыла сказать, меня зовут Александра, Сашенька то есть. Но ты можешь звать меня просто Шурой. Это имя мне нравится.

И она, подхватив Телёнка Роби под руку, потащила его в рассыпающийся многоцветием неоновых огней город к ближайшей станции метро «Молодёжная». Оттуда на метро до дома было ехать всего ничего, а если поймать такси, не больше десяти минут. Для Москвы – это не время. Но девушка любила кататься на метро.

– Похоже, ты не из нашего района? – подняла девушка глаза на нового знакомого. – Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься, – хмыкнул Телёнок. – А что, это имеет какое-то значение?

– Просто я люблю свой район, даже знаю историю Крылатского.

– Историю? Это любопытно.

– Даже очень, – согласилась Шура. – Наше Крылатское когда-то Крылецким именовалось, то бишь, крылечком для забугорных нехристей. И здесь гости дожидались царского благоволения явиться пред светлые очи.

– А ты, похоже, в царском приказе урядником числилась? – весело ухмыльнулся Телёнок. – Или это твоя пра-пра-прародительница?

– Может быть и так, а, может, и не очень так, – подхватила девушка. – Кто ж его знает? Во всяком случае, ты как незваный гость ко мне пожаловал. Вот я и думаю: казнить или миловать?!

– Казнить нельзя помиловать! – откликнулся Роби. – Только исключительно без всякой запятой должно быть написано.

– Так и сделаем, – согласилась девушка.

Шурочка жила во втором этаже фешенебельного кирпичного дома, выполненного по особому проекту особого архитектора, о чём любили сообщать случайным посетителям и друг другу окрестные бабушки. Дом находился возле Киевского вокзала, одним боком своим, глядя прямо на торговый концерн «Европейский», что было довольно далеко от Крылатского, и купаться туда она выбиралась не часто.

Шурочка родилась в западном пригороде, когда этот район ещё не считался Москвой, но и не был уже Крылецким для именитых гостей. Девушку сюда привлекала память детства. Сейчас она жила гораздо ближе к центру, только искупаться там было негде. А водоём Крылатского лучше всего подходил для купания и здесь было довольно тихо.

Соседство же торгового центра и не засыпающего вокзала не могло похвастаться тишиной. Наоборот, Торговый Дом «Европейский» занимал всю привокзальную площадь столицы. И это архитектурное изобретение Зураба Церетели сначала покоробило соседей-художников, но потом примирило всех, хотя бы тем, что площадь Киевского вокзала становилась значимой, постепенно превращалась в реальный центр Москвы, а, значит, и всей нынешней России.

Правда, оставалось всё так же исторически нетронутой Красная площадь вместе с возлежащей в Мавзолее неприкасаемой мумией, которую земля пока ещё не принимала, но торговля неусыпно отвоёвывала жизненно необходимое важное пространство столицы, неукоснительно превращая Москву в Москвабад, огромный грязный международный рынок.

В результате когда-то красивый уникальный город мира неуклонно становился стандартной перестройкой или перекройкой стандартной современной Европы, которая могла похвастаться только украденными из «непредсказуемой» России мыслями и любопытными изобретениями.

Архитектурные изыски возвращались назад в Россию под неусыпным вниманием венгров, турок и югославов, покупающих у московского мэра «мерские» места для застройки. И столица медленно, но верно превращалась в американизированный строительный шаблон, сверкающий зеркальными слепыми стенами.

А дом, где жила девушка, раньше был всего-навсего дипломным проектом одного из знакомых Шурочки, но воплотить в жизнь дипломный проект – вещь нереальная, если не сказать фантастическая во времена партийной совдепии. И кабы не всемогущий папочка будущего архитектурного светила, лежать бы этому дому по сю пору в чертежах да расчётах. Но дом действительно получился удачным в отличие от заграничных шаблонов.

Две комнаты на разные стороны с обособленной просторной кухней не доставляли хозяйке никакого неудобства. Скорее наоборот: все знакомые, впервые пришедшие в гости к Шуре, отмечали удобство планировки и диковинный уют.

Девушка любила своё жилище, пещеру, замок, асьенду и просто мастерскую:

в зависимости от настроения квартира каждый раз называлась по-разному. Поэтому убранство жилища всё время менялось, подчиняясь незаурядным выдумкам хозяйки.

Сейчас квартира была помесью джунглей и салона экстравагантного художника.

На самом видном месте стоял мольберт с незаконченной работой, на которую до поры художница накинула обрывок холста. Вероятно, то, над чем она работала, не должно было мешать и отвлекать от других домашних дел.

Прямо посреди залы, не считаясь с лакированным паркетом, вальяжно разместился настоящий берёзовый пень. Его обнимала передними лапами шкура бурого медведя: положив свою топтыжью шерстяную голову сверху на пень, она уставилась бездумными стеклянными глазами в противоположный угол комнаты, где в зарослях китайского бамбука притаился обширный водяной матрац хозяйки – последний писк мебельной моды и Шурочкина гордость.

Стоит обмолвиться, что ещё утром хозяйке матраца приходила в голову крамольная мысль: а выдержит ли импортное водяное чудо русский темперамент сексуальных отношений? И тут как на грех подвернулся Телёнок. Шурочка не то чтобы часто заводила романы и пускала в постель к себе кого ни попадя, но у художников происходит иногда такой бзик. На то они и художники – гламурная[1] богемия или богемная гламурия!

Писатели, например, тоже частенько любят изображать себя художниками. Художниками слова. И наоборот: некоторые художники пускаются в мемуарные россказни. Когда человек занимается не своим делом, то есть, садится не в свои сани, это не приводит ни к чему, кроме как к очередному возлиянию «за воротник». Именно это происходит довольно часто по случаю презрения к не понимающим и не ценящим творческого гения. И талантливый человек, возомнивший себя гением, опускается до обыкновенного прожигания и пропивания жизни.

Надо сказать, что Алексей Гиляров, позапрошлогодний морганический муж Шурочки, тоже был из числа то ли несостоявшихся художников, то ли непризнанных писателей. Но скорее всего, был ни тем, ни другим. Только считал себя обязанным пропадать в Центральном Доме художника на Крымской набережной с тем, чтобы набираться там умных образов, мыслей, бомондовых связей, но всё это обычно превращалось в обыкновенную сермяжную пьянку с сомнительными знакомствами.

Тем более, что Алёша не был официальным мужем, а так… У Гилярова в жизни всё сходило на «так» и на «авось пронесёт». Он считал, что настоящая семья никогда не скрепляется навсегда красивым чернильным штампом в паспорте. А без венчания или простой гражданской регистрации – это как правило тоже ни к чему настоящему не приводило.

Говорят, что женатые мужчины живут дольше, но это только кажется, потому что у женатых год за два идёт по всемирному стандарту. Вот Алёшенька и берёг себя: ведь любовь, обычно, проходит, а человек, тем более творческий, должен выглядеть!

Чтобы не впадать в панику или депрессию, мужчинский стресс нужно регулярно смывать, то есть обмывать себя до посинения. Этого так называемый муж старался не пропускать. А как-то раз он даже решил – так и быть – прихватить свою подружку на очередное гульбище, вдруг и она приобщится?! Ведь Шурочка тоже хочет выглядеть художницей, а какой из женщины художник, тем более без поисков истины на дне двухсотпятидесятиграммового стакана?! Пусть приобщается к сотолпному причастию. Тем более, в этот раз Алексей собрался посетить не «малину» художников на Крымской набережной, а Центральный Дом Литератора. Этот Дом являлся презентабельным местом сборища таких же неординарных личностей как художники или музыканты.

Осенняя Москва улыбалась им тёплым октябрьским солнцем, изредка кружащимися в безветренной амплитуде вечернего города кленовыми листьями и просто приветливыми лицами прохожих. Знаменитое заведение встретило их толпящимся вестибюлем, где среди пузатых колонн, обклеенных афишами, встречались знакомые и незнакомые писатели, заводились нужные и не очень разговоры, знакомства, либо звучал пустой попутный трёп с обсуждением писательских амбиций. Впрочем, всё было как всегда.

Шура прошла со своим временным мужем мимо афишных тумб и в глаза бросилась завлекающая надпись: «Татьяна Визбор. Творческий вечер с участием…» далее более мелким шрифтом значились участники представления. Для встречи с Татьяной на творческом вечере люди поднимались на второй этаж в конференц-зал, а те, кто пограмотнее, спешили в ресторанную мешпуху[2] или в элитное подвальное кафе.

– Это родственница Юрия Визбора здесь выступает? – поинтересовалась Шурочка.

– Не знаю, – пожал плечами Гиляров. – Вряд ли. Скорее всего, однофамилица. Но звучит классно! Самое отрывное, если эта певица окажется к тому же художницей, поэтессой и композитором в одном лице. Три в одном флаконе – это сейчас так модно, так гламурно!

Вдруг стеклянные двери в конце вестибюльного зала открылись и двое ресторанных вышибал в смокингах вытащили под белы рученьки вырывающегося мужчину. Шура так и остолбенела, вцепившись в рукав Алексея. Что-что, а никакого дебоша в таком месте девушка не ожидала увидеть. Ведь Центральный Дом Литераторов – это не какая-нибудь забегаловка! Недаром писателей и журналистов всегда причисляли к касте правительства. А тут охранники применили не дюжую силу и под руки как обожравшегося пивом пацана!

– Я этого гада всё равно пришибу! – закричал хулиган.

– Ба! Никак Трапезников опять набедокурил! – хмыкнул Гиляров. – Ну, этот может! Такого отмочит, мало не покажется!

– Ты его знаешь? – удивилась Шура.

– Кто ж Сашку Трапезникова не знает? – хмыкнул Алексей. – Это один из самых писучих нынешних писарчуков! Кстати, о трагике Трапезникове и юмористе Юрочке Петухове ходят довольно гламурные сплетни. Ты слыхала про очередной пленум Союза Писателей? Нет? Ну, тогда слушай, что здесь происходит из первых рук. Когда шёл последний пленум Союза Писателей, то Саша Трапезников и Юра Петухов оказались здесь же, в ресторане Пёстрого зала за одним столом. Трапезников замогильным голосом говорит Юре Петухову:

– Кранты, старик! Пленум наверху в зале заседаний идёт полным ходом, а нас не пригласили! Забыли!! Не помнят сволочи!!!

На что Юра Петухов, который только выпустил роман, где описывает, как нагло продавали Россию Ухуельцын и Перепутин, усмехнувшись, отвечает:

– Нет, старик, помнят! Поэтому и не пригласили! Боятся нас с тобой, так что давай помянем их, грешных!..

– Я был однажды дома у Александра Трапезникова, – продолжал вспоминать Гиляров. – Захожу, а из прихожей видна ванная, потому что двери открыты настежь. Но в прихожей валялась не одна сотня пустых бутылок из-под шампанского, которое вылито было прямо в ванну. Для чего? А в шампанском какая-то девица в это время купалась. Вот такая у него широкая натура.

Причём, Трапезников пишет довольно неплохие романы, – продолжил Алексей. – Да вот беда, связался он как-то с прохвостом Сибирцевым. Представляешь, тот, после пятого стакана принялся жену Сашкину ломать. Хорошо Трапезников не опоздал и несмотря, что не драчун, выкинул писателя Сибирцева из квартиры. Хотя Сибирцев такой же писатель, как я Брежнев.

– Как же так?

– Очень просто, – словоохотливо объяснил Гиляров. – Говорят, он вовсе не москвич, а в столицу прибыл под фамилией Братанцева, сменив её более благозвучную Литвинцева. Занимался какими-то довольно тёмными делами. Потом, женившись на москвичке Щербаковой Ольге, взял фамилию новой жены. И, – О! Как это трагично! – закатил глаза Алексей. – О! Как это похоже на родную совдепию! Короче – Ольга не перенесла замужества и покончила с собой. Сплетничают даже, будто бы выбросилась из окна. Все говорили, что любящий муж помог, но ему удалось отвертеться. Он умудрился усыновить мальчика погибшей бывшей жены и замял прямое убийство человека. Конечно, без вручений приличных сумм тут не обошлось, но лучше уж часть денег потерять, чем париться на магаданских нарах. Более того, Щербаков за отдельный взнос куда надо и сколько надо опять сменил фамилию и стал писателем Сибирцевым!

– Писателем?! – округлила глаза Шурочка. – Неужели писателем может стать любой проходимец?!

– Не любой, – ухмыльнулся Алексей. – Но проходимец может. Например, в последнее время московского читателя терроризирует Юрий Поляков. У него все романы попахивают откровенным педофильством. И поскольку он главный редактор «Литературки», то печатают и рассылают эту порнографию по библиотекам, дескать, пускай юные читатели осваивают литературу своего поколения. Важно не то, чтобы тебя читали взахлёб, а чтобы издали! Эта догма будет жить в России ещё косой десяток лет! Одно только радует: в председатели нынешнего Союза Писателей избрали человека неподкупного – Геннадия Иванова. Он на презентации какой-то книги Сибирцева сказал во всеуслышанье, мол, произведение Сибирцева достойно только того, чтобы прочитать и выкинуть, или сжечь! Хотя о книгах Полякова ничего не говорит. Иногда сказанное слово оборачивается иносказанием.

В общем, пойдём в ресторан. Там, наверное, Сибирцева увидим, или ещё кого-нибудь.

Пёстрый зал в ЦДЛ считался исключительно историческим местом: здесь на стене в каком-нибудь пёстром пятне обычной масляной краски можно было наткнуться на классическое назидание настоящего классика:

«О, молодые, будьте стойки при виде ресторанной стойки!».

На что в другом пятне молодые, но тоже не менее гениальные, тут же откликались:

«О, старики, держитесь стойко в тисках грядущей перестройки!».

Давно запечатлённые надписи редко возобновлялись или реставрировались, но всё написанное считалось официозом Пёстрого зала. Любопытно, что всё это сохранилось не тронутым при дружном окапитализировании Цэдээловского ресторана. Поэтому Шурочка могла вдоволь любоваться шедеврами советских мыслителей пера и кузнецов человеческих душ, регулярно собирающихся здесь для авантажных возлияний. Вечер в Пёстром зале тогда начался довольно чинно, но пропорционально количеству выпитого проявлялось качество художников слова. Им не надо было чувствовать настоящую сцену под ногами, когда вокруг столько свободных ушей!

Сначала пили всяк в своём углу по интересам, не очень-то досаждая другим. Потом, незаметно для себя и окружающих, художники слова повадились посещать другие столики и публично читать стихи вовсе не для того, чтобы их послушали, а только ради того, чтобы публично выступить и блеснуть на фоне не слишком выдающихся и блестящих.

Несколько столиков писатели сдвинули вместе, организуя тем самым уже не угол, а целый клуб по интересам. На другом конце зала тут же организовали другой клуб с другими интересами и запросами, куда и подсел Гиляров вместе с Шурой. Ещё через какое-то время один из классиков, встав в театральную стойку, выкинул правую руку вперёд, как достопамятный Владимир Ильич Ульянов-Бланк, и провозгласил взбаламутивший всех тост, возопив к литературной братии:

– Мужики! Земля горит! Я вам говорю, жиды Рас-сею продали! Всю по частям, я вам говорю!

– Смотри, – шепнул девушке Алексей. – Перед уважаемой публикой выступает тот самый Сергей Сибирцев. Хотя самая первая его фамилия была, наверно, не Литвинцев и не Братанцев, а Литвинзон или Брутерман. Красота!

Из другого клуба по интересам тут же переспросили, усиленно напирая на «р» и активно грассируя:

– Простите, а не подскажете ли, любезный, когда и куда за своей долей зайти можно?

Самое удивительное, что вскоре оба оратора вместе с нализавшимся Гиляровым оказались под одним столом то ли от количества принятого, то ли от творческих поисков залежалой истины, но Шура не стала их беспокоить, подсказывать фабулу советско-еврейского бестселлера. Она просто ушла по-английски. Пусть пишут, на то они и художники… то есть, рисуют, на то они и писатели…

От нечего делать или от настигшей её грусти Шура решила прогуляться по Садовому, зайти на Новый Арбат – на людей посмотреть, себя показать. Идя к Никитским Воротам, девушка, повернув за угол, но с разбегу уткнулась носом в чью-то грудь обтянутую кожаным пиджаком. Мощный обладатель кожаного пиджака ловко прикрыл рот девушки не менее мощной ладошкой и затащил в парадное какого-то дома. Всё произошло так быстро, что Шурочка не успела ни сообразить, что к чему, ни крикнуть, ни пискнуть. Даже испугаться не успела.

– Тихо, Татьяна Юрьевна. Тихо, – пророкотал широкоплечий верзила. – Вам ничего не сделают, если будете умницей.

В полутёмном подъезде оказался ещё кто-то. Этот кто-то бесцеремонно облапал пойманную жертву, обшмонал карманы модного женского плаща, а заодно больно ущипнул попу. Шурочка дёрнулась, но в мускулистых руках «кожаного» она была как муха в паутине.

– Тихо, я сказал! – снова рыкнул «горилла». – Не дёргайся. Иначе я за здоровье твоё не ручаюсь.

Шурочка затихла. Она даже сказать нападающим не могла, что бандиты на сей раз, ошиблись, что никакая она не Татьяна Юрьевна.

Следующие пять минут у бандюг пошли на знакомство с дамской сумочкой. Пока кожаный сжимал девушку мощными клешнями, его меньшой собрат выпотрошил сумку на подоконник. Вместе с помадой, духами, пилочкой для ногтей, кошельком и прочей мишурой из сумочки вылетел паспорт. Меньшой брат «гориллы» раскрыл документ, зажёг фонарик, поскольку света от лампочки под потолком не хватало, и через минуту взвизгнул на всё парадное:

– Идиот! Это не дочка Визбора! Её фамилия – Ослиная!..

– Не может быть! – рыкнул кожаный. – Дочка Визбора в этом плаще была. Таких по Москве больше не сыскать…

– Не сыскать? – опять завизжал низкорослый. – Лопух! Глянь паспорт, вонючка! Тебе с такой башкой только навоз в коровнике убирать, а не девок выслеживать! Доверься дураку – сам дураком станешь!

Горилла потянулся одной рукой к документу и Шура, почуяв свободу, успела пустить в ход зубы.

– У-у-у, падла! – зарычал бандит и ударил девушку по голове. – Ты кусаться! Я тебе зубы повыбиваю, сучара!

Кожаный явно не рассчитал силу удара. Жертва его беззвучно и тихонько сползла по стеночке, теряя сознание. Незадачливые бандиты ещё пару минут полаяли в сердцах друг на друга и, наконец, вышли из подъезда. Шура тоже недолго оставалась валяться на зачумлённом давно уже немытом полу.

Сознание всё-таки вернулось и она не сразу, но смогла подняться, уцепившись за доску подоконника. Постояла немного, потом, отряхнула бывший когда-то модным плащ, мигом превратившийся в вонючую подъездными амброзиями тряпку, собрала с подоконника потроха сумочки, отметив, что не тронут кошелёк, и подалась вон из приветливого полного убийственными приключениями парадного. В больной голове свербело только одно: добраться до дому. Скорей! И – в ванную!

А на утро она вспоминала вечернее приключение, лишь досадливо морщась, и трогая на голове шишку от удара. Надо же! Бандиты перепутали её с дочкой Юрия Визбора! Но кому эта певица так могла насолить, что её вылавливают наёмные проходимцы? Что нападающие были наёмниками, Шура не сомневалась. Иначе не ошиблись бы. Девушка почувствовала себя по-человечески только оказавшись дома. Берлога всегда была для девушки надёжным спасительным таинственным островом.

Наша парочка ввалилась в Шурочкины островные джунгли, весело болтая ни о чём, но с каждой секундой всё более ощущая какую-то возникшую меж ними то ли связь, то ли зависимость. Только сейчас им было недосуг разбираться в нахлынувших, наехавших, навалившихся чувствах, а тем более что-то анализировать. Они были счастливы той безответственной свободой пьяного, безоговорочного пофигиста, когда все дела, ситуации, проблемы не имеют никакого значения. Когда на первое место выступает незримая потаённая страсть ни о чём не думать, напиться, забыться, отдаться, расслабиться, расплыться лужей по паркету.

Именно в такие мгновения человеческой жизни становится драгоценным мимолётный взгляд партнёра, или лёгкое касание, доводящее до сумасбродства. Да мало ли ещё какие проблемы! Важно, что всё это было, присутствовало, чувствовалось. Кто знает, может, как раз в такой момент Нарцисс произнёс свою историческую фразу: «Остановись, мгновенье!». Уже не важно, что влюблён он был только в себя, только в кажущуюся ему неповторимость своей физической оболочки. Но это было! Было! Иначе не было бы исторической фразы.

Экстравагантность квартиры не уступала экстравагантности хозяйки, поэтому Роберт, едва оглядевшись, сумел вымолвить только:

– Ого!

В его устах такое восклицание значило многое. Даже очень. За свою разноцветную жизнь искателя приключений и не безбедного существования на рынке авантюристов крупного масштаба, он повидал многое. И если обстановка Шурочкиного острова произвела на него впечатление, значит, творческий вкус у хозяйки был не ординарен.

Поцеловав девушку – надо сказать, что такой способ сближения сердец пришёлся по вкусу обоим, – Роберт прошёл в залу, разглядывая мелкие безделушки, чеканку, небольшие акварельки, развешанные в беспорядке по стенам среди пробегающих по обоям настоящих лиан с лаковыми малахитовыми листьями глубокой зелени.

Из всего Шурочкиного китайского-индийского рая лианы считались, чуть ли не самой ценной ценностью, потому как значились настоящими, завезёнными «оттудова», то есть самыми забугорными. Естественно, что хозяйка гордилась этим, а когда увидела, что Робику лиановые побеги откровенно понравились, сердце девушки ещё больше оттаяло.

Во всяком случае, сколько можно быть одной и можно ли? Да, есть работа! Да, Шура считала себя самодостаточной! Но когда человек один – он, словно птица бескрылая, словно подранок, потерявший стаю. Самостоятельный, очень уважаемый, но никому попросту не нужный отщепенец. Поэтому одинокий человек всегда мечтает о ком-то, кто поймёт и оценит, что одиночество хорошая вещь и сумеет променять эту хорошую вещь без претензий на глупую и никчёмную собственную свободу.

Пока Роби осваивался с неосвоенным и знакомился с незнакомым ещё внутренним миром Шуры, она уже успела упорхнуть на кухню, сварить кофе, даже организовать на полу вокруг пня что-то вроде небольшого неформального сейшена, благо, топтыжья шкура была не против и хитро посматривала на гостя стеклянными глазами.

– Я к кофею предлагаю ещё коньячку немножечко. Не возражаешь? – пригласила она гостя, разливая по бокалам армянский «Арарат». Роби не возражал. Он уселся по-турецки возле шкуры, на которой сибаритствовала его подружка, взял бокал, принялся выцеживать из не шибко соображающей головы тост, поскольку надо же за что-то выпить:

– А сейчас выпьем за… э-э-э… чтобы…

– Чтобы стоял, и деньги были! – захохотала Шура.

Роби очередной раз поперхнулся, но надо отдать ему должное – быстро справился с собой, снисходительно улыбаясь, поддержал тост хозяйки:

– А что, самое время!

Они пили армянский коньяк, закусывали поцелуями, пока оба не оказались, в конце концов, рядышком на медвежьей шкуре, в её косматых объятиях. Иногда Шура в мечтах представляла встречу с желанным именно такой, или ей только казалось, что раньше когда-то приходили полузапретные видения о такой встрече – это не важно. В данный момент важным было то, что желанный сидел рядом, послушен, влюблён и чертовски доступен! По крайней мере, в данный момент. Этого и хотела Шура.

Она с наслаждением, граничащим с необъяснимым восторгом, упивалась почти забытым запахом мужского тела, будившего в ней самые сокровенные, самые похотливые вольготные желания. До сей поры, эти желания даже не мечтали овладеть сознанием девушки, и существовали, загнанные на задворки подсознания. А теперь, подкреплённые фантазией художника и чувствительными запахами, они рвались наружу, обнажая свою свирепую жадность и неутолимый голод, требовали воплощения в жизнь, чтобы исполнить радостный ритуальный танец на сплетённых воедино телах.

Шурочка стала с нетерпеливостью измученного жаждой путника, одолевшего ненавистную пустыню, срывать с этого источника живительных наслаждений одежду, впилась в его обнажённое мускулистое плечо мелкими хищными зубами очумевшей мурены. К тому же, как свирепая дикая кошка расцарапала гладкую шкуру попавшейся в лапы дичи.

Роберт, не ожидая подобного чувственного садизма, незадачливо крякнул, но вскоре в унисон подружке стал избавляться от ненужных мешающих тряпок, помогая Шурочке также освободится от излишней одежды, хотя для неё это было делом одной секунды. Он снова увидел обнажённое женское тело, красивую высокую и тугую грудь, претендующую на роль девичьей, округлый живот с мелкими шрамами, оставшимися от беременности, и ясно почувствовал клокотавшее в ней онгоновое пламя[3] женского желания. Это было, пожалуй, самое главное. Сжимая в объятиях, целуя, лаская, распаляя её, он не давал, однако, одерживать над собой верх в этом столкновении двух энергий, двух полюсов, двух ипостасей жизни и смерти.

Вскоре, чуть ошалевшие, но ещё не желающие отказываться от нахлынувшей волны сексуальных откровений, они перебрались на Шурочкин водяной матрац, раздольем своим позволяющий проделывать всё, что ещё можно было придумать в технике и тактике секса. Придумать что-нибудь новое было довольно сложно, но оба очень старались и вывернули наизнанку всю свою изобретательность.

Шура так расшалилась, что икона Оранты – Божьей Матери Управительницы, висевшая над матрацем, свалилась на них. И, как ни странно, именно икона их остановила. Даже не остановила, а заставила прервать неутихающее сексуальное священнодействие.

– Осторожней, девочка моя, – Роби взял в руки икону. – Ух, ты!.. Ярославская школа и, кажись, довольно редкого письма. Откуда это? Шестнадцатый век. Уникальная вещица, между прочим.

– Ты в этом разбираешься?

– Чуть-чуть, – поскромничал Роби. – Иконы – одна из моих специализаций. Эта выполнена энкаустикой, то есть восковой живописью, что среди ярославских мастеров в начале шестнадцатого века считалось верхом совершенства. Энкаустику потом переняли и другие иконописцы, но Ярославцев видно сразу.

Шурочка не обратила внимания на эту фразу, вернее, ей сейчас было не до энкаустики или чего-то ещё. Сейчас она владела другой не менее ценной и живой иконой! – это был Телёнок: здесь и сейчас, рядом и неутомимый, ощутимый и послушный, тёплый и ласковый! А Богородица? Богородица – это что-то запредельное, скорее, дань моде, чем реалия или религия. Может быть, она есть или была когда-то, но женщина женщину всегда поймёт и помилует, потому что секс сваливается на женщину не каждый день, тем более такой необыкновенный и захватывающий.

– Божия Мать меня простит, – улыбнулась Шура, – она же, как-никак женщина. Она меня поймёт. И ва-аще, женщинам надо прощать маленькие слабости, пора бы тебе это усвоить. Или я тебе уже надоела?

– Ну что ты, – улыбнулся Роби. – Если женщина хо-о-о-чет, – сфальшивил он. – Во всяком случае, мне с тобой просто хорошо! Здесь и сейчас! Мне наплевать, что будет с нами потом, мне хочется владеть тобой здесь и сейчас!

– Не хочу ничего слышать, тем более слушать, – капризно замахала лапками Шурочка, – хочу тебя. Иди сюда…

Глава 2

Нахальное утреннее солнце доставало Шуру довольно долго, не давая понежиться в объятиях небыли, щекоча её довольно-таки не уродливую мордашку. Прямо скажем: женщиной она была не без шарма и природного неординарного характера, чем очень гордилась. Более того, удивительная эксклюзивность иногда позволяла ей отпускать циничные шуточки в чужой адрес, особенно мужской половины человечества.

И только вчера, впервые за многие годы добровольного затворничества, кое случалось когда-то, но уже не с ней, а с какой-то другой Шурой, которую она не знала, не понимала, да и не любила нисколько, пришла та волна нежности, чуткости, всеобъемлющей радости, какую желает любая женщина в образе принца, короля, или просто любимого.

Иногда женщина становится суфражисткой, но отнюдь не из-за природной вредности, а из-за нехватки внимания от мужчин. Допустим, известная многим ныне Мария Арбатова карьеру сделала именно на призывах женщин бороться с ненавистными мужиками, а сама два раза побывала замужем и дети есть, вот и вся борьба. Таинственное сердце женщины! Но что в нём таинственного, позвольте узнать?

Любая, даже самая стервозная баба сдаётся на милость победителя, если тот будет обладать хотя бы минимальным запасом нежности, не говоря уже о материальной стороне вопроса. Но когда здесь тоже проблем не возникнет, вряд ли от такого принца, короля или просто любимого женщина добровольно откажется. Разве что тот изменит с «бодуна», или просто не устояв под стрелами другой охотницы, вышедшей на рыбалку, схватит и послушно проглотит приготовленную для него наживку.

Вот тут можно ожидать бурь, скандалов, негодований, угроз, клятвенных обещаний отомстить – во всех интерпретациях, видах и вкусах. Человек предательства не прощает, а женщина, говорят, тоже человек, способный на предательство, но никому не прощающий таких ошибок.

В своей жизни Шура когда-то испытала в полной мере и подлость, и предательство. Её бывший муж, которого она справедливо называла морганическим, то есть, тайным и не запротоколированным, никогда не пропускал мимо скользящих юбок, томных взглядов и ненароком оброненных улыбок. Это при всём том, что кроме Шуры у него была ещё и официальная жена, занесённая в протокольный альбом семейного счастья. Некоторые женщины соглашаются даже на такие отношения, лишь бы почувствовать хоть немного любви, а иногда, чтобы просто родить малыша, ведь любая женщина, не испытавшая материнства, может, попросту свихнуться. И мужики этим часто пользуются.

Шура иногда прокручивала в памяти первую встречу с Гиляровым, но не специально, а просто непроизвольно так получалось. Вспоминать прошлое с позиций – «вот я бы никогда сейчас так не сделала…», – было вовсе ни к чему, хотя иной раз оно догоняло и выныривало из волны подсознания как незваный, непрошеный гость. Нельзя о прожитом времени говорить, что прошлое – хуже татарина, как принято считать незваных гостей. Но когда оно неожиданно догоняло и бомбило голову, казалось бы, ненужными воспоминаниями, Шура непроизвольно отдавалась и подчинялась ему так же, как оставшиеся в живых фронтовики: «Вспомню я пехоту и штрафную роту, и тебя за то, что дал мне закурить…». Эти воспоминанья прошлого живут в сознании человека особой, даже обособленной жизнью и приходят всегда как незваные гости.

Зачастую воспоминанья выглядят не очень-то прилично, хотя человек всегда пытается забыть нехорошие поступки, вычеркнуть из жизни все неадекватные случаи. Но именно они иногда возникают незвано негаданно из потустороннего Зазеркалья, как лунная дорожка на воде, как отзвук услышанной ещё в детские годы почти не забывшейся песни.

В жилищном кооперативе художников на углу Брянской улицы и площади Киевского вокзала обитало много разномастного люда, порой, к художникам вообще не относящимся. Таким был её неофициальный муженёк Алексей Гиляров, такими были и его дружки – Кирилл Щипарёв, Алёшка Греков, получивший с лёгкой Шурочкиной руки прозвище «Швондер», и Люда Кадацкая. Собственно, Кирилл Щипарёв случайно познакомил Шурочку с Алёшей.

Да, они жили в соседнем доме, да, Шурочка не раз видела Кирюшу, выгуливающего любимого кокер-спаниеля, и попутно обсуждающего с кем-нибудь из попавшихся со свободными ушами жителей кооператива очередные наболевшие проблемы. Но в компанию дворовых сплетников Шурочка записываться не спешила.

В этот раз острый Кирюшин взор упал на одинокую фигуру одинокой женщины, никуда особо не спешащую, значит, готовую выслушать Кирюшины мысли.

С той поры, когда Шурочка перебралась в дом художников из Кунцево, прошло много времени, но в этом кооперативе люди не очень-то старались знакомиться с соседями. Нехорошей плесенью на общей спокойной поверхности болота художников был только болтливый Кирюша и ещё два-три похожих на Щипарёва «рупора истины».

– Простите, можно вас задержать на секундочку? – полувопросительно обратился к ней Кирюша. – Я часто вас вижу во дворе, но ни разу на собраниях кооператива не встречал.

– Простите, – ехидно передразнила его Шура. – Я должна ходить на собрания, чтобы обязательно познакомиться с вами?

– Вовсе нет, – смутился Кирилл. – Я думал, что каждого жителя нашего кооператива интересует благосостояние именно того места, где он проживает. Не зря же наш жилищный кооператив считается образцовым!

– Образцовым? – удивилась Шура. – В какой же статистической или рейтинговой палате это отмечено? И чем же не устраивает вас наше образцовое жильё, позвольте узнать?

– Очень даже устраивает, – замахал руками Кирилл. – Вот только председатель наш выбран, мягко говоря, опрометчиво.

– Ольга Михайловна? – Шура удивлённо пожала плечами. – Я знаю Богданову давно. Она неплохой художник. По её рекомендации меня взяли в секцию копирования известных картин, за счёт чего я, в общем-то, и живу. Она помогает одиноким, жителям нашего дома, в частности выбивает для них материальную помощь в соцобеспечении. Где и как Ольга Михайловна вам дорогу перебежала?

– Сразу прослеживается непосещение кооперативных собраний! – парировал Кирилл. – Если бы вы потрудились посетить хотя бы какое-нибудь последнее собрание, то у вас сразу пропало бы беззаветное доверие к Богдановой. Да и художница она – так себе, право слово.

– Знаете, любезный, – оборвала его Шура. – Вы, вроде бы, мужчина. А чем постоянно занимаетесь? Я вас вижу только как выгуливающего свою собаку и сообщающего тайные мысли на ушко подвернувшимся слушателям. Богданова, конечно, не известная всем Серебрякова, но я видела её работы и не вам ей кости мыть. Вы, любезный, сами-то можете похвастаться хоть чем-нибудь? Своей работой? Или «перемывание костей» – ваша истинная работа? Всё же, не мешало бы вам хоть немного уважать председателя кооператива. Тем более, что Ольга Михайловна вдвое старше вас.

Шура резко повернулась и направилась к выходу из двора. Но упрямый Кирилл догнал её и извиняющимся тоном промямлил:

– Вы неправильно поняли меня! Ведь нельзя же так – голову с плеч! Лучше приходите сегодня к Алексею Гилярову в шестьдесят первую квартиру. Мы там, в семь вечера собираемся. У Алёши даже жены дома не будет.

После такого своднического заявления Кирилл действительно чуть не схлопотал по своей пухлой улыбающейся роже, обрамлённой лохмами чёрных с химической завивкой волос. Но его вовремя окликнула какая-то «кооперативная» бабушка, и он, кивнув Шуре, помчался делиться с позвавшей его старушкой свеженькими сплетнями о нашкодившей председательнице кооператива.

– Надо же! – досадливо сплюнула Шура. – Настоящий Союз художников с доставкой гадостей прямо на дом! И каждой натурщице – по рюмочке тройного рома за авантажную работу.

Девушка тут же попыталась выкинуть из головы всякую пошлость, видимо, Щипарёв больше ни на что не способен кроме этого. Но Кирюшины слова почему-то не давали покоя Шурочке весь день. Более того, к семи вечера она решила всё же сходить в шестьдесят первую квартиру соседнего дома с тем, чтобы узнать, какие всё-таки революционные маёвки разрастаются в их жилищном хищном кооперативе, как поганки после дождя. Тронуть её никто не посмеет, а вот узнать про сборище не помешает. Да и посмотреть на собравшихся стоит, хоть немного познакомиться с проживающими в непростом кооперативе художников «МСХ-2».

На звонок дверь почти сразу же открылась. Шуру впустил в квартиру сам хозяин. Его девушка никак не могла припомнить, хотя жили в одном кооперативе и в соседних домах. Уж такое наше время, что, порой, люди не ведают, кто живёт с ними на одной лестничной площадке, а тут в соседнем доме! Конечно, Шурочке некогда было разглядывать соседей. Гиляров приветливо улыбнулся и пригласил пройти в комнату.

Шура чуть задержалась в прихожей и неудивительно. Хозяин превратил свою двухкомнатную квартиру в однокомнатную, убрав лишнюю, как ему казалось, перегородку. Но квартира сразу стала нестандартной, необычной и просторной. Возможно художнику, если Алексей был настоящим художником, это было как раз необходимо. Хотя полёт мысли нельзя запереть ни в какие рамки, а тем более квартирные, но, может, художнику расширение замкнутого пространства потребовалось для работы.

В углу зала у глухой стенки примостился стандартный раскладной диван, а второй, но уже не раскладной, зато карельской берёзы, занимал место у другой стены. Меж ними стояли разные помпезного вида кресла и стулья, расставленные, видимо, для гостей. Гостей было не так много. Все они иногда подходили к круглому столу в центре комнаты, на котором красовались разномастные бутерброды и блестели стеклянными боками бутылки с «Вазисубани» и «Киндзмараули».

С противоположного конца комнаты к пришедшей гостье устремился улыбающийся толстенький Кирилл:

– Наконец-то! Как здорово, что вы пришли! Алёша, – обратился он к рядом стоящему Гилярову, – я о ней говорил. Это Александра Ослиная из соседнего дома. Нашего полку прибыло!

– Вы всерьёз полагаете, что я способна воевать в вашем полку? – усмехнулась Шура. – И может ли хоть какая война доставить радость, ведь в любом сражении неизбежны потери?

– Ах, будет вам! – отмахнулся Кирилл. – Алексей всё объяснит. Он это делает гораздо лучше, чем я.

С этими словами Кирилл ретировался в другой угол вместительной комнаты, где несколько присутствующих дам отнеслись к нему более благосклонно. Это было заметно хотя бы потому, как улыбались дамочки, готовя уши под Кирюшину словесную лапшу.

– Не принимайте близко к сердцу его болтовню, – Алексей махнул в сторону Кирилла рукой. – Иногда он такого может нагородить, что сам потом не разберётся, что правда, а что наплёл, но вовсе не со злости.

– Значит, он всё сочинил про Ольгу Михайловну и заманил меня сюда, как муху, прилетевшую на мёд? – обиделась Шура.

– В общем-то, вы пришли не зря, потому что власть в кооперативе надо брать в свои руки, – попытался успокоить гостью хозяин. – Я в двух словах объясню сейчас положение вещей и, думаю, вы со мной согласитесь. Дело в том, что когда СССР уже готовился почить в бозе, государство с лёгкой руки Горбачёва, а за ним и Ельцина, разрешило открывать кооперативную торговлю, что позволило в свободном пространстве под вашим домом открыть множество маленьких магазинчиков.

– Ну и что? – пожала плечами Шура. – Там один из залов принадлежит даже Зурабу Церетели. Неужели плохо, когда художник может спокойно продавать свои работы? Вспомните «Бульдозерную выставку», когда работы русских художников смели железными бульдозерами! Вы хотите вернуть Совдепию, когда за любое нечаянно сказанное слово человеку грозили пожизненные лагеря, когда без суда и следствия сажали писателей и высылали поэтов? Или же мечтаете семенить на поводке у мировой масонской закулисы, где испокон веков разрабатывают планы, как задушить творческую Россию? Вспомните, что многоуважаемые масоны сделали с русским императором Павлом Первым?

– Вовсе нет, я отнюдь не за сотрудничество с заграницей. Я тоже художник и ценю свободу творчества, – пытался оправдаться Гиляров. – Здесь дело в другом. Хозяева торговых точек должны вносить арендную плату за пользование принадлежащей нам территорией. Так?

– Допустим…

– Не допустим, а именно так! – рубанул Алексей рукою воздух. – А денег на нужды кооперативного хозяйства не поступает! Спрашивается, где они?

– Вы хотите сказать, – нахмурилась Шура. – Вы хотите сказать, что Ольга Михайловна присваивает себе чужие деньги? Вы в своём уме? Я не раз бывала у неё дома и могу засвидетельствовать, что наша председательница живёт более, чем скромно.

– Я ничего не имею против Ольги Михайловны, но разобраться в финансовом положении кооператива необходимо! – не сдавался Гиляров.

– Я тоже не против вашего разбирательства, – пожала плечами Шура. – Но я-то вам зачем понадобилась?

– Очень просто! Чем больше жильцов будет переходить на нашу сторону, тем быстрее мы сможем привести дом в порядок!

– Прямо-таки и в порядок? – усмехнулась Шура. – В истории планеты любой из новых монархов сулил народу новый порядок, но это редко у кого получалось.

– У нас получится, – уверенно кивнул Алексей. – Тем более, что наш жилищный кооператив не огромная страна, а всего лишь два дома на Брянской улице. Кстати, вон за столом мой приятель Алёшка Греков сейчас тост произносить будет. Присоединимся?

Шура не видела смысла отказываться, и Лёша вручил ей стаканчик красного «Киндзмараули». К столу подтянулись другие участники застолья, приготовившись слушать тост.

– У одного грузинского царя, – грассируя, начал Греков, подлаживаясь под кавказский акцент, – было три красавца сына. А у другого грузинского царя была красавица дочь. И вот, старший из сыновей первого царя решил жениться на царевне. Но она ему поставила условие: царевич должен на своём коне догнать царевну, обнять её на всём скаку, поцеловать на всём скаку! И только после этого царевич сможет взять её в жёны. Царевич согласился, не сомневаясь, что мужчина должен быть лучшим наездником, чем капризная принцесса. Но его конь оказался намного хуже скакуна принцессы. Царевич даже не смог догнать девушку и его сбросили в пропасть! Повторить попытку брата решил средний царевич. Он долго гнался за царевной на своём аргамаке! Догнал! Обнял! Но не смог поцеловать, и его тоже сбросили в пропасть. Потом решил жениться на царевне самый младший царевич! Он также долго гнался за прекрасной наездницей на своём ахалтекинце, обнял на всём скаку, поцеловал на всём скаку, но его тоже сбросили в пропасть! А за что?! За компанию! Так выпьем же за компанию, дорогие!

– За компанию – грех не выпить! – поддержала его Шура.

Греков изящно поклонился поддержавшей его даме, и вскоре подошёл к Гилярову с Шурой, высказать своё алаверды.

– Благодарю вас за благосклонное отношение, – расшаркался он перед Шурой. – Очень рад, что вы присоединились к нам, ибо тот, кто не умеет собирать купоны с торговцев шерстью, а заодно и с доверившихся жителей, достоин осмеяния.

– Вот как? – Шура с нескрываемым удивлением посмотрела на нового знакомого. – И как же вы собираетесь стричь свои купоны? То есть, сбривать шерсть с доверчивых жителей?

– Всё очень просто, – не растерялся тот. – Давно уже один из наших бывших вождей произнёс золотые слова: «Цели наши ясны! Задачи определены! За работу, товарищи!».[4]

– Любопытно, – хмыкнула Шура. – Из вас, любезный, очень неплохой товарищ Швондер получится! Читали «Собачье сердце» Булгакова? А экранизацию помните? Там Роман Карцев здорово вас спародировал. Посмотрите фильм на досуге, никогда не помешает знать, кто вы и как выглядите.

Прямое высказывание Шуры вызвало смех даже у близких друзей Алексея Грекова, за которым прозвище Швондер с той поры и укрепилось. Впрочем, вечер получился довольно гламурный, тем более, что Гиляров познакомил Шурочку с довольно серьёзным мужчиной Медведевым Риммом Ивановичем. Девушка не знала, какой это человек в обычной бытовой жизни, но как специалист Римм Иванович произвёл на Шурочку огромное впечатление.

Он был профессиональным юристом и обрисовал положение кооператива довольно понятливо и живописно, так что девушка без труда поверила ему.

Мало ли что говорил Гиляров с дружками, но когда профессионал, не особо скрывая, выложил перед жительницей кооператива весь юридический расклад хозяйственных дел, Шура просто поразилась способности этого человека видеть почти неприметные вещи и замечать незамечаемое. К тому же, адвокат обрисовал положение вещей вовсе не в пользу Алёши Швондера и Гилярова. Скорее всего, с точностью до наоборот.

Римма Ивановича пригласили в гости тоже только затем, чтобы заручиться помощью блестящего адвоката в своём лагере. Но этим наполеоновским замыслам, похоже, не суждено было сбыться. Начавшееся знакомство с юристом нарушил тот же Лёша Гиляров, стремившийся познакомить Шуру с другими выдающимися гостями. Второй знаменитой личностью оказался Герман Агеев, широко известный в узких кругах экстрасенс.

Надо сказать, Шурочка с детства очень интересовалась мистикой, магией и астрологией, поэтому новый знакомый сразу же отвлёк девушку от правовых юридических прав россказнями о летающих тарелках, то есть, неопознанных летающих объектах и всякой прилагаемой к ним фурнитуре. Причём, именно из-за присутствия этих двух неописуемых личностей вечер удался на славу. Во всяком случае, Шурочка была очень довольна, что поддалась на уговоры Щипарёва посетить вечерний сейшн, хотя в ряды бойцов с руководством кооператива вставать не собиралась.

Более того, Алексей Гиляров ненавязчиво напросился к Шуре в провожатые, а эти проводы неожиданно закончились утренним чаепитием в квартире Шуры. Много позже девушка просто не могла найти оправданий за вспыхнувшую мимолётную связь. Себя она успокаивала только одним, что нет-де женщин несговорчивых, есть только те, кто уговаривать не умеет. Шура была искренне уверена: связь с Алексеем не может быть продолжительной, тем более, у этого откровенного ловеласа имелась законная жена – Марина Суслова.

Перед Шурой Алёшка рассыпался бисером и давил на жалость, мол, жена-поморка не любит, издевается, к тому же, плоская, как беломорская камбала, и давно уже пора развестись, но… Вот это «но» и объяснило девушке недолговечность связи с залетевшим к ней в постель лохматым шмелём, который прилетает только на душистый хмель, а потом удирает, как цапля серая в камыши.

От беспощадной действительности не скроешься, как ни крути, как ни отмахивайся, хотя стоит ли отмахиваться от совершённого поступка? Если ты получил через случившееся какой-то урок, послуживший отметиной будущих шагов, то это твоя структура, твой жизненный путь, по которому пройдёшь только ты. И только ты, оставляя на пути попутные вехи, сможешь сделать когда-то свой выбор, то есть найти настоящего спутника жизни. Жаль, искать приходится, чуть ли не всю сознательную жизнь, ведь настоящая любовь так редко приходит сразу и навсегда. Большей частью получается наоборот.

К тому же, многие представительницы слабого пола соглашаются на такие отношения, которые принимают форму инертной жизни, диктующей сермяжную безысходность. Женщина, как правило, живёт надеждой, верой в любовь и спешащую к ней радость. Но что может хорошего получиться из половинчатого мужчины, когда он не холоден, не горяч с женщинами, да и в творческом отношении – сущая бездарь?!

Шурочкин теперь уже официальный морганический муж Алексей Гиляров всегда знал, как нужно поступать в той или иной ситуации, знал вообще, как нужно жить на этом свете, был безоговорочно прав во всём. Но поступал почему-то наоборот своим мудрым советам. Если честно, это состояние свойственно почти каждому россиянину: не ищу возможности, чтобы что-то сотворить, а ищу причину, чтобы ничего не делать, к тому же надо обязательно найти стрелочника, на которого можно беспрепятственно свалить все свои грехи и подленькое отношение к людям.

Вдобавок Гиляров для себя решил, будто получил власть над ещё одной покорённой женщиной, и постоянно пытался вогнать Шурочку в какие-то дурацкие рамки с соответствующими понятиями о жизни. Только человек ведь – не робот, даже самый маленький и перестраивать его по-своему, ограничивать какими-то идиотскими рамками, если даже кажется, что это очень хорошо и единственно правильно, просто преступление перед Богом.

Единственное, что ещё удерживало девушку рядом с предсказуемым человеком, выдуманная и сочинённая ей самой совершенно новая игривая поза: когда Алёша дарил ей сексуальный поцелуй, делая гризет,[5] она принималась читать детектив небезызвестной Дарьи Донцовой! Как такое взбрело в голову, Шура сама до сих пор не могла понять, тем более, что к писанине Донцовой она относилась довольно пренебрежительно. Придя к изобретению новой сексуальной позы, почему бы ни потребовать, скажем, Нобелевской премии за небывалый триста тридцать третий способ сексуальных потребностей? Ах, всё так, конечно, но разве человеческая жизнь состоит только из этого?

Связь с Алексеем Гиляровым, не смотря ни на что, продлилась больше года, и он сам бросил Шуру, когда узнал, что скоро станет отцом. Ах, как он выливал «за глаза» словесные помои на голову законной жены, дескать, если бы Марина согласилась иметь от Лёшеньки ребёнка, то только тогда её можно было бы назвать настоящей женщиной, только тогда он смог бы по-настоящему полюбить прожигающую жизнь бездельницу.

Однако, узнав, что Шурочка беременна от него, сразу смылся в подвернувшуюся заграничную командировку, благо помог дядька, офицер Лубянки, имеющий верные связи в дипломатических кругах. Оказывается, Гилярова дети тоже не устраивали, тем более байстрюки, то есть, незаконнорождённые.

К счастью, именно в этот момент Шурочку навестила мама, добротный дом которой находился на Подмосковной Пахре. Мама тоже давно распрощалась с Кунцевским районом, зато в не загаженном ещё Подмосковье чувствовала себя вольготно. Она сразу поняла, что дочь «влетела», и провела политико-оздоровительную лекцию посреди сознания и совести дочери, взяв с неё клятвенное обещание, не делать аборта, потому что такая операция – обыкновенное убийство, прикрытое всякими бытовыми объяснениями, чтоб не портить дальнейшую жизнь.

Девушка сама была против уничтожения ещё не родившегося малыша. Но не могла ответить себе на тут же возникшие бытовые вопросы: как сможет она, несостоявшаяся художница, вырастить и воспитать будущего ребёнка? что сможет дать она младенцу, кроме жизни? не станет ли такое появление на свет для младенца проклятием? не перечеркнёт ли она этим жизнь не только ребёнку, но и себе самой?

Только мама быстро разогнала все наплывающие вопросы одним полновесным словом, не терпящим никаких возражений: рожать! А младенца поможет вырастить мама, тем более, у неё давно уже была мечта – стать бабушкой! Видимо, на воспитание Шурочки она в своё время не могла выделить достаточно времени, а теперь сам Господь даёт ей возможность исправить ошибку и уделить больше внимания приходящему в этот мир человеку.

Как-то раз во дворе Шурочка столкнулась нос к носу с Германом Агеевым, второй знаменитой личностью, с которым она познакомилась на вечере у Алексея Гилярова. Мужчина приветливо поздоровался с ней, как со старой знакомой. Непроизвольно остановившись, Шура чуть было не спросила у экстрасенса, что тот думает об абортах, но их беседе помешал ещё один знакомый голос:

– Ба! Знакомые всё лица!

Шура обернулась. К ним подходил адвокат Римм Иванович.

– Похоже, место встречи изменить действительно нельзя, – улыбнулась девушка. – Ведь я ни с Германом, ни с вами не виделась со дня знакомства у Алексея на вечеринке.

– Ох, Гиляров! – мотнул головой Медведев. – Я, дурак, согласился оказывать им юридическую помощь, а они, вшивые хозяйственники, всё превратили в настоящую революцию с неоправданными жертвами!

– Как так?! – ахнула Шура.

– Вы на своём подъезде объявления читали? – деловито осведомился адвокат.

– Нет, – призналась девушка.

– А напрасно! – воскликнул Римм Иванович. – По всем подъездам вашего кооператива, рвущееся к власти Новое Правление развесило объявления, что нынешний председатель, Богданова Ольга Михайловна является-де уголовной преступницей, и что Новое Правление подаёт на старушку иск в Московский Союз художников, чтобы выгнать её из этого Союза! Да вы почитайте сами! – Медведев указал на дверь ближнего подъезда, где действительно висели какие-то объявления.

– Позвольте, – вклинился Герман. – Я помню, когда из России выгоняли Пастернака, то на Писательском Пленуме один из записанцев тоже вопил во всеуслышанье, что никаких книг Пастернака не читал, но знает, гнать его из Советского Союза надо обязательно, мол, таким не место в передовом Советском обществе! Такое же повторилось и с Бродским.

– Что же это такое! – ахнула Шура. – Я знаю, Ольга Михайловна честнейший человек! Она может не перенести такого позора!

– Вот, вот! Сердце старушки просто не выдержит! – подхватил юрист, поэтому я разорвал все договора с этими проходимцами, поскольку убийцей быть не собираюсь. А верховодит над всем Людмила Кадацкая со своим мужем Алёшенькой.

– Швондером?! – в очередной раз ахнула Шура.

Надо сказать, что, запутавшись в своих личных переживаниях, Шура совсем перестала замечать окружающее и чуть не пропустила готовое совершиться преступление. Но действительность оказалась намного хуже: преступление всё-таки совершилось, и старенькая Ольга Михайловна скончалась «от сердечной недостаточности», как было отмечено и зафиксировано дежурившими по району медиками вместе с районным участковым.

Всё верно, всё нормально, старость – не радость, мало ли кто помирает? Родных у скончавшейся не оказалось, поэтому ненавистную бабушку Новое Правление благополучно и быстренько сожгло в крематории и разместило в колумбарии. Всё путём, ни каких придирок и сомнений не должно быть! Вот только человека почему-то уже нет.

А Шуру на несколько месяцев забрала к себе мамочка, потому, что за будущей роженицей необходимо было присмотреть. И вообще, девушке вредно оставаться в образовавшемся узаконенном гадюшнике потенциальных убийц Ольги Михайловны. Недаром адвокат Медведев отказался оказывать услуги профессиональным подлецам.

На Пахре в мамочкиной усадьбе Шуре было неплохо, и вскоре она родила девочку, которую бабушка тоже назвала Шурой. Но дочери мать поставила непререкаемое условие:

– Я не смогла воспитать тебя, дочь, не сумела обеспечить тем вниманием, которого так не хватает детям от родителей. Если Шурка поедет с тобой, то ты так же будешь метаться меж карьерой, домом и дочерью. Пойми, у меня девочке будет хорошо, и у тебя никто под ногами путаться не станет. А когда подрастёт она, можешь забрать и устраивать в какую-нибудь школу «с уклоном». В общем, видно будет. Пока лучше позаботься о себе. Я знаю и чувствую, талант художника в тебе ничуть не умер. Так не смей убивать его на корню!

Стоит ли говорить, что Шура полностью согласилась с решением матери поддержать её в трудную минуту. Новая мамочка несколько месяцев ещё тетешкалась с дочкой, а потом укатила в Москву, догонять не упущенное, ловить не пойманное. Шурочка сама чувствовала, что сможет достигнуть той черты профессионального умения, за которой будет настоящая творческая работа художника – с этим умением она пришла в человеческий мир, значит, необходимо реализовать себя.

Но сегодня умственный анализ привёл к неизбежной депрессии, унынию, безысходности. Может быть действительно лучше, когда ни о чём не думаешь? А тогда, в то время, захлёстывало чувство мести по отношению к Алексею Гилярову, даже какого-нибудь коварства. За что? За то, что доверилась. За то, что тот тоже принадлежал к команде убийц Ольги Михайловны. За то, что уже не сможет доверять полностью никаким «наполеоновским» планам ни одного мужчины в подлунном.

И ведь это случилось – отчуждение приводит к одиночеству, а одиночество – страшная вещь! Столько пришлось быть одной и возвращаться в пустую неуютную берлогу, где на стульях ютилась домашняя безыдейная Хламорра! Столько слёз было пролито в ничего не чувствующую подушку! Никто этого не знает, никому этого знать не надо, но что было, то было.

Только женщина никогда не перестанет тянуться к любви, какие бы перипетии с ней ни приключались. Вера и любовь – две ипостаси, умеющие спасать беспомощного человека. И Шура бессознательно тянулась к вере в любовь, так тянется цветок к солнцу, жаждущий к роднику. Именно это случилось с Шурой сейчас. Она, окунувшись вчера в более чем сомнительное знакомство, переросшее в своего рода приключение, никак не могла с ним расстаться даже во сне. Никак не могла поверить, что всё кончается, даже удивительная ночь.

Наконец, поддавшись уговору солнечных зайцев, Шурочка сладко потянулась, открыла глаза. Телёнка в обозримом пространстве не наблюдалось. Не было его и ванной. На всякий случай девушка заглянула в другую комнату, которая служила запасником для картин, – пусто.

– Смылся, мерзавец, – буркнула Шура, ещё раз оглядывая царство Хламорры – совершенно безыдейного, но отнюдь не безвкусного беспорядка – живописная сущность её жилища, приставшая к ней со студенческих времён. Или раньше? Не важно. Когда-то давно, очень давно, Шура пыталась воевать с Хламоррой, только все её стратегические полувоенные разработки терпели неудачу: Хламорра радостно отвоёвывала пространство, заставляя считаться с собой, любить себя, даже относиться с уважением, что само собой, по отношению к любому другому беспорядку было бы просто абсурдом.

Лёгкая грусть, задевшая Шурочку полой горько-дымчатой одежды, быстро улетучилась – всё хорошее проходит, кончается рано или поздно. Может быть, есть какая-то жизненная правда в том, что Телёнок удрал? Но ведь мог, собакин сын, хоть телефон оставить! Шура резонно считала: пусть это хорошее пройдёт лучше раньше, оставив после себя шлейф воспоминаний о необыкновенных счастливых минутах, чем к этим же минутам прилаживать потом костыли, превращая лёгкое красивое счастье в уродливую колченогую старуху с отвислой губой и остекленевшим взглядом.

– Я слышу снова: был ли мальчик? Быть может, мальчика и не было, – пропела Шура.

Она забралась с ногами на любимый матрац, с честью выдержавший ночное испытание, подтянула телефон, принялась набирать номер подруги. Счастье счастьем, а поделиться с кем-то на предмет Телёнка Роби было жизненной необходимостью, тем более что прошедшая ночь до сих пор являла себя яркими вспышками эпизодов, таивших радость, грусть, сожаление, блаженство. В фейерверке этих воспоминаний Шурочка никак не могла разобраться. Надо было хоть как-то, хоть что-то систематизировать – так учил её Герман Агеев, который регулярно посещал владения Шурочкиной Хламорры и давал небезынтересные советы. Но о Германе она не хотела думать вовсе, по крайней мере, сейчас, а вот совет подружки оказался бы как нельзя кстати. К телефону долго никто не подходил, потом трубка надсадно крякнула – обозначился полусонный голос Нино:

– Аллё-ё…

Её подружка – удивительнейшая особь из рода сапиенсов – считала себя Иоанном Златоустом, Рамачаракой и Фрейдом одновременно, то есть, три в одном флаконе, как это сейчас принято в косметике. Надо сказать, иногда непредсказуемая Нино выдавала такие перлы, что любой Кант или Бердяев казались противу неё первоклашками.

Во всяком случае, Нино так оценивала себя не без основания, потому что, скажем, в воскресение бежала утром в православную церковь на христианскую Литургию. Вдоволь помолившись и скороспело пробубнив зазубренные молитвы, спешила на сходку поклонников великого Ауробиндо, где знакомый советский йог Виктор Иванович, читал под дымок индийских благовоний лекцию «Об астральном откровении ищущего», или же о «Поиске астрального откровения».

Причём, йог ещё с советских времён Виктор Иванович неукоснительно требовал, чтобы прихожане его величали махатма Свами. Видимо, Ниночке обалденно нравилось надевать на рожицу «умняк» и, закатив глаза, вдыхать выпущенную советским йогом струю могущественной праны. После всего Нино успевала ещё в клуб «Меридиан», где диакон Андрей Кураев агитировал собравшихся ни в коем случае не связываться с экуменистами,[6] а вступать в их добролюбное общество. Всё это пока ещё было терпимо, но больше всего Нино удивила Шурочку танцами в кришнаитской братии на Арбате.

Совершенно случайно, забредши на эту полупешеходную улочку по каким-то своим делам, Шурочка проходила мимо тамошних художников, поэтов, музыкантов и просто торговцев всякой всячиной, не особо присматриваясь к гомонящим вокруг толпам. Обратила внимание и остановилась только возле вездесущих кришнаитов, полюбивших плясать иногда именно на Арбате.

На первый взгляд ничего, вроде бы, особенного не было в этих молодых нерусях, родиной которых ещё совсем недавно была многодетная Россия.

Бросив взгляд на кружившихся в танце почти индийских гурий и пери, Шура застыла в обрушившимся ниоткуда столбняке: прямо перед её носом выплясывала Нино в настоящем индийском сари, с серёжкой в носу, с красным пятном меж взбалмошных бровей и остекленевшими нечеловечьими глазами.

Несколько минут Шура стояла, открыв рот, не сразу сумев понять происходящее. Потом попыталась протиснуться к подружке, которую от неё почему-то намеренно оттесняли наголо выбритые мужики в оранжевых индийских одеждах. Шуре пришлось даже применить кулаки, чтобы пробиться к новоявленной советско-индийской плясунье, пытающейся пародировать танец живота.

– Ты что, совсем рехнулась? – вытащила её Шура из кришнаитской свары. – Ты в своём уме, дура?! За каким лешим тебя занесло в это осиное гнездо? Виктор Иванович «Свами» посоветовал?

А Нино, не слишком-то прислушиваясь к сварливому Шурочкиному ворчанию, продолжая ещё по инерции приплясывать, а заодно и подпевать незатейливую мантру, вдруг промолвила елейно и кротко:

– Шура, как хорошо, что ты здесь! Становись вместе с нами. Ты не понимаешь пока, но всё поймёшь: Кришна всех любит, Обо всех заботится. Давай танцевать! Кришна, Кришна, хари, хари…

– Ага, – обозлилась Шура, – хари Кришна, хари Рама, я за что люблю Ивана?! Марш домой, дура!

С этими словами она влепила такую увесистую оплеуху подруге, что у той сразу же наступило просветление, протрезвление и даже глаза потеряли стеклянную оболочку. Из них просто закапали слёзы. Нино встряхнулась, как встряхивается собака после купания, принялась сразу просить прощения, креститься и кланяться на все стороны света.

Видя, что у них на глазах пытаются увести новообращённую и вернуть её пусть не в христианскую церковь, но на родину, чуждую индийским понятиям, кришнаиты заволновались. Из толпы почти индийских мужиков выделились двое мускулистых предводителей кришнаитского стада, выражением лиц похожих на воровских паханов.

Кришнаиты, пытаясь урезонить новую шибко агрессивную авантажную прихожанку подручными средствами, стали снова разделять подружек.

Шурочке пришлось их послать далеко в Индию, да так понятливо, что незнание русского языка, если такое вообще было, не помешало бы понять девушку самым диким дикарям. На это почти индийским мужикам было нечего ответить: они поняли, что им предлагают посетить, по меньшей мере, Лхасу, а заодно и Шамбалу. Кто ж из настоящих кришнаитов откажется от такого лестного предложения? Они отстали.

– Я тебе, сукина дочь, – Шура тащила за руку слабо упирающуюся Нино. – Я тебе покажу харю Кришны, а заодно и харю Рамы. Да ещё твою намылю, как следует. С жиру бесишься, идиотка? Тебе Ауробиндо мало? Не все деньги ещё отнесла совейскому йогу Свами?

– Ну, что ты! – защищалась Нино. – Кришнаиты добрые, они учат истинной вере, они ничего не жалеют для меня.

– Чего они не жалеют? – опять взъелась Шура. – Куска хлеба? А ты? Ты что для них не жалеешь? Деньги? Машину свою? Квартиру?

По тому, как Нино стушевалась, Шура поняла, что попала в точку. Причём, в больную точку. Не надо было быть особым физиономистом, чтобы понять – именно здесь Нино постигли какие-то неприятности.

– Так, так, – Шура даже остановилась, взяла в обе ладони голову подружки и заглянула ей в глаза. – Ну-ка быстро рассказывай: свою квартиру ты никому ещё не завещала?

– Нет, но…

– Что – но? – закричала Шура. – Что но?.. Или ты думаешь, тебя кто-нибудь из них пожалеет, спасёт и чему-нибудь научит? Кто-нибудь устроит тебя, кроме как в бордель? Ну-ка, выкладывай быстренько, что ты им уже задарила и что наобещала?

– Гуру просил машину, – призналась Нино. – Но только на время. Честно! Он просил для развоза литературы. Он вернёт! Ведь для распространения книг тоже нужен транспорт. А у них с развозкой книг возникли небольшие проблемы. Я обойдусь пока, а им машина очень нужна.

– Кришнаитам? Транспорт? – Шура всплеснула руками. – А ты, идиотка? Что ты сделала?

– Я отдала машину, – потупилась Нино. – Но, действительно, на время. Он ведь обещал вернуть! Притом, истинно верующий не должен цепляться за вещи в этом мире. Это грех, который притягивает к земле и не даёт понять истинной чистоты полёта. А без этого не достигнуть воссоединения с Мировой душой. Даже в Астрал никогда не поднимешься, а ведь там так красиво, такой полёт мысли, такие ощущения!

– Всё понятно. Тебя кальян раскуривать учили? Или жевать что?

– Да, – призналась Нино. – Я листочки бетеля[7] жевала. Это так вкусно, так бесподобно! Ты не представляешь.

– Погоди, – оборвала откровения подруги Шура. – Скажи-ка, ты ему доверенность написала?

– Нет. Дарственную…

– О, Господи!..

Шурочке пришлось довольно долго возиться с подругой, объясняя ей чуть ли не на пальцах всё любвелюдие сект и достижение с их помощью воссоединения с Мировой душой или же Вселенским разумом. Причём, многие из махатм, гуру, муэдзинов, кади и прочих представителей различных конфессий в открытую используют «благовонные» травки, после которых человек очень часто становится вполне управляемым наркоманом.

К счастью, среди легиона лжепророков обычно чувствуется нехватка сообразительности или же Первосвященникам просто лень сочинять что-то новое. Зачем изобретать велосипед, когда есть уже изобретённый, приносящий существенную пользу земным для постижения небесных тайн.

– И чем же тебе наш православный храм не по вкусу? – пыталась понять Шура. – Ты давно ходишь по воскресениям на Литургии. Мне бы твоё усердие! Но чем наши русские священники хуже иноземных кришнаитов?

– По вкусу – ответила Нино, – только в православии всё очень сложно. И запретов куча. А здесь – дари любовь, и она вернётся к тебе в тысячу раз сильнее, могущественнее и красивее.

– Понятно, лёгкой любви захотела – а ведь такой не бывает! – отрезала Шура. – Любовь в этом мире исчезает навсегда как, допустим, человеческие мысли. Если не бережёшь органа любви, находящегося внутри твоего сердца, то он непременно отомрёт. И про таких людей обычно говорят, дескать, бездушный. Неужели не слыхала?

Шурочке о многом ещё пришлось рассказывать и объяснять подружке, умеют всё-таки сектанты задуривать голову! Это одурачивание у них получается просто профессионально! Вот только за державу обидно: ни в одной стране земного шара не разрешают сектантам так вольготно существовать, как в России.

Нино постепенно всё же отошла от заученной программы. Не сразу, но отошла. Видимо, для зомбирования в сектах тоже нужно какое-то время, только на этот раз Шурочка успела вовремя. И всё же иногда Шура ещё заставала подружку, бесцельно бродящую по квартире, нацепившую на себя жёлтую футболку и настоящий сари. С этими шмотками Шуре пришлось поступить более, чем жестоко: она всё выбросила на глазах у подруги в мусоропровод. Зато после, не было у Шурочки ближе подруги, чем возвращённая блудная дочь Нино. Так что вовсе не удивительно, что позвонила девушка именно к ней, а не к кому-то ещё.

– Ал-лё-ё? – ещё раз переспросила Нино.

– Привет, дорогуша! Это я. Нинуля, знаешь, у меня тут проблема небольшая возникла… – неуверенно начала Шура. – Я даже не знаю, с чего начать и вообще, стоит ли?..

Но подруга тут же её перебила:

– Потрясающе! Это называется просто: что-то хочется, а кого – не знаю. Если у тебя проблема, которую ты, именно ты(!), не можешь решить, значит, проблема серьёзная, а если она к тому же ещё и небольшая, значит это мужик, а если мужик, то по телефону такие вещи не решаются. Ноги в руки и живо ко мне.

– Потрясающе! – как эхо повторила Шурочка.

Глава 3

Серый город. Но почему он весь такой серый? Даже дорога, которой идёт Шура, серая. Присмотрелась: нет, скорее, голубая. Да, голубой асфальт. Прямо как в Париже. Вспомнилась давняя недельная турпоездка с заездом в Париж и – самое первое незабываемое удивление – голубой асфальт. Нигде, ни в одной стране Шура не видела такого, а в Париже – поди, ж ты!

Здесь, в сером городе, под её ногами, был такой же голубой, какого нет больше нигде. Но это не Париж. Во всяком случае, Париж никогда не будет серым. Или не был серым? Кто его знает, что там сейчас. А здесь даже редкие освещённые окна в домах с серым отливом. Совсем нет светящейся неоновой рекламы. Может, не обязательно рекламы, но без обычных уличных фонарей город представить сложно.

А, может, это не вечер? Может, ранее утро – утро сырое? – потому что нет ни людей, ни машин, а небо серое-серое. Скорее всего, оно просто не может проснуться и просветлеть. Шура идёт по улице. Прямо по магистрали, по разделительной реверсной полосе. Но ни одной машины, ни велосипедиста, ни даже какого-нибудь прохожего, что для обитаемого города – нонсенс! Не может быть, чтобы все люди покинули город и теперь это только тень города или город теней!

Ничего, должно же что-то проясниться, хотя серый рассвет достаёт своей монотонностью, перекрашивая всё под себя. Нет, не всё. В руках откуда-то букет красных роз. Одиннадцать штук. Интересно, а это счастливое число? Почему же совсем нет людей? Без них довольно дико, одиноко, неуютно. Может, появится хоть один? Пусть даже серый, но человек, но живой!

Вдруг из молочно-серого ниоткуда прямо навстречу Шурочке вылетел ослепительно-белый Кадиллак с откинутым верхом. Сквозь ветровое стекло Шура пыталась разглядеть водителя, а там никого. Машина, не управляемая никем? Или просто лобовое стекло покрыто серой светозащитной плёнкой, сквозь которую невозможно разглядеть салон? Машина несётся навстречу: на пустом шоссе от неё деться просто некуда. Вспыхивают фары, по две с каждой стороны – одна над другой. Кажется, это какая-то устаревшая модель – только и успела подумать девушка.

Кадиллак блестящим широким бампером ударил Шуру ниже колен. Она упала на голубой тёплый асфальт, почти сразу услышала какой-то противный треск: вероятно, раскололся череп. Надо же, совсем не больно и не опасно. Значит, живые напрасно пугают друг друга смертью, скорее всего, она никакая не уродина и не скелет с косой, если не позволяет боли терзать человека. Только неприятный треск ломаемой затылочной кости черепа всё ещё стоял в ушах. Не исчезал, не испарялся, будто именно треск ломаемого черепа был той самой страшной мукой, за которой приходит небытие. И тут вдруг пришла боль: Дикая, Беспощадная, Весёлая, Оранжевая. Она пляшет, кружится, вертится, кувыркается, не желает отпускать, хохочет…

Шура проснулась: на губах жалкий болезненный стон, даже хрип. Боль не проходит. Болят обе ноги ниже колен от удара бампером, а голова… голова течёт болью по подушке, жаркими волнами снизу, от конца позвоночника, где притаилась живая человеческая энергия Кундалини. Стервозная спазма замыкается где-то на затылке узлом разноцветных болей: каждая мучает по-своему. Эта хищная беспощадная свора набрасывается откуда-то из серой… нет! уже чёрной пустоты. На глазах выступают слёзы.

Обильные, горькие! Откуда они, от несказанной, нечеловеческой боли или жалости к себе-любимой? За что такие мучения? Чернота понемногу рассеялась. Оказывается, над Москвой давно уже колышется утро, давно пора вставать. Шура с опаской ощупала голову. Никаких трещин. Потом согнула ноги: колени целы! Нет ни кровавых синяков, ни царапин, ни глубоких ран от удара. Так откуда такая неописуемая нечеловеческая боль?

Ведь, если это сон, то все приключения, образы и фантазии должны остаться во сне, то есть в прошлом. Меж тем наваждение мучило её уже проснувшуюся. Откуда это? Даже в таком состоянии Шура попыталась понять, проанализировать сон, или, скорее, кошмар, посланный кем-то из Зазеркалья. Несмотря на реальные муки, девушка не оставляла привычку анализа. Вероятно, сказывалась наука Германа, разложить посланное видение по полочкам, либо её аналитический ум сам включался в работу независимо от ситуации. Что же произошло? Обычный сон? Но после обычного сна не бывает такой реликтовой боли! Шура застонала от новой судорожной спазматической волны, прокатившейся по всему телу.

– Господи! Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешную…

Боль немедленно откатилась, урча, как недовольная пума, щёлкая окровавленными клыками. Она, увязавшись за Шурой, как за недобитым подранком, ещё кружила какое-то время около сознания, потом исчезла, испарилась в джунглях воспалённого Шурочкиного воображения. Ведь человек не может заказать для себя какой-нибудь приключенческий, а, может, мистический сон-триллер или четыллер, и просматривать его по ночам, как стандартный сериал по телевизору!

Право слово, кто-то из древних мудрецов или же пророков говорил людям: проверяйте сны, от Бога ли они? Но как можно проверить сон на истинность? Любая истина приходит в мир как ложь или ересь, а умирает как банальность. Только кто же посылает человеку красочные многосерийные сны? Может быть, просто с головой какой-то непорядок? Но даже детям с раннего возраста всегда снятся красочные и удивительные сны, так что сказки про не цветные сны выдумали серенькие и неспособные на фантазию материалисты.

Говорят, всё это посылают людям из Зазеркалья – того таинственного параллельного мира, откуда человек приходит в эту действительность, как школьник в первый класс, и куда, в конце концов, уходит, то ли повышать образование, то ли повторять давно пройденное и неусвоенное. Но если сны не нужны человеку, как предупреждение о чём-то, как совет для избавления от грядущих неприятностей, то зачем их посылают? Ведь природу снов, как и творческих мыслей, не могут объяснить никакие знаменитые и уважаемые учёные…

Во всяком случае, Шура сама для себя определила, что с головой непорядок, что надо показаться психоаналитику. Потом, молитва эта, пришедшая как соломинка, за которую хватается утопающий, и которую Шура произнесла вслух. Откуда? Ко всяким молитвам, заговорам, сглазам девушка относилась скептически, если не снобически: всё это – словесная галиматья и бредятина. А разные духовные заумствования люди выдумывают для собственной уверенности, для успокоения, либо в погоне за весьма призрачной славой.

Правда, девушка не отрицала всяких там «зомби» вместе с сатанистами, давно уже официально открывшими свои молельные капища почти по всем странам планеты. Тем более что и Герман, уже спокойно приходивший к Шуре, не раз заговаривал на тему существующей религии сатанизма. Во всяком случае, он хотел вызвать девушку на интересующий его диспут. Но это никаким боком не касалось приходящих в сознание снов.

До сих пор девушка относила все приходящие сны, а заодно и необъяснимые явления вместе с чудесами к явлениям гипнотического порядка, как минимум. Опрометчиво считала, что всё-де можно объяснить и исправить. Шура для полноты ощущений сваливала в эту мистическую корзину все существующие религии вместе с теологией, молитвами, ирмосами, кондаками… Вот опять! Что такое Ирмос? Кондак?[8]

Девушка могла поклясться, что никогда раньше не слышала этих слов, однако же, знала их хорошо! Откуда, из каких тёмных закоулков сознания выползли эти слова, ведь она их не знает?! Или всё-таки знает?! Может быть, Герман в своих оккультных беседах упоминал что-то подобное, и память автоматически отметила незнакомые слова? Вероятно.

По мнению Карла Юнга, например, хотя язык символов и забыт, подсознание перегружено этими до поры до времени дремлющими знаками, но откуда они могли возникнуть в памяти? Откуда, если Шура о церкви знала только то, что да, существует такая организация, что в церкви молятся Богу, существующему неизвестно где, а тут…

Даже когда Герман начинал скучную трепотню о Боге небесном и земном, явно отдавая предпочтение последнему, Шура просто отключалась, думала о своём, или просто надиралась чего-нибудь покрепче. Хотя пьянела она достаточно редко, но была согласна даже на это, лишь бы не слушать философствования покровителя. Обижать Германа не хотелось. Но слушать то, что чуждо, что никогда в жизни не пригодится, было выше её душевных сил.

Герман Агеев возник в её жизни довольно давно, незаметно, но прочно. Собственно, после той жилищно-коммунальной вечеринки Алексей и Герман стали духовными пастухами вольной художницы, не претендуя, однако, на святая святых – духовную свободу Шурочки. И всё-таки, если Герман оставлял за девушкой возможность самостоятельного выбора, то Алексей Гиляров просто бездумно и безапелляционно командовал, мол, так надо и так будет.

Хотя… хотя разговоры Германа, его ненавязчивое со-чувствие, со-страдание незаметно делали своё дело. Девушка непроизвольно для себя раскрывалась перед ним, ища в отзывчивом собеседнике то ли опору, каковая важна любой одинокой женщине, то ли ждала от него каких-то откровений, граничащих с чудом. Гиляров не смог затмить Германа ни на йоту, потому как все мысли у него выше гениталий не поднимались. Возможно, и мозги находились где-то там же, недаром не придумал ничего лучшего, как удрать от беременной Шурочки заграницу на несколько месяцев, прихватив с собой посредственную декоративную мазню, яко бы на несуществующую выставку.

Вернувшись в Россию, Лёша готов был, скорее всего, отстаивать свою мужскую честность и непричастность, но Шура не любила воевать с подлецами. Не замечать Гилярова посоветовал и Герман, который тоже охладел к Новому Правлению жилищного кооператива «МСХ-2». Собственно, на улицу Брянскую он приходил теперь только к Шуре, благо, что та с каждым днём «набивала руку» и росла на глазах, как профессиональный художник. В этом Герман принимал непосредственное психологическое участие.

Внешность Агеева располагала, давала повод откровению: большие серые глаза на худощавом лице, обрамлённом аккуратной модной небритостью и хипповато-пепельными патлами не оставляли равнодушной женскую половину окружающего населения.

Не удивительно, что и Шура попала под это всеобъемлющее обаяние с той лишь существенной разницей, что для неё Герман был Великим Учителем жизненной мудрости, гуру вдохновения, махатма философского кредо, сенсей терпения, а как мужчина в прямом своём назначении, не воспринимался никогда. Она даже не хотела видеть его в этом амплуа.

На место домогателя и насильника годился, к примеру, тот же Телёнок Роби, из которого можно верёвки вить под давлением сексуального влечения, это он уже благополучно доказал, а Герман… Германа надо было слушать и слушаться, что не вполне устраивало свободолюбивую художницу.

Зачем ей свобода – Шурочка не знала и никогда бы не ответила. Но все её робкие попытки вырваться на волю, сбросить ненавязчивые навязнувшие цепи Агеевского внимания, заканчивались плачевно, обращаясь в тлен, прах и сырость. Герман хмурился, тихий голос его отдавал ледяным позвякиванием сосулек, которые тут же внедрялись в Шурочкино тело холодной сущностью своей куда-то между печёнкой и селезёнкой.

При этом начиналось досадное и болезненное посасывание под ложечкой, как у бывалого упыря, давно не вкушавшего от кровей человеческих. Этой хворобы Шура боялась больше всего. Она ломала психику девушки. Жгла. Душила. Выворачивала наизнанку, вытряхивала последние осколки света из больной души.

А заканчивалась хвороба часто одной только сыростью глаз. Но, наплакавшись, умывшись и приведя себя в порядок, девушка каждый раз размышляла, что сможет придумать Агеев для неё снова? И это ожиданье было для художницы уже каким-то домашним ритуалом. Поэтому, Шура тянулась к Герману, как мотылёк на огонь, каждой клеточкой тела внимая его необычным речам, чувствуя при этом сладковатый дурманящий запах, превращаясь постепенно и незаметно в бессловесное, безответное существо.

– Моё время ещё не пришло, – как-то улыбаясь, сказал Агеев. – Придёт, и я помогу тебе стать настоящей художницей, мастером своего дела, хотя ты давно уже перешагнула заветную черту профессионализма.

Не было ничего в его словах сакрального, но Шурочке стало жутко. До сих пор Герман укреплял своё влияние большей частью разрешением Шурочкиных бытовух, поскольку она была человеком целеустремлённым, а потому иногда совсем беспомощным перед сермяжной правдой жизни. Поэтому видеть и принимать своего покровителя в другом образе, под иным ракурсом, для Шурочки было не совсем обычно.

Вот эта необычность и вызывала бессознательный страх, будто бы Германа обязательно надо было бояться. Но почему? Ведь от своего покровителя Шурочка до сих пор ничего не получала кроме реальной помощи.

Однажды, после удачной продажи сразу нескольких картин, гостем Шурочкиного дома оказался её новый знакомый – выставочный агент. После нескольких помпезных тостов и гламурного ухаживания взлетающая звезда над горизонтом русских художников чуть было не оказалась под своим огненапорным гостем. Разохотившегося мужика грубо сорвала с растрёпанной Шурочки рука Германа, неизвестно как оказавшегося в квартире.

Агент беззвучно открывал рот и уставился вытаращенными глазами на вынырнувшего из-подпространства сильного и опасного мужчину. Но Герман не думал с ним миндальничать:

– Слушай меня, осколок унитаза, сделай так, чтоб тебя искали, но не нашли. Ты понял?

«Осколок» понял, кивнул головой, быстро застегнул штаны и бросился к выходу. Шура даже сообразить ничего не успела, поскольку подвыпившая голова не сразу вникла в происходящее. Когда же и откуда возник Герман, ведь у него нет ключей от Шурочкиной квартиры? И как она сама чуть не превратилась в дешёвую подстилку? Всю квартиру наполнял смрадный запах, оставшийся после сбежавшего «осколка».

– Слушай, Герман, я…

– Не надо. Не объясняй ничего, – обрезал Агеев. – Я просто должен быть твоим наставником. Ты сама знаешь, что обязана пока что меня слушаться.

Да, Шура знала, что должна слушаться Германа. Но с какой стати? Почему-то этот факт память упрямо скрывает, прячет в тайники за семью замками, заливает поверху семислойным бетоном.

Кажется, почти беспрекословное послушание возникло после путешествия Шурочки по Африке, Саудовской Аравии, Израилю? Или раньше? Собственно, не так уж важно. Важнее другое: Герман помог избавиться от морганического мужа – да каким способом! – об этом многие долго будут помнить и не только москвичи, но даже те многочисленные россияне, которым удалось посмотреть удивительную телепередачу.

Возвратившись всё-таки из незапланированного долговременного турне по заграницам, Гиляров сначала шарахался от Шуры при случайной встрече во дворе. Но потом, видя, что ему не высказывают никаких претензий, пообвыкся, осмелел и снова принялся «налаживать разрушенные мосты». Шура поначалу успешно играла роль неприступной обиженной дамы, и всё же однажды купилась на предложенные Алексеем билеты в небезызвестный Дом Литераторов, где в тот вечер давал творческий вечер сам Николай Караченцов, знаменитый артист «Ленкома».

Что говорить, вечер удался на славу, но после концерта опять состоялась пьяная встреча с пьяными друзьями в Пёстром зале Центрального Дома Литераторов. Шуре, как и раньше, пришлось ретироваться по-английски. Надо сказать, что каждая женщина в этом мире живёт надеждой. Вот и Шура понадеялась, что Алешенька вспомнит о дочке и у девочки появится хоть морганический, но живой отец. А так кроме бабушки, да приезжающей раз в неделю мамы, ребёнок рос, не ведая, что такое папочка.

И вот однажды, после очередной пьянки муженёк снова явился к Шуре, на правах уже постоянного посетителя, чтобы на досуге выяснить кое-какие отношения. А у девушки хватило ума впустить его! Конечно, пьяный мужик – это даже не свинья, это гораздо хуже.

– Ты почему самовольно оставила меня в ЦДЛ после выступления Караченцова?! – предъявил Гиляров обвинение морганатической жене. – Ты выставила меня перед друзьями не в лучшем виде.

– Что же, прикажешь мне смотреть спокойно на ваши пьяные рожи? – спросила Шура. – Или ждать твоих ценных указаний?

– Да! Именно ждать указаний, – Гиляров поднял указательный палец вверх. – Ты давно уже безумно нравишься писателю Сибирцеву.

– Ах, это тот самый подлец, – вспомнила Шура. – Ты показывал мне его в ЦДЛ.

– Да? Показывал? – Алексей поднял мутные глаза на девушку. – Отлично, что показывал. Но он никакой не подлец! Он очень уважаемый писатель!

– Насколько уважаемый?

– Ты это поймёшь когда переспишь с ним!

– Оказывается ты ещё и сводничаешь? – Шура брезгливо скривила губы. – Зарабатываешь себе статус писателя?

– Александра!! – повысил голос Гиляров. – Я тебя никогда ни о чём не просил. А тут – надо! Понимаешь? Он хочет именно тебя.

– А сам ты не желаешь снять штаны и заменить меня? Он не откажется. Да и тебе понравится.

– Я говорю, что Сибирцев тебя хочет! И он получит то, что желает! Я прав! – и Гиляров подтвердил свою правоту веским аргументом удара в левый глаз Шурочки. Потом преспокойно рухнул на кровать, деревянные ножки которой тут же подломились.

Шура, кляня себя, дурёху, на чём свет стоит, отправилась рыдать в ванную.

Девушку ударили по лицу первый раз в жизни! Это было до того обидно, унизительно, стыдно, что Шурочке ужасно захотелось взять на кухне здоровенный столовый ножик и всадить в храпящую задницу неблаговерного. Или пойти, привести Марину Суслову, его паспортную жену, и вежливо попросить забрать хулигана, пока за ним не приехали из вытрезвителя.

Выйти из себяжалейного состояния она смогла с большим трудом, услышав, как в прихожей заливается телефон. Звонил Герман. Надрывный, прерывистый голос Шурочки был великолепной иллюстрацией происходящего. Поэтому Агеев ничего не стал выяснять, выспрашивать и успокаивать. Сказал только:

– Я сейчас приеду.

Ждать пришлось недолго. Шура успела немного прийти в себя, что позволило ей более спокойно рассказать Герману о незабываемом приключении. Тот оказался настолько тактичным и чутким, что не разразился ни утешениями, ни жизненными советами – хотя, мы до сих пор живём в стране советов, а не баранов, как любил выражаться он сам.

Несмотря на своё отнюдь не шварценеггеровское телосложение, Герман довольно легко поднял буяна со сломанной кровати и унёс в ванную. Потом потребовал краски и простыню. В голосе его было что-то, что заставляло слушаться беспрекословно. Около получаса Шура ждала, нервно курила – одну за другой – но успокоения не было. Тогда она пошла на кухню, достала из холодильника водки, плеснула в стакан и сделала судорожный глоток.

В этот момент лязгнула задвижка в ванной. Шура выглянула из кухни и увидела любопытную картину: Герман нёс завёрнутого в простыню бузотёра на руках, как малого ребёнка. Тому это, похоже, нравилось, потому что во сне Алёша бормотал всякую абракадабру, пытался даже запеть.

– Значит так, – тем же не принимающим возражений тоном произнёс Герман. – Мы сейчас уезжаем. Там в ванной – пакет. Выброси в мусоропровод. Его жене можешь ничего не сообщать, она и так всё узнает.

– Ты куда его увозишь? – поинтересовалась художница.

– Включи утром телевизор, посмотри новости.

– Герман! Что ты собираешься сделать?! – чуть не топнула ногой Шура. – Я не могу так! Говори немедленно!

Тогда он, не опуская своей ноши, внимательно посмотрел на предъявляющую права женщину, у которой от проницательного мужского взгляда паркетный пол квартиры поплыл под ногами, закружился, будто детская карусель. Девушка под таким взглядом едва удержалась на ногах.

– С ним ничего не случится. Успокойся. Просто мальчик Алёшенька получит то, что заслужил. В этом мире за всё надо платить, – услышала она словно сквозь толстый слой ваты. – Ты за всё уже заплатила, а теперь настаёт пора этого мужлана платить по счетам. Не волнуйся, ложись спать, когда надо – проснёшься и всё увидишь.

Герман ушёл. А оставшаяся в одиночестве женщина долго ещё стояла посреди комнаты с недопитым стаканом водки в руке. Потом, безо всякой машинальности Шура поднесла стакан к губам, сделала глоток, другой. Водка не вызвала тёплой волны, как принято о ней писать. Вероятно потому, что была из холодильника и разливалась по жилочкам холодной волной. Эта волна привела, наконец, Шурочку в чувство: художница резво встряхнула головой, как застоявшаяся лошадь, огляделась по сторонам и потёрла ладонями виски.

– Так, – скомандовала она себе. – Надо сходить в ванну. Зачем? Ах, да. Ведь Герман просил выбросить какой-то пакет.

Девушка толкнула дверь. Пакет стоял посреди ванной комнаты, на полу. Шура осторожно заглянула в него: надо же знать что выбрасываешь! Это была вся верхняя одежда её неблаговерного!

– Господи! – взмолилась художница. – Что же Герман удумал? Куда же он Алёшеньку – нагишом?

С этой секунды Шура не находила места. Будто загнанная тигрица металась она среди своих бамбуковых зарослей – всё ждала, ждала. Вот уже небосвод посветлел, погас ядовитый подоконный фонарь на улице, возле Киевского вокзала завозились утренние поезда. Город оживал, начинал свою обыденную жизнь. Хотя нет, что-то в новой обыденной жизни было совсем по-другому.

Предложение Германа лечь и отдохнуть до утра Шурочку нисколько не устраивало. Вернее, она просто не смогла бы заснуть. В таком, весьма возбуждённом состоянии, девушке удалось всё же задремать в кресле перед телевизором, но только на несколько минут. Во всяком случае, Шуре так показалось.

Разбудил её музыкальный сигнал утренних новостей. Включённый телеящик доложил, наконец, первые, но самые последние новости. Телевизионный динамик прокашлялся и голосом диктора Киселёва стал оповещать: что было, что будет, чем сердце успокоится, начиная с заграничных сплетен, кончая отечественной новоиспечённой погодой.

Вдруг на экране возник фронтон Большого театра. Портик над входом… а на конях…

– Господи! – ахнула Шура. – Как он туда попал?

Телевизионщики явно развлекались, то, приближая, то, удаляя объект, пока не прибыла пожарная команда. Но факт, вот он! На коренном коне гипсовой тройки верхом сидел её неблаговерный морганический муж! В обнажённом виде! Тело и лицо у него было размалёвано боевой раскраской ирокезов, а ноги – чтобы не удрал – стянуты под брюхом коня простынёй. Герман… только как?!

Как он умудрился взгромоздить Гилярова на коня?! Ведь такое попросту невозможно!

Шура даже придвинулась ближе к телевизору, чуть не тюкаясь носом в экран, но это был Алексей Гиляров собственной персоной! Как такое возможно, Шура не понимала, да и потом никогда бы не смогла проанализировать ситуацию. Одно радовало: подлецу – подлецово!

Неблаговерный больше не смел показываться ни под каким видом. Но Герман получил в её доме неограниченную власть, тем более что Шура никак не могла, сколько ни пыталась, объяснить проделку с обидевшим её человеком. Мистика? Ерунда. Тогда как? Ведь нет же у Германа собственной пожарной машины! Левитацией Герман не владеет, крыльев тоже нет. Бред! Сам шутник старался не возвращаться к этому эпизоду. Спросил только:

– Девочка, ты почему гнидники Гилярова в мусоропровод не выбросила?

И это тоже: откуда он знает, что Шура ещё не выбросила пакет с одеждой в мусоропровод?

– Прости, Герман, – стала защищаться она. – Ты прав, уходя – уходи. Я сейчас же всё выброшу.

И скорёхонько выбросила все мужские вещи, залежавшиеся в этой квартире, всё, что было связано с позапрошлогодним мужем. Даже прилепив ему это одиозное определение – позапрошлогодний, – почувствовала себя много лучше. А когда пакет рухнул в чёрную пасть мусоропровода, появилось ощущение чистого тела, будто после настоящей русской бани.

Образы прошлого выплыли не просто так. Ныне Шура невольно сравнивала ласкового, нежного Телёнка с расчётливым, жёстким и правильным неблаговерным. Сравнение было явно не в пользу последнего, несмотря даже на то, что Роби удрал, не попрощавшись.

Телефон настойчиво возвращал её к жизни: красный от рождения он, казалось, ещё больше раскраснелся от натуги, подзывая хозяйку. Шура осторожно, боясь возвращения давешней боли, подобралась к телефону. Недовольный голос Германа несколько минут ворчал в трубке. Шура по обыкновению не очень-то прислушивалась – пошипит, пошипит, да перестанет. Потом сама прервала монотонную воркотню:

– Герман, милый, как хорошо, что ты позвонил. Я соскучилась.

Он сразу насторожился, почувствовал неладное:

– Что опять случилось?

Это «что случилось?» было уже совсем другим: искренняя непередаваемая забота, беспокойство, участие появились в голосе. За одни эти интонации можно простить несколько часов беспутной воркотни. Шура вздохнула и чуть не расплакалась. Потом принялась подробно рассказывать посланное ей во сне откровение о сером городе. Герман, внимательно выслушав, спросил:

– Может, в неудобной позе лежала? Нет? Тогда смею предположить, что сон относится к разряду пророческих.

– Каких? – ахнула девушка.

– Пророческих, – терпеливо повторил её собеседник. – Что ты удивляешься. Такие сны посылаются многим, только необходимо правильно понять его и не вдаваться в панику. Пока что покойников, как я понял, не ожидается и голосить не о ком. Что ж пугаться-то?

– Так привези мне какой-нибудь «Сонник», – тоном, не терпящим возражений, потребовала девушка. – Там, вероятно, есть что-нибудь похожее. Смогу я хоть где-то узнать, что мне приснилось?

– Александра! – одёрнул её Герман. – Ты как всегда впадаешь в крайности. Когда это происходит от невежества, то выглядит довольно глупо. К тому же в сонниках кроме бабского трёпа и поеденных молью советов не найдёшь ничего стоящего. Уж поверь, я знаю, что говорю.

Шура обиженно фыркнула. Спорить бесполезно – Герман более чем прав, только выслушивать всякие гадости в свой адрес или в адрес лучшей половины человечества не хотелось. Да, Герман имел особое место в её маленьком сердце, да, он многому учил, опекал свою подружку, но ведь надо же быть хоть чуточку тактичным и снисходительным, тем более к женщине! Чем ему не нравится «Сонник»?

– Между прочим, на последнем рандеву ты обещал куда-то меня выгулять. Или я уже не достойна? – Шура намеренно сменила тему, тем более что Герман, как показалось, обещал что-то необыкновенное.

– Помню, помню, – подыграл он. – И слов своих на ветер не бросаю, ты же знаешь. Сегодня будь готова к десяти вечера. Я заеду за тобой.

Герман, не прощаясь, повесил трубку, оставляя Шурочке самой догадываться, куда можно забуриться на ночь глядя. Собственно, злачных ночных мест в столице предостаточно, но Герман намеренно избегал их. Более того, остерегал от этого Шурочку, хотя она тоже была не особой поклонницей шумного бомонда или ночных заведений.

– Всё, – решила девушка для себя, – отправимся на какой-нибудь спиритический сеанс. Что ещё он мне может показать ночью?

Если бы только знала Шурочка, как мысли её недалеки от действительности! Всё же посылают нам иногда предупреждения, что всё человеку позволено, да не всё полезно, то есть, всё полезно, да не всё позволено.

Загородный дом, куда привёз Герман свою подопечную, был похож на миниатюрный средневековый замок. Многочисленные башенки красного кирпича, стрельчатые окна, две массивные арки с коваными воротами, а по фронтону барельефы рыцарей с обнажёнными мечами. Эта помпезная лепнина возле ворот служила, несомненно, для соответствующего настроя посетителя. К слову сказать, соседние дома ничуть не старались походить на мрачную средневековую неприступность.

За высоким забором угадывался сад: видны были кроны каких-то деревьев. А поодаль от дома, но тоже на территории сада, поселился небольшой соснячок. Ну и что? Может, хозяин любит по грибы ходить, лишь бы не слишком далеко. Тем более, русские сосны очень объемно подтверждают средневековое резюме миникрепости.

Зато внутри дом ничуть не походил на свою мрачноватую наружность. Наоборот. Чисто выбеленные комнаты с претенциозно-модерновым современным интерьером возвращали из факельного средневековья к любимой лампочке Ильича. Только уют в комнатах всё-таки отсутствовал. Это нельзя было объяснить обычными словами, но вся убранность миниатюрного замка казалась, а, может, была наигранной.

Особенно это бросалось в глаза в большой зале, где происходил раут: красная драпировка на стенах напоминала бывший совдеповский флаг с развёрнутыми эмблемами – символами прошлого или грядущего? Вначале ряда символов красовался золотой беркут на круглом щите, за которым вертикально стоял меч; следующим был двуглавый орёл российской монархии – в конце ряда такой же, только без короны, державы и скипетра. Этакий ново-русский куриный мутант, вполне возможно, что он стал символикой после известной чернобыльской трагедии. А между орлом и двуглавой курицей втиснулся золотистый серп-молот, как бы расталкивая птиц своими острыми локтями. Над всем уважаемым демократическим собранием безмятежно царил треугольник с заключённым внутри человеческим оком, которое, казалось, приглядывает за ровным строем эмблем-символов.

Вечер был в самом разгаре и на вновь прибывших почти никто не обратил внимания. Герман усадил Шурочку в мягкое кожаное кресло, стоящее возле столика, на котором красовались бокалы богемского стекла с уже разлитым шампанским и предупредительно разложенными по вазонам различными фруктами.

– Что есть мысль? – вопрошал собравшихся немолодой помятый господин в бакенбардах и лысине. – Мысль есть невысказанное слово, но слово – это уже программа, это образ, это исполнительная власть сущности. Разве может человек, не владеющий словом, достигнуть власти? Разве может слово подчиниться не властелину? Разве может этот мир обходиться без властелина, опираясь только на ненужную никому свободу?

– Что он мелет? – подняла Шура глаза на Германа, стоящего рядом.

– Не спеши осуждать. В его рассуждениях есть доля истины и немалая, – отозвался тот. – Это хозяин дома Пушкоедов. Я не успел вас раньше познакомить, но исправлю это сегодня.

– Кто, кто? – чуть не поперхнулась Шура. – Я не ослышалась?

– Пушкоедов. Литератор, – терпеливо пояснил Агеев. – Но ты ещё больше удивишься, когда узнаешь, что литературное признание он получил, издав роман «Горе от капитанской дочки».

– Ты серьёзно? – уголки тонко очерченных губ девушки изогнулись в иронической усмешке. – Знала я когда-то одного литератора…

– Я стараюсь говорить более чем серьёзно, – ответил Герман. – Книга вышла на западе, в России её почти никто не знает. Но заботами автора, возможно, очень скоро и ты познакомишься с незабываемым опусом.

– Боюсь, что в России твоего литературного гения попросту закидают тухлыми яйцами.

– Ай-яй-яй, – Герман укоризненно покачал головой, – не читая – приговорила, не поймавши голубя – уже кушаешь.

– Каюсь! Может быть, я не права, – пожала плечами Шура, – но название…

– Название само собой вылепилось из фамилии, – пожал плечами Герман. – Причём, это не псевдоним. А фамилию он же не мог выдумать!

Меж тем Пушкоедов встал в позу и на слушателей обрушился его стихотворный фальцет:

Это моя боль!

Крысится треть строк,

а за углом – ноль

и в проводах ток.

Я без гнилых виз

вывезу фарс фраз.

Лифт полетит вниз

в каплях твоих глаз!

По залу прокатилась не слишком бурная, но дружная овация. Собравшимся явно понравилось словоблудие автора, вполне возможно, что многие из присутствующих тоже были профессиональными графоманами. А Шура, как художник, могла, конечно, допустить «видение» мира таким, каким изобразил его автор, но сама она была более реалистична, романтична, так что словоизвержение без смысла и напряжения вызвало у неё чувство похожее на зубную боль.

– Если у него и ро́ман такой же, – Шура намеренно изменила ударение, – то вряд ли мне его читать захочется.

«Самая большая проблема в жизни для каждого человека – найти себе слушателя. Но это невозможно сделать, так как все остальные люди заняты тем же самым – поиском слушателей для себя, и поэтому у них просто нет времени слушать чужие бредовые идеи»[9] – вспомнилась вычитанная где-то фраза. А хозяину дома для общения явно не хватало свободных ушей.

Шурочка принялась разглядывать общество. Что говорить, собравшуюся публику рассмотреть стоило. Внимание её привлекла женщина, примостившаяся в кресле у окна. Та была удивительно похожа на школьную учительницу по кличке Очковая. Как же её звали? Кажется, Калерия Липовна. Впрочем – всё равно. Встретить школьную учительницу здесь просто нонсенс!

С учительницы девушка переключилась на более пикантную пару. По соседству одна глубоко декольтированная дама картинно отставляла руку с длинной сигаретой в длинном мундштуке, закидывала голову назад – «Ах!», приглашая своего соседа обронить вожделенную слюну в глубокий овраг декольте, что тот и делал с превеликим удовольствием. Причём, оба отдавались своему флирту с нескрываемым самозабвением.

К тому времени Пушкоедова сменил уже новый оратор, ничуть не хуже предыдущего, так что вскоре Шурочке это прискучило. Недаром гостья опасалась пикантного сборища графоманов, где можно наслушаться всякого, кроме игры на инструментах духовности. Не подавая, однако, виду девушка присматривалась к гостям. Публика на этом званом вечере собралась довольно разношёрстная, но что самое удивительное – присутствующие не отличались изысканностью одежд. Скорее всего, собрание можно было назвать производственным, поскольку даже женщины в большинстве своём, не считая Шурочки, её авантажной соседки и ещё двух-трёх представительниц прекрасного пола, были без вечерних туалетов. Это выглядело странно, но, вероятно, отвечало стилю общества, куда привёз её Герман.

Если б не шампанское, то нашей искательнице приключений было бы совсем грустно. Тем более что она полдня перебирала свой не слишком богатый, но оригинально шокирующий гардероб, выбирая платье. После долгих сомнений, терзаний, раздумий было выбрано длинное вечернее платье плотного чёрного муслина с небольшим декольте, но зато с максимальным разрезом di derriere.[10] Во всяком случае, в этом платье Шурочка чувствовала себя избранной среди серенькой толпы приглашённых.

Отправившись погулять по дому – тем более что Германа куда-то увели, а сидеть одной было довольно скучно – она шла походкой записной манекенщицы, толкая тяжёлый черный подол платья своими белыми коленями, словно ослепительный «Титаник», разрезающий чёрную холодную воду форштевнем, сияющий беззаботными огнями и не подозревающий о недалёком крушении.

В других залах народу было немного, всё больше прислуга, да и та клубилась поближе к главной зале, где продолжался вечерний сейшн. Снаружи дом казался миниатюрным замком с шестью – семью залами внутри на каждом этаже. Однако, сейчас Шура шла вереницей пустых комнат, разглядывая статуэтки, картины, гобелены и прочее убранство.

Залы разделялись, раздваивались, растраивались, передавая, словно эстафету, залетевшую в их сонный сумрак красивую ночную бабочку с чёрными муслиновыми крыльями, пытаясь запутать её, сбить с пути, заманить в какую-нибудь западню. Но Шуру не надо было путать: она просто шла, гуляла, отдыхала от надоевшего шума званого вечера и ни о чём не думала.

Одна из комнат со стенами обитыми белым шёлком казалась будуаром невесты. Да вот и невеста: у противоположной стены в подвенечном платье блондинка. Но, заметив непрошеную гостью, девушка скользнула за занавеси. Шура думала было нагнать незнакомку, тем более что среди гостей этой дамы, кажется, не было. Потом здраво рассудила, что если человек сам избегает встреч – не стоит мешать, навязываться, нагружать собой.

В одной из комнат со стеклянным потолком был устроен настоящий зимний сад с множеством диковинных деревьев, кустарников и живописных цветов. Шура с наслаждением бродила по саду, вдыхая чудесный аромат неизвестных цветов, представляя себя, то принцессой в замке Синей Бороды, то Настенькой, которая вот-вот набредёт на Аленький цветочек. Здесь-то её и отыскал Агеев.

– Не нагулялась ещё, красавица? – Герман вынырнул из-за куста, как чёртик из табакерки. – Нам пора.

– Мы уже уезжаем? Жаль. Здесь так хорошо! – Шура откинула голову, развела руки в стороны и закружилась на небольшой полянке, мурлыкая вальс. Герман некоторое время с удовольствием наблюдал за ней, потом поймал за руку:

– Дружочек, нас ждут. Нехорошо заставлять ждать других. Пойдём. Обещаю интересную встречу с мистическим миром Зазеркалья.

Шура с сожалением бросила последний взгляд на заколдованный сад, где она так и не успела отыскать Аленький цветочек, но раз Герман говорит – надо идти. Они вошли в какую-то комнату, где прямо в центре красовалась винтовая лестница одним концом своим уходящая в верхние этажи, другим – в подвал. По лестнице не шумной, но вполне живой змеёй сползали вниз гости.

В подвальном помещении тоже было что-то от жуткого средневековья, поэтому Шурочка зябко передёрнула плечами. Девушка с рождения гордилась пофигистским отношением ко всему, что случилось или может случиться. Но здесь и сейчас сработала внутренняя защитная интуиция – ощущение опасности – не подвластная никаким пофигизмам.

Стены красного кирпича в белой решётке скрепляющего раствора. По стенам чадящие факелы вместо лампочек. У дальней стены то ли алтарь, то ли жертвенник белого мрамора. Сразу за ним – трезубец, ручка которого переходила в крест, так что крест оказался перевёрнутым. Что-то знакомое почудилось в кресте-перевёртыше, но где она могла раньше его видеть? Этот жутковатый подвал вместе с обитателями внушили всё же что-то похожее на испуг и, если б не Герман, оставаться здесь Шура не стала бы ни за какие коврижки.

– Успокойся. Всё будет хорошо, – услышала она ровный голос своего друга.

– Что – хорошо? – прерывистый голос выдал волнение девушки.

– Я не стал тебе рассказывать раньше, чтобы зря не беспокоить. А сейчас…, – Герман ненадолго замолчал, потом, глядя в упор на Шуру, пронизывая её скользким взглядом анаконды, продолжил, – … сейчас тебе надо пройти инициацию посвящения. Ты будешь посвящена владыке огня Тувалкаину, и он поделится с тобой огнём. В нём ты будешь черпать силу творчества, познаешь истинное созвучие красок, высоту проникновения в суть любой картины или портрета, изведаешь пропасть души человеческой и увидишь её дно.

– Но зачем? – брови девушки поднялись вверх от удивления.

Герман, однако, не слушал, вычерчивая бронзовым жезлом, невесть откуда взявшимся в его руке, магические знаки вокруг головы Шуры. Глаза у него при этом засветились внутренним огнём, лишали воли, попытки сопротивления, даже возражения происходящему. Ей хотелось только одного: подчиняться любому требованию, быть послушной и пушистой.

Шура безропотно подошла к беломраморному пьедесталу, на лицевой стороне которого был бронзовый барельеф льва с человеческим лицом, а тело животного опутали кольца огромной рогатой змеи. Где-то Шурочка уже сталкивалась с такой символикой, только сейчас память не смогла напомнить ей информацию прошлого, да и надо ли?

Важен сам символ – борьба двух стихий, двух ипостасей луны, физического с духовным! Но почему вдруг эта мраморная тумба должна служить алтарём? Сомнения пропали, испарились, когда двое мужчин в чёрных подрясниках сорвали с неё платье и уложили на холодный отполированный камень. Стало ясно – это действительно жертвенник. Или алтарь. Только вот какого бога? К тому же, Герман обещал, что знакомство с мистикой будет интересным.

Страха не было, Шура скосила глаза, стараясь в полумраке подвала разглядеть участников грядущей мистерии. Все собравшиеся успевшие переодеться в бесформенные бесцветные балахоны, заполняли сплошной тёмной массой пространство капища, а по обе стороны от алтаря стояли в виссоновых мантиях Пушкоедов и Герман.

– Отец наш, великий и милостивый! – голос Германа прозвучал под сводами подвала, как раскаты далёкого грома. – Очисти душу мою, благослови недостойного раба твоего и простри всемогущую руку твою на души непокорных, дабы я мог дать свидетельство всесилия твоего…[11]

Он взял правой рукой с аналоя, стоящего рядом, золотую пентаграмму, поднял её над головой и продолжил:

– Вот знак, к которому я прикасаюсь. Вот я, опирающийся на помощь тёмных сил, вот я – провидящий и неустрашимый. Вот я – могучий – призываю вас и заклинаю. Явитесь мне послушные, – во имя Айе, Сарайе, Айе, Сарайе…

Над алтарём пролетела птица, похожая на летучую мышь. Шурочка вздрогнула от неожиданности, потому что летучая тварь чуть не задела тело девушки кожистыми перепончатыми крыльями. А, может, это действительно была только безобидная мышь? Но за ней, загребая воздух краями, будто крыльями, пролетела пурпурно-лиловая материя, за которой, натужено вздыбливая воздух, показался петух в короне. Петух подлетел к алтарному инвентарю и уселся на перевёрнутый крест, то есть на трезубец, установленный в специальном отверстии, и по-хозяйски осмотрел свои владения.

Балахонная паства капища зажгла свечки, как это делают православные на Пасху, и каждый из присутствующих читал вполголоса нараспев то ли молитву, то ли мантру, так что получался ощутимый звуковой фон. Но звук множества голосов не вносил никакого диссонанса в общий ход чёрной мессы. Меж тем Пушкоедов, откашлявшись, продолжил заклинания:

– Во имя всемогущего и вечного… Аморуль, Танеха, Рабур, Латистен. Во имя истинного и вечного Элои, Рабур, Археима, заклинаю вас и призываю… Именем звезды, которая есть солнце, вот этим знаком, славным и грозным, именем владыки истинного…

Стена за алтарём стала прозрачной. Обозначившийся за ней коридор постепенно становился ярче, контрастнее, словно изображение, возникающее на фотобумаге. Подле одной стены коридора стояли в ряд статуи с человеческими телами и головами птиц, змей, животных. Напротив, у другой стены, стояли человеческие скелеты с глиняными табличками в руках. На каждой табличке сверкали золотые письмена, но только разобрать написанное издалека было невозможно.

В глубине коридора показался человек верхом на льве. Вернее, это был призрак, потому что тело всадника просвечивалось и хриплый громкий шёпот, словно внезапный порыв ветра, заглушающий монотонные мантры, пронёсся под сводами капища:

– С вами Бараланиенсис, Балдахиенсис, Паумахийе. С вами сила их и свет невидимый. В этом мире, в инфернальной видимости, в невозможной суете, ненаписанным именем под гласом изувера Иеговы, под звуком которого содрогается планета, мельчают реки, испаряется море, гаснет пламя, и всё в природе познаёт расщепление, говорю: да будет так.

Прозвучавшие с разных концов капища пронзительные звуки труб заставили молитвенников заткнуть уши. Но ещё сильнее прозвучали клубящиеся звуки громовых разрядов и треск электричества. Над алтарём под тёмным стрельчатым сводом опять происходила какая-то возня, будто там устроили молчаливую драку несколько теней, деля меж собой приносимую жертву.

Вдруг всё резко стихло, свалившиеся тишина давила даже больше на разум, на психику, чем шумная возня теней, но где-то далеко послышалось заунывное нестройное пение, как бы продолжающее молитвенное бормотание капища. Пение становилось громче, только слов разобрать нельзя было по-прежнему, появилась лишь пронзительная нота, похожая на последнее прощание отлетающей души. Недовольной медью ударил колокол. Пламя факелов, развешанных по стенам, качнулось под выползшим откуда-то сквозняком.

Это лёгкое движение воздуха вернуло вдруг запоздалое чувство стыда. Шура хотела было прикрыть своё обнажённое тело руками, но с удивлением обнаружила, что оказалась прикованной к жертвеннику: по сути – распятой на нём. И тут пришёл страх.

Настоящий.

Дикий.

Первобытный.

Захлёстывающий разум и сознание, подстрекающий к сопротивлению, к защите, к попытке спастись. Но всё было тщетно. Оковы прочно держали пленницу на алтаре, готовя её к торжественной развязке. Шура инстинктивно пыталась закричать, позвать на помощь, но голос отказался повиноваться. Сквозь губы навстречу лёгкому подвальному ветерку взлетел только глухой хрип, ничуть не похожий на человеческий голос.

Меж тем в руках Германа вместо бронзового жезла сверкнул тусклым безразличием короткий меч. Держа его двумя руками перед собой остриём вверх, он читал едва слышно какие-то заклинания. Голос постепенно становился громче, вскоре уже можно было различить слова:

– …да бых дщерь отселе престала преть длани Денницыны, дабы угобзилися удесы ея[12] …

Одновременно усилилось пение и Шура, очумевшая от страха, но ещё не совсем утратившая способность воспринимать окружающее, увидела выходящих откуда-то из темноты, как из тусклой морской волны, девушек в золочёных пышных одеждах, от которых побежали огненные блики по стенам. Они держали в руках хоругви с изображениями Агнца, Овна, Льва, Лилии и Пчелы. Потом валькирии окружили алтарь, пение стихло. Напротив Германа по другую сторону жертвенника стоял Пушкоедов. В его руках трепыхался белый голубь. Снова прозвучал голос Германа:

– Прими, владыка, посвящённую тебе жертву и возроди её огнём твоим…

С этими словами Агеев взмахнул мечом, Шура завизжала – голос всё же вернулся к ней – и в следующую секунду голубь в руках Пушкоедова, рассечённый надвое, пролил тёплые струи крови на обнажённое тело девушки, дергающейся, будто в предсмертных судорогах на белом мраморе алтаря. В гаснущем сознании Шуры возник Герман, размазывающий голубиную кровь по её телу. Стоящие вокруг одалиски снова запели какой-то языческий псалом, но Шура ничего уже не слышала: психика, сначала приведённая Германом к полному безразличию, взбунтовалась. Сознание отключило разум, оберегая его от сумасшествия.

Глава 4

Действительность возвращалась толчками, будто пробиваясь в сознание с порциями крови, упрямо проталкиваемой по артериям человеческого организма ещё не угаснувшим сердцем. Перед мысленным взором девушки до сих пор танцевали по кругу эфемерного пространства золотые девицы с хоругвями, а в центре стоял Герман в алой порфире с надетой на голову короной, на которой красовался урей[13] в боевой стойке.

Агеев вновь хищно пронзал Шурочку невозможным остекленевшим взглядом, от которого бежать – не убежать, да и крик в горле комом. Но сквозь хороводную неразбериху образов пробивался другой, новый. Шурочке казалось, что в этом невозможном космическом хаосе сквозь неразбериху пробивается растение похожее на подснежник, с которым соседствует лёгкое дуновение весеннего ветерка. Это был уже ощутимый, осязаемый образ: рядом с ней возле кровати, где Шурочка лежала на спине, раскинув руки, оказалась сидящей красивая блондинка в подвенечном платье. Во всяком случае, кружевное платье девушки из тонкого шифона с глубоким декольте и открытыми плечами мало походило на больничный халат сиделки.

Сама кровать была широким лежбищем с нависающим над ним балдахином. На таких кроватях когда-то почивали какие-нибудь Людовики или Кайзеры, поэтому русская художница ощутила себя в стерильной постельной пустыне одиноким чахлым деревцем, пробившимся из-под холодных ледяных торосов, чтобы наконец-то увидеть солнце.

Но что кровать? Сидящая рядом была апломбом пробуждения. Девушка оказалась той, которую Шурочка видела в своих блужданиях по заброшенному дому. Те комнаты, запомнились ей как гирлянда нескончаемых помещений, больше похожих на один сплошной коридор. Промелькнувшая где-то там девушка да ещё в белом подвенечном платье не могла не запомниться. Красавица заметила, что Шура пришла в себя и мило улыбнулась:

– Ну вот, наконец, ты и очнулась. Тяжело было?

Не ожидая, видимо, ответа, она отёрла лицо больной полотенцем, смоченным ароматическим уксусом и продолжила:

– Страдалица ты моя. То есть не моя. Ко мне в гости собираться не стоит, да и рано тебе, поживи ещё. Я ведь вовсе не мегера какая, и не скелет с косой. Ой, как меня человеки только не обзывали, какие только прозвища мне не придумывали, обидно даже! Ведь каждый приходит в этот мир только потому, что заранее соглашается на встречу со мной. Отчего же все от меня шарахаются? Особенно материалисты боятся. Глупо, правда? А ты верующая?

Шура ничего не ответила. Она во все глаза смотрела на незнакомку и молчала, боясь поверить в её признание. Ещё Шура молчала не потому, что ответить было нечего, а просто человек обычно не сразу въезжает в происходящее. Для осмысления время надобно: кому больше, кому меньше. Да и о чём с ночным видением разговаривать? Хотя где-то когда-то Шура слышала, что это возможно, но не верила. Или верила?

Собеседница снова мило улыбнулась, чисто по-женски поправила причёску, подоткнула одеяло.

– Знаешь, это даже хорошо, что мы встретились, – продолжила она. – Иногда так одиноко бывает, впору расплакаться. А вот так по-бабьи с кем поболтать – вовсе редко случается. Так что не серчай за моё многословие, каждый ищет свободные уши, чтобы высказаться, чтобы выслушали. Вот и я такая же, ничто человеческое мне не чуждо. Жаль, уходить уже пора, но на прощание утешить могу: не скоро вдругорядь свидимся, и не спеши ко мне в гости. А потому остерегайся знакомого по имени Роберт. Ты ещё не всё в этом мире сделала. А каждый за свою жизнь должен расплатиться не только оставленными детьми – дурное дело не хитрое. Человек обязан подарить миру часть своего внутреннего «я», то есть душевной радости, а не разливать потоки горечи, скорби и крови…

Послышался звук открываемой двери. Шура повернула голову: в комнату вошёл Герман. Он не спеша, закрыл за собой дверь, повернулся и сделал несколько шагов. Потом заметил, что лежащая на кровати девушка очнулась, и постарался изобразить дежурную улыбку. Шурочка попробовала подняться на подушках, с удивлением отметив, что сиделка, только что находившаяся рядом, вдруг исчезла, испарилась неизвестно куда, будто её и не было.

– Лежи, лежи! – запротестовал Герман, останавливаясь в ногах кровати, глядя на подружку уже совсем по-иному, можно сказать, по-домашнему.

Нет, лицо Агеева совсем не изменилось: всё те же большие серые глаза на лице с модной небритостью на щеках. Вообще-то небритость превратилась в аккуратную небольшую бородку, но так было даже лучше. Он смотрел тепло и ясно, так что всё происшедшее показалось дурным сном, наваждением, дантовым кошмаром десятого или одиннадцатого круга, но никак не реальностью.

– Я тебя не хотел тревожить. Всё-таки отдых необходим после мистерии посвящения, а тебе – особенно, – голос у Германа тоже был прежний, родной. Всё как всегда, как раньше. Что же случилось? Может, действительно галлюцинация или болезнь?

Но так явственно? чувственно? осязаемо?

– Тебе это не привиделось в кошмаре, – ответил Герман на немой вопрос. – Ты прошла обряд посвящения и сила, дарованная тебе отныне, превратит твоё творчество в волшебство. Любой шаманский обряд, христианская литургия или месса посвящения – это оживление символов инфернального мира. Именно они помогают разбудить дремлющие в человеке потаённые силы. Хотя язык символов основательно забыт, подсознание перегружено этими до поры до времени дремлющими знаками. Сегодня просто была разбужена эта часть твоего эго, то есть, собственного «я». Увидишь, очень скоро картины твоей кисти будут верхом совершенства и самым настоящим венцом искусства. Тебя ждёт великое будущее! Сможешь радовать своим искусством всех окружающих.

– А я просила об этом?! – Шура села на кровати, но, заметив, что до сих пор обнажена, снова закуталась в одеяло. – И принеси мне одежду. Немедленно! Хорошенького понемножку. Обойдусь как-нибудь без твоей драгоценной дружеской помощи!

– Что с тобой? – удивился Агеев. – Что-нибудь не так?

– Ты зачем устроил маскарад невидимок?! Бесовское театрализованное представление?! Я тебе не кролик подопытный для подобных мистерий! – Шура дерзко вскинула голову, пытаясь помахать хоть немного кулаками после состоявшейся драки.

Но, встретившись с глазами Германа, снова ставшими на какое-то время холодными и скользкими, как тело гремучей змеи, стушевалась, замолчала, опустила голову. По спине, вдоль позвоночника, пробежали знакомые холодные мурашки. Такое с Шурой случалось только в очень неприятные минуты, когда женская интуиция сообщала телу о реальной опасности.

Скользнув взглядом по необъятной постели, она заметила полотенце, оставленное девушкой. От него до сих пор ещё пахло ароматическим уксусом, и запах освежал, прояснял мысли и чувства. Грозовая пауза затягивалась, а Шурочке вдруг совсем расхотелось ссориться. Ведь ничего, собственно, страшного не произошло!

Ну, обряд, ну посвящение. Сейчас многих посвящают кого в масоны, кого в художники, кого в дружбаны президента. Вон, первый президент Ельцин, вернувшись из Америки, сфотографировался в масонском плаще, и рожа при этом у него сияла, как начищенный пятак. А его ленинбургский наследник, похоже, не на много отстал от своего учителя. Может, не всё уж так страшно?

– Кто здесь был? Что за девушка? – перевела она разговор на более безопасную тему.

– Ты о чём? – не понял Герман. – Какая девушка?

– Да вот эта, сиделка твоя, – Шура показала на полотенце. – Она была тут, ухаживала за мной. Всё это, конечно, довольно мило с твоей стороны, но лучше не надо было доводить меня до такого состояния. Во всяком случае, вполне можно предупредить меня о каких-то там мистериях заранее. К тому же я не тяжко больная, чтобы сиделку приставлять.

Где-то в глубинах сознания девушки всё ещё ворочался недовольным червячком, давал себя знать нездоровый свободолюбивый протестантизм, когда хочется всё крушить, всех зарезать. Поэтому просто необходимо было хотя бы просто поворчать. Пусть не по поводу мистерии, так хотя бы по поводу сиделки!

– Но в этой комнате никого не было, уверяю тебя, – Герман пристально посмотрел на Шуру. – Я сам закрыл дверь ключом, когда оставил тебя здесь.

– А это откуда? – Шура вновь ткнула пальцем в полотенце.

– Это я тебе на лоб положил, чтобы быстрее в себя пришла. Да и отсутствовал-то я всего ничего, так что сюда никто не мог войти. Тебе, скорее всего, что-то опять привиделось.

– Привиделось? – хмыкнула девушка. – Ну да, к ней в гости собираться не стоит, рановато мне.

– М-да, – Герман прошёлся по комнате, налил из сифона, стоящего на журнальном столике с кривыми ампирными ножками, воды, но пить не стал. Вернулся к Шуре, приподнял ей подбородок двумя пальцами, заглянул в глаза.

– Чрезмерная эмоциональная и психическая нагрузка. Ну, ничего. Отдохнёшь денёк-другой, всё придёт в норму, снова будешь белой и пушистой.

– И дерзкой? – кисло усмехнулась Шура.

– Всенепременнейше! – подхватил Герман. – Благодарить ещё меня будешь за заботу. А сейчас я пойду, распоряжусь насчёт твоей одежды.

Дверь за ним тихо закрылась. Шура встала. Босиком прошлёпала к зеркалу в такой же витой раме, как и ножки у журнального столика и принялась с удивлением разглядывать отразившуюся в нём почти незнакомую красивую статную женщину. На смуглой коже почти не было морщинок. Даже на шее! Пушистые чёрные ресницы, блеск растерянных глаз видела она в зеркале и не могла поверить. А брови! Из выщипанных капризным изломом превратились в нетронутые тонко очерченные, как у молодой девочки.

– Господи! Что это?..

Денёк-другой, обещанный Агеевым, обернулся в месяц-два, поскольку Шура была вроде бы заряжена какой-то необъяснимой энергией. В самое необычное время она вдруг начинала писать. Иногда, в глухие неурочные часы девушка неожиданно для себя, как заведённая кукла, бралась за работу. Но кисть вдруг падала из рук, весь свет становился не мил, за окном кричал очередной петух очередного дня. И жизнь кончалась, затухала до вечера, до самого того времени, пока павлиний хвост полночи не прохаживался нежным опереньем по окошкам берложьей-мастерской, не будил в Шурочкиных закоулках душевных новое в новом, истинное в истинном. Вот тогда для неё наступал очередной момент неистовства.

Она жила затворницей, не ощущая потребности общения с себе подобными. Даже дочка с матерью выветрились из сознания, будто живущие где-то в другой стране или на другой планете. Лишь на горизонте сознания, на околице человеческих чувств, как неотделимая часть отделённого прошлого, мелькал иногда Телёнок Роби.

Но Телёнок тоже исчезал, едва успев лизнуть пространство мокрым шершавым языком да промычать что-то невнятное. Шура не ведала, просто не хотела знать, что творится в подлунном. Телеящик или мусоропровод, как она иногда называла телевизор, пылился в изгнании – мордой в угол.

И только всё возрастающая потребность – работать! – радовала её смятенное сознание. Она снова и снова бралась за кисть. Переделывала какие-то старые работы, начинала новые, один раз даже ездила на этюды в Звенигород. С каждым днём, с каждым часом всё явственнее чувствовала она разгорающийся внутренний огонь, требующий выхода, выплеска на холст, в какофонию красок, образов и творческих мыслей.

Как-то, бродя из угла в угол по царству Хламорры, Шура наткнулась на портрет, долго смотрела, задумчиво накручивая, раскручивая, накручивая снова на указательный палец кончик собственного локона. Потом, вытерев лоб тыльной стороной ладони, взяла портрет и решительно потащила к мольберту. Портрет? Собственно, это был ещё обыкновенный подмалёвник, изначальный набросок. Незадолго до того, как Герман заманил её на мистерию духов, он предложил написать этот портрет.

– Послушай, девочка, как ты относишься к творчеству Врубеля? – вопрос задан был как бы невзначай, чисто риторически.

– Кого? – спросила Шурочка, будто не расслышав вопроса.

– Врубеля, – повторил Герман. – Никто в этом мире не относится к этому художнику однозначно.

– Не знаю, почему ты спросил именно о нём, – отрешённо пробормотала художница, – но я когда-то виртуально была в него влюблена. Все его демоны, приправленные Лермонтовской поэмой, с детства будоражили моё воображение. Потом влюбилась в прекрасного художника Андрея Ковалевского. Почему-то его работы мне казались связанными неразрывными узами с творчеством Врубеля, хотя в образах картин ничего похожего не наблюдалось. И однажды я даже стихи Ковалевскому написала:

Я вовсе не лезу из кожи,

взвалив непохожести груз.

Но, Боже мой, как же похожи

мильоны блистательных муз.

И я умираю от боли

мильонов протянутых рук.

Какие-то странные роли

игриво играют вокруг.

В кипение жизни, как в тину,

я кину оставшийся рубль

И демон напишет картину

с названьем

«Поверженный Врубель».

– Браво! – Герман театрально зааплодировал.

– Я понимаю – белиберда, но тогда мне это казалось находкой, – извиняющимся тоном промолвила девушка. – Просто каждый автор всегда верит в свою необычность и астрономическую талантливость, какие приходят на границе с гениальностью.

– Не скромничай впустую, вещица получилась занятная, – обрезал Герман. – А спросил я о художнике вот почему: известно, что и Врубель, и Дюрер, и Босх, и ещё косой десяток художников были довольно набожны, но писали демонов. Ну, может, не совсем демонов, но жильцов только инфернального мира, то есть, проклятых ангелов. Не странно ли?

– Ничего странного, – пожала плечами художница. – Все писатели, музыканты, а тем более художники очень легко проникают в инфернальные и параллельные миры, по себе знаю, так что созданные образы гораздо более реальны, чем все вместе взятые материалисты, реалисты и атеисты. Кстати, атеизм – тоже вера, только с обратным знаком.

Герман кивнул: такой ответ его явно устраивал.

– А ты не хотела бы попробовать свою кисть на эту тему?

– Я? – удивилась Шура. – У меня немножко другое амплуа. До сих пор я пыталась показать ранимую и довольно уязвимую душу любящей женщины под ракурсом ещё никому неизвестным. Признаюсь, хоть я и женщина, но той же Серебряковой удаётся много лучше меня передать истинную сущность женщины. Притом, отпадшие ангелы, или их ещё называют аггелами, слишком серьёзная тема. Боюсь, не получится.

– Получится, – заверил Агеев. – Получится. Теперь у тебя будет многое получаться, только не теряй уверенность. Это тоже вера и самая важная в жизни человека. Разве не так?

Его слова не были наигранными: Герман всегда знал, что делал и говорил, а тон, каким это было сказано, заставил поёжиться.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовалась девушка. – Говоришь так уверенно, будто гадал на картах или тайком от меня приподнимал недоступную занавесь будущего?

– Знаю, – снова кивнул её собеседник. – Считай, что я твой заказчик. Нужно написать портрет. Портрет Сатаны.

– Кого? – Шура от неожиданности даже поперхнулась. – Кого? Сатаны? А позировать кто мне будет? Дьявола позовёшь? Или инфернального аггела с удивительно прекрасным свиным рылом? Или ты себя на трон князя мира сего посадить пытаешься?

– Ну-ну, остынь немного. Ты прекрасно слышала, кого надо изобразить, – примирительно проговорил Герман и даже погладил Шурочку по голове. – Понимаешь, это должен быть не просто портрет – это должна быть настоящая икона. Только не прими свою работу за какое-то служение злу или тёмным силам. Всё не так прямолинейно, как привыкли толковать ортодоксы. У любой медали две стороны, в каждом человеке две ипостаси, два начала. Существуют и день, и ночь. Всё это создано Всевышним, значит, для чего-то и должно существовать неразрывно одно от другого. Вполне возможно – для воспитания души человеческой. Согласись, что если бы Сатана не нужен был Вседержителю – его бы не было. Так?

Шура неуверенно кивнула.

– Ergo: этот ангел нужен Господу! – резюмировал Герман. – Пусть падший, пусть никакой в своей гордыне, но ведь нужен же! Если бы он не был нужен, то Саваоф отпадшего ангела мог бы давно уничтожить. Ты об этом не думала? Причём, Всевышний никогда не отнимает возможности покаяния. Даже у оступившихся ангелов. Кто знает, может, и этот покается. Меж тем у него нет нынче никакой иконы, а он князь мира сего, князь воздушный. Мы живём в его мире, и он достоин иметь свою икону!

– Где, говоришь, живём, в аду что ли? – кисло улыбнулась Шура. – Ведь Бог низверг Денницу в Преисподнюю – в Писании сказано.

– Пусть так, ядовитая ты моя, – согласился собеседник. – Тем более надо написать ему икону. Знаю, задача не из лёгких, но, согласись, стоит того, чтобы попробовать. А тебе самой будет даже интересно. Тем более, что ты будешь единственной, сделавшей такой рискованный шаг. Но кто не рискует, тот не пьёт шампанского – гласит старая истина. Притом, икону Сатане ещё никто не писал – ты будешь первой! На это тебе нечем будет возразить, да и возражать весьма трудно, так что соглашайся.

Шура послушалась своего наставника. Не то, чтобы сразу вспыхнула этой инфернальной идеей, просто, чтобы Герман отвязался. Он своим ненавязчивым давлением уже начинал доводить Шуру до нервического состояния, и художница решила выполнить просьбу с тем, чтобы избавиться навсегда от дальнейшей непрошеной мужской дружбы.

Для начала девушка перечитала гоголевский «Портрет», «Мастера и Маргариту» Булгакова, не забыла также «Франкенштейна» и «Портрет Дориана Грея». Потом пошла в библиотеку, целый день листала альбомы с репродукциями Босха, Дюрера, Врубеля.

Придя домой, прокрутила несколько раз диск с концертом Вагнера. Музыка больше всего повлияла на психику девушки. Возник нужный настрой, именно тот, инфернальный: не выключая музыки, художница, невольно принимая участие в несравненном полёте валькирий, сделала несколько набросков ещё не возникшей в сознании иконы.

И вот этот образ, который она держала сейчас в руках, получился наиболее удачным: на нём стало проявляться лицо, смотреть на которое без содрогания было невозможно. Только Шуру, как автора, это не устраивало. По её мнению лицо изображённого было мёртвым. Может быть, не совсем мёртвым, но без той «искры Божьей», которая даёт почувствовать внутренний огонь. Хотя какая «искра Божья» может быть в глазах, либо в уголках искривлённых губ отпадшего ангела? Недаром в Евангелии говорится, что дьявол – это обезьяна Бога. В конце концов, художница забросила портрет в другую комнату, постаралась забыть об этих неудавшихся пробах, потому что её страшно раздражали работы, которые не получались.

Потом была сатанинская месса, то есть мистерия посвящения. Видимо Герман обо всём догадывался, иначе, зачем бы ему совершать над ней обряд мистического посвящения? Тем более, что Шура доверяла больше Богу, чем Сатане. Ведь князь мира сего никогда не сможет дать доступ к тому сгустку энергий, какой здесь, в его владениях, напрочь отсутствует и является именно как дар Свыше.

И вот сейчас пришло желание попробовать свои силы снова, тем более, в последнее время художнице работалось как никогда – Герман не обманул. Важно, что работы получались не дешёвыми поделками, а каждая удивляла Шурочку своей непредсказуемостью. Действительно, её наставник постарался распалить в девушке настоящий талант, и ради этого стоило отблагодарить Агеева.

Установив портрет на мольберте, Шура опять включила «Полёт валькирий», но к работе долго не приступала – вживалась в образ. Стать творцом дьявола! – от одной этой фразы становится не по себе. Но желание свершить что-то грандиозное на этот раз было намного сильнее всяческих отговорок. Ведь ничего не получается только у того, кто ничего не делает, либо ищет весьма уважительную причину, чтоб ничего не делать.

Художница по такому случаю даже антураж для себя подобрала особенный: чёрная водолазка с вырезом на груди в виде капли, чёрные кожаные джинсы со шнуровкой по бокам, а лоб перетянула красной лентой, прошитой золотой нитью. На ленточке были изображены какие-то восточные символы, но для Шурочки это показалось в самый раз!

Ещё немного задержала важная дума, стоит ли надевать туфли?! Только решила всё же, что для портрета, к тому же ещё не написанного, – слишком большая честь. Мягкие лохматые тапочки, правда, не очень подходили к одеянию, но это не слишком важнецкая суть. Главное – общий настрой был, значит, должно быть и всё остальное.

Самым главным в её настрое было отключение от суеты, от мира, но она об этом даже не задумывалась. Просто чувствовала какую-то искру, вспыхнувшую в сознании, очень похожую на новогодний бенгальский огонь с одним лишь отличием: полыхание бенгальских огней вызывает улыбку, щенячью радость, ожидание чего-то большого, радостного.

Здесь же появилось чувство опасности примерно такое же, когда охотник идёт по следу тигра, зная все его подлые кошачьи замашки, ожидая с любой стороны в любую секунду прыжка, держа наготове скорострельный карабин, который зачастую оказывается бесполезным. И тогда только широкий армейский тесак способен решить исход схватки. Этим тесаком у Шурочки был набор беличьих кистей. Она начала разводить краски, но вдруг откуда-то из Зазеркалья снова неожиданно вынырнул Телёнок.

– Тебя мне только не хватало! – заворчала Шура. – Сгинь, растлитель подлый!

Образ Телёнка Роби послушно убрался обратно в подсознание, оставив после себя вонючий след безосновательной тревоги. Шура, чтобы поправить положение, пошла на кухню, налила себе фужер водки со льдом – это подействовало.

Пора было возобновлять «внебрачные отношения» с портретом. Жизнь её текла уже в ином измерении, в ином русле, в иной ипостаси, в ином понимании, но сейчас это была норма, значит, и говорить не о чём. Шурочка подошла к портрету и вгляделась в ещё недописанный лик. И – о, диво! – увидела чуть заметную усмешку, скользнувшую по губам изображённого на портрете. Но девушку это ничуть не удивило. Наоборот, желание закончить портрет полностью захватило её психику и превратилось в единственное и естественное стремление.

Углубляясь в работу, девушка с удивлением отметила, что её сознание раздвоилось: одна ипостась с увлечением, даже с ликованием, углубилась в работу; другая, глядя на это с ужасом откуда-то со стороны, абстрагируясь от настоящего тела, чуть ли не с потолка, крестилась «Господи, помилуй! Буди милостив мне грешной!».

Это неизвестно откуда взявшееся «Господи помилуй!» тоже мешало, раздражало. К тому же первая половинка художницы чувствовала в воздухе запах жасмина, а вторая – кислый запах пожарища. Поэтому Шура приложила все усилия к тому, чтобы вторая ипостась убралась вслед за Телёнком. Это было необходимо, так как исход работы зависел от полного энергетического вклада в работу. Так работают все творческие люди.

Взяв, таким образом, себя в ежовые рукавицы, девушка накинулась на портрет со злобой голодной волчицы. А тот, будто только этого и ждал, принялся помогать своей создательнице словом и делом. Связь настолько стала реальной, что Шура слышала его ненавязчивые пожелания.

К тому же, если очередной штрих художница пыталась положить по-своему, решительно ничего не получалось. Это «совместное творчество» сначала забавляло, потом испугало, потом привело к исступлению, когда всё уже до лампочки – будь что будет.

После того, как Шурочка окончила выписывать глаза в первом приближении, на неё, словно вихрь, налетело желание пойти на кухню. Это было даже не желание, а будто чей-то бессловесный приказ, который нельзя было не исполнить. Девушка послушно отправилась к холодильнику, открыла его и снова налила себе водки. Залпом осушив стакан, она не стала ничем закусывать, а достала из холодильника бутылку коньяка, наполнила тот же стакан до половины и почти бессознательно понесла в комнату. Дойдя до портрета, художница отвела руку в сторону и с силой плеснула коньяком в уже получающийся образ. Коньяк попал точно в цель и некоторые струйки спиртного размазали уже выписанные черты лица, но в то же время на создаваемом образе возникли другие черты. Лицо не утратило своего выписанного выражения, но приобрело совсем другой смысл.

Девушка только сейчас сообразила, что она сделала. Но почему! Наполнила стакан коньяком и выплеснула в лицо выдуманному образу Сатаны, будто бы выполнила чьё-то желание! И портрет при этом удовлетворённо улыбнулся, будто спиртного ему только и не доставало для укрепления своей личности! Девушка выронила стакан. Он, ударившись об угол мольберта, отскочил в сторону и, подкатившись к медвежьей шкуре, замер.

К утру, Шура всегда чувствовала себя сразу на десять выжатых лимонов, а сейчас – на целую лимонную рощу. Художница опустилась на пол тут же у мольберта, прислонившись спиной к радиатору батареи, прикрыв веки. Перед глазами плавали бело-розовые пятна. Их соединяли изогнутые темные линии, смахивающие на ветви диковинного дерева. Ветка сакуры – отметила Шура с улыбкой. Надо же, мне, хоть и виртуально, но дарят цветы.

В этом состоянии «обалдёжного отдыха» девушку обнаружил Герман. У него давно уже был ключ от квартиры и исключительное право являться в любое время. Первым делом он поднял Шуру с пола, отнёс на стоявшее недалеко канапе, укрыл аляповатым – в красную и синюю клетку – пледом. Девушка, скорее всего, даже не почувствовала перемещения в пространстве, но тело, ощутив знакомые углубления не раз испробованного ею лежбища, сразу успокоилось, вытянулось. Через секунду Шурочка умиротворённо посапывала, словно грудной младенец в любимой крошечной колыбельке.

Герман подошёл к портрету. Долго смотрел, не мигая, не шевелясь, затаив дыхание. Хотя до завершения работы было ой как далеко, но основные черты уже прописались. Бывают такие люди, про которых при самом мимолётном взгляде можно с определённостью сказать, что он из королевской семьи. То же являла собой фигура портрета. На холсте вырисовывался вовсе не схематический иконный образ – он был довольно реален, притягивал взгляд и странным делом завораживал, словно удав гипнотизировал кролика перед завтраком.

На Германа смотрел мужчина, резкие черты лица которого отнюдь не отталкивали, а наоборот привлекали случайно взглянувшего на изображённого здесь князя нашего несовершенного мира. Присмотревшись к портрету, хотелось поговорить с ним, как с живым, и пожаловаться на какие-то случающиеся неурядицы, которых каждому хватает в этой жизни.

Герман протянул к портрету обе руки, едва не касаясь холста пальцами. Вдруг мгновенная молния проскочила от портрета к его пальцам. Даже послышался характерный треск электрического разряда. Запахло озоном. Удовлетворённо кивнув, Агеев отправился на кухню готовить завтрак для своей рабочей лошадки, которая всё ещё мирно посапывала под красно-синим пледом.

Несколько месяцев напряжённой работы настолько вымотали Шуру, что она решила бросить это грязное дело или просто отложить на потом, благо, что Агеев отчёта за проделанную работу никогда не требовал. Однако просто забросить не законченную работу не получилось. Портрет звал, приказывал, заставлял, и девушка снова бралась за кисть.

В такие минуты ей становилось страшно, потому что во время работы у художницы вошло в моду разговаривать с портретом, как с живым. Потом налетал ужас! Очень уж смахивает это состояние на синдром Кандинского – Клерамбо, от которого недалеко и до «психушки». Действительно, пора к психиатру. В самый раз.

Но с другой стороны, изображённый на портрете, чуть-чуть смахивающий выражением глаз на Германа Агеева, не простой человек. Это ведь повелитель, может быть, даже ангел. Им дана сила смущать души человеческие, а кто как не Герман делает это профессионально и красиво?!

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Но неутихающее стремление к работе помогло добраться до конца сказки. Портрет был практически закончен, но об этом не знал даже Герман. Шуре надо было одной пообщаться со своей работой, чтобы понять – что же всё-таки родилось на свет Божий из-под кисти художника?

Шурочка зажгла сильный «Юпитер», который хранился у неё специально для освещения робот. С холста смотрел на девушку вовсе не урод с рогами, не страшилище из ночного кошмара, каким принято было до сих пор изображать дьявола или любого инфернального ангела. Человек на портрете, вернее аггел, имел довольно правильные черты, и чуть заметная улыбка приглашала просто поболтать. Настоящий римский патриций. Но при взгляде в его глаза становилось жутко: образ сразу же выдвигался из рамы, приближался, и уже нельзя было с уверенностью сказать: изображение ли это, либо восковая фигура, сбежавшая из музея мадам Тюссо?

Шура стояла возле мольберта, вытирая промытые кисти. Портрет позвал. Стоило только откликнуться – и он сразу обретал власть над духовным миром девушки, даже над волей. Но сейчас ни общаться, ни работать не хотелось, поэтому Шурочка не реагировала. К тому же в прихожей пропел электрическим соловьём звонок. Кто бы это мог быть? У Германа – свой ключ, а других гостей вроде бы не ожидается. Накинув на мольберт кусок холста, который тут же свалился на пол, Шура отправилась открывать.

– Кого там черти…

На пороге стоял Телёнок.

Его крепкое упитанное тельце, закутанное по случаю холодов в модное кашемировое пальто, из-за ворота которого ненавязчиво так выглядывал белый батистовый шарф, маньячило на пороге, всем своим видом выказывая мировую скорбь и покаяние за чуть ли не полугодовое отсутствие. В руках у пришедшего незваного гостя была великолепная чайная роза на длинной ножке, тоже закутанная, но не в дорогую обложку, а в постоянно скрипящий целлофан, с которого струились разноцветные – в завитушках – ленточки.

– Ага, – кивнула Шура, – розоносец…

Не давая больше сказать ей ни слова, Телёнок разразился несвойственным для него словоблудием:

– Принцесса! Дела моего датского королевства не позволяли явиться раньше, но сердцем… Сердцем я был здесь. А где же ещё!!! Разве ты не чувствовала этого? Разве не знала, что идти мне отсюда больше некуда? Есть лишь только один выход возвратиться назад! – он заискивающе заглянул в глаза, прося подтверждения и утверждения, что его ждали в этом доме и, вполне возможно, не желали навсегда отказываться от исчезнувшего.

– Долго разучивал? Спиши слова, вдруг пригодится, – Шура была верна себе и не могла, просто не имела права не цапнуть Робика за заднюю пятку. Тот сразу стушевался, снова принялся усиленно мять целлофановую обёртку розы и молчал, как нашкодивший первоклассник.

Шура стояла, прислонившись к косяку, смотрела на этого влюблённого – влюблённого? – пингвина и откровенно забавлялась. Потом решительно забрала у него розу в сразу переставшем скрипеть целлофане.

– Сломаешь ведь, медведь. С цветами так не обращаются, а я, между прочим, тоже к ним отношусь. Ладно, проходи, – сменила она гнев на милость, и отправилась выпрашивать у Хламорры высокую вазочку с узким горлышком – память о путешествии по Африке. Вазочка нашлась на удивление быстро. Роза была устроена и пристроена на полу возле пня. Топтыжья шкура покосилась на цветок стеклянными глазами, но ничего не сказала. Да и что она скажет? Хозяйкино желание – закон.

После обычной рабочей ночи, потом короткой дрёмы прямо на полу, прислонившись спиной к батарее, чувствуя её ребристую тёплую поддержку, словно «заветное плечо друга», необходимо было привести себя в порядок. С приходом Робика в Шурочке немедленно проснулась нежная любящая женщина. Красивая. Где-то, даже чуть кокетливая. Да и не вертеться же, в конце концов, перед Телёнком в непотребном виде! Он сказал: Принцесса? Значит, надо соответствовать. Всегда. А с его длительным отсутствием разберёмся. Вернулся же! Теперь никуда не денется. Во всяком случае – пока.

Меж тем Роберт разделся, повесил свой кашемировый макинтош на ствол берёзы, исполняющей в берлоге роль вешалки, подхватил принесённую с собой хозяйственную сумку и отправился на кухню. Там, гремя посудой, вытаскивая из сумки ананасы, кишмиш, апельсины и шампанское, Роберт тщательно продумывал дальнейшую линию поведения, поскольку понимал, что прощение ещё надо заработать. Не то, чтобы влюбился, – баб в городе по десять рублей ведро на каждом углу, – а было что-то в Шурочке такое… Это «что-то такое» заставило безоговорочно вернуться. От непривычного перенапряжения задымилась голова, и Роберт махнул на всё рукой: будь что будет, куда кривая вывезет. И ни к чему бежать впереди паровоза, теряя тапочки. А если сразу не прогнала, то, возможно, не забыла, а если не забыла, то всенепременнейше простит – на то она и женщина, чтобы уметь прощать.

Отваривая лобстеров и нарезая салат из свежих овощей, он всё ещё многодумно морщил лоб, но тут на кухне показалась Шура.

– Шампанское… ананасы… – хмыкнула хозяйка. – Ты решил устроить «Серебряный век» с ананасами в шампанском? А заодно прочитать что-нибудь из Игоря Северянина: «Это было у моря, где ажурная пена, где встречается редко городской экипаж…». И сразу после этого «вспомнить», как мы познакомились, и как ты не пошёл купаться, потому что сторожил моё платье?

– О, нет, принцесса! Шампанское – это так, для разгону, а под лобстеров, – Роби артистичным движением вытащил из сумки, как фокусник кролика из цилиндра, бутылку «Реми Мартина», и торжественно водрузил на стол посреди другой прочей снеди. – Вот. Даже поэты Серебряного века не могли такое попробовать, хотя вряд ли отказались бы.

Шура посмотрела на него отрешённым взглядом, вероятно, не только Телёнка мучил вечный сакраментальный вопрос: что делать? быть или не быть? любит – не любит?

– Под лобстеров, милый мой, идёт «Мартель», – усмехнулась девушка. – Или «Виллаж Комб-о-Жак». А на худой конец просто водка. Ты бы ещё сюда пива добавил – самый кайф!

– Есть, – виновато промямлил Роби. – Есть и пиво.

Он запустил лапу в бездонную сумку свою, вытащил две бутылки «Золотой бочки» и матовый пузырь «Абсолюта».

– Русскому человеку от водки, окромя пользы, никакого вреда!

– Молодец, – вздохнула Шура, поджав губы. Потом запахнула глубже белый пушистый халат и отправилась одеваться, по пути прихватывая растасканные Хламоррой по квартире вещи.

Маленькая комната в её двухкомнатном Эдеме служила жилищем толстому антикварному шкапу красного дерева с точёными оборками по краям. Такие, верно, делали ещё во времена Екатерины Великой. Поэтому для обычной городской квартиры, хоть и внеплановой планировки, шкап был велик, всем своим видом намекая, что он-де екатерининский и никак не иначе.

Шкап таил в своём солидном брюхе различные, в большинстве своём экстравагантные Шурочкины тряпки. Отдельное место в его утробе, как Иона во чреве кита, занимала настоящая Зингеровская машинка с ножным приводом. Одно время она стояла в углу, исполняя роль тумбочки, но комнату постепенно стали заполнять картины Шурочкиного пера, то есть кисти, поэтому всё свободное пространство пошло под стеллажи, на которых пылились до времени законченные шедевры и подмалёвники.

Зингеровская машинка долго сопротивлялась, предлагала себя как воистину необходимую тумбу под краски, банки с кистями и тому подобную мелочь. Но, кончилось тем, что Шурочка вычислила эту машинкину хитрость и отправила её на бессрочное заключение, поскольку во внутренностях шкапа поместилась бы ещё не одна такая особа без малейшей помехи другим обитателям деревянного пузотёра.

Перебирая одёжки, Шура испытывала давно уже забытое, можно сказать, – со школьной скамьи – чувство праздника. Необычного праздника. Нет. Не надо приставать к Телёнку с расспросами: «Где тебя носило?» и «Что ты, милое, делало?» Вернулся ведь. А обетов никто никаких не давал. И, если вспомнил, то вернее всего, останется.

Тем не менее, Шура не стала надевать свои модерновые изыски. По случаю Телёнка Роби на свет Божий было извлечено строгое вечернее платье на тонких, будто паутинка, бретельках. Правда, строгим его можно было назвать с большущей натяжкой, так как всё оно пылало невидимым чёрным светом и, просвечивая, выгодно подчёркивало фигуру хозяйки. Тем более что Роби явился в белом двубортном костюме, так что чёрное платье как нельзя лучше раздует аромат гармонии. Или гармонический аромат? А, всё равно. Главное – вернулся!

Шура откинула гобелен, прикрывающий вход в «гардеробную» и предстала пред Телёнком во всём величии гламурной принцессы. Роби к этому времени уже успел выбраться из кухни и, курсируя по квартире среди Шурочкиных диковинок – не появились ли новые? – наткнулся на мольберт. Телёнок с нескрываемым любопытством принялся разглядывать последнюю работу художницы, ставшей ему любимой женщиной.

Портрет, вылепившийся уже из небытия, притягивал взор, манил к себе, как магнит, не вступая ещё с любопытствующим в диалог, но, парализуя его, подчиняя себе одним только взглядом глубоко посаженых глаз, да вот ещё чуть заметной улыбкой, пожалуй. Телёнок и раньше интересовался изобразительным искусством, но эта работа явно не оставила его равнодушным.

– Пленённый магией искусства, – услышал он за спиной Шурочкин голос, ирония которого живо напомнила давний вечер их знакомства.

Да, Шура была той же: ядовитой, насмешливой, яркой, неповторимой. Той же? Вряд ли – за время разлуки она удивительно похорошела, просто чудо какое-то. Или просто он не сумел разглядеть её сразу? Это больше похоже на правду. Во всяком случае, оставалось только радоваться, что его приняли, и что он сможет доставить желанной и любимой хоть чуточку радости.

Роберт повернулся к ней. Повернулся и в очередной раз застыл, обалдело разглядывая статную статскую даму, явившую себя с какого-то светского раута. Как же всё-таки она умеет себя подать! Даже то, что густые Шурочкины волосы не были собраны в причёску, не портило всеобщей картины. Казалось, та изюминка, тот шарм, обнаруженный Телёнком ещё в первую встречу, удвоился, утроился – против такого оружия устоять трудно, почти невозможно. Да и стоит ли? Ведь если женщина смогла покорить мужчину, то достигла той самой ступеньки, где всем женщинам за прекрасно выполненную работу раздают слонов.

– Подбери грудь, рыцарь! – Шура легко шлёпнула Телёнка по животу грустно улыбнувшись.

– Знаешь, я… мне…, – ожил тот. – Я в Париже был.

– Вот как? – удивилась Шурочка. – В Париж, вообще-то, не уезжают по-английски. Впрочем…

– Да. Знакомая пригласила, – закивал Роберт. – Приезжаю, а у неё несчастье – муж скончался. Во попал. Представляешь?

– И что?

– Ну, там похороны надо было помогать организовывать и прочее, – сел Телёнок на любимого конька болтологии. – А во Франции мужчины обязаны на похороны чёрные кепочки надевать, шапо называются. Так вот, я у прохожего спросил, где шапо можно купить? А он, подлец, безоговорочно показал мне двери какого-то магазина. Я не удосужился прочитать вывеску и доверчиво, без всякой задней мысли, захожу, спрашиваю: «Са фе комбьень нуар шапо?». А мне продавец по-нашенски: «Вы, – говорит, – можете по-русски, я всё понимаю». Ну, я ему снова: «Сколько стоит чёрный шапо?» А он: «Вам именно чёрный? Но почему?». «У моей знакомой, – говорю, – муж скончался, так что я должен, просто обязан надеть…». Представляешь, мужик так и обмер. Потом, очухавшись, говорит: «О, как это тонко! Я недооценивал русских. Воистину, удивительная нация!». А всё просто. Оказалось, что у французов слово шапо означает не только кепи, но и презерватив… а магазинчик оказался аптекой.

Шура слушала, доверительно склонив голову, а когда Роби добрался до конца, откровенно расхохоталась. Потом обняла его обеими руками, заглянула в глаза.

– Трепло!

– Трепло, – согласился тот.

– Надеюсь, ты захватил из Франции шапо? Иди сюда, – и она потянула его на топтыжью шкуру.

Шкура не возражала. Пользуясь этим, любовники оккупировали выбранное пространство, казалось, на всю оставшуюся жизнь. Роберт, оказывается, очень соскучился вдали. Такого запаха женского тела, таких ласк, таких обворожительных взглядов ему очень не хватало. Роберт даже представить себе не мог, как он мог обходиться без своей волшебной и единственной?

Шурочка тоже присматривалась и принюхивалась к рыцарю с небольшой осторожностью, а потом со всё возрастающим чувством собственничества. Нет, конечно, не навсегда. Нет ничего вечного. Но сейчас, здесь, этот мужчина был только её личной собственностью, и отнять «любимую игрушку» не смог бы никакой дикий зверь.

– Сашенька, – Шура доверчиво положила голову на плечо Робику и он одной рукой перебирал её волосы, – Сашенька, я ведь, правда, не мог приехать…

– Молчи! – Шура снова улыбнулась и приложила указательный палец к его губам. – Ты же пришёл, значит… А ничего это не значит! Давай выпьем, Роби! Надеюсь, ты не против?

Роберт был не против. Скорее, наоборот. Для многих мужчин выпивка во время секса является тонизирующим напитком. Этаким эликсиром смелости. И Телёнок также считал, что в любом деле должна быть изюминка или та же незаменимая капля смелости.

Любовники вместе отправились на кухню, забрали коньяк, фрукты, хрустальные мерзавчики и вернулись к Топтыжке. Роберт разлил по мизерным стаканчикам коньяк. А Шурочка тут же попыталась угостить коньяком и голову Топтыжки, который косился на людей стеклянным глазом. Но шкура вежливо отказалась. А Телёнок тем временем, стащив у водяного матраца простыню, закутался в неё на манер римского патриция и прошёлся по комнате. Потом остановился поодаль от мольберта, поднял палец правой руки вверх, будто собирался произнести речь риторика, но вовремя свёл всё к минимуму.

– Ты здорово рисуешь, – резюмировал он, кивая на портрет, ухмыляющийся со своего насеста. – Я ведь даже не видел твоих работ.

– Это моя вина? – вскинула Шурочка обиженный взгляд. – Шляешься где-то у чёрта на рогах, а потом… потом претензии высказываешь, будто я скрывала от тебя, что пишу картины!

– Девочка моя, – тут же принялся обороняться Телёнок. – Девочка моя, я же, правда, очень занят был. И если приехал, значит, всё не просто. Значит, так с нами и должно было случиться. Разве я не прав?

– Вот только этого не надо! Занят был! Приехал не просто так! Не оправдывайся! Не ври! Никогда не ври мне! Терпеть этого не могу! – глаза у Шуры сверкали праведным огнём. – Будешь врать, – забудь сюда дорогу! Может быть, в нашей встрече и есть что-то мистическое, я пока не разобралась. Но, скорее всего, натаскался невесть где, и явился ко мне раны зализывать.

– Да я что, да я…, – стразу принялся мямлить Роби.

– Лучше скажи, помнил меня? – хозяйка уставилась на собутыльника блестящими глазами подвыпившей женщины. – Впрочем, нет. Можешь не отвечать. Я и так знаю: помнил, иначе бы не пришёл. Так?

Телёнок согласно кивнул.

– Вот и славно. А на твои парижские дела мне наплевать. Я последнее время только вот с ним жила, – Шура кивнула на мольберт. – Этакая мистическая, зримая, виртуально-сексуальная связь. Представляешь? Дёрнул же меня чёрт его портрет писать!

– А это кто? – полюбопытствовал Роберт. – На первый взгляд ничем от нормального человека не отличается, несмотря на ярко выраженный маниакальный синдром, но… мне бы не хотелось с ним у тебя встретиться. Кто тебе позировал?

– Успокойся, Телёнок, – улыбнулась Шура. – Он у меня здесь, – художница постучала себя по голове. – Заказал один знакомый портрет князя воздушного написать. Просто, как я его представляю.

– Кого? – закашлялся Роберт. – Как ты сказала?

– Сатаны, – спокойно ответила Шура. – Чудак, неужели не знаешь, что у него второе имя – Князь Воздушный?

– Да, знаю, – кивнул Роберт. – Так в Писании сказано.

– Прикинь, он меня достал уже! Теперь и я знаю, почему во все века подданные ненавидели своего князя!

– Вот как?!

– Ты представляешь, – запальчиво продолжала Шура. – Написанный портрет у меня оживает. В действительности оживает! Я с ним разговариваю, как сейчас с тобой! Ещё немного – и свихнусь. Я уже подумывала, не сходить ли к психиатру? Докатилась! Слава Богу, работу уже закончила и не хочу, чтобы этот подлец у меня в квартире оставался. Надо позвонить Герману, пусть забирает свою икону.

И уже с истерическим надрывом добавила:

– Я не хочу больше писать его! Не хочу! Не хочу! Слышишь?!

– Так брось, в чём же дело? – миролюбиво заметил Роберт. – Тем более, говоришь, что закончила уже эту работу.

– Тебе хорошо советовать, блин, а он не даёт!

– Кто? – не понял Роби.

– Он проклятый! – Шура снова кивнула на портрет. – Хорошо хоть, закончила его почти… Он не опускает меня, будто из-под палки заставляет дописывать свою проклятущую рожу!

– Слушай, ты действительно заработалась, – задумчиво произнёс Роберт. – Никогда нельзя сгорать на работе. Это ни чему хорошему не приводит. Я тут в один вояж собираюсь. Поехали со мной, а?

– Куда?

– На Валаам. Потом еще в два-три монастыря.

– Ой, Телёнок! – захохотала Шурочка. – Ты в монастырь собрался?! Ой, умираю! Из тебя монах, как из меня китайский император!

– Я тебе говорил, что реставрацией икон занимаюсь? – деловито перебил художницу гость. – По-моему, говорил. Дело в том, что от московской Патриархии мне письмо дали к владыке Панкратию, игумену Валаамской обители. Охранную грамоту, так сказать. Этим надо воспользоваться.

– Хорошо. Я подумаю.

Шура наклонилась к Роберту. Волосы тёплой волной плеснули по его щеке, и сразу пропали все сомненья: помнит – не помнит, любит – не любит, придёт – не придёт… Скорее всего, оба они друг друга помнили всегда. Помнили, видимо, даже до своей первой встречи, поэтому лишние слова были не нужны. Это сакральная связь, дарованная Свыше. Но к чему она приведёт, надо ли беречь её? Где двое понимают друг друга, там всегда поселяется Любовь. Та самая, которой нет и быть не может. Та самая, которую обвиняют во всех смертных грехах и несчастьях, но которая остаётся чиста, как лёгкий снежок Покрова; как любопытный, но осмысленный уже взгляд младенца. И, тем не менее, она тут же приносит холод разочарования, горечь пробуждения, слёзы, тоску и даже неутолимую жажду смерти.

Сон свалился на них неожиданно, будто пришёл с первыми лучами рассвета. Но пробуждение оказалось не таким уж долгожданным и желаемым. Телёнок оказался в своём репертуаре: исчез под утро, как дым, как лёгкий след облака на безоблачном небе. Девушка сначала окинула взглядом опустевшую комнату, затем обыскала все углы в квартире, только искомое тело отсутствовало, будто и не было никакого Телёнка.

– Уеду! Пропади всё пропадом! – утирала Шурочка слёзы подвернувшимся полотенцем. – Судьба, видите ли! Вернулся! Встретились! Подонок!

Взгляд упал на мольберт. Она запустила в портрет тапком, но тот, круто изменив траекторию, будто породистый бумеранг шлёпнулся у ножек мольберта. Ничуть не обратив на это внимания, утробно всхлипывая, Шура отправилась в ванну. Только длительное отмокание в шибко импортных шампунях, солях и всяких ароматических примочках кое-как привело её в нормальное состояние.

Девушка выползла из ванны, закутавшись в полотенце: халат она бросила вчера в гардеробной или ещё где-то на радость Хламорре, но времени на его поиски не было, так как соловьиный звонок в прихожей требовательно взывал к обитателям жилища.

Шура с раздражением распахнула входную дверь и тут же была сметена ураганом. Оказавшись в воздухе, беспомощно болтая ногами, она с удивлением уловила в крутящем её урагане запах «Кензо» и знакомое мямленье:

– Я вот… знаешь… решил…

– Ах, ты решил! – Шура пыталась придать голосу несуществующую строгость. – Ты решил психопатку из меня сделать! Отпусти сейчас же!

Роберт осторожно опустил Шурочку на пол. Полотенце обрушилось с неё, чем-то напоминая вешнюю лавину в горах Акатуя.

– Ты опять удрал? – Шура всё ещё не могла простить Телёнку своего утреннего транса.

– Сашенька, я же за билетами.

Тут только Шура заметила в его руках два бледно-синих бумажных клочка.

– А ты меня спросил? – заворчала она уже более миролюбиво, тем более, что Робик второй раз за последние сутки называл её Сашенькой. На данный момент ей показалось это до ужаса приятным.

Она отправила Телёнка на кухню, готовить завтрак, сама отобрала-таки халат у Хламорры и тоже пошла на кухню.

– Так, говоришь, в монастырь? – Шура мечтательно закатила глаза. – Знаешь, а ведь это мысль! Давай попросим монахов дать приют нам в каком-нибудь заброшенном скиту, и это будет Новый Эдем. Sor lemahla hashar, как говорили древние, – возвратись певец к началу! Создадим собственный рай, станем родоначальниками новой расы!

– А не боишься, что он приползёт в образе змия и переспит с тобой, когда меня дома не будет? – кивнул на портрет Телёнок. – Всё в этом мире когда-нибудь повторяется.

– Роби, ты пошляк! – Шура повисла у него на шее. – Зачем мне он, когда есть ты?

Разве он сможет дать то, что можешь ты? Нет, мальчик мой, своя рубашка ближе к телу. И там ты от меня никуда не сбежишь – просто некуда будет.

– Девочка моя, а ты была замужем?

– Да, – рассеянно кивнула девушка. – Я очень любила мужа и постоянно ставила его в пример своим любовникам.

– Вот как?

– Представь себе. А почему ты спросил?

– Всё просто, – пожал плечами Роберт. – Поселимся, допустим, мы в твоём Эдеме, а через несколько месяцев счастливой райской жизни ты устроишь мне заурядный скандалешник по поводу того, что я не убил вовремя мамонта на ужин, что ты дурой была, когда согласилась гробить на меня свою юную жисть вместе с незаурядным талантом. Потом мы помиримся на некоторое время, потому как бежать некуда из рая. Потом ты решишь соблазнить кого-нибудь из братии, чтобы нас попросту выгнали, как прародителей. Потом…

– А ты, оказывается, действительно подонок, – Шура плюхнулась на топтыжью шкуру, из глаз у неё покатились тихие прозрачные ручейки.

Телёнок, никак не ожидавший такой реакции, кинулся утешать её, стал лепетать какие-то нелепые извинения, что вызвало у Шурочки истерический хохот, закончившийся спазматическим рыданием.

Шура плакала, чуть ли не первый раз в жизни. Нет, не первый, конечно, но то были простые мимолётные женские слёзы, даже в трудные времена рожденья дочки.

А сейчас… сейчас грудь стесняли настоящие горькие глубокие рыдания. Так плачут только о навсегда утерянном счастье, которое, как павлин, махнуло разноцветным хвостом и улетело за тридевять морей в триодиннадцатое царство. Рушились в подсознании хрустальные изумительные замки, выбивая осколками эти прозрачные слёзы.

Она рыдала. Рыдала по не сложившейся жизни, где все знакомые и не знакомые сапиенсы пытались использовать её в своих шкурных интересах, где не было места Любви, а была только борьба за выживание. За место под солнцем. За денежную независимость. За… много было ещё этих «за» в суетливой неразберихе, именуемой жизнью.

Может, потому-то и возник на пути Герман Агеев. Но он тоже, в конце концов, попросил, нет, даже потребовал написать икону дьявола. Эта икона. Этот мерзкий образ – не часть ли её самой, согласившейся участвовать в сатанинской мессе? Не эта ли Шура – агрессивная, расчётливая, иногда беспощадная, циничная уничтожает ту добрую, нежную, где-то даже мудрую девушку, пытается довести разрушение личности до необратимых пределов?

Что же такое истина – та скрижаль, которую любой и каждый пытается найти в жизни, а результатом почти всегда бывает бесплодная борьба с самим собой, крушение кумиров, хрустальных теремов и прочей материализовавшейся дребедени. Только вот фетиш, разрушаясь, разрушает часть души. Сколько ещё частей у Шурочки в запасе? Да и осталось ли?

Видимо, душа, как нервные клетки, не восстанавливается. Оттого, верно, появляются в мире бездушные особи. Нелюди. Нелюди – люди… Людям нравится выглядеть лучше, чем они есть на самом деле. По утрам – бездонное ощущение пустоты и обычные фразы «уже поздно», «завтра мне рано вставать», сказанные ещё вечером, приобретают сакральный смысл. Квартира, как и душа, казалась уже обкраденной. Даже воздух здесь был спёртый.

А Телёнок? Телёнок слишком эгоист, слишком в себе и для себя, поэтому обновления, скорее всего, не будет. Он даже в монастырь собрался ехать из чисто коммерческих соображений. Какой уж тут духовный альянс?

Шура понемногу успокоилась, поддавшись на телячьи утешения.

– Пойди, сочини мне какой-нибудь коктейль, – отправила она Телёнка на кухню.

А сама переходила в комнате от предмета к предмету, бездумно касаясь руками всех знакомых и оставивших след в прошлом диковинных безделушек. Японская фарфоровая ваза на подставке из сандалового дерева – неизвестно, что из них ценнее. Говорят, сандаловое дерево тонет. Шура давно хотела проверить, так ли это, да всё не собралась как-то.

Интересно, а голова у Телёнка выдержит знакомство с подставкой? И подставку, и вазу подарила мама на новоселье. Ей не очень-то хотелось, чтобы дочь жила отдельно в раннем возрасте, но настаивать не стала. Не возражала даже когда появилась на свет её внучка. Мама, мамочка, святой человечек. Вот акварелька Волошина – тоже мамин подарок – где она только её откопала? Интересно, а у Роби мама ещё жива?

Тем не менее, живя отдельно от мамочки и своей дочери, девушка частенько чувствовала себя покинутой сиротинушкой. Сиротство накладывает черту колючести, и подозрительности на характер, что происходит в любом возрасте – это Шура испытала на себе. Возможно, человеческое сознание не может согласиться с потерей, с расставанием. Почему? Жалко ушедших? Но все знающие и шибко грамотные в один голос вопят: ТАМ – лучше. Значит, жалко себя сиротинушку. Вот это больше похоже на правду. А Телёнок верит в загробную жизнь?

– Вишь, как выросла! – приветствовала Шурочка китайскую лиану.

Растение разрослось уже вокруг всей комнаты, и отростки кое-где сбегали по бамбуковым шторам возле будуарного матраца. Лиану прямо в кадке притащил поклонник. Как же его звали, Сеня? Веня? А не всё ли равно. Но, как сейчас помню, говорил, что лиана настоящая из Китая и звал в турпоездку за лианами.

Роби тоже зовёт. В турпоездку по монастырям! Да что это, наконец-то в конец! Всё Роби! Телёночек! – Телёночек! Роби! А он сидит, стервец, в кресле, прихлёбывая коктейль, и уставился как «новый деревенский» на предмет потенциальных удовольствий!

В окне промелькнула какая-то реактивная тень, будто подмигнул уличный фонарь. Но какой фонарь, утро давно в разгаре? А, не всё ли равно!

Шура взглянула на любовничка остывающим взглядом с обозначившимся в глазах китайским прищуром. Потом твёрдым шагом подошла к портрету, взяла жирный фломастер, написала что-то в углу, сняла его с мольберта, подала Телёнку.

– Это тебе.

– Мне?! – недоумённо вскинул глаза тот. – За какие заслуги?

– Просто так. Это икона. А на икону должен же кто-нибудь молиться. Тебе в самый раз.

– Ослиная…, – прочитал Роби. – Это что такое?

– Моя фамилия, – Шура вскинула на гостя дерзкие глаза. – Ты разве не знал? Вероятно, та самая принцесса, что бродила по сказкам в ослиной шкуре, была моя пра-пра-прабабушка. Ведь недаром же и ты меня принцессой величал.

– Фантастика! – растерянно пробормотал Телёнок.

– Может быть, но я сейчас хочу побыть одна. Мне это необходимо.

– Девочка моя…

– Надеюсь, повторять не придётся? – жёсткие нотки, прозвучавшие в голосе Шуры, не заставляли сомневаться, что надо оставить девушку в покое.

После этого Роберту ничего не оставалось, только ретироваться. Пока он одевался, Шура, засунув портрет в картонный планшет, вручила его Телёнку на пороге. Тот полез было целоваться на прощание, но хозяйка квартиры отступила на шаг и, не говоря ни слова, распахнула входную дверь.

У подъезда Роберт столкнулся с мужчиной средних лет, прилично одетым, с длинными пепельными волосами, модно небритым. Он внимательно посмотрел на Роберта выразительными серыми глазами и молча уступил дорогу.

Глава 5

– Ослиная, к доске!

Училка смотрела на Шурочку поверх очков, и взгляд этот заставлял сразу же забыть наизусть вызубренный текст. Весь класс трепетал от этого холодного змеиного взгляда, недаром за училкой прочно закрепилось прозвище «Очковая».

Она любила, немного приспустив очки, разглядывать сбившихся в кучу учеников, так похожих на послушных и очень вкусных питательных кроликов. Все сразу затихали и пытались не смотреть на Очковую. Прямой взгляд на неё грозил предметной расправой. Даже если что-то знаешь, то под хищным оценивающим взглядом из-под очков все зазубренные уроки мгновенно выветривались из бедной страдальческой башки. Но стоило только училке произнести имя выбранной жертвы, по классу прокатывалась волна облегчения.

На этот раз съедобным кроликом выбрана Шура, и класс как обычно вздохнул с облегчением. Над ней Очковая особенно любила поиздеваться. Уж такие «любимчики» бывают иногда у школьных преподавателей, ничего с этим не поделаешь. Ослиная это понимала и жалела классную руководительницу, ибо больше ничем ей помочь не могла. Но и танцевать под «учительскую дудочку» было у Шурочки не в правилах, потому что как научишься держать себя перед учителем на уроках, такой и останешься на всю жизнь.

– Александра, ты думаешь двойку исправлять, или опять умничать будешь? – поджала тонкие губы Очковая. – Ты напрасно стараешься увильнуть, со мной этого не получится.

– Думаю, – вздохнула Шурочка. – Думаю не только всё исправить, но и не получать больше никогда плохих отметок. Честное слово!

– Ну, – Очковая гипнотически уставилась на девочку. – Ты, надеюсь, вспомнила, какой декрет подписал Владимир Ильич в 1918 году?

– Он много чего подписывал, – школьница уставилась в угол под потолком, видимо, пытаясь на потолке разглядеть подсказку.

– Не увиливай, Ослиная, ты прекрасно знаешь, о чём я спрашиваю, – голос училки приобретал металлический оттенок. – Нашу русскую историю ты должна знать, как дважды два, как таблицу умножения. Итак?..

– Сейчас вспомню, – Шура театрально откинула голову и приложила ладонь ко лбу. – Сейчас…

– Ну? – надавила Очковая. – Слушаю.

– Он подписал декрет о создании советских концлагерей, где первым заключёнными стали революционные моряки Кронштадта. «Нас бросала молодость на Кронштадтский лёд…».

– Ослиная!! Ты опять за своё?! – на этот раз голос учительницы походил на раскаты грома в надвигающейся грозе. – Я приказала тебе вызубрить материал! В чём дело?

– Я тоже люблю историю! Но только неискажённую и не переписанную по чьему-то указу. Надо не просто любить, а ещё и уважать историю Государства Российского, Калерия Липовна, – Шура дерзко посмотрела на классную руководительницу – глаза в глаза. – Товарищ Ульянов-Бланк, вождь мирового люмпен-пролетариата, сказал также однажды: «Сраная Россия нам нужна, только как топливо для мирового пожара! И мы достигнем этого!». Как же надо ненавидеть Родину, чтобы во всеуслышанье ляпнуть такое! Жаль, промахнулась пани Каплан. Жаль, не успел до него Лейба Бронштейн добраться! И этот изувер лежит сейчас в театре одного актёра в самом центре Государства Российского!..

– Хватит! Зря я тебя прошлый раз пожалела, – взвизгнула Очковая. – Вон из класса, человеконенавистница! И без матери не приходи, диссидентка недорезанная. Молоко ещё на губах не обсохло, а туда же – рассуждать и осуждать! Великий вождь показал советским людям путь в светлое будущее! А ты, кроме как грязью его поливать, больше ни к чему и не способна. Источники своей информации ты проверила?!

– Конечно, – кивнула Шура уже от двери, – я вам в прошлый раз ещё сказала, да вам говорить – без толку. Не могу я быть фетишистской и по щучьему хотению полюбить вашего идола за всё его русофобство и ненависть к России! Знаете, что он неоднократно говорил об интеллигенции?! Он называл интеллигентов тем, что вы оставляете в унитазе после посещения дамской комнаты.

– Пошла вон! Мразь!..

Шура прикрыла за собой дверь и немного постояла, прислушиваясь, как за дверью Очковая разразилась очередной истерикой в её адрес, но Шурочке уже было ровным счётом наплевать на словоиспражнения училки. Не слишком-то переживая изгнание, она вприпрыжку сбегала по лестнице.

Надо сказать, что в классные или классовые диссидентки Шурочка попала давно и безо всякой машинальности, как говорится. Конфликт приключился после рассказанного Шурочкой анекдота. Урок давно начался, Калерия Липовна задерживалась, и Шура, будучи неутомимым заводилой, взялась вести урок, чтобы развлечься самой и позабавить сверстников. Позаимствовав у одной из подружек очки, она нацепила их на кончик носа, как это делала «любимая» классная руководительница, и так же глядя поверх очков, заунывным, скрипучим и строгим голосом принялась вещать:

– Итак, дети, сейчас я расскажу вам о некоторых неизвестных фактах из жизни горячо нами любимого Владимира Ильича Ульянова-Бланка.

– Не лепи горбатого к стенке! – перебил её красавчик Вовочка, любимец всех девчонок из класса, а также и самой Шурочки. – Я тёзка Владимира Ильича и обижать тёзку просто так не позволю! Это даже очень нетактично с твоей стороны и неинтеллигентно.

– Ага, – ядовито прищурилась Шурочка. – У нас в классе появился уцелевший после ленинского аборта интеллигент. Между прочим, Вовочка, если ты так обожаешь любимого Ильича, то прочти хотя бы его труд «Шаг вперёд, два шага назад». И ещё протоколы партийных собраний IX и X съезда партии большевиков, где Ульянов-Бланк прямолинейно и публично обзывает русскую интеллигенцию говном.

При этих словах по классу прокатилась лёгкая волна ропота. Все знали, что Ослиная великолепно знает историю, особенно русскую, потому что дома у родителей девочки была богатейшая библиотека, каких мало кому удавалось собрать в Советское время. Пользуясь литературой, Шурочка не раз приводила на уроках цитаты из полузапрещённых книг, о которых не всегда знали преподаватели. Но девочка на память воспроизводила иногда очень шокирующие факты из жизни различных знаменитостей, вспоминая тут же издание, том и даже страницу, на которой была напечатана процитированная ею бесценная информация.

Девочку неоднократно пытались всенародно опозорить, обличить и сломать на глазах у всего класса, но информация всегда оказывалась до умопомрачения верной. Поэтому Шуру преподаватели старались не трогать, когда речь заходила о революционном смутном времени и всегда, или почти всегда верили ей на слово. Только при этом всё равно считали поганой белой вороной, которая знает чуть больше серенького школьного уровня, но которой уготовано незавидное будущее в диссидентских лагерях советского строгого режима.

Одноклассники зашевелились. Своими колючими знаниями Шура не раз умудрялась срывать уроки, и это всем нравилось. Правда, никто из девочек не решался до сих пор обидеть красавчика Вовочку, хотя никто или почти никто не знал о его преданности вождю мировых революций. Но преданность преданностью, а похвастаться знаниями Вовочка не мог и не мог что-либо внятное ответить колючей однокласснице. А Шурочку попросили продолжить начатую байку.

– Так вот, – вернулась девочка к изложению выуженной где-то непечатной истории. – Владимир Ильич слишком долго жил без партийной кликухи, или, как модно сейчас говорить, погоняла. Но ведь нельзя же политическому бандиту, пардон, политическому деятелю жить без клички! А тут гламурный случай как раз подвернулся. Читает Владимир Ильич последний номер «Ведомостей», где чёрным по белому написано об обширной забастовке старателей на Ленских приисках.

– Надежда Константиновна, – кричит Ульянов-Бланк, – вы пьедставляете, ябочие на Ленских плиисках бастуют! А всё из-за того, что владелец пликазал коймить ябочих кониной! И всё бы ничего, да повала бъёсили коня в котёл вместе с тьебухой, даже конский пьибол не выезали. Пьедставляете? Надо мне в честь солидайности с ленскими ябочими обязательно взять кликуху. Как считаете, Надежда Константиновна, Мудаков или Хьенов будет звучать?

– Да что вы, Владимир Ильич, – отвечала та, – это довольно одиозно выглядит. Человеку, стоящему на краю мировой революции, надлежит выглядеть намного солидней. Придумайте что-нибудь покорректнее.

– Хоёшо, – согласился Владимир Ильич. – Моё погоняло будет Членин… Это весомо и айхивнушительно!

Но, выписывая ему членский билет, пьяный партийный товарищ по борьбе с контрреволюцией случайно упустил букву «Ч».

Шурочкины байки всегда встречались «на ура». Но на этот раз в рухнувшей ниоткуда тишине было что-то неестественное. Шура обернулась. Возле входной двери, прислонясь к косяку, стояла Очковая и внимательно слушала. Она не сорвалась по своему обыкновению в крик. Тихо и спокойно сказала:

– Ослиная, я не допускаю тебя до уроков, пока не явишься с матерью на педсовет.

Но в тот раз всё же обошлось, поскольку по остальным предметам у Шурочки были очень твёрдые пятёрки. А сейчас…

Мать её преподавала в МГУ диамат, поэтому детство девочки перетекало из количества в качество, перечёркнутое единством борьбы противоположностей под дружное улюлюканье отрицания отрицаний. И призрак Ивана-дурака шлялся по Европе, разыскивая светлое коммунистическое Завтра, или Послезавтра, которое весьма проворно ускакало куда-то на коньке-горбуньке.

Перечитывая детские, не совсем и даже совсем не детские книги, Шура выуживала из них информацию, не вязавшуюся, мягко говоря, с красной коммунистической моралью. Возможно, в этом заключался конфликт отцов и детей на данном отрезке времени. Но раннее повзросление превратило девочку в «белую ворону с чёрной отметиной», которой совсем несладко приходилось на выбранном ею пути.

За что бы она ни бралась, к чему бы ни прикасалась, всё получалось кому-то наперекор. Этот кто-то тут же принимался высоконравственно поучать, научать и увещевать нашкодившую школьницу, но натыкался на свернувшегося в клубок ёжика. Шурочке очень даже нравилось быть ёжиком: все её поучители и научатели, уколовшись об иголки, вопили, визжали, возмущались на разные голоса, но ничего не могли поделать с колючим клубочком.

Вот и сейчас: очередной раз, вызвав огонь на себя, Шура практически сорвала урок, потому как Очковая ещё не скоро успокоится. А одноклассники вместо коллективного «спасиба» будут выказывать коллективное «фэ». Ну и что, много ли с них возьмёшь? Особенно с Райки-воровайки. Тоже мне, подруга называется: отбила Олега у неё с одной единственной целью – досадить. Но ничего не вышло. Если Олег бросил Шурочку ради Райниных пушистых ресниц и полутомного взгляда, то жалеть нечего – дрянцо, а не мужик. Может быть, не было бы так обидно, только Райке всё равно с кем целоваться. И Олежек, поплясав вокруг Раечки, так и останется ни с чем. Эта коллекционерка очень скоро его на другого мальчика сменяет. Ну и что? – каждому своё!

«Люби его, люби, как я…», – напевала Шурочка, вприпрыжку сбегая по лестнице, но где-то в глубине то ли сознания, то ли совести ворочался ленивый вопрос: что ей будет за срыв урока? А что может быть за правду? Расстреляют? Выгонят? Не допустят к выпускным экзаменам? Нет, не посмеют. Мамашка на сегодняшний день является очень крупным и уважаемым преподавателем диалектического материализма в МГУ, и нижестоящие материалисты могут только щёлкать зубами от зависти. Калерия, между прочим, знает, что руки у неё коротки. Вот только мамашка опять запилит до смерти. Ну, ничего, потерпим.

Решив таким образом, что ничего не случается просто так, и что ни одна стерва в коммунистическом подлунном не заставит её силком любить недалёкого философа, к тому же конченого сифилитика, Шура беспечно отправилась «куда глаза глядят». Не успела девочка сделать и нескольких шагов, как сзади, площадкой выше, раздался дробный стук башмаков какого-то бегущего вслед за ней мальчишки. Что это какой-то мальчик, а не девочка – Шура ничуть не сомневалась, ибо таким лошадиным аллюром бегать могут только пацаны. И тут же удостоверилась в своей правоте, поскольку услышала очень знакомый голос:

– Шурочка! Шурочка! Постой! – вопил гнавшийся за ней мальчишка. – Да постой же ты! У меня есть что сказать!

Голос этот принадлежал красавчику Вовочке, неизвестно как умудрившемуся выскочить из класса вслед за изгнанной одноклассницей. Шура, конечно, узнала голос Вовочки, но останавливаться не собиралась. Мало ли что взбредёт этому непутёвому в голову. У Шурочки с этим одноклассником, похоже, были совсем разные дороги, поэтому девочка не реагировала на окрики. Наконец, Вовочка всё-таки догнал девочку, только что разыгравшую перед классом дуэль с самой Очковой! За это, наверное, Шурочка заслужила такое необыкновенное внимание.

– Постой, Саша! – Вовочка схватил девочку за руку, и смело посмотрел ей в глаза. – Я ведь за тобой не просто так гонюсь. И выбраться сейчас из класса для меня было не просто! Однако я специально удрал, чтобы поговорить с тобой. Поговорить, чтоб никто не слышал.

– Весь вопрос в том, захочу ли я с тобой разговаривать? – пожала плечами девочка, но высвобождать свой захваченный в плен рукав не стала. – И почему я вдруг тебе понадобилась? За тобой все наши девочки бегают, как верные цепные собачонки, только помани пальчиком – не откажут. Зачем же я тебе нужна? К тому же, у меня есть свой друг, разве ты не знаешь?

– Олег?! – заулыбался Вовочка. – Этот козлёнок давно уже с твоей подружкой в зажимбол играет. Разве не знаешь?

– Знаю. Поэтому я подружек стараюсь не разводить, – нахмурилась Шурочка. – Зависть – самый паскудный человеческий грех. Именно отсюда возникают тысячи производных.

– Как ты сказала?! – Воскликнул Вовочка и даже остановился. – Грех?

– Конечно, – удивилась девочка. – Разве что-нибудь не так?

– Так! Всё так! – обрадовался одноклассник. – Я никогда не ожидал, что мне так повезёт!

– Вот как? И чем же я тебе радость доставила?

– Пойдём со мной, я недалеко от школы живу и дам тебе одну вещь, – проговорил Вовочка. – Ты должна сегодня же это увидеть, только тогда поймёшь, как люди могут ошибаться.

Слова одноклассника прозвучали так убедительно, что Шуре захотелось поверить мальчику. Впрочем, почему она должна пугаться одноклассника? Мало ли, что за ним бегали все девчонки. Но он на поклонниц, похоже, не очень-то обращал внимание. Такой характер заслуживает уважения. К тому же, Вовочка проговорился, что должен показать что-то интересное, находящееся у него дома. Идти к нему домой? Хотя сейчас день, но…

– Послушай, – неуверенно начала Шура. – Я тебе почему-то верю, но не лучше ли будет, если я возле подъезда подожду? Ты можешь спокойно вынести и показать мне то, что хотел.

– В подъезде? – скуксился Вовочка. – Не веришь, значит?

– Ну, хватит тебе! – Шура раздражённо толкнула мальчика рукой в плечо. – Я не мегера вовсе, но ходить в гости так вот запросто…

– …к незнакомым пацанам, – ехидно подхватил Вовочка, копируя голос Шуры, – мне мама не велит, да и Очковая сразу причислит в сексуальные соблазнительницы мужского народонаселения.

– Ладно, хватит клоуна из себя корчить, – нахмурилась девочка. – Я пойду с тобой. Но только…

– Без всяких только, – перебил её мальчик. – Я тоже кое-чем рискую. Придём – увидишь.

Дальнейший путь они проделали молча. Вовочка не соврал, он действительно жил недалеко от школы. Всё же, поднявшись за своим спутником на второй этаж, и видя как мальчик открывает собственным ключом дверь в квартиру, Шурочка почему-то вдруг засомневалась – вдруг ошиблась?! Но она калёным железом вырвала из пустой головы непутёвые мысли, дескать, что с возу упало, то не вырубишь топором.

Квартира, где жил её одноклассник, называлась в обиходе обыкновенной «хрущобой», хотя и трёхкомнатной. У Вовочки имелась даже своя личная комнатёнка, где большую часть занимали стеллажи с книгами. На них в первую очередь и обратила внимание Шура. У неё дома тоже была великолепная библиотека, но родители с юных лет интересовались больше философией и коммунистической политикой. Поэтому девочка непроизвольно интересовалась тем, чем занимались родители. Кстати, это помогало не раз в школе и не только Шурочке.

Но у Володи книги были совершенно иного направления. Сразу в глаза бросились четыре внушительных фолианта, где на корешках золотыми буквами было написано – Иоанн Златоуст. Рядом с четырёхтомником стояли книги Блаженного Августина «Исповедь», Ивана Шмелёва «Лето Господне» и полное собрание сочинений полузапрещённого русского философа Ивана Ильина. Много было исторических книг, и даже ветхие фолианты про Древнюю Русь, которая существовала всё-таки ещё до Рождества Христова.

Наконец, девочка поняла, какие темы и науки интересовали её одноклассника, и она совсем уже по-другому взглянула на него. Володя стоял за спиной, приветливо улыбался и молчал. Шурочка сначала хотела было пристать с расспросами, но потом решила, что все расспросы станут выглядеть глупо. Мальчик, увидев растерянность подружки, сам пришёл к ней на помощь:

– Теперь ты понимаешь, что «юбочником» и «агрессором-соблазнителем» меня окрестили только наши девчонки. Надо же им молиться на какого-то идола!

Шура понимающе кивнула, и ей тут же стало стыдно за себя, ведь Шурочка совсем недавно сама подозревала Вовочку во всех тяжких. А сама она шла сюда разве не для того, чтобы испытать насильственно изгоняемые из души страхи? Уверяла себя, что ничего не может быть, потому что не может. И подспудно надеялась, что самый красивый мальчик в классе будет её собственностью! Хоть на краткое время, но собственностью. Вот тогда-то локти стали бы кусать и Райка, и бросивший её Олег!

Мальчик вторично пришёл на помощь неожиданно растерявшейся подружке. Она сейчас выглядела далеко не одинокой волчицей или Орлеанской девственницей Жанной д’Арк, поразившей своей воинственностью мужиков всех времён и народов, а одинокой беззащитной девочкой, которая защищалась от нападок внешнего мира как могла.

Володя подошёл к ней, взял голову Шурочки в обе руки, открыто заглянул ей в глаза и улыбнулся:

– Может быть, я не то что-то делаю, но должен сказать, что ты мне давно нравишься. В школе я никогда бы тебе этого не сказал, потому что там я веду себя, как Штирлиц среди чужих. И «наехал» на тебя из-за Владимира Ильича специально. Там, в нашем классе, меня никогда не поймут, лучше закидают камнями – вот это будет понятно каждому. А здесь… здесь можно сказать всё, потому что ты поймёшь…

Губы их слились в том, днями, неделями, месяцами ожидаемом, но всегда неожиданном первом поцелуе. Может быть, Вовочка и целовался уже, но у Шурочки это был настоящий первый поцелуй. Голова у девочки закружилась, ноги не держали, и она опустилась на стоящий у стены диван.

Если Вовочка действительно был бы сексуальным пиратом, каким обрисовывали его одноклассницы, то никогда не упустил бы благоприятный момент девичьей слабости. Но, похоже, голова у него тоже пошла кругом. Мальчик смог только добраться до стола, где стояла бутылка минералки. Отпившись и отдышавшись, он протянул бутылку Шурочке. Та не отказалась.

Пока девочка приводила себя в порядок, Володя полез на книжную полку и вытащил оттуда один из старинных фолиантов, которыми была богата его библиотека.

– Вот та книга, – протянул Володя фолиант Шурочке. – Вот та самая книга, ради которой ты согласилась прийти сюда.

– Что это?

Девочка взяла книгу, открыла и не поверила своим глазам. На титульном листе большими буквами славянской вязи значилось: «БИБЛИЯ».

– Вот те раз! – Шурочка вскинула восхищённые глаза на своего – уже своего – поклонника. – Ведь это же настоящая Библия! Она же запрещена!

– Считай, что не ты нашла книгу, а она тебя! – усмехнулся Володя. – Я хочу сделать тебе такой вот маленький подарок. Можно?

– Ой! – зарделась Шура. – У меня как раз завтра день рождения!

– Я знаю, – кивнул Володя. – Поэтому и отважился пригласить тебя в гости.

– Спасибо, – Шура даже чуть не заплакала, но вовремя сдержалась. – Спасибо, Володя. Но как ты узнал, что я давно искала эту книгу?

– О тебе – вопрос особый, могла бы и не спрашивать, – ответил мальчик. – В нашем Советском Союзе многие книги запрещены захватившими власть большевиками. Несмотря на то, что большинство из делающих революцию, оказались жидами, я считаю, что жидом является каждый, желающий смерти ближнему, называющий убийство честью и обязательным исполнением долга. Какого долга? Долга перед законом, написанным полуграмотным ещё одним жидом? Никогда ни один из этих долбаных революционеров не задавал себе вопроса: если я убиваю, то смогу ли оживить человека? – ведь не умея оживлять, не имеешь права лишать того, что сам дать не в силах!

К тому же, я думаю, что всё население земли делится на четыре нации: жиды – поклоняющиеся деньгам; нелюди – отморозки с такой же родословной; белые вороны – вся творческая интеллигенция; и остальная, требующая хлеба и зрелищ толпа. К какой национальности ты принадлежишь – решает каждый сам за себя и никак иначе.

Шурочка с ранних лет была знакома с политиканской философией стоящих у «кормила» власти, но слова Володи поразили её. Это не какой-нибудь дешёвый анекдот, пусть даже рассказанный публично. Это убеждение уже вполне взрослого состоявшегося мужчины, который в силу своих возможностей будет мешать процветанию философского мусора на свалке России.

– Человек, в результате технократии, утратил контроль над окружающим жизненным пространством, – продолжил Володя. – Нарушился масштаб личности и общества: мегаполис вместо хутора, монополия вместо артели, толпа на Манеже, слушающая «правозащитницу» Новодворскую, вместо поля с ромашками! Представляешь?

– Но ведь мы живём в конце двадцатого века, то есть на изломе времён, – возразила Шура. – Как ты не понимаешь. Нас с детства уверяли в самодостаточности и поощряли всякую дерзновенность. Вместо того, чтобы как наши пращуры учиться прислушиваться к природе, опираться на интуицию, то есть, на чутьё. Просто нам планомерно прививают какую-то нечеловеческую массокультуру.

– Вот-вот! – обрадовался Володя. – И я про это же. Давно ясно, что через массокультуру отдельные члены общества, захватившие власть, навязывают каждой личности стандарт жизненного успеха. А во главу угла – поклонение деньгам, то есть Золотому Тельцу! Ты об этом в Библии прочтёшь. Причём, давно известно, что погоня не за жизненной энергией, а за мёртвыми деньгами всегда приводит к саморазрушению. По сути, многие страны на нашей планете, особенно Россия, обречены к трагедии самоуничтожения. Любая личность граничит с вычёркиванием себя не только из общества, но из обычного существования.

А человек… я уже сказал, что всю планету ожидает самоуничтожение, потому что люди пошли не по тому пути развития. Общение меж людьми сводится в основном к виртуальному, а что такое семья уже забывают даже в нашей России. Стали модными однополые браки, появились фонды, отстаивающие права сексуальных меньшинств. И вся мировая информация зиждется только на оправданных законом убийствах, общениях на уровне гениталий и обсуждениях покупок того или иного олигарха.

Шурочка шла домой, когда на город уже свалился вечер, и родители у Володи вот-вот должны были возвратиться с работы. Девочка прижимала к груди дарёную Библию и радовалась, что наконец-то жизнь подкинула ей единомышленника! Более того, самого красивого мальчика в классе. Это действительно был подарок судьбы – теперь Шурочка точно знала, что такие подарки бывают. Значит, не так уж эта жизнь плоха, не так всё безысходно и противно, хотя грязи в этом мире разлито много. Даже слишком много.

Недаром на планете стали повсюду возникать катаклизмы и землетрясения. Будто Земля, как собака, которой давно опротивели блохи, встряхивается и стряхивает с себя агрессивных кусачих, хотя и живых тварей. Но вместе с Володей можно будет хоть что-то изменить в этом безумном, безумном, безумном мире. Можно будет отыскать стадо таких же «белых ворон», и заняться восстановлением энергии существования на планете, а не гоняться за призрачным богатством, убивая всех, подвернувшихся на пути. Тем более, теперь у Шурочки есть Библия! Недаром же она когда-то писана!

«Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе! Со мною с Ливана, невеста! со мною иди с Ливана! спеши с вершины Аманы, с вершины Сенира и Ермона, от логовищ львиных, от гор барсовых! Пленила ты сердце моё, сестра моя, невеста! пленила ты сердце моё одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей. О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста! о, как много ласки твои лучше вина! и благовоние мастей твоих лучше всех ароматов! Сотовый мёд каплет из уст твоих, невеста; мёд и молоко под языком твоим, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана! Запертый сад – сестра моя, невеста, заключённый колодезь, запечатанный источник: рассадники твои – сад с гранатовыми яблоками, с превосходными плодами, киперы с нардами, нард и шафран, аир и корица со всякими лучшими ароматами; садовый источник – колодезь живых вод и потоки с Ливана. Поднимись ветер с севера, принесись с юга, повей на сад мой, – и прольются ароматы его!..».[14]

– …закрой книгу, когда я с тобой разговариваю, – донёсся откуда-то из-за спины голос матери. – Уважать, представь, полезно не только себя. Закрой книгу, тебе говорят!

Мать даже шлёпнула ладошкой по столу, значит, Калерия ей такого наговорила, что жди скандала.

– Это не книга, – Шура попыталась оттянуть разборку, – вернее, книга, но книга мудрости всех времён и народов.

Мать вырвала из её рук толстый фолиант.

– Библия? Ты с ума сошла! Где ты взяла эту гадость? – ярости матери не было предела. – Мало того, что в школе чёрт-те что натворила, так ещё в дом мусор тащит!

Она с размаху выбросила Библию в окно. Шура только пожала плечами и уделила пристальное внимание потолку. На глаза навернулись слёзы, но девочка, как всегда, пыталась сдержать себя. На потолке, вернее, в углу над балконной дверью, было на что полюбоваться. Там, за гардиной, неприметный на первый взгляд, поселился паучок. Он выткал небольшую паутинку, ждал себе спокойненько какую-нибудь залётную муху, чтобы прочитать ей лекцию об этике полётов в жилых помещениях, но залётная муха всё как-то не показывалась.

– Ты что думаешь? – мама села на любимого конька. – Почему ты не такая, как все? Что ты стараешься неизвестно кому доказать?! Ведь не маленькая уже, пора бы о будущем подумать!

– Разве? – перевела девочка невинный взор с паутины на маму. – Подумать о будущем в светлом коммунистическом завтра, которое должно было наступить ещё вчера?

– Прекрати немедленно! – стукнула мать по столу на этот раз уже кулаком. – Я тебе запрещаю твои дурацкие диссидентские выходки!

Дело плохо. Ещё пять минут и у мамы начнётся истерика. С волной истерики на маму сваливался китайский синдром психоза, и её остановить было очень нелегко. Это уже выглядело, как домашняя примета. Положение спас звонок в дверь. Мать мотнула головой, закашлялась, но пошла всё-таки открывать. Вскоре из прихожей зазвучали взволнованные голоса.

– Кого там ещё принесло? – отрешённо подумала Шура. – Спасибо, что хоть избавили непослушную девочку от родительского скандала, а маму от очередного вызова «неотложки», или того хуже – «Скорой помощи».

Голоса в прихожей успокаивались понемногу – девочка опять переключилась на охотника-паучка. А ведь это очень похоже на модель человеческой души! Сначала человек ждёт, надеется, верит. Плетёт какие-то сети, старается поймать за хвост синюю птицу, то есть синюю муху. Потом сам попадается в свои же тенёта, выпивает из себя кровушку до последней капельки, не переставая обвинять в этом окружающих.

В комнату вернулась мать. В руках у неё была… Библия. Тяжело опустив её на стол возле дочери, она стояла несколько минут молча. Потом мрачным замогильным голосом сообщила:

– Сосед принёс. Ему чуть в голову не угодила. Пришлось из-за тебя извиняться… Хорошо ещё, что всё обошлось!

Конечно. Кто же ещё виноват? Одно хорошо: мама уже не кричит. Видимо, остаток воспитательного заряда потратила на умиротворение соседа. Вот и правильно. Худой мир лучше доброй войны. Но всё же в наличии имелся отмеченный элемент паутины и самопоедания. Неужели же, человек обречён всю жизнь бегать вокруг столба, в надежде поймать собственный хвост? Неужели жизнь такова и такое положение надо принимать как данность? Но ведь это, мягко говоря, смерть.

Шура, слушая реликтовые всплески нотаций, рисовала на листе тонким чёрным фломастером девушку в длинном бальном платье, сшитом из паутины… в руках девушка держала косу. Настоящую! С деревянной ручкой и металлическим лезвием. В любом городе давно уже пользуются газонокосилками, а вот кое в каких деревнях такой инструмент для срезания травы ещё остался. Но девушка была изображена в бальном, даже в подвенечном платье! Значит, она никак не могла оказаться колхозницей. Эта красавица приходила как-то во сне, держа косу на плече, пыталась что-то сказать. Жаль, тогда Шура не поняла пришедшую, только явно что-то должно случиться. Почему? Откуда это? Шура сама не могла понять, но девушка – вот она – улыбалась с листа, прижимая к груди косу, как какая-нибудь советская спортсменка – весло.

А почему бы и нет? У них – девушки с веслом, у Шурочки – с косой. Каждому своё.

Редкие сосны по каменистому берегу забирались вверх, выплёскивались в хвойный перелесок, добавляя собой вечнозелёный вековой монолит. Правее, за обширной поляной, виднелась монастырская стена, куда убегала от причала укатанная и утоптанная паломниками грунтовая дорога. Мелкий микроскопический гравий набивался в башмаки – удивительно, как ему это удавалось? – пришлось разуться. Земля была горячей. Даже очень. Но мелкие осколки камней совсем не ранили пятки. Босиком идти было даже легче. Говорят, гуляя по такому грунту, избавляешься от всех болезней, всякой худобы, захваченной с собой из хмурых городов.

Шура брела по этой странной дороге, её постоянно толкали то справа, то слева спешащие по своим делам люди; кто-то обгонял, кто-то заглядывал в лицо, будто разыскивая знакомые черты; где-то рядом скрежещущий фальцет пытался пропеть псалом или тропарь, но постоянно срывался. Потом всё начиналось сначала, дорога никак не кончалась, а монастырь так и оставался далёким, недостижимым, но что дорога ведёт именно в монастырь, девушка ни на секунду не сомневалась.

Только долго ли ещё? Стоит ли идти туда, где нет конца пути? Нужен ли ей этот монастырь, до которого дойти попросту невозможно? Что там делать, ведь это совершенно что-то чуждое, ненужное? «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешную!» И это ещё! Что за молитва? Откуда? Шура никогда не знала ничего такого. Что за дела?

Вместо монастыря у дороги из-за деревьев выступила большая русская печка. Странно! Русская печь, но ни крыши над ней, ни даже загородки. Однако, сбоку аккуратно сложена поленница, а с другой стороны – колодец с крышкой. Возле печки хозяйничала какая-то женщина, не обращая внимания на спешащих и проходящих мимо людей. Что-то в этой женщине показалось Шурочке до боли знакомым. И тут печная хозяйка оглянулась на Шурочку и даже приветливо кивнула ей. Дальше Шурочка идти уже не могла. Вернее, передвигалась, но слишком медленно. Просто на неё подействовал вид печной хозяюшки, к тому же та, как две капли воды, походила на идущую по дороге паломницу, то есть, на обалдевшую от такого видения Шурочку.

Такого не бывает! Не могла же Шура сразу идти по дороге и растапливать печку, стоящую у дороги?! Но такое всё-таки было. И толпы спешащих по своим делам людей, толкающихся, гомонящих и орущих тоже были. Как будто весь этот мир жил где-то в другом измерении и времени, а настоящая – третья Александра Ослиная – просматривала это, как любопытные кадры из давно знакомого кинофильма.

Вдруг за очередным изгибом пробирающейся перелеском дороги белая монастырская стена вынырнула из недосягаемости, оказалась совсем рядом с идущей по дороге паломницей Шурой и надвратная церковь, словно радушная ласковая хозяюшка, приглашала войти всех, дошедших сюда.

Шура шла в толпе безликих, чувствуя себя такой же безликой и жалкой частицей общей безликой массы. А третья ипостась Шурочки не уставала наблюдать за идущей по дороге странницей. Толпа гомонящих паломников плавно, словно ленивая морская волна, подкатилась к ступеням красивого – красного кирпича – храма с оштукатуренными проёмами окон, голубыми куполами и голубой каёмкой по закомарам. Над вратами висела икона Преображения Господня, значит, храм – Преображенский.

Вдруг в безмерную массу дня врезался медью благовестный колокол. Его мерные удары разделяли и объединяли одновременно. Колокол звал отпавших вернуться в лоно церкви, предупреждал о кружащейся за облаком беде, был защитою всем обидимым, страждущим, ищущим спасения, но не мог спасти только тех, кто не входил в монастырские ворота и уходил назад, чтобы до конца промерять шагами бесконечную дорогу.

Толпа молитвенников, вошедшая в ворота обители, массой своей уже обнявшая ступеньки храма, встала на колени. А вышедший из церковных врат священник в красном саккосе с перекинутым через плечо большим омофором, благословлял коленопреклонённых двумя триклиниями. Вдруг откуда-то сверху, казалось, прямо из поднебесья раздался хор нежных ангельских голосов, покрывающих молящихся своей теплотой.

– Агиос, о, Феос,

Агиос Исхирос.

Агиос Афанатос.

Элеи имас…[15]

Шура не знала что это, на каком языке и зачем, но сердцем понимала, что это молитва о ней, обо всех собравшихся здесь. С молитвой к человеку приходит жизненная энергия. Та, ради которой любой живущий существует этом мире. Та, за счёт которой он пока и живёт. Ведь энергию жизни не купишь ни на какие деньги, не обретёшь ни какими пересадками органов, ни какими чёрными сгустками колдовских заклятий и не отнимешь насильно у ангелов Зазеркалья, владеющих этой энергией и раздающих её даром. Вот только далеко не всем. Что же нужно для того, чтобы владельцы чудодейственных струй жизни поделились с человеком этим бесценным сокровищем?

– Докси патрисе… – продолжал хор, и воздух вокруг наполнился ароматом молитвы, преклонением Всевышнему.

Вдруг тот самый священник в саккосе спустился по храмовым ступеням прямо к Шурочке, взял из рук следовавшего за ним диакона стручец[16] и вручил ей:

– Прославляй Господа, дочь моя. Настал твой час.

За ним шла женщина в бирюзовой тунике и накинутом сверху мафории.[17] Пройдя сквозь священника в саккосе, словно тот был бесплотной тенью, женщина приблизилась к Шуре и остановилась ступенькой выше. Глаза у женщины были такие яркие и выразительные, что Шурочка просто не смогла смотреть ей прямо в лицо. Но женщина не заметила этого, а просто улыбнулась:

– Ты помнишь, я жду тебя. Что ж ты не едешь? Не забывай меня.

Шура проснулась.

Этот сон из детства преследовал её, повторялся, почти не изменяясь. А сегодня во сне привиделось даже какое-то раздвоение, то есть, растроение паломницы. Что бы это значило? почему ей всё это снилось? снилось не просто, а повторялось с детства, хоть и не слишком часто, но почти без изменений? – объяснить, наверное, не смог бы никто из всех её знакомых оккультных и околомистических толкователей снов.

Этот сон начал приходить к девушке с той поры, когда Шурочка впервые в жизни поцеловалась с Володей. К сожалению, первая любовь почти никогда не выживает, но и не забывается никогда. Шурочка из-за своей первой любви пережила и перенесла много завистливых нападок от одноклассниц и даже учителей. А самым главным завистником ученицы была, конечно, Калерия Липовна. Но родители мальчика переехали в другой город и увезли с собой сына. Пылкая связь между красавцем-мальчиком девочкой-диссиденткой долго не прерывалась, но, в конце концов, угасла, ведь человеку нужен человек, а не его письма, хотя и очень горячие. С этим уже не поспоришь. Только сон, не изменяясь и не угасая, продолжал сниться.

И вот он пришёл сегодня снова.

Пришёл именно тогда, когда сама Шура, поддавшись внутренним позывам и убеждениям, ринулась в монастырь. На Валаам. Именно на Валаам! Девушка чувствовала, что эта поездка принесёт ей то – необходимое чувство и понимание смысла жизни, без которого ни одна творческая работа ещё не состоялась. Собственно, эта поездка давно была предопределена ей. Об этом можно было бы догадаться даже после приглашения Телёнка съездить в монастырь. Богородица ждёт приезда художницы.

Вероятно, Шурочке действительно надо было съездить в эти места, чтобы понять и ощутить то, чего нельзя увидеть во всех городах и весях. Ведь недаром же сам Андрей Первозванный побывал не только в Великом Новгороде, но и на Валааме. Именно он принёс на Русь православную веру, – киевский князь Владимир тут ни при чём. А продавшийся католикам патриарх Никон – тем более. Но сейчас Шурочку зовёт остров. Сны и зов стали превращаться в реальность, обратилась реальностью – в этом нет ничего удивительного.

Девушка хотела было съездить с обычной группой обычных паломников, но всё же жуткий самостный характер, да кое-какие изменения в жизни взяли своё – в результате она отправилась одна. Без приглашения. Самостоятельно.

Даже слишком самостоятельно. Можно подумать, что на острове Шурочку кто-то ждёт, что будут валандаться с ней, самостоятельной. Кто её звал? Кому она нужна? И вообще, пустят ли её на остров, ведь там – мужской монастырь? Все эти вопросы возникали где-то далеко в подсознании, но мало трогали. Шурочка почему-то была уверена: Господь всё устроит и, если она едет, то, значит, был Зов. Его Зов. Уж в этом девушка нисколько не сомневалась, как в самой реальной реалии.

Глава 6

Возле сцены, на которой молоденькая стриптизерша ловко крутила задницей ярко-красный обруч, маньячил подвыпивший посетитель, роняя потную слюну прямо к ногам не обращающей на него внимания девицы. Двое ливрейных вышибал стояли неподалёку у колонны «во избежание» и «для контроля». Когда же подгулявший хлопец решился-таки влезть на сцену поближе к предмету обожания, то двое ливрейных умело подхватили его под белы рученьки и деловито потащили к служебному выходу, где, видимо, было специальное помещение для стандартных вытрезвительных процедур и безоговорочных расчётов.

В этот час ресторан был не слишком набит посетителями, а двое мужчин, обративших внимание на привычную работу вышибал, сидели за столиком неподалёку от служебного входа. Прилизанный и ухоженный молодой человек в тонких усиках и черепаховых очках сочувственно проводил уносимого любителя танцовщиц бесцветным взглядом.

– Этот уже отгулялся на сегодня, – отметил прилизанный.

Его сосед по столику в шикарной почти профессорской бородке, напомаженных пушкинских бакенбардах и лысине презрительно добавил:

– Терпеть не могу обезбашенных – сами не отдыхают и другим не дают. Давайте-ка лучше вернёмся к интересующему нас предмету.

Местные кабацкие лабухи снова заиграли что-то ритмично-эротическое и возникшая пробка тишины послушно улетучилась. Ресторанная жизнь вернулась в своё привычное накатанное русло, и через несколько минут об очередном поклоннике, вероятно, не помнила не только сама актриса, а и наблюдавшие за залом ливрейные вышибалы.

– Я видел Костаки всего несколько раз, – молодой вытер краешком салфетки тонкие губы, взглянул на собеседника. – Только сдаётся мне, что паспорт на имя греческо-подданного Костаки изготовлен и куплен где-нибудь на Малой Арнаутской, как любил говаривать приснопамятный Остап Ибрагимович-Берта-Мария-Бендер-бей. Понимаете, этому коренному греку откровенно наплевать на родовые вопросы. Даже слишком наплевать. Причём, у настоящих греков национальный и родовой вопрос такой же больной, как у сицилийцев или корсиканцев. Значит, Костаки либо не грек, либо такой выродок, с которым опасно заводить лишнее знакомство.

Хотя… хотя, говорят, что у денег родина там, где их любят. А денег у него было довольно. Никто, даже ребята из госбезопасности не знали сколько, но, видимо, хватало откупаться и покупать себе свободу, которую он использовал для скупки картин, фарфора, антика различных калибров и стоимости. Впрочем, повторяю, в деньгах он особо не нуждался. Ручаюсь, много шедевров из пропавших по фондам оказалось в его запасниках.

– Так уж никакой управы и не нашлось от Москвы до самых до окраин на какой-то денежный мешок? – прищурился лысый. – Такого в России просто не может быть, потому что вся страна превращена нами в продажную суку. Здесь, пожалуй, могут не продаваться только проститутки, и то, когда клиент обидит девочку. Новый век – новая жизнь! И не найти нашумевшего, заметного, к тому же, наследившего человека, чтобы поставить на счётчик, просто нонсенс!

– Его просто никто не искал, – хмыкнул прилизанный. – Вернее, Костаки так поставил дело, что никогда не попадал под пристальное внимание кого бы то ни было. Правда и он как-то раз чуть не влетел по крупному. Но опять-таки благополучно откупился. А случилось так: следы одной кражи в Эрмитаже привели следаков прямиком к Роберту.

– Это ещё кто? – прищурился лысый.

– Костаки. Он же шлемазл[18] Гербер, немец Банер, одесский Рэбе Бланк, московский Роберт. Хотя это имя – ещё одно доказательство отнюдь не греческого происхождения.

– Да наплевать мне на его национальность! – пробурчал лысый. – Что там случилось, какой криминал у этого Роберта?

– А никакого, – пожал плечами прилизанный. – Следаки никак не могли доказать причастность Костаки к краже да и украденного не смогли обнаружить, как ни искали. Что же Роберт? Он вдруг делает ход конём: предлагает Российскому правительству помочь в поисках! Более того, предложил несколько уникальных шедевров Фаберже в подарок Гохрану. Эти вещицы до сих пор считались безвозвратно утерянными.

– И?

– И всё это в обмен на разрешение вывоза заграницу своей коллекции, – хохотнул прилизанный. – Министерство культуры в трансе. Фэ-эС-Гэбэшники с ног сбились, а толку никакого. Кое-кого он опять же купил с потрохами и выбил-таки визу вместе с легальным вывозом непроверяемых контейнеров.

– Да, я помню, шуму было много о вновь обретённых шедеврах, – задумчиво произнёс лысый. – Но шум всегда или почти всегда поднимается из ничего. Вернее, его поднимают, когда надо.

– Говорили также, что такая услуга российской культуре просто неоценима, – добавил прилизанный. – Что именно на таких как Роберт Костаки, Российская Империя держалась во все века. Представьте, в какую цену вылилась эта неоценимая услуга! Ведь никто толком не знает, что позволили Костаки вывезти из России.

– М-да, и что же с ним теперь? – поднял бровь лысый. – Надеюсь, искать этого деятеля долго не придётся?

– Снова ошивается в Москве, отрапортовал прилизанный. – Ну, или около. Во всяком случае, господин Пушкоедов, интересы его почти не изменились, а, значит, сможем его взять на крючок, если понадобится.

– Что значит: почти не изменились? – прищурился Пушкоедов, ибо это был он.

– А то, что кроме антика, старинных картин и икон Роберт Костаки целенаправленно знакомится с современными иконописцами. Говорят, игумен Псково-Печерского монастыря продал ему даже ещё не написанные иконы тамошнего богомаза Зенона на несколько лет вперёд. Вот и верь после этого в неподкупность батюшек и в непродажность христиан.

– Да бросьте вы так за поповство переживать, – Пушкоедов презрительно скривил губы. – Всё в этом мире имеет цену – вопрос только в количестве денег. Вспомните, даже Бога за тридцать шекелей продали, так что смотрите на вещи реально. Может, этот игумен хотел обеспечить процветание монастыря, так надо только радоваться, что он избрал именно такой способ. Если батюшка полон забот о хлебе насущном – он наш с потрохами.

– Вы считаете, все священники продажны? – прищурился прилизанный. – А как же монашество?

– К сожалению, не все почитают Мамону, – сокрушённо согласился Пушкоедов. – Это обидно. Вот в семнадцатом веке здесь патриархом был наш человек. Так тот Россию в крови потопил.

– Никон?

– Он, он, поганец, – кивнул Пушкоедов. – Мы посмертно его в тридцать третий градус возвели, гроссмейстером сделали, – мистерия Свыше! И Ульянов-Бланк тоже на наши деньги революцию делал. Меньше народу – больше кислороду. Вот только нынешний патриарх чего-то артачится. Хотя благословил постройку нашего храма, где даже в полу мозаикой выложены могендовиды,[19] и вокруг креста на куполе шестиконечных звёзд – целых двенадцать штук, как апостолов у Христа.

– Но это опять же только символика, – поморщился прилизанный. – Что толку, если могендовиды окружают крест православного храма? Кому от этого холодно или жарко?

– Вы рассуждаете, как истинный дилетант, любезный, – оборвал собеседника Пушкоедов. – Любой символ – это отражение Зазеркального мира: ангельского, инфернального и простого потустороннего. С каким символом вы вступите в сражение, от той силы и поддержку получите. На своё имя и фамилию вы разве никогда не обращали внимания?

– Нет, а что?

– А то! – снисходительно улыбнулся Пушкоедов. – Вас, насколько я помню, зовут Володя, то есть, Владимир – владеющий миром. А вы переиначили себя в Вольдемары! Это одно их домашних имён Сатаны. А свою фамилию Висмут, вы переделали в Васмут, к тому же присвоили титул немецкого барона!

– Всё дело в том, – принялся оправдываться барон Васмут. – Всё дело в том, что мой кузен, то есть, двоюродный брат, отыскал где-то в московских архивах нашу родословную. А зовут его так же, как и меня, Владимиром. Поэтому я намеренно изменил своё имя.

– Мне-то без разницы, – усмехнулся Пушкоедов. – Только Висмут вы, Васмут, или же Ватман, а барон из вас, как из меня китайский император. Кстати, знаком я и с вашим кузеном. Он на барона смахивает больше, чем вы и даже отметина на носу в виде родинки. К тому же поэтикой отменно владеет, а такое даётся далеко не каждому. Утверждаю это вполне ответственно, потому как сам грешу стихоплётством.

– Чем же вас поразил мой кузен?

– О, милейший! Вы в родственниках с высоким поэтом, а печётесь о каком-то земном баронстве?! Ваш кузен как-то произнёс:

Оторопь снега над городом тёмным,

оторопь снега – подарок влюблённым.

Женское снова мелькнуло запястье,

оторопь снега, как прежнее счастье.

Прежнее счастье, о чём же мечталось?

Оторопь снега опять показалась…

Светлый привет от февральского неба —

оторопь снега, оторопь снега.[20]

Чувствуете? Он ясно владеет связью с инфернальным миром и с Зазеркальем!

– Уяснить бы только, чем они друг от друга отличаются? – ядовито хмыкнул барон Васмут. – Для меня любое иное измерение – вещь довольно эфемерная, призрачная, несуществующая.

– Вот поэтому вы никогда не станете настоящим бароном! – воскликнул Пушкоедов. – Поэты, художники и музыканты как никто воспринимают Зазеркалье! Чем больше таких личностей сманим мы на свою сторону, тем реальнее наша жизнь! Неужели не ясно? Более того, пока патриарх Алексий служит литургии в нашем храме, русичи будут послушны и безропотно смирятся с жизнью в своём свинарнике.

– Да я как-то не задумывался над этим вопросом, – сконфузился прилизанный барон.

– Ну, ничего, ещё не вечер, – успокоительно произнёс Пушкоедов. – Вернёмся к нашим баранам, то есть к вашему Костаки. Любопытный он человек, хотя во все россказни про его охоту за богомазами плохо верится – большинство из них всё-таки монахи-фанатики, а таких не особо купишь. Тем не менее, мне хотелось бы познакомиться с Костаки. Как бы нам такое устроить? – Пушкоедов выжидательно смотрел на барона Васмута.

Собеседник Пушкоедова на секунду задумался, потом на лице его проскочила мимолётная усмешка:

– Видите ли, просто так он вряд ли согласится. Вот если заинтересовать чем-то, предложить какую-нибудь редкостную безделушку или икону.

– Нет ничего проще, – уверенно начал Пушкоедов. – Скажете ему, что дело касается одного современного иконописца. Любопытнейшая особь, хотя, как и все талантливые люди, последний кусок хлеба без соли доедает. Думаю, для Костаки во всех отношениях будет интересно заняться иконописцем даже потому, что за работу он получит практически бесценные антикварные безделушки.

– А что за работа?

– Надо уничтожить икону, написанную этим, ещё мало известным богомазом, – Пушкоедов внимательно посмотрел собеседнику в глаза. – На этот раз не прибрать икону к рукам, а уничтожить! Он может даже самого художника не трогать, но икона должна быть уничтожена!

– ??

– Не удивляйтесь так, – снизил тон Пушкоедов. – Икона скоро будет в одном из монастырей. Поскольку этой доски ещё нет, и слухи о ней не расползлись по России, надо уничтожить её до того, как художник закончит свою работу.

– Но зачем? – удивился барон. – Это ведь всего лишь рисунок, пусть даже на стене храма! Или на доске! Икона – вещь нереальная! И откуда вы знаете о ещё не созданном, неизвестно каком рисунке, от неизвестно какого автора?

– Рисунок? – Пушкоедов посмотрел на собеседника, словно на недоумка. – А что вы скажете, дорогой мой, про рисунок, который писал евангелист Лука и который спас Москву от танков Гудериана?

– Я ничего не слыхал, – недоумевал Васмут.

– Нет ничего удивительного, – отрезал Пушкоедов. – В этом государстве история всегда была под строгим оком цензуры. А случилось вот что: в сорок первом, когда немцы рвались к Москве, когда победа Третьего Рейха была неизбежной, Сталин лично отправился к блаженной Матронушке в Донской монастырь. Утопающий хватается за соломинку – тот самый случай. Поклонился ей Великий инквизитор, совета просил. На что блаженная ответила: не бойся, мол, не возьмёт немец Москву, только сделай, как я велю. Открой не разрушенные ещё храмы – пусть священники денно и нощно молятся, неусыпную Псалтирь читают. А икону Владимирской, написанную когда-то евангелистом Лукой с натуры, трижды обнесут вокруг города. Икону «обнесли» на самолёте и неусыпная Псалтырь читалась до конца войны. Результат вы уже знаете. Двадцать восемь фактически безоружных Панфиловцев остановили танковую дивизию. Остановили! Без оружия – танковую армаду!

– Да, нас когда-то в школе на уроках пения заставляли разучивать: «Шумела поздняя осень, валила жёлтая листва. Их было только двадцать восемь, а за спиной была Москва», – вспомнил барон Васмут.

– Школа школой, а о материалистической возможности такой ситуации никто не задумывался, – уточнил Пушкоедов. – Не принято было. Но нам недооценивать врага нельзя, иначе всё может кончиться очень, очень нехорошо. Надеюсь, вы меня понимаете?

– Какого врага? – Васмут испуганно вскинул глаза на Пушкоедова. – У нас имеются определённые враги?

– Конечно, имеются! Весь этот мир во все времена представлял и представляет грандиозные поля сражения! А в стране Россия – нашим потенциальным врагом автоматически становится любой человек православного исповедания! – пророкотал Пушкоедов. – Неужели для вас это является неизведанным откровением? Не притворяйтесь паинькой, любезный. Что же касается художницы…

– Это женщина? – поднял брови барон.

– Да, – кивнул Пушкоедов. – И совсем недавно талантливая девочка неплохо начинала работать с нами. Даже исполнила один очень важный заказ. Да вот только понесло её в монастырь… не знаю уж, какими силами, но понесло. Кстати, икона, которую она скоро закончит там же, в монастыре, называется «Божия Мать, Воскрешающая Русь». Соображаете?

Древний гиперборейский ветер никогда не оставлял без внимания деревянный пирс в Приозёрске, который во все века жил своей неизведанной пирсовой жизнью. Крики чаек, поскрипывание снастей утлых посудин, громко именуемых в реестрах плавсредствами, запах дёгтя, тухлой рыбы подогреваемый плеском Ладоги, – всё смешалось в один клубок противоречий, прекрасно друг с другом соседствующих, именуемых одним ёмким словом – порт.

Приозёрск – рыбацкий посёлок со статусом города, куда приехала Шура, тоже жил, ворочался, что-то созидал во благо и для. Казалось, все революционные петроградские смуты не касались ни города, ни его жителей, хотя без большевиков и здесь не обошлось. В самых неожиданных местах вдруг возникали перед глазами выложенные виде мозаики на городских косогорах и на стенах зданий коммунистические догматы: «МИР, ТРУД, МАЙ!», «ВПЕРЁД – В СВЕТЛОЕ КОММУНИСТИЧЕСКОЕ БУДУЩЕЕ!», «ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПОБЕДА МАРКСИЗМА-ЛЕНИНИЗМА!», «СЛАВА ТРУДУ!».

Ясно, что эти догматы пожаловали в Приозёрск во времена пришедшего к власти исторического материализма, но, похоже, с тех мезозойских времён догмы никто не трогал. Шурочка и раньше натыкалась в закоулках Советского Союза на эти дебильные надписи, только с таким непомерным количеством великих призывов она сталкивалась впервые.

Одно радовало: в городке было всего три памятника Владимиру Ильичу. Здесь отцы города значительно просчитались, уступая другим населённым пунктам совдепии в количестве возведения памятников Ильичу. Вероятно, в городской казне не хватило денег на пару-тройку лишних гипсовых идолов Ульянова-Ленина-Бланка, поэтому правители Приозёрска навёрстывали упущенное прописными коммунистическими догмами.

В ожидании оказии на остров Шура долго и бесцельно гуляла по посёлку, но ничего больше примечательного не обнаружила. Этот городок был всё-таки примечателен хотя бы тем, что отсюда на Валаам ходил пароходик, на котором паломники могли достичь мест обетованных древней Гипербореи.

Прямо рядом с пирсом примостилась кооперативная палатка, доверху напичканная разноцветными импортными банками с пиво-водками и разноцветными пакетиками, набитыми самыми питательными калорийными чипсами. Но покупателей возле почему-то не наблюдалось. В самом посёлке было не слишком людно, что Шуру, в общем-то, очень даже устраивало. В Приозёрск она отправилась по совету ближних и дальних. Во всяком случае, здесь можно было без особых проблем подцепить плавучую оказию до Валаама, на что, собственно, и рассчитывала наша искательница приключений.

Хотя пароходик отваливал от причала только раз в сутки, но зато на нём днём с огнём не найдёшь никакой толчеи, средне-азиатско-кавказского гвалта, заплёванных улиц, «братковых разборок» и прочей неразберихи мусорной свалки. Такие отхожие места наполняли до краёв не только столицу, но и другие крупные русские города, притянутые к кампании мирового рынка, или, проще сказать, гнилого базара.

Вспомнилось Валаамское подворье в достопамятном Ленинбурге, выбивание, выколачивание, оформление пропусков, виз, благословений, на что ушло ни много, ни мало – две недели. Это всё относилось к тому же, благословлённому нынешним патриархом Алексием II, мировому рынку.

Да и чего ожидать было от благолепного властителя русской православной церкви, когда Московская патриархия в смутном половодье девяностых единожды устроила табачный бизнес, закупая и завозя в Россию импортные сигареты огромными партиями? Занимался деградацией будущего населения России митрополит Смоленский Кирилл с попустительства патриарха Всея Руси. Поэтому остальному населению, занимающемуся переделом и перекупкой брошенного коммунистами каравая, было не до того. Иногда только прессой уделялось вялое внимание на свирепствующую среди подрастающего населения наркоманию и проституцию. Кто-то кому-то грозил указующим перстом и просил неизвестно кого призвать катящуюся под откос державу к порядку.

В этой неразберихе уходящего столетия при кончине Советской власти на покупку сигарет и пива малолетками никто не обращал внимания, как и на разгорающуюся голубым цветом порнографию, движение за создание и признание прав сексуальных меньшинств, а также на узаконенное кодирование населения.

Может быть, патриарх самолично заключил договор с мировым масонским правительством о развращении и спаивании будущего населения России или целовал туфлю папе Римскому, кто знает?

Недаром же английская леди Маргарет Тэтчер напрямую высказывалась, дескать, Россия для Европы нужна лишь, как кладовая сырьевых ресурсов, а населения для охраны и погрузки добытого сырья хватит в размере пятидесяти миллионов. Остальные русичи – щепки, которые летят, когда бравые европейские ребята лес рубят. Соображаете?

Даже в церковь проникли вездесущие бумажные души и торгующие душами нелюди. Таких Шура называла мягко, но довольно точно – чужие. И когда в петербургских церковных конторках московская паломница Александра Ослиная преодолела препятствия всех крючкотворов, то чётко почувствовала – так надо. Валаам был для неё чем-то другим, то есть, той основой, на которой держится ещё православие и куда надо попасть хотя бы для того, чтобы научиться давать отпор чужим. Первым и единственным апостолом пришёл на Русь Андрей Первозванный, который принёс в обетованную страну христианство. Не оттого, что русичи были лучше богоизбранных иудеев, а потому что Русь всегда и во всём являлась первой, как и явившийся апостол Андрей.

Но первым быть всегда тяжело. После насильственного Крещения Руси Киевским князем Владимиром христианство укоренилось и укрепилось на основе поклонений Сварогу, Даждьбогу, Перуну, Купалу и Ладе. Только необычное русское христианство мешало развиваться тому же католичеству, протестантизму и даже магометанству. Оттого-то патриарх Никон и устроил гражданскую резню в России. Именно с семнадцатого века появились христиане-новоделы, которые даже крестились тремя пальцами, как заповедовал Никон, заключивший с Римским папой унию, где согласился помочь сломать Русь.

Старообрядцы не стали воевать с обезумевшим патриархом-новоделом, который не смог найти ни одной иконы, где Саваоф, Христос или апостолы благословляли бы народ триперстием. Никон сжигал непокорившихся целыми деревнями, рубил пальцы, чтоб не крестились двумя, уморил в тюремной яме голодной смертью болярынь Морозову, Урусову, Данилову, сжёг и самого Аввакума, но не сломал Русь. О, наша Родина просто затаилась на время.

Ведь недаром сказано в Писании: «И придут тысячи лжепророков, и назовутся именем Моим». Эти слова, принявшего на себя муки за всех людей на земле, часто приходили Шуре в голову, особенно когда она уже сейчас, в наше время, сталкивалась с упрямым нечеловеческим непониманием или с откровенным желанием какого-нибудь очередного нелюдя сделать ближнему пакость ради процветания пакости.

Наконец-то всё позади. Сейчас она просто гуляла по причалу, отдыхая, не думая ни о чём. Нет, мысли всё же были. Разные. Повоевав немного с церковными чиновниками, ей вспомнилось вычитанное где-то: «Сен-Симонисты, чтобы теснее связать человека с человеком и приучить людей к любви, рекомендовали, например, пришивать пуговицы у сюртуков сзади, чтобы брат брату помогал при застёгивании. И все мы с удовольствием пришиваем своим братьям пуговицы сзади, чтобы они никак не могли их сами застегнуть».[21]

Ох, как это наглядно для всех случаев жизни, даже церковной! Ну, да Бог с ними со всеми. Не судите, да не судимы будете. Ведь всё кончилось хорошо. Вот и ладно. Сегодня после полудня должна отправиться на остров та самая вожделенная и долгожданная оказия, ради которой Шура оказалась здесь, и мысли потекли по другому руслу. Впереди встреча с островом, с монастырём. Что-то там ждёт её? И действительно, не лучше ли было бы найти какого-нибудь батюшку-иконописца в Москве-матушке, чем тащиться за тридевять земель на священный остров?

Валаам – мужской монастырь. Почему она ехала именно туда, зачем? На этот вопрос, скорее всего, ответить не мог никто в подлунном. Но где-то на грани сознанья, там, где сон превращается в действительность и наоборот, отложились, записались, напечатались слова, произнесённые когда-то в Шурочкином сне самой Богородицей: «Валаам – русский Афон, езжай туда. Я, афонская игуменья, буду ждать тебя».

Вдоль берега прошлёпал катерок, деловито ворча. Глядя на разбегающиеся от него волны, Шура вспоминала прошлую жизнь, как это бывает у некоторых перед смертью. Но воспоминания никак не хотели выстраиваться стройной линией. Скорее всего, это были обрывки не только прошлого, но и будущего, не говоря уже о настоящем. Время имеет причудливый рисунок – иногда оно перепутывается так, будто с его нитью успел поиграть шаловливый котёнок и человек безуспешно пытается понять: где он? кто он? зачем он?

Телёнок Роби исчез вместе с дарёным портретом, то есть, с иконой дьявола. Исчез, похоже, надолго. Скорее всего – навечно. Так решила сама Шура, и Роберт стал сразу чужим, отрезанным, ничего не значащим представителем далеко не лучшей половины человечества. Человеческую натуру не спрячешь ни за какой маской. Шурочка с детства была неплохим психологом, но в тот раз, по завершении работы над физиономией проклятого ангела, председателя колхоза отвергнутой нечисти, какая-то дурацкая эйфория, желание эпатировать и покорять полностью овладело её сознанием. Скорее всего, в характере появилась черта уверенности в своих силах.

Вероятно, поэтому и вручила законченную работу вовсе не заказчику и даже не любимому, а так, проходному проходимцу, старающемуся сделать бизнес на иконографии и антикварных раритетах. Может быть, торговец душами заслуживает такого подарка, но сама-то Шура согласилась написать икону, желая доказать кому-то, что она ещё о-го-го какая! Что ещё чего-то может! Но что ты можешь, несчастный человек, без Божьего благословения? В общем, сама виновата, сама расплатилась – всё имеет свою цену, даже бесценная, бессмертная душа, поэтому неизменная расплата иногда не приносит никакого удовольствия.

Один единственный раз, где-то уже год-полтора спустя, она увидела Роберта на Измайловском вернисаже. Эта встреча была удивительна и запомнилась потому, что вместе с Робертом был… Герман! Оба оживлённо обменивались мнениями, бродя в рядах торговцев иконами, картинами и прочими поделками русских художников. Когда и где они успели познакомиться?

Ах, не всё ли равно. Важно, что ни тот, ни другой не надоедали Шурочке своим вниманием. Почти сразу за сгинувшим в никуда Телёнком Герман также пропал, вычеркнул себя из её жизни. Но Шура была искренне благодарна за такой неожиданный подарок. Благо, он ни разу не вспомнил про неполученный заказ, и это Шуру очень устраивало. Уж с кем-кем, а с Германом ей хотелось общаться меньше всего. Во всяком случае – сейчас. Что можно хорошего ждать от колдуна, чернокнижника, первосвященника из капища падшего херувима? Недаром он так носился с идеей иконы! И соблазнил художницу именно тем, что никто ещё не пытался писать образ падшего ангела под таким ракурсом!

Кстати, похоже, икона Телёнку понравилась, и он с удовольствием молится на нового владыку, ведь после торжественного вручения этого презента его как корова языком слизала. И Герман по-английски освободил девушку от ненавязчивой опеки. Для девушки прошлое с этими спутниками по жизненному пути сейчас представлялось неожиданным кошмаром, в который она не возвратилась бы ни за какие коврижки!

Причём, на Измайловский вернисаж Шура подалась тоже не просто так. Совершенно случайно на Белорусском вокзале она познакомилась с художником… А не слишком ли много художников на один второразрядный опус? – спросит досужий читатель. Может быть много, но куда ж деваться от исторической действительности и неодетой правды? Только где сейчас на Москве собираются художники? Время Бульдозерных выставок и гламурного выставочного зала на Крымской набережной потихоньку, но непрерывно уходит в прошлое. И только возле вернисажного терема в Измайлово художники чувствовали себя пока что вольготно. Во всяком случае, нападений от власть имущих здесь не ожидал никто. Даже пьяные сплетни об арестованных художниках и о недалёком любимом Магадане давно канули в Лету. Сейчас в Москве иногда с художником познакомиться можно просто на улице, а не в Магадане. Или у одного из девяти городских железнодорожных вокзалов.

День выдался не жаркий, не холодный, с весёлым ласковым солнцем, с начинающими паучками-парашютистами, с тем особым запахом, сводящим с ума, когда ещё не жгут листья, но ароматы осени всё сильнее проникают в жизнь города, в сознание горожан. В такие чудные дни люди, жмурясь, словно котята, или, прикрываясь вошедшими этим летом в моду бликоотражающими очками, привычно спешили куда-то, ныряли в вечную суету Москвы, растворяясь в ней навсегда или почти навсегда.

По каким-то своим чисто женским житейским делам Шура заехала на Белорусский вокзал, причём у неё образовалось «окно» в тридцать-сорок минут – это время она решила убить в скверике на площади, где точкой отсчёта был памятник Великому Членину, отчего и скверик москвичи чаще всего величали «плешкой». Вождя она звала так ещё со школы хотя бы за то, что в его владениях все были какими-то членами. Даже женщины. Сама Шура недавно избавилась от членства в Союзе Художников и ничуть не переживала. Скорее наоборот.

Скверик был полупустой. Большинство посетителей к тому же оказались обыкновенными российско-советскими бомжами, которые организовали здесь своё постсоветское членство, поскольку менты на плешку заглядывали редко. Поэтому площадка вокруг памятника не пустовала никогда, и даже за уборкой мусора кому-то удавалось следить.

Примостившись на свободном конце стандартной советской лавочки со спинкой, девушка обратила внимание на молодого человека в монашеском подряснике переходившего от скамейки к скамейке, что-то раздававшего скамеечным насельникам. Не обошёл он и Шуру. Подошедши к ней, монашек замешкался, – видимо более цивильный вид, чем у большинства остальных обитателей плешки сначала смутил его, – но потом монашек решительно запустил руку в глубокий карман подрясника, вытащил оттуда и протянул Шуре пятьдесят рублей в российской валюте. Девушка ошарашено переводила взгляд от купюры на лицо монаха и назад, но не могла сказать ни слова.

– Берите, это вам, – протянул монах деньги.

– Зачем? – наконец выдавила Шура. – Вы всем деньги раздаёте?

– Нет. Только тем, кто нуждается, – пояснил монах.

– По-вашему я из них? То есть, похожа на откровенную московскую бомжиху или старушку с пенсией в половину прожиточного минимума? – Шура снова посмотрела в лицо монаху. Потом решительно взяла купюру. Зачем? Она, скорее всего, не смогла бы ответить на этот вопрос даже себе. Скорее всего, просто на память.

– Мне так показалось, – пожал тот плечами. – Притом тут по утрам собираются только бездомные и бедные. Должен же им кто-то помогать?

– Наверное, – улыбнулась Шура. – Действительно, кто-то ведь должен помогать обездоленным. Это речь не мальчика, но мужа!

Открытое лицо юноши, тёмные волосы, небольшая бородка, прямой немигающий взгляд – портрет довольно заурядный для любого заурядного человека. Но в том-то и дело, что на молодце был подрясник! Даже это говорило о многом. Одним словом он, как личность, заслуживал внимания.

– Может, вы по заданию общины, или как там у вас? – предположила Шура. – Какое-нибудь общество милосердия?

– Какая община? – вопросом на вопрос ответил монах. – Я из Валаамского монастыря. Тут недалеко наше подворье. А деньги… У меня иногда появляются личные наличные, только зачем они мне? А неимущие тоже люди. Ведь не по воле своей они побираются.

– Простите, вы действительно настоящий батюшка? – Шура всё ещё не могла сопоставить молодость монаха и его сан. – Я вижу у вас на груди наперсный крест, такие носят только священники? Или у вас в монастыре какие-то другие правила?

– Всё правильно, – кивнул тот. – Я – иеромонах Агафангел.

– Агафангел… надо же!

– Вас удивляет моё имя?

– Нет. Наверное, нет, – сконфузилась Шурочка за свои расспросы. – А вы давно монашествуете?

Монах, совсем было собравшийся отправиться дальше, остановился. Снова глянул на Шуру, решая для себя: стоит ли вот так первой встречной что-то рассказывать, откровенничать, раскрываться? Потом, решив видимо, что никакого криминала не будет, признался:

– Я шесть лет назад в Строгановке учился.

– Художник?! – ахнула Шура. – Вот это номер!

– Да, где-то, может быть, и художник, – задумчиво промолвил монах. – Хотя больше занимался иконографией и реставрацией икон. Хотя несколько картин уже написал. Говорят, неплохо работаю.

– Потрясающе! – Шура не могла прийти в себя от восторга. – Надо же! Подобное действительно притягивает подобное! Точно говорят мудрецы, что ничего случайного на свете не случается. Художник! Иконописец! Это просто чудо какое-то! Просто чудо!

Монах уже с любопытством посмотрел на собеседницу. Скорее всего неподдельное восхищение, переполнявшее Шурочку, не оставило его равнодушным. Собственно, к вспыхнувшей в человеке радости никто и никогда равнодушным не будет.

– Мне вас, верно, Бог послал, – резюмировала девушка. – Я тоже художник. И очень хотела бы посоветоваться с собратом по перу, то есть по кисти. Можете мне уделить несколько минут?

– Вы интересуетесь иконописью?

– Во всяком случае, очень хотела бы получить кое-какие знания, или хотя бы дельные консультации, – принялась объяснять Шурочка свой интерес. – Поверьте, это вовсе не праздное любопытство.

– Что же, – пожевал губами монах, – может, я действительно смогу вам помочь, только где и как?

Он на несколько минут застыл в нерешительности, решая, видимо, непростую задачу помощи художнице. Ведь монастырское подворье – не Дом художника и далеко не Софринская фабрика иконописных товаров.

– Послушайте, не лучше ли нам на Измайловский вернисаж съездить? – продолжил монах. – Там в одном ряду можно увидеть и старинные образа, и подделки, и новодельные иконы. Сейчас многие стали возвращаться к иконографии, но не у многих получается.

– Званных много да избранных нет? – усмехнулась художница. – По-моему, так когда-то говорил сам Иисус Христос?

– Вы искажаете Евангелие, – возразил Агафангел. – Там сказано: «Званных много, но мало избранных».

– Да, знаю, – вздохнула Шура. – Просто я когда-то стихоплётством баловалась и у меня евангельская строчка по-другому вылепилась.

– Стихи? А послушать можно? – неподдельно заинтересовался монах. – Я грешным делом тоже пишу. Наверное, все творческие люди подвержены одинаковым слабостям.

Шура отнекивалась не долго, потому что заиметь слушателя, к тому же не простого – воистину редкая удача:

Боль мою не измерить словами —

разливаются вспышки комет

над поваленными тополями.

Званных много, да избранных нет.

Оборванец, скажи мне, родимый,

для чего ты явился на свет

бесприютный, с душою ранимой?

Званных много, да избранных нет.

Обозначить чужие пороки

легче лёгкого – вот в чём секрет.

Божий Сын тоже был одинокий.

Званных много, да избранных нет.

И когда ты пройдёшь спозаранку

по тропинке непрожитых лет,

не разглядывай жизни изнанку.

Званных много, да избранных нет.

Монах некоторое время молчал, осмысливая услышанное, потом как-то уже совсем по-иному посмотрел на Шуру:

– Вы читаете Евангелие?

Шура покраснела. Она знала, что есть такая книга, знала даже, что в переводе с древнееврейского это звучит – Благая Весть. Но читать, кажется, никогда не читала. Агафангел, вполне вероятно, понял, в чём дело, потому что сказал, как бы размышляя вслух:

– Если бы вы хоть когда-то не читали Евангелие, откуда же такие стихи? Мне кажется, что, только ознакомившись с Благой Вестью[22] можно написать что-нибудь подобное.

– Сама не знаю, – Шура покраснела ещё больше. – Но вы проговорились, что сами подвержены баловству стихоплетения. Не желаете ли мне сделать своеобразный алаверды? Лучше соглашайтесь сразу, я ведь не отстану.

– Хм, – крякнул монах. – Я не отказываюсь, но читать с таким выражением, как у вас, ещё не умею. Да и вряд ли когда обучусь. Ладно, слушайте:

Дни мои дни —

белопенное поле тетради.

Сны мои сны —

уходящие вдаль облака.

Так бы и жил, только в небо печальное глядя,

так бы и умер в беспечной игре игрока.

Но за окошком вагона нагие погосты!

Но за бортом парохода глухая волна!

Глас ниоткуда:

– Зачем же, несчастный, живёшь ты?

Я тебя создал для жизни на все времена!..

И, словно луч, пронизал естество и сознанье,

перекрестились земные и Божьи пути.

Господи! Господи!

Дай мне хоть миг покаянья!

Не позволяй нераскаянным в полночь уйти!

Шурочка, слушая иеромонаха, до того была поражена, что не сразу смогла ответить. Агафангел же молчал, исподлобья поглядывая на собеседницу. Наконец, Шура кашлянула в кулачок и тихо промолвила:

– Я не знаю, какой вы иконописец, но русская литература потеряла одного настоящего поэта. Вы ведь всё равно не станете печататься?

– Почему не стану? – удивился Агафангел.

– Я знаю, монахам запрещается заниматься мирскими делами, – пояснила Шурочка. – Всё это вызывает суету и стремление к тщеславию, которое издавна называет одним из самых любимых дьявольских искушений. И даже если вы захотите, вам всё равно не даст благословения кто-нибудь из высокого многоуважаемого начальства.

– Напрасно вы так, – улыбнулся монах – В Псково-Печорском монастыре есть ещё один насельник, занимающийся стихосложением. Это иеромонах Роман, песни которого на обыкновенных кассетах разлетаются по всей Руси. Правда, Роман не избавился от войнушек-ладушек с самим патриархом нынешним, но всё-таки тому пришлось уступить. Творчество в рамки «не положено» и «нельзя» загнать ещё никому не удавалось, на то оно и творчество.

– Патриарх был против песен монаха? – обрадовалась Шура. – Значит, песни действительно хорошие.

– Эх, милочка, – нахмурился Агафангел. – Что ж это вы так настроены против патриарха всея Руси?

– Хозяин никогда не станет устраивать в своём доме узаконенный бардак! – отрезала Шура. – А по благословению Его Святейшества митрополит Кирилл завозил в начале девяностых прошлого столетия в Россию огромные партии иностранных сигарет. И всё это вместе с пивом для нашего подрастающего поколения! Забавная забота о российских детях, не правда ли? «Табачный бум» прокатился по всем газетам, неужели не слыхали?

– Слышал, ещё как слышал, – вздохнул Агафангел. – Рыба с головы гниёт. Но не все монахи следуют этим правилам.

– Вот и хорошо, – обрадовалась Шура. – Значит, всё не так уж плохо! В семнадцатом веке на патриаршем троне тоже восседал христопродавец, но не удалось Никону испоганить страну. Русь до сих пор ещё держится!

– Держится и не потопить её чужим! – Агафангел даже рубанул в сердцах ладонью воздух. – Вот с этим я согласен, нападок множество с разных сторон было и будет ещё. На войне как на войне!

– Вы всерьёз считаете, что когда-нибудь на земле вспыхнет Армагеддон? Что настанет Апокалипсис? – глаза у девушки даже округлились. – Что возникнет мировое правительство, где управлять и царствовать будет Антихрист?

– Война давно уже началась, – монах достал из глубокого кармана подрясника клетчатый платок и вытер лоб. – Ещё в 1870 году старец Саровской пустыни Серафим сказал, что уже пришёл в этот мир предводитель тёмных сил и, дескать, править он будет три с половиной года, как сказано в Писании. А в этом году родился Ульянов Владимир Ильич и официальная бытность его у руля власти составляет именно три с половиной года.

– Так что же сейчас происходит? – ахнула Шура. – Выходит, война действительно уже идёт? И что делать?

– Выбирать, – твёрдо ответил монах. – Антихрист сейчас растекается по миру эфирным облаком и пытается проникнуть в каждого человека. Где денежным соблазном, где программным чипом на правую руку или на лоб, а где и психотропным зомбированием. Чем больше людей согласится плясать под его дудку, чем больше будут люди кидаться друг на друга, чтобы попить пролитой крови, тем вероятнее победа инфернальных сил Зазеркалья. Самая беспощадная война идёт за души человеческие! Только выбор придётся делать каждому в отдельности.

– А что мне делать, батюшка? Лично мне? – на глаза Шурочки невольно набежали слёзы. – Я уже нагрешила, да так, что никаким покаянием не отмоешься! Иногда мне кажется, что я забыла часть своей прошлой жизни. Пытаюсь вспомнить, но никак не могу. Наваждение какое-то.

– Наваждение? Возможно, возможно, – кивнул Агафангел. – Покаяние всегда очищает душу, не забывайте этого. Но сейчас я понял другое: вам надо серьёзно заняться иконографией. У вас получится. Я уже говорил, многие нынешние художники взялись за это, да не всем дано.

– А в чём секрет?

– Секрета, в общем-то, нет никакого, – объяснил монах. – Просто пчела и на скотном дворе цветок отыщет, а навозная муха будет даже в райских кущах своё искать. Ведь Андрей Рублёв, к примеру, никогда не метался в так называемом творческом поиске. Я ещё студентом фильм Тарковского смотрел: белая стена, шаги туда-сюда, туда-сюда. Затем – краской по стене! Ура!! Находка! Нет, к сожалению. Смятение – это обыкновенное состояние мирских. А Рублёв… Рублёв даже учеников своих сажал перед образом Пресвятой Богородицы, и, представьте, такое вот простое созерцание очищает помыслы. Притом, у человека обязательно должен быть орган веры.

– Чего? – вконец обалдела девушка.

– Веры. Ну вот, скажем, глаза у вас – орган зрения…

– А орган веры?

– Веры? – Агафангел даже растерялся, ему казалось, что об этом органе в теле человеческом должен знать каждый. – Возможно – душа или часть сердца. Когда этот инструмент не включен, никакая высокая техника письма не даст результата. Возьмите хоть Глазунова, хоть Шилова, да того же Церетели – всё сплошная конъюнктура: где в работах художников творческий поиск – туда-сюда, туда-сюда и – краской по стене?!

– Возможно, это их жизнь, вернее, их стиль жизни? – предположила Шура. – У каждого свой стиль работы.

– Конечно, возможно. Но вам ни к чему следовать примеру никчёмных собратов по кисти, – резюмировал монах. – Вспомните, наш гениальный Владимир Высоцкий пел когда-то: «Колея эта только моя! Выбирайтесь своей колеёй!». Кстати, при жизни Володю нигде не печатали, но песни его знала вся страна. Вы, наверно, об этом не хуже меня знаете.

– И что же мне делать?

– Давайте сделаем так, – деловито резюмировал монах. – Приходите на подворье дня через три-четыре. Спросите меня у охраны. Вот тогда и займёмся вашими делами. Начнём с вернисажа, а там видно будет.

Глава 7

Расставшись с иеромонахом, Шурочка шла по улице Лесной в сторону метро «Новослободская», попутно анализируя свалившееся на неё знакомство. Может быть, стоило рассказать отцу Агафангелу о той иконе, которую она с лёгкостью согласилась писать, или о приходящих к ней странных снах, один из которых приснился прошлой ночью? В этих видениях Шура чаще всего наблюдала со стороны, порой, удивительные и увлекательные приключения. Причём, одним из героев всегда оказывалась Шурочка. Художнице было необычно, но очень интересно глядеть на себя со стороны и ощущать себя одновременно в двух человеческих ипостасях.

Однако, эти сны стали приходить не просто так. Никакой сон не приходит к человеку просто так, не возникает ниоткуда. Если мужчина или женщина не может заказать себе сон, как художественный кинофильм, так откуда вообще происходят эти незабываемые видения, многие из которых сбываются? Скорее всего, человеческие сны были и до сих пор остаются какими-то бликами Зазеркалья. Но к чему и зачем приходят эти известия? – девушка пока не могла ответить и терялась в догадках. Снова вспомнился последний сон, где Шура была жительницей какого-то удивительного и странного города, но, несомненно, находящегося на территории России.

Беспокойная величественная река Сынташта, где-то далеко впадающая в Тобол, рассекала хоровод холмов, собравшихся вокруг долины, и спокойно несла свои воды в ту же долину, в центре которой, ограждённый с востока и запада природными протоками, стоял город. Чуть западнее столицы царства Десяти городов Аркаима протекала ещё одна речка, Большая Караганка, впадающая в Урал.

Дальше на восток, за Тоболом, сливающимся с Иртышом, Сибирской тайгой дремучей, за непролазными распадками, за непроходимыми урманами плескалось студёное море, в которое выносила свои неспокойные волны Обь. Но море было далеко, а здесь, в долине, между южно-уральскими кручами и зыбучими москитными топями Игрима красовался царственный город.

Всё же городом его назвать было трудно, поскольку он не походил ни на одно сборище домов, рассеянных по земле, даже на эскимосские яранги, сбившиеся в кучу прямо за городскими стенами.

Хотя гости со всего света спешили попасть в Аркаим, что б научиться уму-разуму, то есть, на людей посмотреть, как водится, а заодно и себя показать с недурственной стороны. Все гости в первую очередь обращали внимание, что никто из мастеров в городах Индии, Малой Азии, Греции, Месопотамии, Этруссии не применял приёмов архитектуры и строительства, какие наблюдались по всей Западной Сибири.

Это и не удивительно: у каждой страны своё развитие, своя дорога. Тем не менее, паломников со всех концов земли стекалось множество. Сюда люди стремились не в поисках золота или власти. В Аркаиме можно было получить знания о земной энергии, за счёт которой живёт сама планета, да и вся Вселенная. Овладев таким тайным знанием, человеку не нужны будут ни деньги, ни власть, ни поклонение порабощённых народов.

Шурочке откуда-то стало понятно, что ещё за три тысячи лет до Рождества Христова среди развивающихся стран появилась мода посетить Аркаим, чтобы по возможности понять смысл своего существования. Ведь перед каждым когда-нибудь встаёт вопрос: зачем я в этом мире? кому нужен? что должен сделать? что могу сделать и могу ли? И Шурочке был, вероятно, послан этот сон, чтобы девушка, наконец, разобралась – с кем она и для чего пришла в этот мир? А заодно и посмотрела, как люди жили на Руси тогда? Ведь об этих временах так мало известно, что становится просто обидно за полузабытое прошлое страны Гиперборейской.

Всё путешественники, приезжающие в Аркаим не только на лошадях и верблюдах, но даже на слонах, удивлялись улицам, возносящимся спиралью, будто бы вытесанной из цельного гигантского аммонита к вершине кургана, на котором раскинулся город. В центре же, за высокими толстыми стенами находилась Цитадель – архитектурное сердце столицы. Там, перед дворцом со стенами из кедрача и голубой глины, раскинулась мощёная тёсаным булыжником площадь, на которой высилась девятиступенчатая пирамида, украшенная на маковке деревянным крестом чёрного цвета в виде буквы «Х» с пересекающей её другой буквой – «Р».

От огромного кургана, ставшего фундаментом кольцевому городу, крепостные стены которого изнутри были бескрайними обходными коридорами, на все стороны света, словно спицы колеса, разбегались просёлочные дороги.

Убегающий к Сынташте тракт имел перекинутый через поток деревянный мостик, и река не могла ничем навредить путникам. Все дома в городе были похожи, как близнецы: крупные обожженные кирпичи синей глины, чередовались с вертикально вбитыми в грунт кедрачами. Гостям Аркаима дома здесь казались диковинными, а жители столицы не понимали, почему не нравится приезжим такое жильё? Аркаимцев мегалитическая архитектура устраивала удобством, а также обособленностью, несмотря на то, что дома выглядели как непрерывная лента, опоясывающая город кольцами, которые соединялись лентой спиральной дороги, тянувшейся до самой вершины – Цитадели города.

Лишь с восточной стороны за городской стеной, самый первый к рассвету дом был каким-то необычным, выбивающимся из «волчьей стаи» или непрерывной ленты остальных построек. Может быть, из-за своей необычности в необычном он и стоял отдельно от остальных городских построек, ничуть не стесняясь своей остроконечной крыши и круглых пузатых стен с такими же круглыми окнами, застеклёнными кусочками горного отшлифованного хрусталя.

Нельзя сказать, что таких домов в городе больше не было, но этот красовался прямо у границы восточной городской черты, прокопанной в земле на краю околицы в полусотне шагов от крепостной стены в виде канавки. Конечно, возле околицы были и другие строения, но этот дом выглядел таким могучим, дородным и благополучным, что поневоле вызывал уважение к его владельцам.

Пограничная канавка околицы всегда после вечерних сумерек горела ярким пламенем вплоть до рассвета, а клубы дыма разносили вокруг запах сгоревшей нефти. Уж такой здесь был закон: ограждать город с восточной стороны пламенем на всю ночь. Вполне возможно, что так городские власти отделяли себя от древнего племени эскимосов, остяков и китайцев, тоже потомков этих мест, но каждый раз возвращавшихся сюда, просто чтобы доказать свою китайскую инородность. А эскимосы и остяки напрямую говорили, что их прародители пришли с Севера и расселились по склонам Рипейских гор много раньше, чем асы, ванны и аримаспы. Поэтому царство Десяти Городов, откуда вот уж который век выделялись переселенцы, расползаясь по планете отдельными нациями и создавая автономные государства, изначально принадлежало им.

Неужели обитатели других племён и народностей видели смысл своей жизни только в доказательстве своего превосходства над царством Десяти Городов? Причём, предки насельников Аркаима тоже были выходцами из исчезнувшей Северной Гипербореи, поэтому делить что-то было попросту глупо. Те, кто это понимал, издавна спокойно переселялись в другие места нашей огромной планеты и начинали строить свою жизнь, создавать свои города, а не отнимать созданного силой.

Возле круглого дома на улице была построена необыкновенной формы печка, а рядом с ней примостился колодец. Эти постройки тоже заставляли удивляться, особенно впервые изволивших посетить таинственную столицу ариев, руссов, этрусков, тех же персов и ещё множества других народностей, выходцев именно отсюда и возвращающихся посмотреть на свою первооснову. Пословица – всё возвращается на круги своя – пошла, наверное, отсюда, потому как переселенцы хотели иметь в своих странах не только память о своих предках, но и получить доступную мудрость, ибо только мудрые могут управлять государствами и заботиться о благосостоянии своего народа.

Круглый дом был жилой. Более того, перед печкой хозяйничала молодая девушка в накинутой на плечи лохматой яге,[23] и возле колодца на брёвнышке сидел довольно крепкий юноша. Что ни говори, а оседлавший бревно парень был точно из приезжих. Во-первых, никто из местных парней не позволил бы себе с бабой разговоры разговаривать, когда та хозяйством занята. Во-вторых, делать, что ли мужику-то нечего? Уселся, вишь, перед бабой! Хочь и молода она, только уговаривать девку на майдане вечером положено, а не мешаться и не болтать бестолку.

Да и одет парень был не по-русски, не по-нашенски. Солидность ему придавал кожаный кафтан, из-под которого выпросталась длинная, много ниже колен, шитая из широких вощёных листьев какого-то неувядающего дерева мужская юбочка.[24] А ноги, обутые в деревянные сандалии, прям, крест-накрест опутаны ремешками из верблюжьей кожи, которые крепились к тем же сандалиям. Это ж надо, в таких обутках и в гиперборейскую столицу завалиться?!

– Ты так и не сказала, Нава, что это на тебе одето сегодня? – вскинул глаза юноша. – Я ни одной ещё здешней бабы не видывал в такой душегрейке!

– Ах, это? – девушка ласково провела рукой по меху, пришитому поверх надетой на неё шубы. – Это яга. Тоже мне скажешь, душегрейка! Неужто никого в ягах не видывал?

– Видывал, – признался тот. – Только в ягах здесь почему-то одни старухи ходят. А ты совсем даже не старая.

– Так-таки и не старая? – рассмеялась девушка. – У вас ни в Израиле, ни в Греции, ни в Египте таких не носят, потому что там жизнь совсем другая. У вас больше кочуют да скот пасут и только.

– Точно, – согласился парень. – Но здесь, я заметил, одни бабы ходят в ягах. Никто из мужиков, из стариков, да из мальчишек тоже не надевает такую шубу лохматую. Зачем это?

– Бабы говоришь? – нахмурилась Нава. – А в какой стране ты видел мужика возле печи? В какой стране мужики умеют металл из болотной ржи добывать, да руду переплавлять? Где ты мужика у печки видывал?

– Так ведь не обед же готовишь! Ты металл плавишь, всё одно как корову доишь! – попытался отшутиться парень. – Так, как вы это делаете, не умеют нигде. Уж поверь мне, ни одной бабы, как ваши, ни в одной земле не видывал. А постранствовал я – дай Бог каждому, не смотри, что молодой. И так, как вы живёте, не живут нигде. Откуда здесь такое?

– Слушай, Толмай, – обернулась к нему Нава. – Ты только приехал, а сразу всё знать хочешь. Поживи, тебя никто не гонит. Твои предки много веков назад уехали отседова, а вот ты вернулся, значит, кровь позвала на место рождения! Вот и поживи там, где твои пращуры сами жить учились. Даже у меня пожить можешь, в гостевой постелю. Ведь ты не один к нам приехал. Гости круглый год в город приезжают, живут здесь, и каждый в свою страну увозит то, что ему нужно. Нам не жалко делиться Божьими дарами, затем и родились на этом свете. Если поможешь ближнему, он тоже поможет тебе, неважно на том или этом свете. Ведь если мы пришли в этот мир, значит, должны помогать друг другу. Иначе, зачем приходить?

– Помогать? Кому это помогать? – ехидно усмехнулся Толмай. – Что ж тогда во все века люди войны устраивают? Или никак меж собой рабов да завоёванных царств не поделят? А ты предлагаешь помогать извергам делить отнятое и продавать в рабство обездоленных?

– Ты говори да не заговаривайся! – прикрикнула на парня девушка. – Наши люди создали здесь свой мир, нужный только нам одним, а торговля всякая по вашему Израилю, по Венеции проходит красной чертой. Дай срок, вы и души научитесь продавать, и Бога.

– Своего? Или вашего? – не сдавался юноша.

– Треглав всегда Един, только во всех странах его величают по-разному, – пояснила девушка. – У нас он тоже триедин: Вышень, Род и Сварог, а богиня любви – Лада, затмила всех ваших женщин своей красотой не внешности, а души.

– Даже Инанну? – поинтересовался Толмай.

– Кто такая Инанна?

– Ты, такая умная и не слышала про нашу Инанну? – искренне удивился юноша. – У нас даже песни в Лагаше про неё поют:

«Докучать, оскорблять, попирать,

осквернять – и чтить —

в твоей власти Инанна…»[25]

– Ты баешь, мол, умная я? – улыбнулась Чернава. – Наши мужики бабам такие слова говорят, только когда хотят опростоволосить: «Молчи, дура!». Иль у вас не так?

– Не так! – выразительно отреагировал Толмай и даже рубанул ладонью воздух в своё подтверждение.

– Отрадно слышать, – улыбнулась девушка. – Так зачем же ты к нам-то пожаловал? Ведь который день всё молчком, да молчком. Негоже так.

– Я и раньше сказать хотел, – принялся оправдываться юноша. – Да недосуг как-то. Надысь ваши мужики пособить просили, а сегодня не к месту…

– У нас всё к месту, – перебила его девушка. – Поведай, коль к лицу, зачем пожаловал?

Толмай кашлянул сначала. Но, видя, что собеседница его даже отложила работу, надеясь выслушать исповедь гостя, решил не скрывать и не изворачиваться от ответа. Ведь Чернава – действительно умница, поэтому, вероятно, и одна. А то такую кралю навряд ли кто отпустил бы. Вдруг подскажет, как найти то, что давно Толмай ищет?

– В нашем царстве, – начал он. – В нашем царстве есть предание о герое Гильгамеше, который спустился когда-то в нижнее царство, чтобы спасти друга Энкида от жизни, дарованной ему богиней Эрешкигаль.[26]

– От жизни?

– Да. От жизни в нижнем царстве, – подтвердил парень. – В том мире человека судит по его делам сама царица Эрешкигаль с помощью семи чёрных ангелов. Но человека оставляют там работать на царицу в царстве тьмы, а вывести его оттуда можно только с помощью Пуригавы.

– Я знаю, – кивнула Нава. – У нас она зовётся Мяун-травой.[27] Надеюсь, у Гильгамеша всё получилось?

– Он обошёл подземное царство, – продолжал парень. – Увидал там рощу с деревьями чудесной красоты и сразу же отвратной уродливости, потому что деревья эти были облеплены драгоценными камнями. А любой драгоценный камень будит в человеке не только любование красивой игрой радужных струй, но также блеск денег, власти и насилия.

Потом Гильгамеш попал на остров бессмертного Утнапишти, который, наконец-то, рассказал, как найти нужную траву. Только Энкиду не предстояло быть спасённым, потому что траву утащила кошка.

– Это на них похоже, – рассмеялась Чернава. – У нас даже дикие кошки с кисточками на ушах всё сделают для тебя ради такого угощения.

– И всё же я собрался в Нижнее царство не за этой заветной травой, – нахмурился юноша. – Никому не говорил. Тебе скажу. Царица Эрешкигаль держит в плену свою сестру Инанну, которую у вас Ладой зовут. К пленнице я хочу попасть, потому как спросить надобно: есть ли на свете то, чего все живые ищут и чего никогда не приходит? А вход в Нижнее царство где-то в ваших краях должен быть.

При этих словах Чернава посмотрела на Толмая, прищурив глаза, задумчиво погладила его по голове и совсем не к месту спросила:

– А не боишься с Нижним царством познакомиться? Ведь живым оттуда мало кто возвратился? Мой дед, я думаю, тоже от этого пострадал.

– Дед? – вскинул глаза парень. – Он тоже мудрец Аркаима?

– Да, истину глаголешь, – кивнула девушка. – Про Заратустру слыхивал?

– Кто ж не слыхал про мудреца, – пожал плечами Толмай. – Да только он пропал где-то бесследно.

– Вовсе не бесследно, – обиделась Нава. – Он родился здесь, потом уехал в Индию. А когда в Тёмном царстве побывал, то вернулся только чтобы умереть не без почести. Вон, в моём доме Заратустра и встретился когда-то с ангелом смерти.

– Прямо здесь? – открыл рот Толмай.

– Конечно здесь, – подтвердила девушка. – Каждый человек должен помирать там, где родился. Вот и ты пришёл в Нижнее царство наведаться, а, поди, испужаешься, дак не дома же.

– Волков бояться – в лес не ходить, – нахмурился юноша. – Я бы не обошёл полземли, кабы боялся. Ведь так?

– Так-то оно так, – кивнула девушка. – Дак обламываются мужики-то, кто любовь ищет. Настоящих мужиков ни в одной стране не сыщешь, а тех, что за показушной славой гоняются, богатырями и назвать-то грех.

Видя, что Толмай хочет что-то возразить на прямое, незаслуженное обвинение, девушка снова прикрикнула на собеседника, ибо разговоры иногда вовсе не совместимы с работой:

– Нишкни, Толмай, не мешай! Я здесь не для того, чтобы разные разговоры разговаривать. Пора и честь знать!

Пока Чернава говорила и выясняла с собеседником различные жизненные проблемы, пламя в горниле разгоралось само собой, да так, что печка скоро загудела от рвущегося на воздух огня. Вырвавшийся наружу сгусток пламени, насыщенный оранжевым колером с малиновым оттенком и жёлтыми прожилками по краям так стал похож на адский язык онгона, что юноша смотрел на происходящее, от удивления раскрыв рот, потому как такое разноцветное и живое пламя увидеть где-либо ещё, было бы для него в диковинку.

Девушка, засучив рукава на яге, стала загружать жёлоб увесистыми кусками ржавой руды, вытянутые из старого Игримского болота. Юноше надоело сидеть в стороне, глазея на хлопотливую хозяйку, и выполнять оставленную для него роль важного иноземного гостя.

Толмай встал, отодвинул девушку в сторону лёгким и упрямым движением руки, готовясь сам приняться за работу. Но не тут-то было. Вроде бы парень делал всё так же: вычерпывал куски руды, загружал в лоток, отправлял в печку, подбрасывал угля, только всё у юноши получалось как-то не так. Чернава с улыбкой наблюдала за усердным парнем, и вскорости, немножко отдохнув, снова взяла дело в свои руки, пощадив нерадивого помощника.

– Возле печи, Толмай, всегда надо ягу одевать, – пояснила девушка. – А-то сыркья или менк[28] задавит. Все бабы ягу у печи надевают. Даже летом. Сиди пока, отдыхай. И запомни на всякий случай: ничто так быстро не помогает погибели человека как работа. Этот закон для Нави, Прави и Яви[29] нашей. Бездумная работа без удовольствия, без необходимости, без собственного выбора. Никогда не делай ничего просто так, чтобы только сделано было. Такая работа очень быстро превратит любого в обычного дурака, и не позволит думать ни о чём, кроме бездумного выполнения ради Жизни. Лучше живи, чтоб работать, а не работай, чтоб только жить.

Юноша подивился такому отворотному повороту, но возражать не стал. Он снова уселся на брёвнышко, не спуская глаз со своей новой знакомой, принявшей его запросто в этом чудном городе, куда он приехал в поисках истины. Ведь об Аркаиме давно знали в Египте, в Греции, в Месопотамии, в Индии, в Ассирии… пожалуй, нелегко будет отыскать место, где ещё не слыхали о Стране Десяти городов, или Семиречье, или же Троянском царстве. Все эти первые царства основаны были выходцами из Гипербореи, Атлантиды или, как ещё называли затонувший материк, Арктиды.

– А скажи, Нава, – вопрос давно мучил Толмая, только он никак не решался спросить, немного стесняясь происшедшего с ним. – А скажи, вот я ехал сюда и когда въехал на мост через Сынташту, вдруг из воды вынырнуло волосатое бревно и поплыло против течения. Что это было?

– Да ты, поди, испужался, варнак, – засмеялась девушка. – Это, верно, аджина[30] был. Он только из воды приходит. Я тебя как-нибудь сведу на болото, увидишь их, снова испужаешься, и уедешь к себе в Месопотамию шёлком торговать.

– Не уеду! – насупился Толмай. – Не к тебе ехал, не тебе прогонять! А реку Стикс всё одно отыщу. Говорят, там камень бел-горюч стоит. Не поможешь – сам отыщу! На баб надёжи никакой, только на язык горазды. А языком ты делу не поможешь, как пить дать!

– Ух ты, какой обидчивый, – усмехнулась Чернава. – В тёмное царство и у нас ход есть, и у вас. Искал плохо. Говорят, каждый отмеченный Богом должен скрозь Нижнее царство прошагать. Покажу я тебе, всё покажу. Как дойти к Алатырь-камню, как перебраться через реку Смородину. Только ты, не поймав горлицу, а уже и кушаешь? Не спеши пока. У нас в Игримском болоте царь-Горыныч живёт. Вот наши бабы ягу-то и надевают, чтобы в болото не утащили. У нечисти повадки проказные, что поделаешь – нелюди.

– Зачем же вы им хозяйничать здесь позволяете? – проворчал юноша. – Не лучше ли гнать их метлой поганой!

– Ух ты, умный какой. От них только оберёг спасает, – она показала на крест, высившийся на маковке городской пирамиды. – Все наши гостеньки по такому оберегу с собой увозят. Одни вавилонские только не увезли. Ох, чую, накажет их Господь за грехи такие.

– У нас Бога Эя[31] зовут, – опустил глаза юноша.

– Да Бог-то один, как ни зови, я тебе уже говорила. Только придёт Он и к вам когда-то. Сам придёт.

– А откуда ты знаешь? – прищурился Толмай.

– Сорока на хвосте принесла, – улыбнулась девушка. – Поживи у нас, научишься с сороками байками делиться. Когда время придёт с царь-Горынычем потолковать, я скажу.

– А кто у вас царь? То есть, земной царь? – полюбопытствовал парень. – Я, который день здесь, а ни князей, ни жрецов не видывал. Храм есть, пирамида есть, а вот молитвенников – как ветром сдуло.

– Мы не с царём живём, с Господом, – серьёзно ответила Чернава. – Но это очень уж нелюдям не по нраву, вот и звереют. Гиперборейцы им, как кость в горле! А ведь ангелами были когда-то. Сами себе кусок выбрали, сами откусили, сами опростоволосились. А у нас другая жизнь. У нас, кто стыдится непостыдного и не стыдится бесстыдного, тот вступает на путь погибели.[32] Ежели ты с чистой душой да не пуганый, то царь-Горыныч не тронет. Даже помилует: сведёт тебя с Инанной вашей по-дружески. Дак ты тогда ворон не лови и трясогузкой не прикинься. Что даётся раз в жизни, то не отнимается, ежели поднимешь. Ведь не даёт Господь того, что не сможешь унести.

Она замолчала, продолжая подкладывать в жёлоб руду. Та медленно, нехотя скатывалась в сердцевину печи, где посреди огня был для неё чан, который уже довольно разгорячился, плавил руду и даже отплёвывал в сторону «несъедобные» куски.

– А как же печь у тебя без мехов работает, Нава? – поинтересовался Толмай.

– Вон, погляди-ко в колодец, – Чернава кивнула в сторону сруба, прикрывавшего колодец, выкопанный рядом с печью. – Там тебе и меха, и хранители огня. Они нам помогают, мы им служим.

Юноша послушно заглянул в бревенчатый сруб колодца, и некоторое время молчал, разглядывая хоть и дневной, но всё же сумрак. Потом, заметив что-то интересное, он поглубже засунул в сумрак сруба голову, чтобы получше разглядеть зримое.

– Нава, так ведь здесь дыра в стенке! – обернулся он к девушке.

– Эта дыра прямо в печь выходит, а из воды айтерос[33] раздувает Тувалкаин.[34]

– Откуда ж здесь вы о нём знаете? – удивился Толмай. – Про Тувалкаина Моисей меж двуречьем говорил. Он и в Божье Пятикнижие про него записал. А здесь-то как? Иль кто из приезжих рассказывал?

– Толмай, я тебе уже говорила, – поморщилась Чернава. – Говорила, что ничего отдельного у народов нет, хоть и называют всяк по своему и Бога, и нелюдей. Все вещи берут начало от того, что уже существует, а чего нет – возникнуть не может. Так и огонь слушается только хозяина. А как мы без огня-то? Нельзя нам без огня. Мы в колодец жертву приносим, что б Тувалкаин помогал. Вот он и помогает. У вас тоже что-то происходит, про это Моисей записи делает. Поживёшь у нас, тоже Проповедником станешь. Может, дома пригодятся наши чудилы, без них-то ума ниоткуль не наберёшься. Запоминай, это одна из Божьих истин.

Юноша недоверчиво пожал плечами, но возражать не стал. Да и возражать пока нечего было. Хотя очень хотелось ему вставить в разговор какую ни на есть шпильку, чтобы просто показать: вот, мол, я какой! Девушка почуяла это, только до кого же истина так быстро доходит? А ведь сказано, что истина спрятана на дне колодца. Что же, пущай ищет истину на дне.

– Ты, Толмай, не ведаешь, либо не хочешь изведать Божью истину, Божью благодать, снова принялась втолковывать Чернава. – А ведь истина завещана Богом не для выполнения каких-то заветов или обещаний. Она есть и надо её принимать только так, какая есть. Не принять из гордости или же из недоверия – это всё равно, что отказаться от жизни. Ведь никто тебе доказывать и убеждать чего-то не будет. Вот, например, я сейчас стою спиной к дому, а ты начнёшь вдруг убеждать меня, что дом мой куда-то исчез, что его уже нет, и не будет, только не оглядывайся! А если не оглянусь, то ты построишь мне другой дом – лучше и краше прежнего. Но ведь дом-то от твоих словоблудий не исчезнет! Так и с Богом Единым, и с нечистью. Каким именем Бога ни называй, он останется один, только дороги к Нему у всех разные. И мешать по этим дорогам идти будут отпадшие ангелы – работа такая. Ни они, ни Бог тоже никуда не исчезнут, как ты не уверяй меня. Вот и вся истина. Многие едут к нам, многие хотят узнать, как избавиться от грехопадения? Научиться хотят. Но живут, совсем не прикасаясь к Божьей благодати. В этом мире всегда были, есть, будут есть таланты и бродяги, влюблённые и одинокие, богатые и побирушки. Для всех существует один закон: не согрешишь – не покаешься, не покаешься – не спасёшься. Поэтому люди всегда живут лишь там, где грешат и каются, каются и… грешат. По сути, жизнь проходит впустую и такой человек никакой радости в этом мире оставить не успевает. Тогда скажи, зачем таким людям нужна жизнь? Вот в мире множество войн разыгралось. Каждый народ свою веру считает самой правильной и единственно правильной, начисто запамятовав о Гиперборее, то есть, о своей настоящей Родине. Но ведь человек – не ангел. Он всегда ошибается, и не перестанет ошибаться, если не захочет жить иначе, не как все, дерущиеся за кусок мяса.

– А разве так можно? – поднял глаза Толмай.

– Мы-то живём, – усмехнулась Нава. – Хотя тоже ошибаемся, только стараемся жить в той Божьей благодати, про какую люди совсем позабыли. Потому-то все и приезжают сюда, чтобы память восстановить. Побывав у нас, гости вспоминают, что все люди – братья, все дети Божьи. Гости видят, как мы живём, что нам Господь даровал, и получают возможность приобрести потерянное. Только многие тут же забывают, что чужие из Зазеркалья обязательно проследят, как ты живёшь, какие заповеди соблюдаешь, какие молитвы возносишь. И возносишь ли. У них одноплановое отношение к людям – рогатки нам мастерить. Не переступив очередную рогатку, люди сразу попадают в соблюдение грехопадения, ибо за аджиной не следи да соседа не суди. Пока не поймёшь, что не соблюдать писаный закон надо, а в Боге и с Богом жить, толку не будет. Ведь Отец наш никогда не бросит чад своих и даже не накажет. Они сами себя постоянно наказывают, выдумывают и выполняют наказания. Просто, так как мы, жить сумеют все, если захотят жить на небесах. И тогда сразу много истин человеку откроется.

– Странная ты, – насупился Толмай. – Я не младенец, чтобы меня поучать по-вашему. Приехал за делом, а ты истине своей обучать вздумала! Не шибко ли мудро для меня, неразумного?

Услышав ворчание глупца, Чернава подошла к нему, присела на корточки и, заглядывая в глаза, сказала:

– Что ж ты от Божьих истин отказываешься? Или так в молодые годы поумнел, что старцам в учителя попросишься? Ты приехал познать истину, вот я с тобой и делюсь. Знаешь ведь, надеждой жив человек – это истина. Надежда одна спасает. Только не всех и не всегда. Скорее, никогда. Пусть она покоится на дне огромной бочки, доверху набитой разными бедами. Когда же бочка опрокинется и высыплет тебе на голову всё своё содержимое, то надежда никогда не попадёт в эти помои. Она останется в бочке. А сверху будут опять скапливаться несчастья. И всё же любая, даже самая задавленная бедами надежда дарит душе человеческой гораздо больше, чем какое-то ощутимое счастье.

– Откуда тебе знать про это, ведь ты же баба, – хмыкнул парень, но не отрывал любопытного, даже восхищённого взгляда от металлургини. – Откуда тебе известны такие мысли? Это способен высказать лишь старик-мудрец, всю жизнь искавший истину и нашедший только её обломок. А ты говоришь, будто сама всё беды познала и, словно куница, выбираясь из шиповника, на колючках клочья шерсти оставила.

– Знаю уж, – загадочно улыбнулась Чернава. – От Господа знаю. Все мои предки знали истину жизни. Живя в этом мире, необходимо быть к нему непривязанным. Знаю даже, что Сын Божий придёт к нам, в этот мир, только через три тысячи лет.

– Так долго?! – искренне расстроился парень. – Но ведь Бог живёт среди вас. Во всяком случае, в ваше Сибирское царство со всей земли люди тянутся, чтобы Божью Истину узнать. Откель же знание такое? И как можно верить твоему первому слову?

– Говорю тебе – от Бога! – нахмурилась девушка. – Не желаешь – не верь. Никто тебя не заставляет. Господь нас учит жизнь укладывать. Тогда только достигаются спокойствие духа и благоразумие. Ведь от благоразумия родились все остальные добродетели. Согласен?

– Я как-то не задумывался…

– Зря, – покачала головой Нава. – Нельзя жить приятно, не живя разумно, справедливо. И наоборот, никогда нельзя жить честно, разумно, не ощущая жизненной радости. Просто не получится. Только достичь спокойствия невозможно, не избавившись от всяческих забот и тревог, а, прежде всего от безысходного страха смерти. Ведь пока мы живы – смерти нет, а когда есть она – нас нет. В будущем мудрая истина будет открыта многим на земле. А как же иначе? Я ведь говорила об ангелах. Так вот. Когда они все Господу помогали, каждый всё по своему могуществу делал, да и сейчас делает то, что нам отпущено, что Богом дадено. Всякий из них присматривает не только за людишками, а и за зверятами четвероногими, за тварями ползучими, водными и крылатыми, за зерном плодотворным, деревьями, травой и цветами. Всё возрождается от Господа и везде есть ангелы. Но чего ты от них попросишь, того и получишь: верный – верное, злобный – злобное. Такая жизнь наша.

– Чудная ты, – снова покачал головой Толмай. – И царство Сибирское ваше тоже чудное.

– Уж, какие есть. Не нравится, поищи других, – отрезала Чернава. – Это называют у вас Хаосом. А что он такое, вы задавали себе вопрос хоть раз в жизни? Противоположное Хаосу – конечно же, Порядок! И это следующий вопрос. Ведь рамки и полочки порядка сколотили сами человеки, радостно пожали друг другу руки – вот, мол, мы какие хорошие! – и принялись считать, что Порядок – есть жизненный закон, правило развития и всё такое. Ведь так? Погляди, что составляет ваш порядок по нынешний день. Для большинства – это дом, работа и служение хозяину. Паршивый треугольник. Не слишком ли дорогая плата за жизнь, дарованную Богом?

– А у вас на работу, на семью, разве не обращают внимания? – озадачено спросил Толмай. – В вашем Аркаиме тоже раскладывают всё по сколоченным полочкам. И эти сколоченные человеком полочки – и есть тот самый Порядок, то есть Закон.

– Конечно, – согласилась Чернава. – Конечно, Закон нужен кому-то. Право слово, человек иной раз теряется без кнута или пряника. Не знает, что делать, как жить, по какому пути можно и должно идти, а по какому нет. А вот Хаос – вечный Хаос – это нечто другое. Это дар Всевышнего. Человеку здесь дано разобраться самому: что можно, а чего нельзя в этом мире. Для этого он и послан сюда, чтобы разобраться, чтобы научиться решать, то есть научиться быть Творцом по образу и подобию Божьему, а не жить в замкнутом треугольнике.

– Подожди, подожди, – перебил Чернавку юноша. – Я же давно о таком задумывался. Собственно, каждый человек рано или поздно, а задаёт себе вопрос: зачем я живу? зачем послан в этот мир? Чтобы жить в таком треугольнике, как ты описала? Но ведь это же замкнутое пространство всей человеческой жизни! Я уехал из Лагаша, потому что ни в нашем городе, ни в Уре меня не понимали.

– Вот потому-то ты и попал к нам, – торжественно улыбнулась Нава. – В том, остальном мире для некоторых существует небольшая отдушина, так сказать, лазейка, мол, живу для того, чтобы оставить потомство. А для чего нужна потомкам жизнь, если родители кроме познания треугольника ничего больше дать не могут? Некоторые из этого потомства особенно в юности, часто сами ищут ответы на все жизненные вопросы. Что всегда порождает войну с родителями. Но, подрастая, детки смиряются с треугольником и совсем уже не обращают внимания на мир Хаоса. Вернее, слышали что-то, где-то в Гиперборее есть волшебство Хаоса, а мне оно надо?.. Ведь тут у нас совсем другая жизнь. Поэтому едут пока такие, как ты…

– Знаешь, такими, как я, земля никогда не обеднеет, – сдвинул брови Толмай. – Не хочу хвалиться, но ищущий счастья – всегда обретёт его, а ожидающий, пока что-то принесут и накормят, или каких-то перемен от Всевышнего так и останется ожидающим.

– А я вот что ещё скажу, – добавила Чернава. – Когда-то ваши мудрецы обязательно Божью мудрость запишут. Не случалось ли тебе видеть, что из телесных глаз, когда они долго побудут в дыму, текут телесные слёзы, как у меня сейчас. А на свежем воздухе, на лугах, при источниках и садах, те же глаза делаются острее и здоровее? Тоже самое происходит и со зрением душевным. Если оно обращено на луг духовных писаний, то делается чистым, ясным и проницательным, так что может видеть наветы бесовские, а если остаётся в дыму житейских попечений, непрестанно будет испускать слёзы, бесконечно плакать о сём и будущем веке. Ибо дела человеческие подобны дыму, и ничто не причинит столько болезни душевному зрению и не замутит его, как множество житейских попечений и пожеланий. Как обыкновенный огонь, охватывая вещество влажное и промокшее, производит большой дым и наводит забвение, когда объемлет чью-либо душу, страстную и слабую.[35] Я об этом недавно говорила вашим мудрецам, и они всё на настоящие папирусы записали, так что скоро всем возвестят…

Вечер свалился на Аркаим совершенно неожиданно. Казалось, солнышко хоть и гуляет за облаками, но наступления ночи ожидать можно ещё не скоро. И вдруг светило исчезло в неизвестном направлении, а со всех сторон разом обрушилась темнота. Юноша, сидя на брёвнышке, невольно поёжился. В Месопотамии ночи тоже были тёмными, бархатными, густыми, но темнота не нападала так вот сразу со всех сторон.

– Ну, ты чё раскручинился? – потрепала его по вихрам Чернавка. – Не след грустить, благо ночь на дворе. Я песню нашенскую спою, тебе интересно будет.

Девушка помешала длинной кочергой уголья разгулявшейся печи, села на брёвнышко рядом с Толмаем и запела на первый взгляд тоскливо, но уж такие песни русские, никак нельзя на Руси без этого:

Не ковыль в поле травушка шатается —

Шатался, завалялся добрый молодец,

Пришатнулся, примотнулся к тихому Дону,

Вскрикнул добрый молодец громким голосом своим:

– Кто тут есть на море перевозчиком,

Перевезите меня на ту сторону!

Перевезите меня, братцы, схороните меня,

Схороните меня, братцы, промеж трёх дорог,

В головах моих поставьте животворящий крест,

В ногах моих поставьте ворона коня,

В правую руку саблю вострую.[36]

Чернава замолчала. Потом посмотрела прямо в глаза «добра молодца», у которого от женского взгляда разбежались по спине мурашки.

– Вот те края, где ты должон был Алатырь-камень отыскать, – тихохонько шепнула девушка. – Это земли Киммерийские. На берегу моря у трёх дорог камень тот. А течёт из-под него речка Смородинка, разделяя наш мир с потусторонним Зазеркальем.

Губы девичьи были так близко, и так от них пахло свежей земляникой, ещё не поспевшей на солнечных таёжных полянах, что голова у парня не на шутку закружилась. Нижнее царство – нижним царством, а здесь такая девушка! И не где-то в подземельях, а вот она, рядом!

Толмай уже знал, что переплавка металла продлится до глубокой ночи, но уходить не собирался. В Стране Десяти городов ночь всегда удивляла чем-нибудь не отошедших ко сну. Жизнь продолжалась, не подвластная человеческим законам.

Наутро шумер отправился подробно знакомиться с городом и окрестностями, но без Чернавы это у него плохо получалось. Поэтому Толмай снова вернулся к девушке, но уже с добычей. Гость собрал для девушки целый туесок черёмухи, чему Нава очень обрадовалась. Следующая ночь, как всегда, готовилась свалиться внезапно из своих своясь, прогоняя день отдыхать восвояси. Чернава по привычке хозяйничала у печки, а Толмай, как обычно, примостился на брёвнышке.

Правда, на этот раз он нацепил красивый кожаный панцирь и к поясу прикрепил короткий бронзовый меч. Вот только от юбочки, сшитой из крупных вощёных листьев, парень избавиться не мог. Да и нужно ли? Ведь эта часть одежды говорила каждому, что он – выходец из Месопотамии. Родину даже в малом никогда предавать нельзя. Иначе человек сразу же превратится в наёмника, торгующего не только своим телом, но и душой. Причём, вооружённым Толмай явился неспроста. Дело в том, что Чернава обещала повести его под утро на прогулку. Сказала, что Лада и Сварог не против прогулки к Игримскому болоту и таинственно улыбнулась. Они должны были обойти болотистую пойму по краю, чтобы увидеть менка или аджину, за которыми именно под утро можно было понаблюдать исподтишка, самому, не будучи замеченным. Про вход в Нижний мир Чернавка пока что не обмолвилась, но, видимо, не время ещё.

А вот Игрим обещал быть интересным. Ведь нелюди сами к общению никогда не стремятся. То ли к утру у страхолюдин нюх притуплялся, то ли уставали от ночных мистических похождений, но по утрам многие их видели и многие уходили живыми, даже незамеченными. Может быть, нелюди вовсе не охотились на людей, когда те не доставали их своим любопытством, кто знает?

А если не так, то откуда людям стало бы известно про их проделки? Нелюди никого кроме себя не любят, и никого стараются живым не отпускать. Может быть, они действительно были когда-то ангелами и теперь в проклятии своём стараются повсеместно пакостить тварям Божьим, сующим любопытный нос, куда ни попадя. А вот мирных людей бывшие ангелы не трогали.

К тому же, созданные Всевышним, как вид противоположный человеческому существу, изгнанные ангелы просто не могут жить иначе, кто знает. Но они разбросаны судьбой по всему миру, в каждой стране можно узнать про какого-нибудь упыря, валькирию, ведьму или оборотня. Нечисть – на то и нечисть, чтобы кого-то из добрых людей с погаными характерами справедливо наказывать за паршивые дела.

Правда, везде их воспринимают по-разному. Греки и этруски принимали их за богов, индусы, скифы и киммерийцы за идолов, только здесь вот, в Стране Десяти городов, нелюдей принимали как меньших братьев, живущих за городской чертой, то есть чертей. Что говорить, жителям этой страны, выходцам из Гипербореи, были отпущены многие знания, поэтому они и предметы называли своими настоящими именами.

– Ты готов сегодня? – Нава с улыбкой посмотрела на гостя. – Молчи. Вижу – готов. Только к чему? На встречу с нелюдями или же меня покорить хочешь своим картинным снаряжением?

Толмай тут же смутился, но всё же степенно погладил себя по панцирю и молча кивнул. Понимай, как хочешь: то ли на защиту девушки от чертей меч понадобится, то ли от девушки самому защититься.

– Вот и хорошо, – снова улыбнулась Чернава. – Однако, если менки тебя съесть захотят, никакой доспех не поможет, можешь не сомневаться. Придётся тогда мне одной отдуваться.

– А тебя не съедят что ли? – с удивлением спросил Толмай.

– Да я же в яге пойду! – рассмеялась Чернава. – В яге бабу ни сыркья, ни менк не достанет, это уж проверено.

Девушка на несколько минут замолчала, потом, видя, как её собеседник скуксился, она всё же попыталась его приободрить:

– Да не кожилься ты, воин, даст Бог, нормально погуляем, всех чертей увидим, даже погладим по шёрстке и за ушком почешем. Там, на сопке возле Игримского болота Алатырь-камень стоит, под которым Смородина течёт.

– Ух ты! – только и смог промычать Толмай.

Верно, он никогда не ожидал, что ему так беспрепятственно покажут вход в Тень царства и Царство теней, потому что живых там не любят. К несчастью, многие из живых проникали в Зазеркалье только ради того, чтобы получить жезл власти над этим миром. Но, поскольку властелина мира на планете пока нет, значит, все ищущие нашли не то, чего хотели.

– Нам уже скоро, – напомнила Нава. – Так что готовься, воин.

Ждать пришлось недолго, Чернава затушила свою кашеварню, слила металл в формочки, и новые знакомые отправились к ещё более новым на всемирное знакомство. По пути девушка осенила пространство несколькими воздушными знаками, напоминающими какие-то мистерии волхования или же колдовства, но никак не молитвы.

Это отметил Толмай, потому как проповедничество Чернавы легло крепким камнем на перекрестье его души. А на камне даже надписи были, то есть, всё, как в сказках водится: пойдёшь налево… пойдёшь направо… а прямо пойдёшь…

И всё же, хитрость здесь была в том, что любая дорога вела к Наве, какую ни выбирай. Тем более в темноте она в своей яге выглядела не очень-то мило, но за версту Толмай мог почувствовать то родное, долгожданное, за которым он готов был сходить в Нижний мир и узнать, как получить настоящую любовь.

Дорога вилась меж колючих зарослей и если бы не шедшая рядом уверенная девушка, юноша мог почувствовать себя очень неуютно. По склонам сопок за деревьями проносились какие-то неприметные тени, что-то обрушивалось то сверху, то с боков, или же раздавался рвущий уши крик нетопыря и по над землёй расползался удушающий запах!.. Запах давно протухшего болота, где не сгнившим можно найти только пришедшего сюда живого человека. А если запах чужой, то сам ты тоже чужой!

Деревья встречные хлестали ветками по глазам, как будто в свой хоровод сманить хотели. Казалось, на ближней сопке вся нечисть на шабаш собралась именно в эту ночь! А что, проклятые небом ангелы всегда празднуют тризну кому-то. Вот и ждут, пока закуска сама себя поднесёт. Даже девушке, видавшей виды, пуганой пугалами, временами было не по себе, и она невольно прижалась к спутнику.

– Ты, милая, довольно милая, – прямо как упырь облизнулся её спутник. – Аж не жалко, что пошёл.

Чернавка тут же отстранилась и нахмурилась.

– Ну, не очень-то! Не для этого идём, козлёнок, – заносчиво произнесла девушка. – А то у вас мужиков все мысли только об одном!

– Хорошо, хорошо, – сразу пошёл юноша на попятную, – я ж ведь, чтобы тебе понравилось, а не так чтобы…

– Ладно, ладно, – согласилась Нава. – Пришли уже. Поглядим, какой ты смелый да храбрый. Поди, за Игрим даже не слыхал?

– Где уж нам, – фыркнул Толмай. – В нашенских Грециях и Египтах про таковское и не слыхали.

Дорожка тянулась меж сопками, заросшими кедрачом, и скоро вывела на равнину, схожую чем-то с широкой лесной поляной. Но когда Толмай вздумал прогуляться по шёлковой нежной травке, и уже было занёс ногу, чтобы свернуть с тропы, тут же получил увесистый подзатыльник от своей спутницы. Оплеуха оказалась настолько неожиданной и тяжёлой, что парень просто-таки шлёпнулся, испачкав себе лиственную юбочку о мокрую глину.

– Да ты чего? – не понял он.

– Не смей, охальник, с тропы в сторону сходить! – прикрикнула девушка. – Гляди, козлёнок!

С этими словами Чернавка подобрала из-под ног камень и бросила на шёлковую луговую траву. Камень сначала лежал неподвижно, но потом мгновенно и беззвучно юркнул в бездну, как будто бы его и не было. Среди расступившейся ласковой травы возникло чёрное пятно водяной дыры, которая, пустив несколько пузырей, снова замаскировалась под полянку.

– Смекаешь? Нам только здесь можно, – Нава указала на кусты вересника, растущие у подножия сопки. – А то вас, мужиков, вечно надобно уму-разуму учить. С ума с вами сойти можно, баламуты проклятущие.

Нава ещё для порядку поворчала немного, потом замолчала, прислушиваясь. По густым кустам вересника они прошагали довольно недалеко. Вскоре Чернава остановилась, снова прислушиваясь, то ли к шуму кедрача на сопке, то ли, ловя болотные запахи, нет, нет, да и прорывавшиеся наружу.

Толмай невольно залюбовался девушкой, стоящей, как лайка в охотничьей стойке. Яга тем временем распахнулась и показала юноше скрытый под лохматой душегрейкой расшитый золотой узорчатой канителью зелёный сарафан девушки, поддерживающий высокую грудь, скрытую за побеленной тонкой льняной сорочкой. Что говорить, узорная оправа всегда придаёт красивый оттенок драгоценному камню.

– Ты чё это уставился, охальник, – Чернавка запахнула ягу, но её выдал яркий румянец, разлившийся по щекам. – Мы в Игримское болото отправились не для того, чтобы в ладушки поиграть.

– А скажи, Нава, – решился, наконец, Толмай. – Ты ведь одна живёшь, или я ошибся?

– Нет, не ошибся. А к чему тебе это? – девушка попыталась нахмурить брови, только это у неё сейчас плохо получалось.

– Просто знаю я, – объяснил парень. – Знаю, что в вашей стране Десяти Городов только замужние носят на голове кокошники. Девкам ничего кроме косы не положено. А ты кокошника не снимаешь, но сзади красивая девичья коса?..

Девушка посмотрела на него внимательно, как бы думая, отвечать – не отвечать любопытному гостеньке, потом всё же решилась:

– Меня выдали замуж за хорошего человека по решению родителей, по записи домостроевской, по выгоде семейной. И родители мои, как у нас водится, просто забыли обратиться за советом к Богу. Значит, и меня забыли спросить, готова ли я стать хотя бы не женой – невестой обручённой? Только родители часто за дочь решают, мол, стерпится, слюбится. А если нет? Если не стерпится, не слюбится, ни на что не променяется? Зачем тогда родители дитятку на свет рожали? Зачем холили, баловали? Затем, чтоб замужеством жизнь девке поломать, а себя успокоить – замужем, мол?

– Ну и что? В нашей стране часто так бывает, – пожал плечами парень. – Родители не всегда бывают неправы.

– Согласна, – кивнула Чернавка. – Но у нас не так. От Бога моему мужу была предназначена другая. Ведь рождаемся мы в миру этом для того, чтобы душу свою любви обучить. Вот и ты хочешь в Нижний мир сходить через реку Смородину ради того, чтоб любовь познать. А оттуда редко кто возвертается. И редко какой мужик согласится жизнь за любовь отдать! Но человек иногда безумную и нелепую страсть за любовь принимает. Выдали девку замуж, а за кого? Мой благоверный муженёк на меня даже не посмотрел ни разу, какая уж тут любовь!

– Как же так? – вытаращил глаза Толмай. – Мужик на бабу не взглянул ни разу? Так не бывает! Ты шутишь!

– Вот так бывает, – покачала головой Чернавка. – Наверно, только в нашем Хаосе такое случается. Через год мой благоверный умер от одиночества. А я – ни жена, ни невеста, ни вдова. Судьба такая.

Чернава обеими руками принялась растирать виски, видимо воспоминанья приносили ей тяжкую боль. Но, встряхнув головой, как собака отряхивается после купанья, вернулась к главному:

– Мы вот здесь остановимся, – она указала на самые непроходимые заросли вересника и первая полезла в середину.

– Зачем нам это? – поморщился Толмай, но последовал шаг в шаг за своей спутницей.

– Чтобы жить счастливо, станем жить скрытно, – отвечала та, не оборачиваясь. – Такой закон в животном и человеческом мире, а тем более у тех, кто живёт за чертой. Здесь черта тоже недалеко. Вон на косогоре видишь, большой гранитный камень из вересника выглядывает?

– Ну, вижу, – кивнул Толмай.

– Вот он-то и есть Бел-горючь! – прошептала девушка. – Из-под него малёхонький ручеёк вытекает и больше ничего. Только раз в месяц на полнолуние под ним вход в Зазеркалье открывается. А кто увидит открытое, надобно закрывать научиться, чтоб нечисти неповадно было.

Не совсем поняв женскую мудрость, Толмай всё же немного поворчал, однако, послушался. Недалеко от места, где Нава решила сделать схорон, из кустов вересника действительно выглядывала глыба белого гранита, но чем она отличается от других камней, никто не смог бы сказать и вразумительно объяснить.

Кто знает, как здесь надо себя вести? Ведь он же не учит Чернаву крабов ловить в Тритоновом понте? Там свои правила, здесь – другие. Возможно, Чернава открыла гостю Алатырь-камень не просто так, а чтобы тот понял, что на земле только любовь имеет силу неодолимую.

И всё бы, наверно, кончилось по уму, но вдруг девушка сама его уцепила за руку и только шёпот:

– Вот он!

Кто – он? – спутник Чернавки не сразу понял, да и не до того было. Но девица вцепилась в рукав, словно жернов в зёрна или вилы в сено, а оторвать бабу от себя не способен никакой новосильный мужик.

Парень попытался оглядеться то ли из чутья, то ли из заветных природных общений с внешним миром. Прямо сквозь кусты от сопки, со стороны Алатырь-камня проламывался медведь. В общем-то, зверь не очень походил на медведя а, скорее, это было какое-то существо. Но живое. И лохматости в нём было не меньше, чем у заправского таёжного мишки.

– Это Иркуйем-богал,[37] – шепнула его спутница. – Он был когда-то ангелом. Не шевелись, иначе не выживем.

А существо ничем агрессивным себя не выдавало, просто шлёпало по болоту, словно в сосняке или малиннике. На голове у него была косматая шевелюра и по телу – густая шерсть, похожая издали на медвежью шкуру.

Однако, присмотревшись, можно было сразу заметить разницу между медвежьей шкурой и волосяным покровом этого существа. Тем более по болотной топи оно топало, как посуху. А это было довольно-таки странно, поскольку выглядело оно взрослее взрослого и с косой саженью в плечах. К тому же Иркуйем-богал усердно хрюкал, как сбежавший из тайги кабан, которому захотелось вдруг поваляться в Игримской грязи, то есть принять ванну.

– Он кто? – не утерпел Толмай от вопроса.

– Ты что, не видишь? – зашипела Чернавка. – Демон это. Болотный. Они к нам иногда ночами приходят с востока, но через черту переступить не в силах. А по ночам такой вой поднимают. Ужас! У нас говорят: вольно Иркуйему в своём болоте орать.

Толмай понял, что повезло увидеть ожидаемое чудище. И всё же казалось странным: существа, чья таинственность, неуловимость и опасность превратили их в мировую легенду, чуть ли не страшилку, на самом деле оказались удивительными, непонятными, невероятными, причудливыми, безобразными, странными, свирепыми, фантастическими, но не страшными. А ведь когда-то все они были Божьими ангелами!

Меж тем Иркуйем лёгкой поступью ступал на покрывавшую болотную жижу траву, но не проваливался. Толмай не верил своим глазам. Может, в этом месте вовсе не болото, а настоящая поляна? Но сомнения вскоре рассеялись.

Прямо у ног существа вода запузырилась и высоко вверх над болотной поляной взлетела толстенная змеюка. Взметнувшись метров на пятнадцать над поверхностью болота, змеюка зависла, разглядывая огненными глазищами косматое существо. Потом начала свиваться вокруг пришельца кольцами. Толмай открыл рот от удивления. По спине змея вздымались острые костяные перья, а шкура покрыта довольно крупной серебристо-чёрной чешуёй.

– Кто это? – только и сумел выдавить Толмай.

– Тот, кто закручивается в спираль, – просипела Чернава. – Тот, кого не ждали, царь-Горыныч!

– Знаешь, – тоже прошептал её спутник, – в храме Аккади есть халдейские надписи, где пишут о таком змее. Я думал это выдумки жрецов!

– Тихо ты, – снова зашипела Нава. – Если услышат, нам не уйти. Мы не готовы на встречу с ним.

Змей сворачивался многоярусными кольцами, но голова его оказалась прямо напротив рыла лохматого чудища. Снизу из-за свёрнутых колец показалась мохнатая мощная лапа Иркуйем-богала и почесала змея под челюстью. Тот радостно захрюкал, затем развернулся по глади болота, подставляя лохматому зверю спину с костяными перьями.

Хотя Иркуйем был довольно крупным зверем, но сумел втиснуться меж острыми костяшками на хребте царь-Горыныча. В следующую секунду змей, извиваясь, пополз по болоту в сторону вересниковых зарослей, где притаились Чернава с Толмаем. Мощная змеиная чешуя не боялась колючек, и толстое тело быстро проскользило рядом, обдавая схоронившихся людей крутым смрадным запахом.

Толмай отпрянул в сторону по интуиции, только далеко отпрыгнуть всё же не успел. Хвост дракона разбил его кожаный панцирь в клочья. Но что панцирь – парень услышал пронзительный крик своей спутницы!

Встряхнув головой, он огляделся. Змей пронёсся в лес, к Алатырь-камню, оставляя за собой широкую тропу. Но, ни среди кустов, ни на тропе Чернавы не было.

– Нава, где ты? – застонал странник. – Нава, милая, откликнись!

В ответ прошумел только ветер в кронах кедрача.

– Нава, Нава! Это я виноват! – юноша завыл, как смертельно раненный зверь, упал на колени и ударил кулаками в землю. – Не покидай меня, Нава! Что мне делать, Нава?..

В кедраче снова зашумел ветер, подхватил беспомощный крик и унёс его на вершину сопки. Толмай поднял голову и увидел Алатырь-камень, но в этот раз прямо в середине белого гранита зияла огромная трещина, будто царь-Горыныч расколол камень надвое и уполз в Зазеркалье, унося с собой Иркуйем-богала и сибирскую красну девицу.

Тут только Толмай понял, что за Чернаву он отдал бы всё на свете, лишь бы девица была рядом, лишь бы слушать её наставления, лишь бы ещё хоть разок заглянуть в глаза девушки. Да только сделанного не воротишь: не смог он уберечь девицу от клыков дракона! Видимо, это было наказанием за болтовню Навы, за указ на Бел-горюч камень, через который можно проникнуть в Зазеркалье.

Глава 8

Шура долго вспоминала этот сон, пришедший единожды, но уже никогда не повторявшийся, как некоторые другие сны. Самое интересное, что этой сибирской красавицей Чернавкой была сама Шура! Почему этот сон опять возвратился к Шурочке и кто такой Толмай, несостоявшийся поклонник, девушке, вероятно, надо было угадать самой, потому что сон не оставлял её. Более того, она, порой не к месту, вспоминала запах Игримского болота, смешанный со свежим таёжным порывом ветра и жуткую вонь царь-Горыныча, промчавшегося по кустам мимо Толмая с оседлавшим его Иркуйем-богалом.

Ничего в этом мире не происходит просто так и этот сон, видимо, послан ей для определения судьбы своей, не зависящей от пространства и времени. Ведь вся прошлая жизнь была явным преддверием будущего, к которому она должна себя подготовить.

Встреча её с отцом Агафангелом не прошла даром: Шура стала захаживать в церковь, иногда бывала и на Валаамском подворье, которое находилось совсем недалеко от Белорусского вокзала. Как правило, после службы они беседовали с отцом Агафангелом иногда даже совсем не на церковные темы. А однажды монах дал девушке телефон своего учителя иконографии Павла Петровича. Узнав, по чьей рекомендации обращается Шурочка, художник без лишних расспросов назвал адрес мастерской, пригласил в гости.

Мастерская была недалеко от дома художников на Брянской улице, где до сих пор жила Шурочка, на углу Калошина переулка и Сивцева Вражека. Арбат – место любимое не только москвичами – жаль, маловато таких в первопрестольной, всё больше холдинги-молдинги-билдинги и всевозможные прочие заграничные заимствования.

Шурочка с раннего детства любила эту часть города самой чистой младенческой любовью. А вот сейчас… сейчас ей очень не нравилось, что куда ни глянь, вползает запад в российский быт гадом ползучим, мокрицею мерзостной. Что во все века масоны не смогли оружием добиться, то в одночасье за тридцать серебряников продал душу исторического города мэр вместе со своей «мерской» командой!

По всем районам Москва перестраивалась, перекраивалась и переделывалась, но москвичам всё равно жить было негде, потому как новые застройки продавались пришлым, помогающим превращать Москву в большой мировой базар Москвабад, где для русского человека или того же москвича просто нет места.

Но Шура искренне верила – не задавить никому и никогда матушку-Россию! Богородица не допустит. Ведь давно известно о покровительстве Божьей Матери. Она в своё время выгнала Наполеона из Москвы, заставила драпать немчуру до самого Берлина во время Второй Мировой. Неужели же сейчас москвичи заступления не получат? Об этом не хотелось даже думать, только пакостные мысли без приглашения сами вползали в пустую девичью голову, а незваный гость – хуже татарина.

Пустой голова была потому, что иногда дурацкие соображения возникали не к месту и не ко времени, только не желали исчезать вот так вот запросто. Татары после Куликовской битвы тоже не желали уходить запросто и мучили Русь ещё сто лет.

Шура шла от «Пушки» по Тверскому – решила прогуляться, благо, времени было предостаточно, и погода этому способствовала всеми фибрами. Лето красное – довольно холодное в этом году – решило блеснуть напоследок, ослепить игрой красок и образов, оставить по себе память нетленную. Листья то и дело срывались с бульварных клёнов и кидались под ноги одинокой девице, не спеша идущей к Никитским мимо Литинститута, МХАТа, Пушкинского. Только Чеховской библиотеки на углу уже давно не было: кому-то помешала. Вероятно всепроникающему и пронырливому западному капиталу. Ведь не просто так уже напрямую и довольно открыто выражаются западные идеологи, мол, Россия для Европы может служить только как кладовая сырьевых ресурсов.

Любовь к Бульварному кольцу тоже была частью характера, если не частью или осколком не совсем ещё разбитой души русской москвички. Здесь всегда можно было погулять просто так, и Шура частенько гуляла именно просто так, просто сама. Даже идиому «бульварная девица» она присвоила без стеснения, поскольку в её понятии это название являло собой нечто совсем другое, неземное, афористичное, но никак не общепринятое.

Свернув на Арбат, Шурочка сразу попала в водоворот богемы, знакомый до боли в задней пятке. Великие, но ещё всемирно не признанные поэты, певцы и художники устроили на арбатской брусчатке свою тусовку. Кто продавал копии с известных картин или исключительно свои эмпирические выплески на холст, кто прямо здесь рисовал портреты или дружеские шаржи на заказчиков, кто тут же читал и продавал свои гениальные стихи, а некоторые просто пели с подгитарным сопровождением, собирая в шапку подаяния – каждый по-своему распоряжался дарованным от рождения талантом.

Девушка здесь не бывала с тех самых пор, как утащила из лап кришнаитов подружку Нино, хотя любила Арбат по-прежнему, иногда гуляла среди тутошней разноцветной экстравагантной, как и сама Шурочка, публики. И что бы там ни говорили, она была очень рада встрече, будто вернулась из дальне-далёких стран в родной дом, где и стены жить помогают, где всё своё, родное и не совсем ещё продажное.

Девушка всматривалась в обычные, в общем-то, но дорогие ей лица арбатских насельников, даже узнавала кое-каких старожилов. На углу Староконюшенного, как всегда, ребята рассказывали анекдоты. Судя по многочисленным слушателям и всплескам весёлого смеха, дела у ребят шли хорошо. Шура из чисто женского любопытства протиснулась в первый ряд.

– Представляете, – вещал рыжий коротко стриженый парень, – приезжают как-то наши три богатыря во Францию. В те времена это самая крутая турпоездка была. Так вот. Подгуляли мужики и ну к французским тёлкам приставать. А за соседним столиком – мушкетёры, которым, понятное дело, это не понравилось. Дартаньян весь из себя на понтах и на шарнирах подкатывает к богатырям, Илье Муромцу ставит крестик мелком на кольчуге и говорит:

– Милостивый государь, сегодня в три часа дня я буду иметь удовольствие заколоть вас именно в это место на кладбище Пер-Лашез. Тот посмотрел на мушкетёра, вытер рукавом грудь и говорит своим: – Мужики, обсыпьте-ка его мелом. Где там моя палица?

Под дружный хохот один из выступающих стал обходить зрителей с шапкой, как водится. Шурочка тоже внесла свою лепту и отправилась дальше, но ушла недалеко. Буквально через несколько десятков метров вокруг летнего пивного ресторанчика стояли бритоголовые мальчики в малиновых и зелёных пиджаках с карманами. Ну, с бритоголовыми отморозками всё ясно, а вот за этой живой изгородью девушка увидела известного всему городу Сына Юриста, который депутативно пьянствовал в тёплой студенческой компашке. Надо же, чего только на Арбате не увидишь! Место такое.

Её внимание от студенческой попойки отвлекли возбуждённые голоса. Шура оглянулась. Оглянулась и застыла. Прямо на арбатских булыжниках сидел Герман в белой полотняной рубахе, подпоясанный красным кушаком с кистями. Вокруг кольцом стояли банки разных калибров, а рядом маячил парень, держащий в руках такую же банку. Правда от других эта посудина всё же отличалась: в её стеклянном брюхе возились разноцветные огни, будто кусочек радуги смяли, скомкали, засунули в стеклянный каземат и заставляли крутиться в банке, как мозаику в калейдоскопе.

– Так это что, джин что ли? – спросил у Германа парень.

– Чудак человек, говорю тебе – ангел! Они только в такую посуду ловятся, – ответил Герман. – Они вишь как, ждут-пождут сердешные, чтобы людям в жизни помочь. Да люди молиться перестали. Просить помощи у ангелов разучились. Вот я и помогаю им, крылатым да не пристроенным с творческими чудаками навроде тебя встретиться. А где же ещё, как не на Арбате. Только здесь и можно встретиться с настоящим ангелом. Да…

Герман резво поднялся с земли, встряхнулся по-собачьи.

– Ну, что? Возьмёшь ангела? Бери, пока на тебя Божья милость сваливается. Завернуть? – спросил он. – А то потом сам искать будешь – не найдёшь, просить станешь – а не обломится.

Шуру подмывало встрять, объяснить молодому человеку, что связываться с Германом, по меньшей мере, опасно: под его чутким руководством можно влипнуть в такую историю – мало не покажется!

В это время Герман посмотрел на неё своим змеиным взглядом, и Шура будто приросла к булыжной мостовой, а язык прилип к гортани, одеревенел, словно какой-то зубной врач сделал замораживающий укол. Даже руки отнялись. Вероятно, Герман сотворил с ней такое, чтобы не мешала соблазнять ищущего свой путь. Тем не менее, Шура во все глаза смотрела на собеседников. Сейчас она могла только слушать.

– А что мне делать с этим ангелом? – пожал парень плечами. – Зачем он мне, если не секрет?

– Как что? – удивился Герман. – Принесёшь домой, поставишь на подоконник. Если чего надо – потри банку рукавом, как положено, глядишь чего и исполнит.

– Так уж прямо исполнит? – недоверчиво хмыкнул парень. – Этот лохотрон уже давно известен.

– А тереть баночку с верой надо, даже с любовью, – проникновенно убеждал Герман потенциального покупателя. – Именно с любовью всё надо делать, только тогда убедишься – лохотрон ли это. Уйти от тебя он не сможет, только крышку не открывай.

На площадке уличного ресторанчика стало шумно. Там свои артистические данные стал демонстрировать сам Сын Юриста, и собеседник Германа оглянулся на шум. Продавец ангелов между тем собрал банки в большую черную сумку. Парень снова обратился к нему.

– Слушай, ты не сказал, сколько я должен?

– Эх, ладно, – махнул рукой Герман. – Тебе – даром! Бери, пока даю. И даже благодарить меня не надо, потому как я ангелов в банки сажаю только ради того, чтобы их с людьми сблизить.

– Значит, ты даришь мне Ангела? В банке!

– В банке, в банке, – устало кивнул продавец.

– А почему даром? Ты ведь продать хотел? – вопросительно посмотрел на него парень.

– Нравишься ты мне, – мило улыбнулся Герман. – Так что бери, пока дают. Дарёному коню, сам знаешь…

Он кивнул парню на прощание, взвалил собранную сумку на плечо, и зашагал, не торопясь в сторону Смоленки. Молодой человек постоял ещё какое-то время посреди улицы, любуясь переливами разноцветных огней в банке, потом побрёл вслед Герману, что-то бормоча под нос, иногда приостанавливаясь. Неожиданный подарок явно выбил его из обычной жизненной колеи.

Гипнотическая Германова заморозка держала Шуру возле ресторанчика ещё минут двадцать. И только она почувствовала, что может двигаться, тут же – сначала с трудом, постепенно расхаживаясь – отправилась вслед парню. Она не знала что скажет, но решила догнать, предупредить. Однако ей не повезло. Ни Германа, ни его собеседника не было в помине. Шуре даже показалось, что кто-то хохотнул у неё над ухом. Оглянулась. Никого.

Что ж, у каждого свой путь, а Шуру давно ждал учитель отца Агафангела.

Мастерскую Павла Петровича она отыскала легко и тот первым делом, как на Руси водится, принялся потчевать Шурочку чаем.

– Нет уж, душа моя, – наставительно говорил он, разливая чай по глиняным, вероятно, самодельным чашкам. – Чай у меня особый, я бы даже сказал – волшебный. Мы немедленно должны его откушать: он на семи травах заваренный, может вернуть к жизни даже усопшего, так что отказываться не след.

Шура с улыбкой посмотрела на хозяина.

– Тогда считайте, что проблема бессмертия решена, – резонно заметила гостья. – Никакого эликсира долголетия и бессмертия искать не стоит. Достаточно лишь обратиться за помощью к вам.

– Не совсем, – улыбнулся в ответ её собеседник. – От этого чая могут ожить только истинные его любители. К их числу я постараюсь вас приобщить, душа моя.

И он усадил гостью в удобное плетёное кресло.

Растрогана таким вниманием Шура «уговорилась» на чай, к которому ещё был подан цикорий, несколько плодов которого пришлось съесть по настоятельной просьбе хозяина.

Его примечательная внешность – а-ля Крылов – забавляла немного гостью: седая всклокоченная шевелюра, пушистые длинные бакенбарды, пронзительный хитрый взгляд… даже жилетка имелась. Причём, именно такого глухого покроя, как носили в девятнадцатом. Может, он ещё и басни пишет? – про лисицу там, или про виноград? На худой конец – про ворону? Ну, хватит, хватит, – одёрнула себя Шура. Хозяин, добрая душа, за ней так ухаживает, «фильдеперсовым» чаем потчует, а она…

За чаем как-то сама собой возникла беседа об искусстве иконописи, об их общем знакомом монахе Андрее – Павел Петрович по-прежнему называл отца Агафангела мирским именем – и ещё о многом таком, о чём Шура раньше даже представления не имела. Хотя всё это была жизнь: здешняя, сегодняшняя, тутошняя.

– А знаете, душа моя, Андрея ведь чуть сана не лишили, – таинственным шёпотом сообщил Пётр Петрович.

– Как это? И почему вы его зовёте Андреем? – удивилась Шура.

– Это мирское имя отца Агафангела, – поморщился хозяин мастерской, – я до того привык к нему, что к новому имени, пусть даже трижды православному и красивому, как-то душа не лежит. Хотя переучиваться, конечно, придётся, потому что фактически Андрей умер, исчез, испарился. Умер в тот самый момент пострига. Ведь исполняющий инициацию настоятель монастыря держит в руках Евангелие и ножницы. Но перед постригом священник трижды роняет ножницы, а неофит[38] обязан поднять и подать ножницы священнику, исполняющему мистерию пострига, дабы подтвердить, что не отказывается распрощаться с прошлой жизнью и, не умирая ещё, прожить другую, наиболее праведную жизнь. Теперь уже всё, нет Андрея, есть иеромонах Агафангел.

– А если его чаем оживить? – улыбнулась Шура.

– Ах, душа моя, вы, я вижу, из тех, кому палец в рот не клади, – добродушно рассмеялся Пётр Петрович.

– Да, я прелесть что такое! – Шурочка даже не удивилась собственной наглости, как будто всё так и должно быть.

Просто в мастерской художника царила добрая ласковая атмосфера доверия и понимания. Такое редко встречается в нашей бедной стране. А в последнее время – и того реже.

– Так вот, – продолжил хозяин мастерской. – Случай с игуменским наездом на Агафангела вообще беспардонностью попахивает, если не сказать хуже. Признаться, от владыки Панкратия я такого не ожидал.

– С каким наездом? – подняла брови Шура, поскольку не знала о всяких там закулисных новостях православного островного монастыря.

– Когда Андрея, то есть иеромонаха Агафангела чуть сана не лишили, опираясь на вполне «законные» не церковные законы. Вы, душа моя, слыхали про последнюю перепись населения? А знаете, что она – всемирная?

– Конечно, – кивнула девушка. – Естественно, что у нас сразу же отыскались какие-то диссиденты, которые были ужасно «против». Я читала анкету, сама отвечала на вопросы. Ничего там страшного нет. Причём, все требуемые данные давным-давно имеются в любом паспортном столе, в ЖЭКе, например, или у районного участкового. Причём, и по радио, и по телевидению рассказывали причины переписи и нашумевших дополнительных номеров ИНН. Это просто для всеобщего упорядочения дел.

– Don’t listen to them. They do not know, what they are saying,[39] – поднял указательный палец вверх Пётр Петрович. – Зачем было тратить огромные суммы на оплату переписчиков, организационную часть и прочее, когда гораздо дешевле было бы сделать запрос по месту жительства? И времени, и денег затратили бы втрое меньше – это уже просчитано. Здесь же надо было от каждого получить добровольное согласие.

– Зачем? Может быть, это заурядная отмывка денег? – пожала плечами девушка. – Слуги народа привыкли воровать у того же народа, на то они и слуги! А привычка – вторая натура.

– Ну, душа моя, ты меня удивляешь, – поднял брови Павел Петрович. Он даже не заметил, что перешёл в разговоре на «ты». – Само собой, элемент отмывки имеет место – к мудрецу ходить не надо, но тут дела чуть посерьёзнее.

С книжной полки он артистичным движением достал толстую книгу, открыл, нашёл нужное место и принялся цитировать:

«И увидел я другого зверя, выходящего из земли; он имел два рога, подобные агнчим, и говорил как дракон. Он действует пред ним со всею властью первого зверя и заставляет всю землю и живущих на ней поклоняться первому зверю, у которого смертельная рана исцелела; и творит великие знамения, так что и огонь низводит с неба на землю перед людьми. И чудесами, которые ему дано было творить перед зверем, он обольщает живущих на земле, чтобы они сделали образ зверя, который имеет рану от меча и жив. И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил, и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя.

И он делает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть».

– Это Библия, – догадалась Шура. – «Откровения Иоанна Богослова». Я еще в школе читала, только… – она мучительно потёрла виски, – …только не помню ничего почему-то.

– Результат на лице, – констатировал Павел Петрович, – читать читала, да толку – чуть! Вся закавыка в том, что поклониться зверю надо добровольно. Добровольно поставить свою подпись, где скажут, и – получите свеженький номерочек, заменяющий личность. Скажем, каждый человек должен лично согласиться на вшитый под кожу крохотный микрочип, который сможет для начала послужить вместо не теряемого паспорта. А от всемирной переписи до единых электронных паспортов всего полшага, глазом моргнуть не успеешь, как все народы послушным единым стадом будут маршировать на заклание. Почему же нельзя?! Все идут, и все живут хорошо! Им, хорошим, даже дышать разрешают!

– Но я вообще-то не собираюсь брать никакой номер и, если надо, всегда сумею отказаться, – попробовала возразить Шурочка. – Вы ведь сами сказали, что нужно личное согласие.

– И это говорит человек, предки которого погибли в сталинских казематах? – ахнул хозяин мастерской. – Тогда совершенно неповинные подписывали что надо и где надо, а ведь были «верными» большевиками! Всё до единого верили в «светлое коммунистическое завтра», которое тоже наступит завтра и это «завтра» никогда не кончится. Нет, вообще-то может кончиться, но только для «Золотого миллиарда» – именно в такое количество достойных людей определил себя достойный Запад. Смею вас уверить, что ни единого русского, а тем более православного, в этом миллиарде быть не может и не должно! Весь оставшийся в живых земной шар, должен обихаживать и ублажать «Золотой миллиард». А уничтожение русского народа началось ещё с 1917 года, когда те, что до сих пор не выпускают штурвала власти из своих грязных лап, завладели Россией!

Шура закусила губу. Но откуда он знает?

Бабушка рассказывала, что когда забрали деда, она сразу же собрала чемодан для себя, и он спокойненько стоял в прихожей справа от входной двери пока не пригодился. Но бабушке посчастливилось вернуться.

– А откуда вы?… – замялась Шура.

– Exclusive information from most reliable sources,[40] – усмехнулся Пётр Петрович. – Для этого не надо быть семи пядей во лбу. Достаточно иметь одну голову на плечах. «Имеющий уши да слышит». Но вернёмся к нашим баранам, то есть, к отцу Агафангелу.

Святейший наш Патриарх ничего не имеет против переписи, хоть прекрасно знает, куда заносятся номера анкет переписанных. Но и его понять можно: если бы он, допустим, на предложенное правительством мероприятие ответил отказом, то в стране тут же вспыхнула бы гражданская война. И самая настоящая, против которой все чеченские ужасы покажутся детской забавой.

Тут важно другое. Некоторые иерархи церкви восприняли непротивление Патриарха, как прямое указание к действию. Один из них – игумен Валаамского монастыря, митрополит Панкратий. Он решил провести перепись среди братии, чтобы все дружно… под красными знамёнами… Это Христовы воины, что ли? Естественно: среди монашества бунт. Ну, а отец Агафангел как раз один из противленцев. В то время Андрей, то есть иеромонах Агафангел временно исполнял обязанности настоятеля Валаамского подворья на Москве и во всеуслышанье заявил:

– Сам не буду переписываться и братию не дам! Монахи-де, христово воинство, а не жидовско-масонское стадо с личными лагерными номерами! Валаамские монахи должны хранить веру, а не религию!

К сожалению, он бесповоротно прав, ведь когда душа опустошается, любая религия превращается в идолопоклонство, а если мысли подчиняются бессмысленному материализму, то философия и теософия испаряется как дым, как утренний туман.

Последствия не замедлили сказаться. Сейчас он ждёт решения своей участи, хотя в принципе поступил верно. Разве имеет право игумен заставлять монахов заниматься мирскими делами, ведь церковь у нас отделена от государства? Так что всемирная перепись и монашество – вещи едва ли совместимые. С другой стороны еврейско-масонской братии не нужна сильная Россия. В этом-то всё и дело.

– Кому? – в очередной раз удивилась Шура?

– Мировому правительству, – хмыкнул Пётр Петрович. – Заметь, любой взлёт национальной идеи в России тут же объявляется великорусским шовинизмом, но попробуй, скажи что-нибудь против жидов?! Такой вой поднимется, аж до самой Стены Плача. Дескать, холокост! холокост!

И все надругательства над православной церковью, начиная со времён исторического материализма, проводились с одной целью: истребить Россию, русский дух, насадить западничество, жидовскую продажность, подлость. Именно с этой целью искажают переводы Священного Писания, в символику икон и Богослужения пытаются ввести сатанинские обозначения и символы.

Даже крестины пытались когда-то заменить «звездинами», да ничего путного из этого не вышло. Опять спросишь: зачем? Да затем, что Православие – как кость в горле у так называемого мирового правительства. Армагеддон – это вовсе не сказки. Он давно здесь. Война идёт с незапамятных времён. И чем больше людей одурманит чёрное антихристово облако, тем скорее будет победа Зверя над Духом святым, то есть длинного американского рубля над твоей русской совестью, стыдом и болью за отечество.

Ведь был уже во время революции на земле «другой зверь» – Ульянов-Бланк. Он до сих пор не похоронен. Когда-то, ещё до рождения этого душегубца, отец Серафим Саровский говаривал: «Тогда у нас будет Православное царство, когда отбиты будут три масонских нашествия, прославлен в мире святых последний царь и преданы земле „сатанинские мощи“»! Сатанинские мощи планета Земля не принимает. А разрушенный храм? Вон он, новенький, отстроенный! Пол у него выложен могендавидами и вокруг креста на главном куполе – то же самое!

Правда новый храм отстроен не в Иерусалиме, но в Писании нигде конкретно не указывается ни числа, ни названия города, где будет стоять храм, так что в данном случае это вполне может быть и Третий Рим. Кстати, ещё отец Серафим сказал как-то, что в мир пришёл Антихрист. Это было за тридцать лет до наступления двадцатого века, а кто в то время родился? А родился младенец Володя Ульянов-Бланк, будущий Ленин.

– Членин, – поправила собеседника Шурочка.

– Что? – не понял тот.

– Нет, ничего, – улыбнулась девушка. – Просто я со школы ему такую партийную кличку выдумала.

– Занятно, – согласился Пётр Петрович. – Но я ещё не закончил. Так вот. Ульянов-Бланк был у власти три с половиной года, Потом Сталин отправил коллегу в Горки залечивать сифилис. Так что нечего ожидать какого-то Машиаха, мы живём в апокалиптическом государстве, а, сколько нам дано – никому не узнать. Единственно, уже давным-давно известно, что наша жизнь пока продлена из-за заступничества Богородицы.

Видишь, душа моя, какое время настаёт. И сейчас, именно сейчас людям снова нужны будут иконы, храмы, молитвы. Пока ещё есть время… есть время для покаяния. А есть ли?

– You are saying outrageous things. Shouldn’t we find a more suitable subject for table talk?[41] – решила блеснуть Шурочка знанием английского. Она где-то понимала, что сейчас словесные изыски неуместны, но ничего не могла с собой поделать.

Павел Петрович кивнул головой. Потом сидел некоторое время молча, склонив голову. За окошком по неведомо как подкравшейся ночи стал сеяться нудный долгоиграющий дождик.

– Ох, заболтал я вас, – опять перешёл на «вы» хозяин. – Поздно уже.

Шура взглянула на часы.

– Да. Метро закрывается через пять минут.

– Значит, – снова поднял вверх указательный палец Пётр Петрович. – Как говорят наши лучшие друзья, в данной безвыходной ситуации есть два выхода: я вызываю такси, или же вы остаётесь, и мы продолжим чаепитие. Итак?

Портрет стоял на письменном столе перед Робертом. Сам он сидел подле на стуле и внимательно изучал черты, вылепившиеся под лёгкой Шурочкиной кистью. Портрет пока никак не реагировал на нового хозяина, позволял себя разглядывать и восхищаться, словно античной диковинкой, необыкновенным раритетом, определённым увлечением Роберта. Только иногда в этих античных раритетных нарисованных глубоко посаженых глазах вдруг проскакивала весёлая, почти незаметная красная искорка. Будто пламя онгона играло в необычных глазах своего хозяина. Причём, пламя проскакивало на рисунке, где никаких отражений посторонних бликов быть не могло. Не показалось ли? Конечно, показалось, ведь не может же… хотя… хотя в этом мире, тем более в этом государстве коммунистического глобализма может и уже сплошь и рядом случается невозможное.

Выросший в небогатой еврейской семье Рэбе – так назвала его мать – постоянно страдал от нехватки денег. Эта проблема всегда маячила на горизонте, как призрак коммунизма, не давала жить спокойно и стала комплексом малолетнего мыслителя.

Сначала поиски денег на пачку сигарет, на бутылку пива… О портвейне за два сорок две Рэбик даже не мечтал. То есть, мечтал, конечно, как мечтал увидеть раздевающуюся женщину. Для этого Рэбик с пацанами частенько бегали в ближайшую баню, где у дворовой шпаны имелись свои дырки и щёлки, позволяющие заглядывать в женское отделение. Но с постоянной нехваткой финансового стимула жизни у юноши развивалась жадность, зависть, а кроме того определяющей чертой характера или довеском был ещё разноцветный букет всяческих недостатков.

Когда его сверстники, например, вели девушек в кино, в кафе, Рэбик рвался на части, чтобы найти для своей пассии денег на шоколадку, поэтому девушки не задерживались возле него дольше, чем на вечер. Однажды он пристал к матери с животрепещущим денежным вопросом, на что та ответила:

– Ещё не время, сынок. Скоро, очень скоро ты будешь Зверем Апокалипсиса, хотя уже есть один, но тот всего лишь англичанин, а куда им до Одессы! Наш орден – «Argentum Astrum» – сделает тебя великим. В России масонство станет грандиозным движением и мы, наконец, приберём к рукам эту непослушную страну. Не спеши, и у тебя будет твоя женщина, твоя шакти, твоя жрица. Владыка отметил твоё рождение знамением. Он даст тебе всё, потерпи. Ведь даже имя своё ты получил от него.

Эти слова матери Рэбе запомнил твёрдо. Во всяком случае, они помогли ему избавиться от зацикленности на себе, от комплекса неполноценности. Наоборот, Рэбе поверил в свою звезду, стал свысока поглядывать на сверстников. Ведь все окружающие станут когда-то дешёвыми рабами! Обозначившийся снобизм был заметен даже невооружённому глазу. Его сначала били, потом – зауважали, это утвердило Рэбика в новом амплуа Зверя Апокалипсиса. Как-никак, а толпы нелюдей должны от рождения служить избранному наследнику князя этого безумного мира.

Получая паспорт, он убедил паспортистку, что Рэбе – по-русски звучит Роберт и что он, если родился в России, должен именоваться русским именем. Паспортистка на удивление легко согласилась с доводами мальчика и без излишнего формализма занесла в паспорт новое имя. Так он стал Робертом. Юные фарцовые годы принесли ему кой-какую известность в Одессе, но, к сожалению, не только среди барыг. Домой к нему повадился участковый и, когда матери не было дома, не стесняясь, наводил деловой шмон.

Чтобы избавиться от въедливого надзирателя, Роберт как-то раз купил шикарный торт, нашпиговал его толчёным пургеном, да скормил участковому весь без остатка. После обильного поглощения чая со сливочным тортом бдительный мент больше не показывался и не надоедал своим неофициальным кураторством, а молодому фарцовщику только того и надо было.

К сожалению, в довольно раннем возрасте, но уже не малолеткой, ему пришлось побывать по случаю в совдеповском лагере. Российские лагеря – это совершенно иная жизнь, иное существование, иное мышление. Но Робику удалось уладить дело и свести всё к вольному поселению чуть ли не в совершенно свободном посёлке вблизи Сыктывкара. В своё время пришлось удрать оттуда не из-за того, что отбывать наказание надоело, а… В общем, причина была серьёзная. Очень. Но это совсем другая история.

Прибыв назад в Одессу, он с помощью друзей оформил легальные документы и уже не боялся, что его станут разыскивать милицейские шестёрки для новой посадки и перевоспитания на свободу с чистой совестью. Через несколько лет он в полуофициальной миграционной конторке на Большой Арнаутской купил «настоящее» греческое гражданство и стал настоящим Робертом Костаки. Для чего это подданство было необходимо, знал только он сам. Во всяком случае, Москва, которую Роберт отправился завоёвывать, встретила греческого подданного не хуже, чем Нью-Васюки знаменитого Остапа Ибрагимовича.

А что? Теперь о прошлом не узнает никто, дела можно будет проворачивать вполне надёжные и денежные. Особенно с иконами, антиквариатом, да и русские тёлки в большинстве своём страдают без мужей.

Давно известно – любая женщина без своей так называемой «половины» просто рехнуться может. Что ж таких в лужу не сажать? «Падающего – толкни!», как сказал однажды Фридрих Ницше. Если у дамы мозги расположены где-нибудь в районе гениталий, то она должна заплатить за предоставленную в полной мере любовь! Недаром Нани Брегвадзе пленила весь мир песней: «Если женщина хочет…»

Новый паспорт гарантировал спокойное существование и небоязнь расплаты за прошлые ошибки, забытые где-то в прошлом. Кто старое помянет – тому глаз вон. С кем не бывает? Стоит ли о гадостях вспоминать? Всё его прошлое превратилось в давно прочитанную книгу, к тому же написанную не очень хорошим стилем, поэтому вполне заслуживающую использования вместо туалетной бумаги.

Сейчас Робик глядел на портрет, чувствуя, что вот он его звёздный час. Правду сказала мамашка. Уж она-то, ведьма старая, никогда слов на ветер не бросала. Роберт чувствовал, что должно произойти что-то грандиозное и это событие перевернёт всю пошлую жизнь, вернее, развернёт на сто восемьдесят. Он разглядывал портрет без содрогания, как в первый раз. Скорее даже понять не мог – чего он тогда в берложьей мастерской Шурочки испугался? Рожа, намалёванная художницей, хоть и жутковатая, была вполне дружелюбной, если не сказать – симпатичной. Во всяком случае, Роберт чувствовал и был вполне уверен, что его понимают, что ему помогут и что ни один живой человек не способен на такой истинно человеческий поступок.

Знакомство продолжалось чуть ли не целый день. Роберт физически чувствовал, что в процессе созерцания возникает какая-то невидимая связь с портретом. Вот он даже приветливо ухмыльнулся. Показалось? Нет! На этот раз нет. Роберт уже понял, что икона получилась, но не простой, а чудотворной. От этой мысли он заёрзал на стуле: князь мира сего творящий чудеса! Бриллиантовый дым застил ему глаза, как когда-то Кисуле Воробьянинову. Что будет? Что будет?… что…

Его детская готовность прозакладывать душу за исполнение желаний вспыхнула с удесятерённой силой. Он чувствовал себя на пороге великих свершений. Душа? – всё в мире имеет свою цену. Если сделка получится, то пуркуа бы и не па, как говорят французы? И даже душа не позволит совести распускаться махровым цветом.

Правда на фоне бриллиантового дыма маячил вполне конкретный страх расплаты за такую сделку – ведь всё в этом мире имеет свою цену, – но всякие страхи и опасения по сравнению с открывающимися возможностями были ничем. Сама судьба дала ему в руки шанс покорения мира! А если князь воздушный в этом не поможет, то кто вместо него? Именно он должен был осуществить честолюбивые планы своего раба… нет! Ни в коем случае не раба, а настоящего коллеги!!

Глава 9

Утлый катерок с громким названием «Ника» отвалил от приозёрного причала и, монотонно ворочая дизельными внутренностями, пошлёпал к острову. На северной Ладоге остров Валаам не был одиноко лежащим средь бирюзово-зелёных вод удивительной красоты. Но именно здесь возник первый русский православный монастырь, основателем которого считался апостол Андрей Первозванный.

Посланец Иисуса Христа исполнил наставления учителя, потому что именно здесь, вдалеке от вольнодумных ванов и асов христианская вера сохранилась по заветам Сына Человеческого. Более того, в семнадцатом веке, когда соблазнённый католиками патриарх Никон решил обновить, то есть, обхристианить православие, здешние насельники продолжали молиться по старым правилам и первые стали называться старообрядцами.

Патриарх тогда не смог ничего сделать с монахами, живущими на острове, хотя некоторые из Никоновских «новоделов» проникли всё-таки в число насельников. Последствием этого был распад среди монахов, и хранящим старообрядчество пришлось уходить на Соловки и в глубину Рипейских гор. Но в архивах Валаама папирусы, подаренные Андреем Первозванным, остались нетронутыми.

– Через четыре часа будем, – бросил неизвестно кому неопохмелённый моторист из рубки, где что-то важно звенело и брякало, будто стаканы, полные до краёв, стукались друг с другом над столом, ломившимся от закусок.

Шура притулилась в уголке неуютной каюты в кормовом юте, которую каютой можно было назвать с большим трудом. Откуда-то всплыла в её сознании побасенка в адрес пахнущего тяжёлым перегаром моториста, дескать, без таких русский флот не существует. Шурочка умиротворённо улыбнулась и задремала. Мерный ход катерка не заглушали никакие катаклизмы и бури, так что можно было подремать себе всласть.

Большинство пассажиров, как и Шура, дремало, пристроившись, кто где смог и терпеливо довольствуясь этим. Остальные занимали себя кто чем может. Прикорнувший невдалеке от Шурочки монах в шелковой греческой рясе, казался занесённым сюда каким-то шалым ветром, да и брошенным серди всяких там ящиков, мешков, мужиков и баб с набитыми чем-то вёдрами.

Шура услышала, как он приглушённым голосом стал читать «Псалтырь». То, что монах читает именно «Псалтырь» Шура нисколько не сомневалась, потому что сама за время занятий с Павлом Петровичем выучила её почти всю.

Правда немого путалась в буквенном изображении цифр, но это было не столь уж важно. Греческий монах читал «Псалтырь» в церковно-славянском изложении, но кто сказал, что этот паломник обязательно должен быть греком? Многие русские монахи, облачившись в греческий подрясник, чувствуют себя на верху блаженства.

А Павел Петрович – настоящий художник. Талантливый. Даже где-то гениальный. Этот человек – исконно русский интеллигент. Занимаясь с Шурой начальными уроками иконописи, он не только приобщил её к «Псалтыри», но приучил также молится, ибо без молитвы труд – не лад, и лад – да в ад. А с постом и молитвой что хочешь сделаешь. Даже икону Богородицы напишешь, коли дадут тебе благословение Свыше! Эти слова Павла Петровича были для Шурочки настоящим маслом по сердцу, потому что она до сих пор чувствовала себя неуютно после написания иконы Сатане.

Девушка не спешила рассказывать учителю про свой жизненный промах. Впрочем, надо ли было рассказывать? Ведь русский православный художник Врубель тоже пытался изображать демонов. Интересно, были ли у него свои натурщики? Но если потребуется писать икону Богородицы, как говорит Павел Петрович, то можно ли Шуре, еще не познавшей суть глубинного письма, пробовать кисть над образом Девы Марии?

– Но икон Богородицы и так немало написано, – попыталась расставить девушка точки над «и». – Зачем же я буду пытаться переплюнуть настоящих и великих художников?

– У каждого из нас, душа моя, – говорил учитель девушки, – должна быть своя икона писана. Вспомни, ни Рублёв, ни Ушаков, ни нынешний иеромонах Зенон не разбирались в том, что было написано до него, и что будет после. Они просто работали, то есть, творили то, что умели, что должны были сделать для этого безумного мира. Понимаешь, дверь должна быть отворена – мало ли куда! Но для людей не всё равно кто отворяет им дверь. Настоящий творец всегда дарит человеку только радость. Пусть это будет Печальный демон Врубеля, мессир Воланд Булгакова или же «Полёт валькирий» Вагнера. Каждый человек в сегодняшней жизни, или же в грядущей, должен отворить свою дверь. Написание иконы, романа, оперы – это и есть дверь, которую художник открывает не только для себя. А то, как же? Без этого он просто прожигатель жизни.

После этой фразы Шура опять вспомнила подаренный Телёнку портрет. Нет – икону. Ведь на икону должен же кто-нибудь молиться. А то, как же?

Она долго мучилась, потом, наконец, призналась Павлу Петровичу в содеянном, даже про сатанинскую мессу рассказала. Причём, постаралась вспомнить все мелочи и процитировала некоторые непроизвольно запомнившиеся слова, произносимые Агеевым и Пушкоедовым. Павла Петровича даже передёрнуло от произнесённых Шурой заклинаний.

Но он выслушал не перебивая. Потом наскоро собрался и исчез куда-то надвое суток. Шура же в это время должна была «Псалтырь» читать. Так он её и нашёл по возвращении: с красными от бессонницы глазами, клюющую носом, но исполняющую поручение. Тем более, что девушка чувствовала себя увереннее, когда читала священную книгу.

– Ну, хватит, хватит! – отобрал у неё «Псалтырь» Павел Петрович. – Радуйся, душа моя, за тебя старцы наши заступничать будут: Илий, Николай и Корнелий.

Шурочке очень хотелось узнать, как же её наставник сумел связаться со всеми тремя старцами сразу – тем более что один жил в Оптиной пустыни, второй на острове посреди Псковского озера, а третий – в Санаксарах. Но туда не попасть, – не пущают, потому что Санаксарский монастырь находится недалеко от Дивеевой пустыни, то есть вблизи от атомного полигона «Арзамас-2». Не удивительно, что даже паломникам туда проникнуть можно было с большим трудом.

Всё же Шурочка смогла побороть своё неуёмное женское любопытство и не стала ни о чём спрашивать. Знала и верила: ежели Петрович сказал – так оно и есть. У него имеются свои способы связи. Даже со старцами.

Но и тут была одна маленькая историческая слабина: девушку в основном смущало то, что её новый знакомый и учитель являлся полным тёзкой знаменитому российскому императору, впервые наступившему на хвост масонской подколодине. За это, собственно, императора и убили. Самодержец Всероссийский не уберёг себя, но бережёт ли свою честь его потомок и тёзка? Нет, право слово, в том большого греха, что художник напрямую общается со старцами, но гордость – она в какие только одёжки не рядится!

А Павел Петрович… он знал своё дело, потому что из бесформенного куска богемной и ничейной глины без устали лепил настоящего художника. Сколько через него прошло учеников, пожалуй, он и сам не смог бы ответить. Но Шура была особь-статья.

То ли характером колючим отличилась, то ли упорством в работе, граничащем с упрямством, но пришлась она по душе старому художнику. За свою долгую, а где-то даже слишком короткую жизнь Павел Петрович повидал всякого: от воинствующего большжидизма до Совета по делам религий. В общем, всю свою жизнь был свидетелем то затихающих, то вновь вспыхивающих войн, что непроизвольно наводило на мысль о специальном испытании человека войной.

Но кроме войн каждый за свою жизнь обязан был ещё преодолевать множество рогаток, подставляемых услужливыми доброжелателями. Одной из первых рогаток для Павла Петровича был трёшник молодых лет, который он подарил государству за «уголовный» самиздат: перепечатывали Евангелие на пишущей машинке.

В то советское время печатную машинку дома иметь – уже преступление. Владелец должен обязательно образец шрифта в райисполкоме зарегистрировать, иначе – три года минимум. Вот однажды и получилось иначе, то есть по минимуму. С другой стороны, покажите мне российскую семью, в которой не было заключённых? Это явление, скорее всего, превращается уже в национальный признак.

Говорят, Господь каждому талант отпускает. А Павлу Петровичу достался вот такой, преподавательский, что ж тут плохого?

Сейчас вон почти у каждого в квартире компьютер стоит с периферийной всяческой аппаратурой и ничего. Рядовой пользователь никогда не поверит байкам про самиздат, про пишущие машинки и про срока огромные, за которые заключённые обязаны были очистить свою совесть и уйти на свободу правильными и чистыми, если выживут. А ведь это совсем недавно было!

Павел Петрович чувствовал, что Шурочка станет таким богомазом, что в иконах её письма снова воссияет Русь Православная.

Монашеский остров, куда она отправилась, должен послужить опорой, катализатором и даже смыслом её будущего творчества. Художник это знал и чувствовал, как может чувствовать творческий человек. Об этом чутье или интуиции знают все, но мало кто в неё действительно верит. И напрасно.

Так человек, зашедший в тёмную комнату, вдруг понимает, что он не один, что есть посторонние; так по спине пробегает дыхание Аида, когда кто-то упорно смотрит в спину и не всегда доброжелательно; так за несколько мгновений перед падением человека, идущего впереди, понимаешь, что где-то там, под его ногами, притаилась подлая ледяная червоточина, что он её не заметит и… и человек падает, а ты не успеваешь даже крикнуть, предупредить.

К счастью, Россия пока с честью проходила через все рогатки, подставленные жителями инфернального мира. Одно тревожило. В последнее время особую активность человеконенавистничества стали проявлять обладатели всех толков и ранжиров среди обычных обитателей нашей страны. Не к добру это. Он помнил, как будучи ещё неофитом, попал в руки афонских монахов. К счастью, в хорошие руки попал. Там и научился Божественному созерцанию.

А всё начиналось просто, если считать полуостров Афон простым местом, где множество мужских монастырей и где игуменьей на всём полуострове считается сама Богородица. Собственно, Дева Мария считается также игуменьей Валаама, Вседержительницей Москвы и Дивеево, но Афонский полуостров Богородица посетила ещё при жизни.

Не слишком старый и не очень умудрённый жизненным опытом, Павел прибыл туда, в землю обетованную, как на единственное святое место всей планеты, годное для проживания. С горячностью молодого человека, познавшего только одну утрату, одну жизненную потерю, Павел приехал на Афон с тайной мыслью, остаться в каком-нибудь монастыре или пустыни и отдать всю оставшуюся жизнь молитвам за весь остальной мир. Он совсем не допускал мысли, что человек посылается в этот мир для испытаний и что сеять добровольную помощь людям, дано не каждому. Многие пытаются молиться, но часто сбиваются на любовании собой со стороны, мол, вот я какой хороший, молюсь за други своя, и не мешайте мне этим заниматься!

Павел пристал к одной из групп, тоже прибывших на Афон из России. Самое интересное, что россияне привезли с собой икону, где изображен был последний император Всея Руси вместе с убиенными детьми. По бывшей Советской России давно уже ходили слухи о том, что последний русский царь будет канонизирован. Но икона до сих пор не всплывала на свет Божий, хотя слухи о её написании иеромонахом Зеноном в Псково-Печерской лавре ходили давно.

И только здесь, на Афоне, Павел увидел её и был поражён в самое сердце: венец, изображённый над головой царевича Алексея, иногда начинал светиться настоящим пламенем, будто над головой принявшего мученическую смерть мальчика кто-то зажег свечу!

Икону паломники не скрывали и позволили Павлу даже осмотреть её со всех сторон. Краска на образе была обыкновенная, без каких-либо люминесцентных добавок, левкас тоже, но что икона иногда начинала изливать свет – от этого артефакта никуда не денешься. Много на Руси зафиксировано икон, источающих мирру, только излучающих свет ещё не видели.

– Что ты принюхиваешься к образу, будто куратор из Совета по делам религии? – услышал Павел насмешливый вопрос. – Дескать, быть того не может! Икона-де не должна без разрешения и не может просто так сама свет источать, причём не всегда, а только когда посчитает нужным. Так?

Паломник оглянулся. Перед ним стоял монах и весело улыбался. Но улыбка была совсем не ехидной. Казалось, частица света, изливающегося с иконы, попала на лицо монаху. Такие улыбки встречаются редко, особенно в нашей, продавшейся Золотому Тельцу, стране.

– Я верю, что это чудо, – смущённо отозвался Павел, – но…

– …но в нашем материалистическом мире такого явления неположено, потому что непокладено, – снова засмеялся подошедший к нему монах в чёрном подряснике. – Эх, милай, ты здесь, на Афоне, ещё и не такое увидишь. Я обратил внимание на тебя в Салониках, когда ты диамонтирион[42] на посещение полуострова получал. Собственно, мы и приплыли на одной посудине, только ты всё время на носу мотобота проторчал, глядел на приближающийся Вертоград Богородицы. Поскольку ты один приехал, то просто присоединяйся к нам. Думаю, не пожалеешь. Меня Корнелием зовут.

– А я Павел.

– Мы сейчас в монастырь Ксиропотам идём, вон он, его видно отсюда. Там, в архондарике,[43] нас примут, благословят, и после всенощной пойдём в Иверон, где чудотворная икона Иверской Богородицы, которую Вратарницей зовут, а оттуда в Хиландарь, в Ватопед, в Русский монастырь и к старцу Паисию. К тому же на вершину в храм Панагии надо подняться. Говорят, даже туда сама Богородица поднималась. Подойдёт тебе такой маршрут, ведь по времени это путешествие займёт у нас не меньше месяца?

– Конечно, подойдёт! – обрадовался Павел. – Тем более, я по-гречески не очень-то, а на английском здешние монахи не очень-то.

– Вот и ладненько, ты нам не помешаешь, – снова улыбнулся Корнелий. – Благо, что наш, русский. Мы своим братьям всегда помогать должны.

Полуостров Афон жил по византийскому времени. Ложились спать во всех монастырях очень рано, зато поднимались ни свет, ни заря! Проспать было нельзя, поскольку звон била[44] мог поднять на ноги и глухого, и представившегося.

Афон начинал молитвы за весь мир поздно ночью или же ранним утром, смотря, как человек привык отсчитывать время. Говорят, что монашеский полуостров светится Духом Святым, когда вся остальная планета погружена во мрак неведения. И недаром сказано также, что Афон – колыбель святых. А святые – соль земли нашей, смысл бытия и будущего, ради которого земля ещё не умирает сама.

Паломники вошли в храм. Причём, чудотворную икону «Семи царственных мучеников» взяли на молебен с собой. Для новоприбывших афонские насельники вынесли из алтаря хранящуюся здесь частицу Креста Господня. Прибывшие приложились к частице Креста, а Павел успел заметить, что не истлевшее древо в одном месте пробито гвоздём. Значит, это была часть перекладины, к которой прибивали руку Сына Человеческого.

Света в храме не было никакого, только блики от лампад играют в золоте икон. Несмотря на скудный свет, храм просматривался. Вдоль стен под иконами стояли ряды сплошных высоких деревянных стульев – стасидий. Такие в некоторых монастырях можно было увидеть и в России. Вероятно, в монастырях стасидии иногда просто необходимы, потому что праздничные службы затягиваются на двенадцать – пятнадцать часов. Два монаха с разных сторон солеи[45] начали молитву: «Кирие елейсон!».[46]

Павел уже успел узнать, что у Ксиропотама, где происходила первая служба, довольно символичная судьба. Во времена Византийского иконоборчества латиняне, спаливши монастырь Зограф, подступали к Ксиропотаму. Но монахи монастыря встретили «воителей» с ветвями лавра в руках. Более того, согласились отслужить с пришельцами, сеющими смерть, латинскую мессу. Не успела месса начаться, как земля содрогнулась, и монастырь разрушился до основания. Было это в правление Михаила Палеолога, в 1280 году. Позднее сын императора восстановил храм, но не мог отменить латинскую унию, и Византия рухнула. А вот Афон, основа православного благочестия, остался. Ему не суждено разрушение до Конца Времён и до сих пор Священная Гора пополняется новыми насельниками. Одним из них мечтал стать Павел.

Меж тем в соборном храме Ксиропотама монахи трудились над возжиганием свечей. В центре храма с потолка свешивается внушительное паникадило, на котором множество восковых свечей длиной не меньше метра. У одного из монахов в руках был длинный шест с горящим на конце фитилём. Им-то и зажигают каждый раз паникадило. Но кроме этого вокруг такого мощного светильника висит ещё хорос, обруч с крестами, двуглавыми орлами. С трёх сторон к хоросу прилажены три большие лампады, так что свету в храме уже хватало.

Церковная служба, конечно, отличалась от русской. Да и в самой-то России после раскола в 1666 году мало что осталось неизменным. В то страшное время патриарх Никон стал заигрывать с латинянами и затопил Русь кровью, отрубая любому непокорному два перста, как крестились со времён возникновения мирового христианства, сжигая непокорных целыми деревнями.

Самое интересное, что и на Афон всегда сваливались подобные несчастья. Но нелюдям до сих пор не удалось превратить Афон в туристический Диснейленд, значит, и Россию сломить не удастся. Благо, что от Андрея Первозванного, апостола Иисуса Христа, осталась память не только среди староверов, но и в архивах Валаамского монастыря. Ведь сам остров Валаам на Руси всегда считался и считается поныне Вторым Афоном, то есть, Вертоградом Девы Марии.

Странное дело, после ранней службы все пятеро паломников шли по истоптанным тропам горной страны весело, ничуть не чувствуя усталости. Дорогу до Иверона Павел чуть ли не измерял шагами. Причём, на середине пути все пятеро посчитали нужным отслужить молебен Богородице на берегу моря, куда приплыла много веков назад чудотворная икона, и которую смог взять в руки только настоятель Иверского монастыря.

Алтарную икону настоятель сразу же поместил именно в алтарь, но она на утро оказалась над вратами. Икону снова убрали в алтарь, только на следующее утро опять увидели Божью Мать над вратами. Там её и оставили, если икона сама себе место выбрала.

Под ней вбили лампаду. И в этом месте, где не бывает ни сквозняка, ни ветерка, лампада вдруг начинала раскачиваться сама по себе. Оказалось, что это происходит, только если в мире случается какой-нибудь катаклизм или же вспыхивает война. А поскольку на изломе веков войны, и катаклизмы умножились, то лампаду часто можно было увидеть качающейся. Правда, сам облик Иверона немного изменился. Входом в монастырь сейчас служили две церкви: в одной на выбранном ею месте висела икона, во второй – лампада.

С этой иконой в разгоревшейся иконоборческой войне, захватившей Византию, случилось одно кровавое происшествие. Однажды подвыпивший отряд средневековых рыцарей, решившихся повоевать за гроб Господень, а заодно и пограбить, что плохо лежит, ворвались на Афон и рубили беззащитных монахов направо и налево. Не минули христопродавцы и монастыря, где хранилась Вратарница. Первый из нападающих бросил копьё в икону. Копьё вонзилось Деве Марии прямо в подбородок, но сразу же из доски полилась кровь! Увидев это, недопившие воители живо ретировались и просто исчезли, потому что больше о них никто не слыхал и неизвестно, в каком направлении умчались «защитники» гроба Господня.

И ещё один случай рассказал сопровождающий пятерых паломников монах Кукша. Сам насельник Святой Горы тоже долго осматривал икону «Семи царственных мучеников», но, не ощупывая её, как Павел, а молясь. Потом разрешил сфотографировать себя вместе с чудотворным образом. На Афоне это был отважный поступок, так как тамошние жильцы наотрез отказываются позировать перед фотокамерами. Когда Кукша возле бухты, где явилась икона Вратарницы, отслужил молебен, то поделился с гостями любопытными историческими фактами, происшедшими в Ивероне.

В 1822 году, когда весь Афон был полон турецких солдат, которые без стеснения забирали у монахов то, что понравилось. Но ни один из них не отважился обнажить икону Вратарницы, сняв с неё богатый оклад и драгоценные каменья. Более того, русский инок Парфений свидетельствовал, что, придя по зову била одним из первых в храм, с изумлением увидел одетую в чёрный мафорий женщину, подметающую обитель.

– Пришло время хорошенько вымести весь монастырь, – сказала женщина. – Уже столько лет стоит неметёный…

Инок так и остался стоять с открытым ртом, потому что образ явившейся ему женщины пропал. Таким его и нашли пришедшие вслед монахи, только сразу привести в сознание Парфения не смогли. Но всё кончилось для монаха благополучно, а через некоторое время турецкий султан издал фирман, в котором давал указание очистить священную обитель. Этот поступок был более чем удивительным, ведь до этого султан хотел просто уничтожить все уже существующие на Афоне монастыри.

И вот наши паломники ступили под своды Иверона. Безусловно, все первым делом хотели поклониться Вратарнице, её благовестной лампаде, а уж потом всё остальное. Молебны здесь – неотъемлемая часть существования. Ведь только помолившись, человек очищает себя от суетной грязи и обыденности мыслей. Каждый из нас всегда стоит перед выбором: или жить только для себя-любимого, или же пытаться подарить хоть какую-то часть радости окружающим тебя людям, не ожидая ничего взамен и не любуясь собой, не хваля себя за подвиги во имя любви к ближнему.

Молитва перед иконой Девы Марии Вратарницы была тогда для Павла тем ожидаемым откровением, ради которого он спешил сюда добраться. Павел всем существом своим почувствовал могучую силу очищения, как будто только что вышел из настоящей русской бани и каждая клеточка тела не может надышаться настоящим живительным и настоящим хрустальным воздухом. Павел понял, что все требуемые ответы не за горами, что всё он узнает, когда будет готов принять нужную ему информацию.

Два дня, проведённые в Ивероне, пролетели для Павла незаметно. Впрочем, не только для него одного. Остальные четверо паломников тоже от всей души радовались знакомству с обителью, где иногда перед взорами людей появляется сама Царица Небесная! А все до одного насельники монастыря приходили поклониться чудотворной иконе «Семи царственных мучеников».

Кстати, сам монах Кукша вызвался познакомить гостей с отшельническими кельями, где когда-то и он возносил молитвы Господу. Для путешествия на Караул, так называлось место, где подвизался монах, требовалось лишних два дня, поэтому паломники с сожалением сократили пребывание в Ивероне и отправились вслед за Кукшей.

Караул находился у подножия Святой Горы, где на отвесном обрыве видны были в разных местах чёрные пятна келий. Забраться туда на первый взгляд было невозможно без специального альпинистского снаряжения. Но, подошедши поближе, путники увидели проложенные в скалах узкие тропинки, по которым забраться в какую-нибудь пещерную келью всё-таки представлялось возможным.

Возле одной из келий Кукша взял лежащую под кустом деревянную колотушку с привязанным к её концу деревянным шариком. Монах принялся резво махать колотушкой вверх-вниз, а шарик послушно выдавал стук, слышимый далеко в округе.

В одной из келий кто-то зашевелился и голос, похожий на старческий, произнёс:

– Кто такие?

– Паломники из Москвы, – ответил за всех Кукша.

Наверху несколько минут никто не отвечал, но монах больше не махал колотушкой. Наверное, необходимо было подождать. Недаром же говорят, что не опаздывает только тот, кто никуда не спешит.

Наконец сверху прозвучал всё тот же старческий голос:

– Хорошо. Заходите все. Только осторожней.

Путников дважды упрашивать не пришлось, потому что на Афон уже надвигались сумерки, а в Карауле, как утверждал Кукша, часто встречаются враги человеческие, особенно ночью. Святая Гора им покою не даёт, что ли? А, может быть, просто работа у нелюдей такая?

Тем не менее, все шестеро почувствовали себя куда увереннее, когда забрались в природную келью, состоящую из трёх гротов. Здешние насельники соорудили между гротами деревянные перегородки, отчего пещера стала выглядеть настоящей многокомнатной квартирой. Жили в ней сейчас игумен Силуан и старец Ефимий.

Игумен встретил прибывших на небольшой площадке перед входом в келью, где даже росли уцепившиеся за скалы чахлые кустики рододендрона.

– Мир вам, – приветствовал гостей отец Силуан. – А тебя, Кукша, воистину рад видеть. Убедился теперь, что у каждого свой путь служения Всевышнему?

– Да, отче, – кивнул Кукша. – В монастыре я не меньше пользы приношу.

– Вот и славно, – улыбнулся игумен. – Помоги тебе Христос.

Монах кивнул остальным и первым протиснулся в пещеру. Остальные молча пролезли следом. В первом гроте возле входа оказался деревянный ушат с водой. Дальше на фанерке, положенной на два толстых полена, стоял кузовок из коры, доверху полный изюмом. Вероятно это была трапезная монахов.

– Мы вам из монастыря ещё мешочек с черносливом принесли, – сообщил Кукша, вытащил из своей походной сумочки небольшой холщовый мешочек и поставил его на импровизированный стол рядом с кузовком.

– Вот и ладно, – кивнул Силуан. – Скоро уже ночь. Двое можете здесь ложиться, трое в соседнюю келью, а один со мной – к отцу Ефимию.

– Куда? – почему-то удивлённо спросил Корнелий.

– Здесь у нас ещё одна келия, зайдите, посмотрите. Там у нас старец Ефимий, – пояснил игумен. – Он уже двадцать лет ничего не видит и почти не слышит. Правда, не разучился ещё разговаривать.

Паломники вошли в келью старца Ефимия. Он лежал почти без движения на циновке возле стены грота и лишь перебирал пальцами деревянные бусинки на лестовке.[47] Услышав, а, скорее, почуяв, что в келью кто-то вошёл, старец повернул в сторону двери голову, потом протянул с оттопыренным указательным пальцем руку к вошедшим.

– Кукша, – еле слышно прошептал старец.

Монах, келия которого когда-то находилась здесь же, поклонился узнавшему его старцу. И в это время сгущающаяся тьма вокруг на несколько минут поредела, будто частица Света Фаворского проникла в отшельническую обитель.

– «Тако да просветится свет ваш перед человеки, яко да видят ваши добрые дела, и прославят Отца вашего, иже на небесех»,[48] – произнёс Кукша.

– А можно я с вами здесь останусь? – поспешил забить место Павел.

– Изволь, – кивнул Силуан. – Вот в углу ещё одна циновка. Располагайся. А мы пошли по своим местам. Одно запомни, если ночью кто входить будет, не пугайся, не кричи, только успей осенить себя крестным знаменьем. К нам нежить часто заходит, на то здесь и Караул.

Остальные паломники разбрелись по своим местам. В этой пещере остались только Кукша, старец Ефимий и Павел.

– Знаете, – негромко обратился художник к Кукше. – Знаете, я ведь у игумена Силуана просился не только на одну ночь. Я приехал на Святую Гору затем, чтобы насовсем здесь остаться!

– Знаю, – кивнул монах. – Догадался. Да и грех не догадаться, когда у тебя на лице всё написано. А знаешь, почему я сейчас в Ксиропотаме, а не здесь? Ведь даже слепой и глухой старец Ефимий меня признал!

– Почему?

– А всё, брат, потому, что не каждый из нас молитвенником может стать. Настоящим! Меня здесь игумен Силуан от смерти спас. Как-то после утренней молитвы я настолько почувствовал себя святым и открытым к Богу, что увидел прямо возле пещеры парящего в воздухе ангела, который молча поманил меня к себе. Ну, я и шагнул, потому что сам Божий ангел зовёт. А обрыв тут, если помнишь, не маленький и внизу только острые камни. В общем, успел игумен меня за подрясник ухватить. А потом я поклонился Ефимию, и он наказал возвратиться в монастырь. Я послушался. И гордыня стала оставлять меня. Не сразу, не просто так, но, даст Бог, сумею в себе эту нечисть побороть.

Вот и ты, спроси сначала у старца – что делать? – хуже не будет. А дар прозорливости позволяет избранным оказывать нам помощь. Но давай это всё до утра отложим.

Ночь в Карауле выдалась сложная. После вечерней молитвы за дверями кельи вдруг явственно раздался стук копыт, будто хороший рысак резвился на дороге. А какая тут дорога? После этих звуков на Павла вдруг свалился неописуемый ужас: захотелось кричать, отбиваться от кого-то невидимого или убежать, спрятаться, зарыться в землю. Очень нелегко удалось паломнику успокоить своё взбунтовавшееся сознанье. Но это тоже дало неожиданные результаты. Ему вдруг стали приходить на ум стихи. Павел, благо, что в кармане всегда был блокнот и авторучка, на ощупь записал что-то пришедшее в голову, надеясь утром разобрать. Только после этого ему удалось на какое-то время забыться.

Утро свалилось на Караул радостным, лёгким, очищающим от лап эфемерного сна. Казалось, всё, что привиделось ночью, лишь плод собственного воображения, подкреплённого предупреждением афонских монахов о проделках горных духов на обрыве у Святой горы.

Хотя какие уж тут проделки! Павел вспомнил, что ему приснилось в момент забытья, и по-собачьи встряхнул головой. Рядом оказался Корнелий. Заметив состояние паломника, он поинтересовался:

– Приснилось что? Или ночью гости приходили?

– Приходили, – сокрушённо кивнул Павел. – Сначала я прямо в темноте стихи записал, а потом…

– Стихами давно балуешься? – перебил Корнелий. – Пойми, это серьёзно. Я не просто из любопытства спрашиваю.

– Сколько себя помню, – простодушно признался Павел. – И писать картины тоже с раннего детства начал.

– Можешь прочитать, что написал? – подал голос Кукша, давно уже прислушивающийся к разговору. – Корнелий правду говорит, это серьёзно.

– Хорошо, – согласился Павел.

Он вытащил из кармана почерканный неровными закорючками листок, некоторое время разбирался в записях, что-то тут же исправлял, потом, авторитетно откашлявшись, принялся читать:

Не вспоминал тебя и не просил остаться

под зовом дня, под перекликом птиц.

Ведь это всё же лучше, может статься,

чем графика оплавленных глазниц.

Мильоны лиц.

Дорога до Афона.

И тихий удивительный покой.

Звон била и ступени Иверона.

И будто Богородица рукой

души коснулась…

Чувство благодати.

И перестал пустынным быть Афон,

и так хотелось поделиться, кстати,

с тобою, не слыхавшей этот звон.

– Заявка основательная, – заметил Корнелий.

– Ещё какая основательная, – согласился Кукша. – Стихотворение получилось. Кстати, название можешь дать, например, «На подступах к Хиландарю». Мы сегодня к вечеру как раз успеем добраться в этот монастырь. И теперь я, кажется, знаю, почему ты, ещё не состоявшийся художник, собрался стать отшельником, не получив на это благословения. У тебя в жизни когда-то случилось примерно так: любовь в куски, карета набок, а кони к звёздам унеслись?

– Было, – сознался Павел и неизвестно почему покраснел. – Причём, моя девушка не просто так меня бросила. Как у нас в Москве говорят «любовь-морковь». Вовсе нет. Она в аварию попала… Погибла… А сегодня ночью оказалась со мной на циновке и умоляла о несостоявшейся первой брачной ночи. Причём, это была точно она, потому что я даже запах её тела помню.

– Вот что, брат мой, – продолжил Кукша. – Сейчас, после утреней молитвы, подойди, поклонись старцу Ефимию. Он все наши мирские проблемы видит, как сквозь прозрачное стёклышко. Худо не будет, если ты ему всё сам расскажешь. И забудь, что старец ничего не слышит. Он все узнает, только не прячь души от него, не закрывайся…

Так и сделали.

Старец Ефимий долго и внимательно слушал исповедь паломника. Во всяком случае, тот был уверен, что старец каким-то образом слушает его и слышит! А в конце исповеди прозорливец протянул руку и иконе «Семи царственных мучеников», стоящую здесь же, и тихо произнёс:

– Вот где ты найдёшь своё послушание. Вот чему научишь ты будущих Богомазов…

Павел часто потом вспоминал путешествие на Афон. И навсегда запомнились наставления старца Ефимия. Постоянное общение с иконами очищает душу и она, очищаясь, стремится поделиться тем светлым, добрым, неземным, из чего она соткана. Это удивительное переживание чужого восторга и благоговения, когда видишь себя изнутри, только тогда начинает раскрываться человеческая натура, её сущность. Всё наносное и липкое, привнесённое мирскими заботами и суетой отпадает, становиться настолько лишним, ненужным, неважным, что зачастую человек удивляется: как можно было обращать внимание, растрачивать себя на мелочные вездесущие дрязги и дребезги?

Все понятые им причины человеческого существования он пытался передать Шуре. А она, как сухая губка, впитывала живительную влагу человеческой жизни. Более того, только в общении с Павлом Петровичем начала совсем под другим ракурсом рассматривать происходящее вокруг и расценивать по другим критериям человеческие поступки.

Ведь главное – вот оно, рядом. Бери! Делай во Славу Божию! Нет. Человек устремляется за каким-то своим или показанным ему миражом, разбивает в кровь ноги и голову, но ничего не добивается. Только тогда возвращается вспять, молится, предстоит на Богослужении, вопрошает: помоги и помилуй, Господи! Но даже на такое покаянное моление всех не хватает.

Зачастую люди просто отмахиваются и продолжают творческий поиск. А у Богомазов нет творческого поиска: есть дух, состояние, стояние. Художник становится единым существом с иконой, но никак не автором, а сам написанный образ никогда не станет авторским произведением. Именно поэтому на многих иконах нет имени её сотворившего.

Такие иконы писали на Руси. А кажущаяся простота её, восходящая к русскому лубку, наоборот будила в душе молящегося то младенческое состояние чистоты, когда человек не знает, что такое сюрреализм, позитивизм, или вообще какая-нибудь абстракция. Человек в храме всегда общается с написанным образом, потому что это – то самое окно в Зазеркалье, откуда приходит помощь.

Так писали и афонские насельники. Именно тогда неусыпное око в масонском треугольнике обратило на них взор свой. И началось.

На некоторых иконах наряду с ангельскими ликами плавали самые настоящие летающие тарелки. На узорных плитках, покрывающих пол монастырей, кое-где втемяшивались искажённые свастики, даже Маген-Давиды и пентаграммы.[49]

Вся эта символика ничуть не сопутствовала духовному равновесию ни Афона, ни православного мира. Символы сами по себе – некая духовная проекция в наш земной мир из того же Зазеркалья, где хватает не только положительной энергии. И кому станет молиться человек, стоя перед иконой, начинённой отнюдь не Божественными символами?!

Наступление на православие велось планомерно – врагу рода человеческого было важно лишить народ своей истории. Ведь если она не начиналась, то и завершать ничего не надо! Какая там война! Какой там Армагеддон! Бессловесные рабы, молящиеся зверю, его идолам, – вот мир, в котором удобно. И управлять послушным народом удобнее всего, скажем, через компьютер. Так уж сложилось исторически, что Россия стала тем полем битвы, где решались судьбы человеческие. А правящая партия из коммунистической благополучно перекрасилась в демократическую: дали собаке по кличке Народ погавкать, удлинили цепь, но и миску отодвинули подальше.

Всё это Шура знала, или узнала от своего наставника Павла Петровича, который не раз рассказывал ей о дорогах старого Афона. Это стало, к счастью, крепким фундаментом её таланта. Ведь нужен только один человек, чтобы стать художником, а чтобы стать академиком – их необходимо сорок сороков.

Голоса на палубе, глухие удары в борт, звяканье, грохот пробудили кубрик от подорожной спячки. Прибыли. Все принялись скрупулезно собираться.

Глава 10

Русский Афон встретил паломников настороженно. Местные жители, ездившие на материк, деловито устремились в посёлок, а сбившихся в кучу паломников приветствовал вышедший им навстречу инок, предложивший пройти и расположиться в палатах, отведённых для гостей. Может быть, это здание когда-то и можно было назвать палатами, но в нынешнем виде оно тянуло разве что на третьесортную «общагу» какого-нибудь студенческого городка. Но паломники не жаловались. Благо, что здесь всё-таки заботятся о приезжих. Тем более, что больше недели жить в монастыре никто не собирался.

Номер, куда поселили Шуру, был рассчитан на несколько человек. Но девушка пока не присматривалась к своим соседям. После изнурительной качки на утлом судёнышке ей неудержимо хотелось спать. Засунув сумку с вещами в шкафчик, Шурочка, не раздеваясь, в верхней одежде повалилась на тощий матрац, лежащий поверх панцирной сетки кровати, и почти сразу отключилась от окружающего мира.

«…шёл восьмой век. В итальянском городе Ланчано в храме Сан-Легонций совершалось таинство Евхаристии. Один из священников, служивших в этот день литургию, обратил особое внимание на Евхаристический канон:

– Господь завещал нам вести нерушимый канон, не обратив внимание на всестороннее наше образование. Ведь много благословеннее звучала бы Евхаристия в оборотной речи священства… а так… на самом ли деле хлеб и вино превращается в Тело и Кровь Христову? Не являются ли они лишь символами, напоминающими о Тайной Вечере? К чему нам так скрупулезно совершать Таинство Евхаристии?! Не лучше ли будет, если упростить всё. Недаром на последнем поместном соборе все кардиналы были за введение простой облатки[50] в Таинство Причастия. К чему употреблять вино? Вино в виде крови Спасителя – совсем лишнее, как уверяли отцы католической церкви. Хотя кардиналы – вовсе не живые апостолы или святые, но если отменили одну из Заповедей Христовых, значит, в этом что-то есть.

Мысли эти, посетившие искромётное сознание молитвенника во время Евхаристического канона, отвлекающие его от Богослужения, вдруг превратились в непроизвольный крик, сорвавшийся с его губ. Под пальцами священника, преломившего Евхаристический хлеб, вдруг ниоткуда взялись тонкие мышечные ткани Человеческой Плоти. Взглянув в чашу, он увидел там… Кровь. В потире действительно была кровь, и даже запах от неё исходил, как от настоящей крови. Собратья священника, привлечённые его криком, окружившие престол с изумлением взирали на Плоть и Кровь Спасителя.

Потрясённый чудом, священник исповедовал перед стоящими вокруг братьями свои сомнения, а по окончании литургии молча упал на колени и погрузился в долгую молитву. Весть о чуде быстро облетела близлежащие города, и в Линчано потянулись вереницы паломников, тем более, вскоре стало известно, что эта группа Крови – АБ – отмечена также и на Туринской Плащанице…».[51]

Вздрогнув, Шура проснулась и удивлённо огляделась. Только что привидевшаяся католическая церковь в Линчано казалась более реальной, чем гостиничные своды помещений для паломников Валаамского монастыря. В келье было тихо, так как три женщины, поселённые вместе с ней, мирно спали в своих кроватях, отдыхая перед будущим богослужением. Шура по-собачьи встряхнула головой и решила ещё немножко подремать, но уже в раздетом состоянии. Так она и сделала. Единственно, что её удивило, это сон, неизвестно каким ветром занесённый на Валаам из солнечной Италии. Но видимо такое непростое место здесь было, где предстояло знакомство тоже с непростыми снами. Ведь сам человек не может заказать себе какой-нибудь сон, поэтому придётся осмысливать то, что было послано из Зазеркалья.

Южное солнце согревало теплотой удивительное разнотравье, привольно раскинувшееся по скалистым островным кручам. Поляна, угнездившаяся в уютном ущелье меж крутых склонов, обдуваемых разными морскими ветрами, удивила толпой несказанных маков, вольготно разросшихся повсюду. Цветы ожидали хотя бы малейшего внимания, не говоря уж об официальной оценке случайно посетившей поляну дамы, платье которой также было красного макового цвета. Голову венчала такая же алая шапочка с широкими полями.

Шурочка поняла, что опять видит себя со стороны. Странно, откуда приходят такие сны? Странно, ведь во сне девушка прекрасно понимает, что всё это раздваивание и растраивание только лишь снится, хотя весьма ощутимо, чувственно и до умопомрачения реально!

Девушка, снившаяся Шуре, стояла спиной к полю: впереди, недалеко от неё, обрыв поляны спускался в набегавшую на берег волну, которая спокойно несла к берегам качающиеся на гребнях клочья морской пены. В руках она держала раскрытую книгу. Ни маковая поляна, ни скалы, залесённые соснами, ни морская волна не могли увлечь красавицу, оторвать её от текста. Вот только…

Девушка в красном оглянулась.

Роби.

Как он смог оказаться здесь? Пришёл в сон, несмотря на то, что Шурочек сейчас было две?!

А он, вальяжно развалившись на лугу с маками, промямлил:

– Она хотела мужских крепких рук и незабываемых объятий. А он – он должен явиться с огромным букетом маков, хотя растёт их повсюду видимо-невидимо. Ты не хочешь прилечь рядом? Ведь я тут не просто так. Ты же знаешь, просто так ничего не снится, и я просто так не прихожу. Поверь и ложись рядом, думаю, не пожалеешь, у меня ласковые руки.

– Твои преследования когда-нибудь кончатся? – поджала губы Шурочка. – Я дарила портрет совсем не затем, чтобы ты меня преследовал. Тем более, в снах! Проваливай калымить в Гондурас или гондурасить на Колыме. Там сможешь заполучить все деньги мира. Но оставь меня, наконец-то, в покое!

– О, какая ты аморально строгая! – хмыкнул Роберт. – Женщина, если она действительно женщина, всегда права, только человеку свойственно ошибаться. Портрет твой действительно изумительной работы и он меня многому научил. Но я готов поделиться даже с тобой. Он учит любить друг друга. Иди сюда, ты узнаешь прелесть наслаждения даже во сне. О, инфернально-виртуальная любовь, это так сексуально! Так гламурно! Тебе после этого никого живого соблазнять не захочется. Обещаю.

Шура нахмурилась:

– Мне кажется, что общение с инфернальным миром сделало тебя настоящим инкубом.

– Кем, кем?

– Демоном, стремящимся мне отдать собственное семя, чтобы я родила такого же выродка, как ты, – Шура подняла глаза и дерзко смотрела Роберту в лицо. – Каждый человек много раз ошибается, но дорога к покаянию не закрыта ни для кого. Если же тебе это не нужно, то ты действительно уже превратился в конченого выродка.

Глаза Роберта вдруг засверкали, лицо исказилось в отвратительной гримасе, а из глотки выплеснулся утробный нечеловеческий рык…

Шура снова проснулась.

Который раз её преследует демон! Но в этом посещении макового острова было что-то особенное, страшное, о чём пытался предупредить девушку ангел из Зазеркалья. Она догадалась: Телёнок действительно превратился в инкуба – демона, стремящегося соблазнить женщину. Возможно, даже не одну. Чем больше, тем лучше, потому что после совокупления с инкубом земная женщина даёт жизнь инфернальному существу. И это, несомненно, веление иконы, рождённой когда-то ей самой! Шура закрыла глаза, стараясь логически обдумать положение вещей, и в одно мгновение снова оказалась на острове, но на этот раз одна. Вполне возможно, что девушка просто не успела досмотреть и воспринять посылаемое ей предупреждение.

Белёсый берег вольготно вклинивался выступающей далеко в море песчаной косой в мерные, набегающие под натиском бриза бирюзовые волны. Удивительно, что посреди песчаной косы, глушащей и выравнивающей свирепые морские волны, почему-то был вкопан или брошен из Космоса огромный голубой камень. Никогда в природе земли не существовало таких скал, разве что синяя глина в кимберлитовых трубках, Это видение захватывало своей необычностью: камень будто бы звал спуститься к нему, поздороваться, потрогать его. Тут в ушах у Шурочки явственно возник мягкий женский голос:

– Омой лицо своё, ополосни водой пальцы свои и будь готова отвечать, когда тебя спросят. Говори без страха, отвечай не запинаясь. Уста человека спасают его, умелая речь вызывает к нему снисхождение.

Голос был удивительно знаком. Оглянувшись, Шура увидела посреди маковой поляны женщину в красном мафории,[52] которая тоже неоднократно являлась во снах. Очередное испытание? Богородица пыталась узнать покорюсь ли я на соблазны Телёнка?

Женщина, подошла к Шурочке и, глядя девушке прямо в глаза, ответила на её мысли:

– Он человекоубийца бе искони, а во истине не стоит. Яко несть истины в нем: егда глаголет лжу, от своих глаголет: яко ложь есть и отец лжи.[53]

Эти слова непроизвольно запомнились, и девушка снова открыла глаза. Перед ней был тот же сводчатый потолок комнаты, куда поселили нескольких паломниц с прибытием их на Валаам.

Шура, наконец, окончательно проснулась, поскольку одна из подселённых келейниц принялась читать утренние правила, встав на колени перед аналоем, сделанным из стула. Жительницы кельи тоже проснулись и присоединились к молящейся. Шуре пока этого не хотелось и она, чтобы не мешать, отправилась знакомиться с монастырём. На неё никто не обращал внимания, да и людей-то в этот предутренний час было немного. Девушка свободно прошла сквозь монастырские ворота, отделяющие кельи паломников от внутренней ограды Валаамской обители. Но тут её поразил страх.

Прибыв поздно вечером, они чуть не увязались за местными жителями в посёлок, но паломников вовремя встретил инок, указавший им путь в палаты для гостей. Пока размещались, селились, наступило время отхода ко сну, от чего никто не отказался, благо, приезжих никто их «не мучил, не доставал». Но Шура, увидав явившееся во сне предупреждение, случившееся на удивительно красивом маковом острове, не хотела избавляться от разных чуть ли не загадочных, скачущих в пустой голове мыслей, для чего просто решила с утра погулять. К тому же, время до начала литургии ещё было.

Но откуда возникло внезапное смятение? Что же случилось? Неужели девушка опять сделала что-то не то и не так?

А ничего, всё так, как должно случиться. Просто гулёна вошла в монастырь и увидела… она не могла сказать что. Это был храм. Настоящий. Но не настоящий. Шура видела его часто во снах, а на высоком крылечке священников, сквозь которых проходила женщина в красном мафории как будто сквозь призраков. Это была сама Дева Мария, которая даже сегодняшней ночью не забыла посетить Шурочку. Она сказала когда-то именно здесь, на этих выщербленных ступенях:

– Что ж не приезжаешь? Я жду тебя…

Но этот ли храм? Не кажется ли? Чего только от судьбы не дождёшься! Голову посетила странная мысль: а не осмотреть ли крыльцо? Ведь священник в саккосе спускался по выщербленным ступенькам, которые навсегда запомнились девушке! Она подошла ближе, стала, подцепив рукой длинную чёрную юбку, обходить крыльцо.

Щербины существовали! Те же самые!

Все выбоины Шура помнила хорошо, потому как сны приходили ей тонкие, ощутимые и запоминающиеся навечно.

– Но почему Павел Петрович меня сюда послал? – вслух размышляла паломница. – Или это от Христа благословение?..

Она долго стояла, рассматривая храм, соображая, как он мог присниться, ведь раньше ни на фотографиях, ни на картинках Шура его не видела?

– Что, матушка, в храм не заходишь?

Вопрос прозвучал неожиданно. Шура оглянулась. Второй раз её посетило удивление, да так потрясло, что она даже невольно открыла рот. Сзади стоял отец Агафангел. Увидев, с кем разговаривает, он тоже удивился, но виду не подал.

– Святой отец, вы тоже здесь? – непроизвольно выдавила Шура. – Я почему-то совсем этого не ожидала.

– Да я давно уже сюда вернулся, – кивнул иеромонах. – Просто вы с Павлом Петровичем занимались своими делами, ведь он настоящему иконописательству не одну вас обучил. Я беспокоить не стал вас. Что от этого толку? Если вы здесь, то видна его заслуга. Как Христос когда-то сказал фарисеям: «Судите меня по делам Моим». Верно?

– Конечно, – согласилась паломница. – А вы теперь постоянно в монастыре служить будете?

– Да. Наверное, надолго. Меня келарем[54] назначили. Но пойдёмте в храм. Потом поговорим.

Шура послушно поднялась за монахом на высокое крыльцо и вошла в храм. Там уже началась утренняя служба.

Случай, происшедший с Шурой и отцом Агафангелом ещё в Москве, возник в памяти, несмотря на литургию. Наоборот память даже вторила велелепотному диакону, читавшему ектенью. А точнее – девушке вспомнилось измайловское приключение, хотя… хотя монах впервые на Измайловском вернисаже поделился с Шурочкой знаниями иконографии…

– …отец Агафангел? – голос девушки прозвучал тогда удивлённо и нерешительно. – Это вы?

– С вашего позволения, – буркнула телефонная трубка.

– Но откуда вы узнали мой телефон? – Шурочка даже округлила глаза, но тут же опустила ресницы. – Ах да, я сама при последней встрече вам написала.

– А я поэтому и звоню, – подтвердил отец Агафангел. – Если бы не обещал сводить вас на Измайловский вернисаж, то о пустом разговоре молвить не стоит. Тем более по телефону. Так вы готовы, чтобы я вас прогулял? Помнится, вы интерес к иконам высказывали. Так что, идём?

– Да, вероятно…

– Хорошо. Жду в метро «Измайловский парк» в центре зала через час. Вы успеете?

– Да, вероятно…

Она успела вовремя, даже чуть раньше. Монах уже ждал. Они поднялись наверх, прошли мимо гостиничных билдингов, великолепного большого монастыря, виднеющегося на острове, пересекли дорогу и в момент оказались на шумной базарной площадке. Здесь, за деревьями на площадке, набитой продавцами, покупателями, разбегающимся разноцветным товаром, да на деревьях примостившимися «московскими курицами», с надсадным карканьем обсуждающих важные московские дела было много интересного.

Выходя из метро, отец Агафангел сразу принялся за лекционный штурм приглашённой ученицы, а пока дошли до вернисажа, Шура уже вникла в сущность рассказа.

– Не помню, говорил ли я, – начал монах, – но на всякий случай повторюсь: в архиве Валаамского монастыря хранятся иконописные подлинники – рукописи XVI–XVIII веков, где собраны статьи об иконном искусстве. Есть даже краткие записи со слов богомазов, которые описывают типы лиц, цвет одежд и зданий.

– Зачем это?

– Такие цитаты художнику следует всегда держать перед собой, – убеждённо сказал иеромонах. – А в лицевых сборниках имеются образные рисунки, которые могут помочь любому художнику.

– И мне?

– Так для чего я это вам рассказываю? – удивился Агафангел. – Тем более по «мастеровикам» собраны рецепты творения левкаса, растирание красок, варение олифы. А если рисунки будут по стенам храмов, то их изначально надо подготовить для росписи. В архивной библиотеке Валаама имеется даже руководство по иконописи, привезённое на Русь самим Андреем Первозванным. Дело в том, что евангелист Лука был хорошим художником и писал икону Девы Марии с натуры.

– Серьёзно?! – изумилась Шурочка. – Я слышала раньше об этом, только думала, что всё это – бабушкины сказки.

– Какие сказки?! – взорвался Агафангел. – Евангелист Лука написал икону Владимирской Богородицы. То есть, икону уже у нас на Руси стали называть Владимирской. Я вот думаю, да и многие старцы того же мнения, что за всю историю государства Российского ни татарва, ни многие войны не принесли такого урона иконописи, как семьдесят лет совдепии. Откровенно видно кому это нужно было: и храмы рушить, дескать, не будет церквей – негде и некому будет помолиться; и русских уничтожать, мол, нет такой национальности и всё тут; и заботиться о возрождении распавшегося царства иудейского; и насаждать в России изобретённую на западе науку симулякрию, когда один или несколько симулянтов имитируют бурную деятельность, а дело остаётся невыполненным. А Россия начинает от этого погибать.

Между прочим, один из киевских богомазов, старец Алимпий, мастерил краски освящёнными и целебными. Много больных ходило к нему, чтобы стручец[55] свой обмакнул в краску да поставил крестик на челе болящего. Можешь считать странным, но это всем помогало.

– Так он кто: лекарь, аптекарь или художник? – попыталась уточнить Шурочка.

– А Господь во всех делах добрых людям помогает, – наставительно заметил иеромонах. – Но краски не каждый изготавливать может. Просто не все они небезопасны. Некоторые есть ртутьсодержащие, так с ними надо быть очень осторожным. Тебе об этом следует почитать книгу Дионисия Фурноаграфиота, который издревле создал учение Богомазам. Сейчас его тут и там цитируют иконописцы. Вот, кстати, посмотри, на этих образах значится его техника.

Шура с отцом Агафангелом давно уже гуляли по торговым рядам, заставленным различными картинами, иконами, бронзовыми складнями, фарфоровыми вазами и всякой всячиной.

– Тут знамо дело, ученики отца Дионисия, но ничуть не современные, – показал иеромонах пальцем на ряд выставленных икон. – Современникам невдомёк, что они должны следовать канонам да ещё писанным до них за несколько сот лет.

Но если будешь храмы расписывать, то стены не любят масла. Запомни это. Издревле они покрываются яичной темперой или энкаустикой. Что же касается икон, которые ты видишь, то они спервоначалу выполнялись исключительно энкаустикой.

– Отец Агафангел, вы, может, скажете что это? – смущённо попросила девушка. – Я ведь пока начинающая и вашу лекцию, то есть ваши слова, с удовольствием записала бы.

Монах ненадолго замолчал, переваривая просьбу, потом осторожно поставил среди других икону, которую вытащил до этого для демонстрации Шуре и глянул ей в глаза.

– Что это? То есть, энкаустика? – Агафангел для верности переспросил девушку. – Прошу прощения, забыл сказать. Это восковая живопись. Тоже древнейшее производство, так сказать. А после в моду вошла темпера. Лишь где-то в середине восемнадцатого века богомазы начали баловаться маслом. Его расплавляли обычно в медном сосуде до трёхсот градусов и распускали там янтарь. Вот она, янтарная олифа, – он вынул из торгового ряда ещё одну доску. – А вот здесь – современная мазня.

На этот раз иеромонах тыкнул в сторону иконы пальцем, будто бы брезгуя даже касаться поддельной работы.

– Но ведь она же старая! Причём, в морщинах! – возразила Шура. – Такое невозможно подделать!

– Её после изготовления сушат в морозильнике, – назидательно пояснил Агафангел. – Вот она и похожа на старую. Но на такой никогда не найдёшь золотой, серебряной или бронзовой фольги, а тем более смальты и воску.

Из рядов, стоящих прямо на постеленном брезенте, он вынул ещё одну икону, довольно обшарпанную.

– Гляди-ко, это обязательно знать надобно. Вот он первый слой сколотый, – отец Агафангел показал на отбитый уголок, в котором из-под краски выглядывал заметный кусочек белой сетчатой ткани.

– В древности на доску часто паволоку наклеивали, – он ткнул указательным пальцем в искорёженный уголок, – а сверху грунт. Гляди, он белого цвета. Это настоящий желтковый левкас, на который уже темперу клали. Подложка у неё чаще золотого или жёлтого цвета – это, смотря кого рисовать будешь. А уже после рисунка – варёная покровная олифа. Вот и вся икона.

К некоторым, правда, оклады делали, но их отдельно изготовляют. Павел Петрович тебе покажет. Он и меня обучал, потому как, наверное, благословение на нём такое. Пройдёшь его школу, потом он тебя ещё практиковаться куда-нибудь направит. Вот и станешь настоящей художницей.

Шура слушала монаха, внимательно разглядывая обнаруженные слои, но вдруг взгляд её устремился в сторону. За одно мгновение девушка совсем перестала слушать лектора и даже спряталась за ним, подневольно используя человеческую фигуру вместо живого щита.

Невдалеке, возле облезлого дерева, продавцы на троих разливали по пластмассовым стаканчикам внеочередной сугрев, никому не мешая, а зеваки бродили сами по себе. Вроде бы ничего не случилось: толпа продавцов мирно общалась под свой торговый «Аллилуй» с толпой покупателей, которые не спешили покупать выставленные на обозрение товары, а приходили чаще пообщаться, обсудить жизненные и не очень проблемы, делясь, как водится, советами, – всё-таки страна советов не страна баранов.

Но среди многоступной толпы случайно брошенный Шурой взгляд выловил из общества именитых покупателей две знакомые фигуры. Ей сначала не поверилось увиденному, то есть не хотелось верить, но аборигены совсем не думали исчезать в пространство, даже не замечали следящей за ними дамы. Это был Герман, а рядом, тоже слушая рассуждения Агеева об искусстве, заложив руки за спину, торчал Телёнок. Телёнок Роби.

Что-то необычное в поведении спутницы отметил отец Агафангел, случайно обратив внимание на отвлечённый Шурочкин взгляд, на рассеянное хватание его правой руки за локоть. Иеромонах проследил за взглядом девушки, но двоих мужчин, на которых уставилась его новая ученица, монах никогда раньше не встречал.

– Что случилось? – спросил Агафангел. – Может, я могу чем-то помочь?

– Нет-нет. Всё нормально, – спохватилась Шура.

Она не хотела обращать внимание монаха на свои личные проблемы, причём, в знакомство двух мужчин трудно было поверить, но если это произошло, то… а что? Что их связывает? Вероятно, лучше не знать.

– Отец Агафангел, вон там мои знакомые, – решилась признаться девушка. – Мне не хотелось бы с ними встречаться. Они из другого болота, то есть ягоды не нашего поля. Я не хочу, чтобы они нас вместе увидели. Можно, мы уйдём? Тем более, что вы успели кое-каким основам меня обучить, а дальше видно будет.

– Если не секрет, кто это? – поинтересовался отец Агафангел.

– Батюшка! Не спрашивайте. Я вам потом всё расскажу, – запричитала Шура. – Просто эти люди смотрят иконы, рассуждают о православной религии, а служат князю воздушному!

– Искушение! – перекрестился отец Агафангел. – Ты не ошибаешься?

– Да нет же, нет! – воскликнула девушка. – Я их обоих знаю, как облупленных. Только они никогда раньше не были знакомы. Наверное, их рогатый познакомил, но страшно, что они пришли сюда с иконами знакомиться. К тому же, нам на пути попались!

– Искушение! – снова перекрестился Агафангел. Иеромонаху, наверное, хотелось ещё погулять, но создавать нелепую ситуацию не следовало. Они спокойно отправились к выходу, стараясь не обращать внимания на Шурочкиных знакомых. Что ж, подобное всегда притягивает подобное, хотя и с разными полюсами. Это закон жизни.

Во время литургии Шура вспомнила этой случай, но ворвавшаяся в храм эстрадная музыка с какой-то наружи, перебивающая молитвы, подействовала на неё не хуже, чем воспоминание о неадекватной встрече на московском вернисаже в Измайлово. Она непроизвольно завертела головой, стараясь определить: откуда такой бедлам да ещё в православном храме? Потом всё же решила выйти и разобраться с любителями эстрадного шабаша.

И вдруг заметила на одной из колонн большую икону. Это могла быть только Богородица, потому как на руках она держала Младенца. Правда Дева Мария была написана не по пояс, а в полный рост, чего на иконах Шура раньше не видела, но привлекло внимание другое: несколько тонких снов, которые сохранились в памяти, напоминали именно эту Богородицу. Только во снах она являлась без Младенца. О разнице между иконой и снами мог, наверное, рассказать отец Агафангел, недаром он и раньше говорил Шурочке, цитируя кого-то из святых угодников, «…не доверяйте снам, испытывайте их – от Бога ли они». Надо не забыть спросить его после службы.

С крылечка храма бешенные модные звуки были слышнее, они вылетали как подбитые птицы со второго этажа дома похожего на небольшую усадьбу, которая возвышалась за монастырской стеной. Шура вышла за ворота и отправилась по тропинке в посёлок, где стояла усадьба. Вскоре дорожка привела её к музыкальной шараге.

Ступеньки такого же высокого крылечка, как у храма, вели к закрытой двустворчатой двери. Шура поднялась, толкнула дверь, она послушно открылась. Нижний этаж этого странного дома мог бы получить имя полноэтажного вестибюля, если бы у одной из стен не было настоящей сцены с расставленными музыкальными инструментами и многостаночным барабаном. Среди них копошилась какая-то значительная деловая дама в прозрачном голубом халате, окантованным белой репсовой лентой и одетым поверх многоцветного, но не вполне модного платья.

– Простите, – Шуре пришлось несколько повысить голос, чтобы её услышали сквозь шум «Катящихся камней». – Простите, это вы музыкой заведуете?

Дама посмотрела не неё, как благородный удав на самодовольного кролика, просящегося стать аппетитным ужином, но, решив проявить запредельную благосклонность, ткнула указательным пальцем в развесившуюся на потолке хрустальную люстру:

– Татьяна Юрьевна там.

Видимо, информация была выдана полностью. Следовало отыскать Татьяну Юрьевну, только не на люстре, а на втором этаже. Где-то наверху пряталась та, которая отвечает за звуковую какофонию, раскатывающуюся музыкальными камнями не только по заведению и рядом стоящему монастырю, но и по всему посёлку. Шура заметила за сценой бетонный лестничный марш, убегающий вверх, и решительно отправилась туда.

Верхний этаж тоже особенной чистотой не отличался, зато имел длинный коридор с выходящими в него дверными створками. Прямо напротив лестницы разместилась просторная пустая зала, откуда ещё одни двери вели в такой же просторный, но уставленный стульями кинозал.

Этот зал Шура обнаружила, почти сразу, поскольку вход в него был ближе всех остальных. Дальше по коридору разместились в ряд двери поменьше, заглядывать в них явно не стоило. В торце коридора находились створки помассивнее прочих, тем более, что музыка звучала явно оттуда.

Шура вошла, не постучавшись, да и невозможно было подумать, что кто-нибудь услышит робкое интеллигентное поскрёбывание в дверь сквозь могучие вопли Мика Джаггера, незаменимого солиста «Катящихся камней». В кабинете спиной к двери в мягком кресле с высокой спинкой сидел человек спиной ко входу.

– Татьяна Юрьевна! – завопила Шура в унисон «Катящимся камням».[56]

Кресло повернулось вокруг своей оси. В нём сидела элегантная дама, одетая в фиолетовый спенсер. Аккуратная причёска, с зачёсанными назад волосами, выгодно оттеняла довольно приветливое лицо. Так же импозантно смотрелась модная золотая очковая оправа на кончике носа.

Воистину авантажная для посёлка на северном острове дама.

Она явно носила очки, только как предмет макияжа или же таинственной дамской фурнитуры, поскольку смотрела на Шуру поверх них. Молчание длилось несколько минут. Посетительница постаралась вернуть хозяйку кабинета к реальности, несмотря на западные непрекращающиеся вопли, но та сама решила дать перерыв артистам и нажав на пульт, выключила, наконец, исключительно импортный музыкальный центр.

– Я вас слушаю, – довольно громко в навалившейся тишине прозвучал её не менее авантажный голос.

Причём, эту короткую фразу хозяйка кабинета умудрилась произнести с редкими низкими и патетическими интонациями. Так умела общаться со зрителем только Аманда Лир.

– Простите, я беспокою вас по поводу музыки, – решительно ответила Шурочка и для собственной уверенности сделала пару шагов вперёд.

– Музыки? – делано хмыкнула дама. – Неужели вам не нравится Мик Джаггер? Или хотите сказать, что эта музыка пришла к нам из прошлого века и сейчас кроме дурацкой попсы или святорусского блатного шансона крутить это просто не модно?

– Почему? – пожала плечами Шура. – Иногда можно послушать и ретро, и современный хип-хоп, и даже «святорусский шансон», только не навязывая прослушивание другим.

– Кому же? – дама удивлённо подняла брови.

– Вы располагаетесь рядом с монастырём, – терпеливо объяснила Шура. – А там сейчас идёт служба и ваша музыка здорово мешает. Это просто не тактично, не находите?

– Я никому не мешаю! – взорвалась женщина. – А если этим чёртовым монашкам не нравится – пускай уши затыкают!

Даме явно хотелось любой ценой завоевать место под солнцем и отстоять своё право прокрутки любой, выбранной ею музыки. А победителей не судят! Особенно в России. Работая здешней директрисой, Татьяна Юрьевна, как обычно, сеяла в близлежащем посёлке свои центробежные мысли и заражала слушателей амбициозными планами победы демократического режима в постсоветской стране, ещё не совсем утратившей своей инертной коммунистической привязанности к сильным мира сего. Не всегда, но что-то у неё всё-таки получалось. Недаром, даже в столице ей удавалось иногда давать сольные концерты. Поэтому никаких возражений не могло быть.

– Татьяна Юрьевна, ведь монахи же вас не трогают? – проникновенно спросила Шура. – Они вам, я полагаю, не мешают?

– Ещё чего, я им тогда покажу! – зелёные глаза хозяйки кабинета воинственно сверкнули.

– Что покажете? – наивно поинтересовалась незваная гостья.

– ………………..

От такого непереводимого на русский язык откровения, Шурочке вовсе расхотелось убеждать в чём-то музыкальную королеву, но не бежать же с поля битвы после первого одиночного выстрела?!

– А слышали, – Шура даже попыталась улыбнуться. – Вы слышали, как говорят иностранные мудрецы: «Итак, во всём, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон…».[57]

Шура не могла понять, откуда в памяти возникла такая действительно мудрая мысль, но она явно была к месту, тем более, что подействовала на Татьяну Юрьевну не то, что хорошо, но явно успокаивающе.

– Я не пойму, кому может мешать хорошая музыка? А если мешает – пускай уши затыкают, – повторила она, всё ещё ворча и отбивая место под солнцем, уже без особого пофигизма к соседям. – Я же не виновата, что мой Дом Культуры находится с монастырём в критической близости.

– А вы бы лучше к ним сходили, послушали, как поют на клиросе обыкновенные послушники, кафтанники и монахи, – убеждённо произнесла Шура. – Они так поют, что все забугорные песенники им в подмётки не годятся. Я понимаю, «Роллинги», как и «Битлзы» покорили весь мир в шестидесятых прошлого столетия. Но сейчас наша Родина, наша несчастная Россия возвращается к вере. И чтобы достичь этого, необходимо всего лишь покаяние.

– Да, я согласна с вами, – ехидно улыбнулась Татьяна Юрьевна. – Вера объединяет людей, а религия всегда разъединяет. А вы что же к ним, в монашки собираетесь постригаться?

– Куда мне – отмахнулась девушка. – Я же обыкновенная художница. Просто в гости приехала.

– Художница? – оживилась хозяйка кабинета. – А откуда?

– Москвичка.

– Москвичка?! – воскликнула Татьяна Юрьевна. – Фантастика! Я тоже когда-то в Москве жила.

– А уехала почему?

Татьяна Юрьевна задумалась, но так и не ответила. Вернее, ответила, но это прозвучало довольно странно и ворчливо:

– Судьба такой!

Шура тоже раньше сворачивала всё на судьбу, но, видимо, тут жизненные проблемы довольно серьёзные. Ничего, если захочет – расскажет. Благо, что от Татьяниной агрессивности не осталось и следа. В сущности, она, может быть, совсем не плохой человек, только железный каток совдепии переломал ей когда-то кости и она теперь огрызается на всех, кто подворачивался под руку. Но ведь недаром же её рабочее место оказалось рядом с монастырём! Ничего в мире случайного не бывает. Не могло быть случайностью и это соседство, потому что очень долог путь человека в храм, а до воцерковления вообще мало кто доползти может.

Но Шурочка решила сделать «ход конём» и рассказала новой знакомой, как однажды в Москве на неё совершили покушение какие-то наёмные отморозки, перепутав с выступавшей тогда в ЦДЛ Татьяной Визбор.

– Ах, эти! – воскликнула Татьяна. – Они меня всё же отыскали, но им другие такие же отморозки объяснили, что так поступать нехорошо. И они, вероятно, сразу же сменили род деятельности. Так что дурацкое нападение на вас ненаказанным не осталось.

Через полчаса, наболтавшись всласть с Татьяной Юрьевной, давно уже ставшей поселковой островитянкой, Шура ушла назад в монастырь, получив на прощанье клятвенное обещание, больше не тревожить дикой музыкой ни соседствующих монахов, ни остальной люд посёлка. В монастырском дворе девушка снова столкнулась со своим давним московским знакомым. Увидев её, отец Агафангел срезу подошёл:

– Матушка, сегодня уже с утра любопытные вещи происходят. Я тебе сразу не сказал, а сейчас самое время.

Шура ничего не ответила, хотя на языке в первую очередь вертелся вопрос о чудных снах, не раз приходящих, а иногда озадачивающих девушку. Сейчас иеромонах сам хотел сообщить гостье что-то важное. А если молодой батюшка не нашёл больше никаких свободных ушей, значит, Шура обязательно должна выслушать.

Отец Агафангел помолчал минутку выбирая логистику изложения своим мыслям о митрофорном протоиерее Николае Гурьянове, который прибыл на Валаам утром с острова Залита, что на Псковском озере. Но потом решил высказать всё так, как есть, хотя бы потому, что видел Шурочку не первый раз и знал, что эта художница сейчас идёт по пути оглашенных,[58] которым в начале пути обязательно нужно оказывать посильную помощь.

– Знаешь, Шура, – он опять невольно перешёл на «ты», – к нам батюшка Николай приехал. Я давно его знаю, и назвал бы отца Николая регентом, но не церковного хора, а обычной человеческой жизни. Обычный регент задаёт тон голосовым связкам: хорошо ли, плохо ли поют в церквах – всё зависит от регента. Но отец Николай может дать тон хорошей жизни, добрым делам и прекращению в любом человеке всяческой агрессивности. То есть, умеет наставить на путь истинный, как, пожалуй, ни один живой священник не смог бы. Недаром же он обещал Павлу Петровичу молиться о душе твоей.

– Павел Петрович сам просил твоего отца Николая отмаливать меня? – прищурилась девушка. – Интересно, когда он это успел?

Шура снова внимательно посмотрела на отца Агафангела. Откуда ему всё известно? Ведь Павел Петрович даже при откровенном желании не смог бы рассказать ни иеромонаху Агафангелу, ни отцу Николаю о Шурочкиных московских приключениях. Монаха к тому времени в Москве уже не было, а старец Николай, наверное, в столицу вообще никогда не показывался.

– У духовидцев своя связь, – убеждённо произнёс Агафангел. – Отец Николай, приехав сюда, сразу о тебе спросил. Именно о тебе, а не о ком-нибудь другом. А я в разговоре попросил старца отчитать тебя. Тогда и память восстановится. Ведь сама же говорила: читала в молодости и Библию, и Евангелие, а ничего не помнишь. И какие-то случаи исчезли из памяти, будто кто-то вычеркнул, как из тетрадки. Так?

– Это правда, – кивнула Шура. – Я как-то пыталась проанализировать прошлую жизнь, силилась припомнить разные юношеские амбиции, убеждения, стремления – ничего не получилось. Единственное, что удалось вспомнить и отметить, – с головой моей стали твориться какие-то чудеса после турпоездки в Африку ещё в студенческие годы. Тогда только-только «железный занавес» упал, и все ринулись по заветным заграницам. Чем же я хуже? Конечно, сразу отправилась в Каир, в Александрию, в Хелуан…

Воспоминания о последнем городе вызвали в висках резкую мгновенную боль. Шура вскрикнула, машинально ухватившись руками за голову. Монах странно посмотрел на неё, потом взял её за кисти рук, опустил их, а сам осторожно пальцами начал ощупывать голову паломницы. Причём, после касания монашеских рук, в голове боль послушно утихомирилась.

– Старец Николай умеет своим словом изменить духовную жизнь человека, – чуть слышно произнёс иеромонах. – Но благословением Спаситель редко кого награждает. А сам Иисус, беседуя с самаритянкой, вразумил её: «Правду ты сказала, что у тебя нет мужа, ибо у тебя было пять мужей, и тот, которого ныне имеешь, не муж тебе». «Господи, вижу, что Ты пророк»,[59] – воскликнула она. Это в Евангелии сказано. Помнишь?

Шура опустила глаза и покачала головой. Опять какие-то смутные воспоминания пытались тщетно проникнуть в сознание, но не находили путей. Да и сознание без посторонней помощи не могло сейчас найти дорогу к памяти. В голове явно возник какой-то лабиринт, выбравшись из которого, Шура, вероятно, откроет в себе ту ипостась, ради чего и дано ей было пожить на этом свете.

Но не всё улетучивалось из головы девушки, поэтому она всё же решила узнать у монаха об одном понятии, которое не давало покоя голове:

– Отец, Агафангел, – начала она. – Вы тогда на вернисаже сказали одно необычное слово, которое я не забыла. Наоборот, оно почему-то не даёт мне покоя.

– Слушаю. Постараюсь ответить на всё, что тебя интересует.

– Не просто интересует, – девушка открыто посмотрела в глаза монаху. – Мне очень надо бы знать, что такое симулякр. Я правильно запомнила?

Агафангел удивлённо вскинул глаза на девушку и улыбнулся:

– Запомнила правильно. Только зачем тебе это надо?

– Дело в том, – заторопилась Шура, – что я разработала целую теорию, а это определение как нельзя точно отражает ход моих мыслей.

– Ну-ну, и что же ты надумала?

– Может быть, это и глупость, но мне кажется, что на сломе времён врагам православной России удалось добиться не малых успехов, – девушка снова посмотрела в глаза монаху. – Чего масонам не удавалось сотворить никакими войнами и хитростями, то получилось при помощи рваного доллара, который вьётся над Кремлём вместо правительственного флага.

– Умница! – отец Агафангел с нескрываемым уважением кивнул на замечание Шуры. – Умница! – повторил он. – Слово симулякр придумано не мной, но очень точно характеризует положение вещей. Вспомни, хотя бы, как Москва живёт сейчас и как жила, когда ты была ещё совсем молодая?

– Сейчас все куда-то бегут-бегут-бегут, и невозможно остановить, – принялась вспоминать Шура. – А раньше никто никуда не спешил особо, но никто никуда не опаздывал!

– Вот именно! – кивнул монах. – Сейчас в толпу запущен этот вирус – симулякр. Эта бацилла создаёт в человеке имитацию бурной деятельности. Кажется, что человек что-то делает, куда-то вечно спешит, опаздывает, но результатом является одна пустота. Вспомни, какой богатой наша страна была до исторического материализма семнадцатого года, и какой она стала теперь?!

Раньше вся Европа стояла перед Россией на цирлах, и ждала: какую же цену на последующий год объявит Нижегородская ярмарка на валюту?! А теперь? А теперь – тот самый рваный доллар вместо знамени над самой богатой страной всей планеты!..

И эта богатейшая страна живёт на какие-то суррогатные подачки от владельцев рваного доллара. Более того, Россия стала должником почти всем странам, хотя тот же Шеварднадзе, как шубу с барского плеча, подарил Англии вывезенный из России золотой запас. Горбачёв, Ельцин и его преемник послушно отдают территории, разоружаются под шумок и вывозят заграницу немеряное количество сырьевых ресурсов.

Не удивлюсь, если каждый из наших нынешних президентов ночами пересчитывает «отстёгнутые» американскими хозяевами ломаные гроши и радуется своим победам на мировом фронте: ведь скоро, совсем скоро хозяева разрешат присоединиться к великолепной восьмёрке, а стоящего у руля нищей России зачислят в Золотой миллиард.

– Золотой миллиард? – удивилась Шурочка. – Это что такое. Я стараюсь следить за информацией, но такого определения не слыхала.

– А слыхала, когда в середине девяностых Маргарет Тэтчер объявила на весь мир, что Россия нужна Европе, лишь как кладовая сырьевых ресурсов. Причём, населения для страны хватит около сорока-пятидесяти миллионов, чтобы хватило рабочих для погрузки сырья и охранников для того, чтобы те же русские рабочие не воровали европейскую собственность при вывозе заграницу?

– Что-то такое вроде бы проскальзывало, – призналась девушка.

– Беда мне с вами, – покачал головой монах. – «Что-то слыхала, да неизвестно что»! А ведь речь идёт о реальном уничтожении России не только как страны, а даже как колыбели человечества. Именно тогда на каком-то из европейских саметов прозвучало предложение о создании и сохранении на земле только одного Золотого Миллиарда всех нужных планете жителей. Кто нужен, а кто не нужен – уже, наверное, поняла. Причём, западные идеологи до посинения в мозгах станут утверждать, что сама планета Земля определила этот Золотой Миллиард.

Так вот. Наш народ до сих пор чешет ухом за ухом и думает, мол, авось пронесёт! Пронесёт! Ещё как пронесёт! Никакого пургена не потребуется. А наши так называемые демократические президенты постоянно отчитываются перед народом, какого же успеха они достигли перед хозяевами, какие заслужили похвалы и награды, обещая попутно урезонить разгулявшуюся инфляцию. А потом, может быть, дать всем послушным по чарке «Старки» и памятные подарки за отличную службу и настоящее российское послушание.

Вот и внедряют в сознание симулякр, когда человек перестаёт видеть реальное и живёт в заданном режиме. Кстати, первыми шагами были уже никого не пугающие ИНН и двадцать пятый кадр в любой телепередаче.

– Про двадцать пятый кадр мне известно, – кивнула Шура. – Но неужели всё действительно так серьёзно?

– А ты как думала? – пожал плечами иеромонах. – На войне, как на войне. Не убьёшь ты – прикончат тебя. Наступление ведётся по всем отраслям ещё действующего производства и ещё не совсем скончавшегося сельского хозяйства. Ну-ка, скажи, на каком месте у нас сейчас промышленность?

– А она ещё есть? – вопросом на вопрос ответила девушка.

– То-то и оно, что всё замирает, уничтожается, растаскивается, разбазаривается, но ни в коем случае не восстанавливается. Даже на Москве сейчас в основном прогрессирует только строительство и торговля. А кто и для чего строит, если у москвичей нет, и не будет денег на покупку дорогих квартир?

Раньше вирусом симулякра заражали сознание только высокопоставленных чиновников. Допустим, человек вдруг решил выйти из-под контроля. Тут же ему делается звонок на домашний телефон, и бархатный вежливый голос произносит какую-либо кодовую фразу. Человек кладёт трубку телефона и выбрасывается из окна или ещё как-то расстаётся с жизнью.

– Я помню, – перебила монаха девушка. – В Москве однажды обалденный шум поднялся, когда за семь дней подряд с собой покончили несколько правительственных депутатов и министров.

– Вот-вот, – поднял вверх указательный палец отец Агафангел. – Нас здесь тоже вниманием не обделяют слуги дьявола. Почти на каждой службе включают в соседнем Доме Культуры отвратительную музыку. Тот же самый двадцать пятый кадр.

Хотя никакая попса больше не звучала из поселкового Дома Культуры, Шура тут же вспомнила встречу с Татьяной Юрьевной. Почему-то захотелось, чтобы она тоже попала на «отчитку» к Николаю Гурьянову. Ведь сам Христос убеждал апостолов, что если человек может и хочет покаяться в совершённых грехах, то путь к спасению для такого открыт. А Татьяна Юрьевна оказалась не таким уж конченым грешником.

– Отец Агафангел, я здесь случайно с директрисой Дома Культуры познакомилась, – попыталась Шура объяснить ситуацию. – Нельзя ли ей тоже к отцу Николаю? Может быть, этой даме тоже помощь нужна ничуть не меньше, чем мне?

– Татьяна Визбор? – удивлённо поднял брови иеромонах Агафангел. – Да нет, пожалуй, о чём ты говоришь. Человек только добровольно должен на молитву идти. По своему хотению. А она сейчас пока не готова, если крутит такую дьявольскую музыку, не считаясь ни с кем.

– Вы сказали – Визбор? – в свою очередь переспросила Шура. – Я ей напомнила про её сольное выступление в Москве. Говорят, неплохая певица.

– Да. Ещё говорят, дочка Юрия Визбора, – задумчиво произнёс монах. – Давно здесь живёт. А, может, и не дочка. Что дочери артиста здесь делать? Тем более, довольно известного в своё время.

– Но как Татьяна Юрьевна всё-таки оказалась здесь, на Валааме? – всплеснула руками Шура. – Просто так в этом мире ничего не случается.

– Да, это правда, – согласился Агафангел. – Господь её тоже к нам привёл, но она порог монастыря переступить не может. Уже пробовала. Поэтому стала директором поселкового Дома Культуры. А когда демоны мучают – она во время церковной службы громкую музыку включает. Это пройдёт, Господь поможет. Долго ли терпеть надобно, но это пройдёт. Ну, всё. Вечером к десяти часам будьте в храме. Под платье чистую рубашку наденьте.

– Батюшка, а в баню сходить можно?

– В монастыре нет бани, монахам не положено. А в посёлке – спросите у жителей.

Если работает, сходите.

Глава 11

Вечер наступал долго. Не просто долго, а, казалось, на северном острове начинаются осенние светлые ночи с Северным сияньем над головой, поэтому настоящая южная ночь, с густым звёздным небом на чернильной замше небосвода, никогда не наступит. Но она всё-таки наступила, решив побаловать своим присутствием ожидающих её наступления.

Вообще-то за зимой всегда наступает весна, за ней наступает лето, потом наступает, как обычно, осень. Даже Россия-матушка в своём бездорожье тоже всегда во что-то наступает, но это ведь не монастырь! Родного российского бездорожья здесь не наблюдалось. Шура уже часов с девяти измеряла двор неспешными шагами.

Она не пыталась себя оправдать или обвинить в стремлении к таинственному мистическому православному обряду. Любой из нас должен, просто обязан очищать себя от непроизвольно накопленных пакостей. Всё-таки прошлая жизнь звучала для девушки сейчас не менее одиозно, чем стремление человека идти к поставленной цели по головам ближних и… и дальних. Как будто таёжная рысь с трудом вырвалась из какого-то грязного болота, оставляя на колючках желтой болотной акации клочки выдранной шерсти.

Тем более, очень часто девушка явно чувствовала сзади, оставшийся в этом болоте, ненавистный взгляд. Шура знала: там никого нет, но из подпространства явно кто-то смотрел, требовал обернуться. Этого нельзя было делать. А взгляд?.. Взгляд мог принадлежать только одной инфернальной сущности – тому, кого она родила на картине. Поэтому необходимо было заступничество батюшки, его чистые молитвы. Чувство, что это поможет восстановить утраченную энергию человеческого существования, укреплялось день ото дня. Недаром во сне несколько раз опять являлась Богородица.

Вот в монастырских вратах появились двое монахов в подрясниках, ведущие под руки женщину. Уже было довольно темно, не видно, кого сюда ведут, но когда монахи подошли ближе, Шура с удивлением и радостью разглядела Татьяну Юрьевну. Она шла не сопротивляясь, только вдруг принялась вопить чуть ли не на весь монастырский двор:

– Колька, чё пристал, Колька?! Отпусти ты меня, я к тебе не пристаю! Отпусти, Колька!

Шурочка содрогнулась, поскольку Татьяна голосила и даже издавала рык не своим, но низким мужским голосом. Наблюдать со стороны это явление было жутковато, и всё же Шура ожидала развязки – ведь недаром священники вели больную в храм. Видно, просьба девушки – оказать помощь директрисе Дома Культуры – не осталась незамеченной.

Вместе с седовласым батюшкой Николаем Гурьяновым женщину сопровождал отец Агафангел. Они молча, не отвечая на подорожные вопли, ввели её в храм. Входя, монах оглянулся и сделал знак Шуре следовать за ними. Так она и поступила.

Внутри было ещё темнее, чем утром, Вдруг под куполом вспыхнувшее огромное паникадило осветило пришедших. Шура даже непроизвольно закрыла глаза, Невесть откуда взявшееся на острове электричество поднимало настроение. Тем более, что Татьяна Юрьевна утихомирилась, не кричала, не сопротивлялась, и стояла на коленях прямо перед иконой той самой Богородицы, которую недавно разглядывала Шура.

Здесь, наверное, не принято на утренней службе электричеством пользоваться, поскольку хватало несколько тусклого, но всё-таки дневного света. А сейчас, освещённый паникадилом центральный придел собора, иконы, развешанные по стенам и колоннам, лепнина, мозаичные росписи купола – всё выглядело совсем по-другому.

Вскоре старец Николай открыл из алтаря царские врата, поклонился, повернулся к святому престолу, поднял обе руки вверх и довольно громко, но несколько неразборчиво начал читать молитву:

– Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя. Яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну…

Шурочку в который раз удивило, что молитва эта была ей знакома. Она не могла сообразить: звучала ли читаемая молитва в храме когда-нибудь раньше и непроизвольно запомнилась ей, или ещё где-то была услышана, но прочно осталась в её сознании. Память на этот раз не обманывала.

Почему же всё было забыто, затёрто, занавешено непробиваемым пологом? Вдруг снова резкая стрекочущая боль пронзила виски, словно мутный, украшенный белой пеной сель сорвался с горного склона или неожиданная снежная лавина пыталась опять поразить сознание, превратить человеческую душу в первобытный хаос. Шура тоже упала на колени. Церковь закружилась, будто водружённая на широкий диск карусели, раскручивающий в кольцах времени всех, кто решил нежданно-негаданно покататься на нём. Сквозь купол церкви просочились жаркие солнечные лучи, да и придел церковный исчез куда-то, словно не было его.

Узкая улочка азиатского городка с невысокими домиками, украшенными плоскими крышами упиралась в стену, за которой в глубине парка пряталось здание, смахивающее на эклектический европейско-азиатский дворец, раскинувший свои каменные крылья по берегу пруда. На этот водоём Шура сразу обратила внимание, войдя в ворота, потому что в Египте это была изумительная редкость. В Египте? Конечно… но город? Как его фамилия, то есть, название? А, всё равно, сейчас можно будет у хозяйки спросить. Вон она уже на крылечке ждёт гостей. Дорожка туда шла меж выстроившихся у берега пальм, среди которых возвышались над зеленью огромные статуи. На машине всё-таки сквозь парадную шеренгу древесных и каменных статуй можно было проехать запросто, но Шура добиралась пешком, да и не известно ещё, можно ли по чужой территории гонять на какой-то машине, ведь в этом то ли сне, то ли были, автомобиля девушке никто не давал?

Дворец по фронтону своему пестрел множеством слишком толстых колонн, поднимающихся ввысь из широкой балюстрады, которая в свою очередь обрушивалась, чуть ли не до пруда каскадом мраморных ступеней. Шура снова посмотрела вверх, где на фоне колоннады из белого резного мрамора маячила фигура дамы в живописном платье красного узорчатого батиста, из-под окаймлённого подола которого выглядывали изумрудно-зелёные шальвары. Голову женщины украшал тюрбан такой же оригинальной зелени, очень похожий на мусульманский. Если бы прямо в центре тюрбана не красовалось серебряное изображение змеи, то женщину легко можно было бы назвать шахиней.

Но Шура откуда-то знала, что она сейчас оказалась в Египте. Причём, таких серебряных и платиновых змей любили цеплять в золотые короны все египетские фараоны, отдавая дань моде или священному ритуалу. Так что встречающую гостей даму с лёгким сердцем можно было назвать фараоншей. Вот только могущественных цариц в Египте никого, кроме Нефертити не было.

На фоне великорослых колонн и статуй дамочка казалась карликом. В руках она держала длинный стек, поигрывая им, словно предназначенным для встречи званой гостьи. Та, не смущаясь, поднялась на балюстраду по стекающим вниз ступеням и остановилась напротив хозяйки, тоже не отрывая от неё внимательного взгляда.

Правда, Шурочка явилась сюда не в диковинных восточных одёжках, модных в богатых африканских и азиатских городах, а в обыкновенной белой сорочке и джинсах не менее модных в совдепии, тем более среди студентов с диссидентскими амбициями. Хозяйка отметила её показную независимость, улыбнулась, кивнув приветливо:

– Мне сообщили из Каира о вашем приезде. Я жду именно вас потому, что в жизни каждый должен делать своё дело.

– Дело? – удивилась Шура. – Какое дело?

– Вы художник? Вы действительно пишете картины? – уточнила дама.

– В общем-то, да, – задумчиво ответила гостья. – Я учусь в Суриковском, пока не знаю, что из меня получится.

– Многое, – уверенно кивнула хозяйка, – очень многое будет дано вам. Поэтому я должна познакомить вас с учителем.

Дама отвела правую руку в сторону ладонью вверх, как бы показывая и приглашая в прятавшиеся за колоннами двери, ведущие внутрь дворца. Затем она, не оглядываясь, пошла вперёд, стуча тонкими высокими каблучками. Шуре ничего не оставалось, как отправиться следом за встретившей её экстравагантной женщиной.

Они вошли внутрь, в дворцовую прихожую, которая походила, скорее всего, на гостевой музейный центр. Прямо напротив дверей в прозрачной стене покоилась двухметровая фотография человека, приветствующего вошедших правой рукой с поднятыми вверх указательным и средним пальцами. Великолепный снимок за стеклом, скорее всего, сделан был довольно давно, потому как изображённый на нём человек оставил этот мир незадолго после Великой Отечественной, но «рогатка» пальцами модна и сейчас, особенно среди молодёжи.

Никто, или почти никто из живущих в нынешнем времени не знает, что это такое – «распальцованная рогатка», а всё-таки очень уж клёво выглядит, то есть гламурно! Некоторые приписывают рогатку к латинской букве «V», то есть Виктория, но что или кого побеждает показавший рогатку человек остаётся тайной за семью печатями. Под фотографией красовался большой золотой трезубец, ручкой которому служил перевёрнутый крест. Такой символики Шура раньше нигде не встречала, отметила только её оригинальность.

– Перед вами наш великий учитель Алистер Кроули, – показала дама на фотографию. – Слыхали? Это добрый начальник, не знающий спеси, побеждающий ложь и творящий правду. Отец поклоняющемуся ему, родной кров, не имеющему родителей. Благороднейший из благородных. Его здесь звали голден доун…

Где-то, когда-то он, словно чёрный кот, перебегал перед Шурой дорогу, но она никак не могла вспомнить, почему виртуально знакома с этим господином.

– Он умер? – на всякий случай спросила девушка.

– Посвящённые никогда не умирают. Они не приспособлены к смерти, потому что живут вечно, – убеждённо возразила дама. – Ведь смерть становится извечными символами ирреальности, а избранные всегда соединяют прошлое с грядущим. Алистеру была дана возможность владеть пространством и временем, поэтому он никогда не потеряет со мной связь.

– Похоже, вы и сейчас его слышите? – полюбопытствовала Шура.

– Конечно, – улыбнулась собеседница. – Я тоже владею пространством-временем, но только так, как это угодно Демиургу.

– Демиург? Кто это?

– Та сущность, которая лепит мир из глины тратящих её людей, – тоном строгой учительницы пояснила дама.

– Вместо Бога? – удивилась гостья.

– Нет бога, кроме человека. Он имеет право жить по своим законам! – для убедительности дама даже рубанула воздух рукой. – Жить, как хочет и где хочет. Имеет право умереть, как хочет. Убить тех, кто ограничивает его в правах.[60] Скрижали с горы Синай уже не действительны, наступает новая эпоха магического истолкования мира… Истины не существует – ни в моральном, ни в научном смысле.[61] Но бессмертный и властелин вещей человек, подчинён Эймармене,[62] которая царит над всеми смертными.[63]

Шура долго разглядывала неподвижную фигуру в стене, которая больше смахивала на метафизическую скульптуру, сбежавшую из музея мадам Тюссо, а не на фотографию. Возможно, для визуального эффекта была использована техника голографии. А рядом с замкнутой под стеклом фотографией золотилась на стене надпись, привлекающая к прочтению: «Дорога на небо ведёт через ад».

Хозяйка заметила, что гостья обратила внимание на золотую надпись и тут же перевела её на русский, не зная ещё, что девушка спокойно владеет английской грамматикой.

Шурочка при встрече на крыльце не посчитала нужным сказать об этом встретившей её даме. А сейчас подвернулся хороший случай посекретничать, и девушка, чтобы переменить довольно скользкую тему, поделилась секретом о своём увлечении английским языком, что в результате привело к переводам Роберта Бернса, которые были опубликованы в именитом журнале «Дружба народов».

– Вы интересуетесь стихами? – оживилась дама.

– Я не только переводами занимаюсь, даже сама пишу иногда, – пожала плечами гостья. – Это, по-моему, нормальные поступки для нормального развития человека. Может быть, я ошибаюсь, но люди, не интересующиеся стихами – это просто недоразвитые и, как правило, дегенеративно-замкнутые на каких-то посетивших пустую голову идеях.

– А что вы про это скажете? – хозяйка нажала торчащую в стене кнопку, похожую на выключатель. Вероятно, это и был выключатель, потому как на поверхности стекла, прикрывающего Алистера Кроули, вспыхнули разноцветные электрические буквы:

Поднялся к сердцу Змей.

Проходит час Цветка

В сиянии Озирисова Тела.

О, сердце матери! Отца!

О, моё собственное сердце!

Ты Нилу отдана сполна.

Это его стихи. Он писал всегда, – пояснила добровольная экскурсоводша. – Часто оставлял меня в постели одну, изменяя тут же со стихами. Я ревновала сначала к музе поэтов Эрато. Жутко ревновала. Но потом поняла, что не муза, а князь мира сего этим награждает избранного им Алистера. А он… он скончался после Великой Отечественной, покорившей тогда весь мир, но не нас. Нас никакая война не уничтожит, потому что рай никому уничтожить не удавалось!

– Никогда бы не подумала, что отыщу в вашем дворце волшебный вид земного рая, – улыбнулась Шура.

– Не совсем так. Если рай не создадим мы – его никто, никогда не получит, – пыталась объяснить дама. – Алистер родился в Ворвикшире. Его мать с детства называла «Зверем Апокалипсиса», а саму её называли cailleach oidhege.[64]

Поэтому он и создал здесь орден Argentum Astrum.[65] Я совершенно случайно встретилась с ним, вероятно, была обречена стать его женой. Моё имя Лия Хирсинг. Он звал меня «алой женщиной, жрицей шакти». Я очень благодарна своей судьбе, потому как нет бога, кроме человека. А он ещё при жизни знал, что вы когда-нибудь покажетесь.

– Именно я? – чуть не поперхнулась Шурочка.

– Конечно, – уверенно кивнула Лия. – Именно такой Алистер вас и описывал. Это же просто так не выдумаешь, не сочинишь из ничего! Теперь я должна посвятить вас в одну из тайн, доступных только избранным. Вы сразу всё поймёте. А пока пойдёмте, посмотрим дворец.

Они проходили комнатами, залами, коридорами, где было полно картин, напольных цветочных ваз китайского фарфора, гобеленов, статуэток. Но все без исключения произведения искусства отображали или копировали позыв человеческой сексуальности, как будто без сексуальной одержимости весь остальной мир лишён смысла и существования. Здесь красовались гипсовые, бронзовые и выструганные из дерева статуи фаллосов и вагинь различных размеров в таких необыкновенных скульптурных решениях, что этому позавидовал бы сам Микель-Анджело. А великолепно исполненные сексуальные картины в стиле ренессанса могли бы стать украшением любого современного «Секс-шопа».

Это выглядело довольно странно. Шура понимала, что проблема секса имеет не последнее место в человеческой жизни, но далеко не первое. Так жила она, так жила до этого Россия. Только в каждой стране свои законы, своё понимание мира, своё отношение, даже стремление принимать дарованные кем-то законы.

Шура внимательно слушала «озабоченную бортпроводницу», гуляя с ней по дворцу, объявленному парящим между землёй и небом, но слова авантажной дамы, что каждый человек подчинён Эймармене, привели её к смущению даже сильнее, чем окружная сексуальность.

Вы считаете, что человек – сам себе хозяин и ему всё позволено? – возобновила Шура философский разговор. – Всё позволено, однако, каждый житель планеты зависит только от судьбы? Апостол Павел сказал как-то, что всё человеку позволено, да не всё полезно?

– Лучше наоборот: всё полезно, да не всё позволено. А зависимость человека от судьбы – это не просто моё мнение, – простодушно ответила Лия Хирсинг. – Я часто цитирую «Книгу Законов» Алистера. Но опыт жизни показал, что он прав. Мой муж написал эту книгу, когда ещё в начале двадцатого века он получил откровение демона Айваса.[66] В книге говорится о наступлении новой эры, связанной с приходом Сатаны.

– Вы серьёзно?

– Более чем, – разоткровенничалась хозяйка. – Кстати, одной из любимых учениц у него считались ваша Блавацкая, Папюс и товарищ Ленин-Бланк. Только последний был заочником, но книгу, переданную ему Блавацкой, всё же изучил основательно. Результат экономических и народных подвигов Ульянова-Бланка известен всему миру. И большинство этого мира благодарно ему за развал русской монархии. Во всяком случае, деньги на революцию, полученные в Фатерланде, отработаны полностью.

Когда Лия вспомнила господина Членина, у гостьи по спине пробежал холодок, так как с юных лет она относилась к нему, мягко говоря, скептически, но поднимать вопрос не стала – не тактично, да и полемику затевать не время.

Лия Хирсинг снова повела Шуру по залам, первый из которых представлял джунглеватые заросли: непроходимый лес, поселившийся внутри дворца, был набит птицами, обезьянами, змеями. Пройти по лесу позволяла только едва заметная тропинка, петляющая меж живописных зарослей, опутанных лианами. Попав в следующий зал, Шура обалдело захлопала глазами, поскольку оказалась на лунной поверхности с кратерами и сияющими звёздами в чёрном небе, изображёнными на стеклянном потолке.

– Чудесен Хор-Сет,[67] – Лия указала на одну из звёзд, глядящих сверху холодным бездушием. – Он обходит небо за двенадцать лет, причём вокруг него клубятся четверо малышей. Он помогает в деловых вопросах. Ещё прекраснее Хор-Ка,[68] который катится по небу тринадцать лет. Запомни его, потому что ему подчиняются не только подвластные звёзды и огромное кольцо, которое иногда совсем исчезает, но он умеет менять жизнь на земле по своему усмотрению или как его попросят. А в зените, – Лия показала звезду в самом центре кружащихся и мерцающих галактик, – это царица Эхсмун.[69] К ней обращаются только самые избранные. И ты, кстати, тоже сможешь это делать.

Шура ещё не успела опомниться от общения со звёздным небом, а следующий зал бросил её на дно океана. Мимо проносились стаи рыб, за которыми гнались стремительные хищные мурены и акулы. Зрелище было воистину эффектным. Шура даже не сразу сообразила, что изображение океанского дна подаётся с огромных экранов, чередующихся с такими же огромными живописными аквариумами. Только вот из угла – совсем настоящий! – внимательными умными глазами их разглядывал живой осьминог, соображая: не скушать ли?

Наконец они вышли в цивильную залу, где возле стен на полу красовались пушистые ковры, разрисованные в индийском стиле с набросанными сверху думками и миниатюрными разноцветными пуфиками. Прямо в центре лежачего партера красовался низкий столик с расставленными на нём огромными блюдами, наполненными диковинными восточными сладостями и фруктами, от которых доносился удивительный сладостный запах. Фрукты были, несомненно, настоящими. Или нет?

Лия опустилась возле столика, пригласив Шурочку тоже стать восточным лежебокой с другой стороны столика. Место было необычное. Тем более – проба всего вкусного с обещала порадовать желудок манящими сладостями. Девушка не привыкла ещё к благовосточным образам жизни, но позволила себя уговорить, возложившись подобно хозяйке возле явственного столика.

Кстати сказать, ни одного из предлагаемых кушаний гостье пробовать когда-нибудь раньше не приходилось. Испытывая от этого небольшое неудобство, Шура украдкой наблюдала за хозяйкой, определяя, как и что кушают на египетских обедах.

Всё оказалось не так уж сложно, поэтому девушка вскорости расслабилась, особенно после принятия разливаемого служанками вина в разноцветные стеклянные кубки. Незаметно заиграла музыка, а в центре зала появились танцующие красавицы с обнажёнными животиками.

Несколько служанок внимательно следили за гостьей и хозяйкой, окружая их внеземными заботами. Две из них принялись ласково гладить Лию, попутно массируя её тело. Вскоре такая же нежная парочка стала ненавязчиво приставать к Шурочке, вызывая в гостье гамму приятных, не испытанных ещё сладострастных ощущений.

– Не бойся моих пери, – улыбнулась хозяйка. – Я позволяю им доставить гостям как можно больше удовольствия.

В зале присутствовали одни только женщины, поэтому массажистки ничуть не смущаясь, расстегнули пуговички на белой блузке гостьи, и принялись ласкать девичью упругую грудь. Лия, привыкшая, видимо, к обеденным ласкам, откинулась на подушечки и даже чуть слышно постанывала, вкушая умелые ласки служанок.

Шурочка невольно подчинилась этаким застольным угощениям, поскольку парочка женщин, занимающихся с ней, хорошо знала своё дело. Служанки постепенно тоже обнажали свои тела, и нежные прикосновения к женской атласной коже вызвали у гостьи небольшое волнительное и вполне объяснимое головокружение. Одна из девушек наполнила кубок густой коричневой жидкостью и подала Шурочке.

– Что это? – спросила та, поскольку густая жидкость пахла вкусным, но вроде бы несъедобным запахом.

– Это напиток из лианы «шагуб»,[70] – услышала она голос хозяйки. – Девочки русского языка не знают, поэтому обращайтесь к ним по-английски, если для вас это необходимо.

Шура услышала голос внимательной хозяйки, но уже откуда-то издалека, как будто та пыталась докричаться с луны. Это случилось почти сразу после первого же глотка лианного напитка. По жилам ощутимо разливался страстный ощутимый огонь и Шурочка, с удовольствием поддаваясь ему, сама увлеклась ласками новых застольных подружек и принялась дарить нежные поцелуи ухаживающим за ней девушкам. Хотя от гостьи было гораздо меньше толку, чем от них, но какая же женщина откажется от страстного и нежного поцелуя?

С нотами звучащей издалека музыки в сознание стали проникать какие-то отдельные образы, отвлекая гостью от застолья, перенося её совсем в другое место, которого никогда не было в африканских землях, ни в современных кольцах времени. Кажется, Шурочку вовлекли во что-то непонятное, нереальное, нерусское…

Самая никчёмная фраза, догнавшая уехавшую за границу российскую гражданку, попыталась вернуть её в утерянную и позабытую моральную стойкость: «безопасный секс бывает только в одиночке, но никак не в одиночку». Однако девичья совесть уже спит, советские тюрьмы очень далеко и одиночки тоже, а здесь… здесь ласковые девочки…

И всё же египетский пир от настоя лианы шагуб вдруг сгинул бесследно в кольцах времени. Куда же снова занесли её инфернальные оковы?

Каменные довольно высокие для шагов ступеньки круто спускались в подвальную темноту, которая клубилась в своём жилище, словно утренний туман над рекой. Шура спускалась вниз, почти прыгая по неудобным для ног лестничным маршам, похоже, вырубленным прямо в скале, послужившей природным фундаментом стоящему сверху замку. Замку? Шура не была там или не помнила ни дворца, ни его обитателей. Но цитадель миновать нельзя было, поскольку попасть на лестницу, ведущую в преисподнюю, можно только пройдя дворцовыми анфиладами комнат. Воины цитадели называли её Шинон.

Факел в руке весело и беспутно разгонял темноту, которой непроизвольно приходилось расползаться по углам, уступая дорогу незваной гостье, осмелевшей спуститься в подземелье. Встретивший её в глубоком подвале тюремщик, не говоря ни слова, отправился, шаркая кожаными гамашами, открывать многопудовую дверь.

Куда надо было направить посетительницу, он уже знал, поскольку гостеприимно распахнул перед ней сырую ржавую монолитную створку, скрывающую вход в крохотную одиночную камору, тоже вырубленную в скальном монолите. Внутри, возле одной из стен, лежало разномастное тряпьё, служившее вероятно, постелью для тутошнего жильца. Посредине помещения красовался огромный берёзовый пень, служивший здесь вместо стола. На нём даже валялась краюха хлеба.

А у противоположной стенки не обращая внимания на заскрипевшую в несмазаных петлях дверь, стоял человек в накинутом на плечи чёрном рыцарском плаще, с левой стороны на котором виднелся белый восьмиконечный крест. Крест издавна назывался мальтийским и служил эмблемой могущественному ордену тамплиеров. Только все монахи этого ордена носили белые одежды, лишь один весьма знаменитый во всём мире гроссмейстер носил вызывающе чёрный плащ с белым восьмиконечным крестом на левой стороне. Но как Шура могла пожаловать в гости к тамплиеру, когда тот давно уже был сожжён королём Франции Филиппом Красивым?

Чёрный рыцарь стоял неподвижно, рассматривая стену тюремной камеры, где в пятне света, падающего в подвал сквозь узкую оконную шахту, пробитую в скале, был изображён голубой карбункул. Рисунок казался настолько реальным, что Шура невольно подумала:

«…а не этот ли камень выпал у Денницы из короны в момент выдворения из Царствия Небесного, когда он стал князем мира сего? Именно в его царстве мы живём, так зачем властелину царства теней и тени царства ещё какой-то ад обживать? Тем более в этом мире по его следам идут безоглядно верные почитатели и молитвенники, продающие за деньги всё, что можно и, конечно, всё, что нельзя».

– Семь лет в парижской темнице не прошли бесследно. Меня ожидает костёр, но пепел будет собран! – тамплиер резко повернулся в вошедшей так, что даже полы его чёрного плаща красиво взметнулись над полом. – Завтра я сгорю, но сгорю не задаром! Пепел мой будет во все века сжигать обители противников моих, ибо сказал Бафомет,[71] что эта жизнь – всего лишь тень.

На его худощавом бородатом лице, обрамлённом всклокоченными длинными, словно кудель, волосами, горели глаза. Это в темноте было таким жутким зрелищем, что у Шуры медленно поползли вдоль позвоночника колючие холодные мурашки. Память – таинственная родня современного компьютера – выдала на-гора настоящий образ Шурочкиного собеседника.

– Вы Жак де Малэ? – на всякий случай уточнила девушка, потому что петля времени забросила её на много веков назад.

Бородатое лицо тамплиера исказила гримаса пренебреженья к непосвящённой гостье, но он промолчал.

– Идея всеевропейского владычества вновь ожила в мире через шесть веков после вашей кончины, магистр, – попыталась успокоить его Шура. – И ваш пепел до сих пор стучится в сердца многих жителей земли. Только надо ли предавать дар Божий в руки послушной смерти? Если вы не можете оживить человека, то какое имеете право отнимать у людей жизнь?

– Жизнь? Смерть? Важно ли это? – тамплиер коротко взглянул на Шуру из-под кустистых бровей. – Посвящённые никогда не умирают! Они превращаются в вечные символы ирреальности, соединяя прошлое с будущим. Но всё это соединяется так, как угодно Демиургу.

– Демиург? – хмыкнула девушка. – Это тот, который, подобно Богу, пытается кому-то подарить жизнь? То есть слепить из глины нового Адама?

– Да, – кивнул де Малэ. – Он – именно та сущность, которая лепит мир из хаоса беснующихся идей. Разве это не красиво?

– Один из ваших последователей, – Шура попыталась невольно ужалить заключённого, – через несколько веков будет нахально утверждать, что «нет бога, кроме человека. Что любой имеет право жить по своим законам. Жить, как хочет и где хочет. Имеет право умереть, как хочет. Убить тех, кто ограничивает его в этих правах». И всё это только пользуясь вашим определением, дескать, разве это не красиво?

– А разве этот постулат имеет значение? – возразил тамплиер. – Людьми движут заблуждения. А возбуждают недалёких людишек только посвящённые. Все живущие любят любить в заблуждениях. Vulgus vult decipi. Вам известна эта латинская формула?

– Вы хотите сказать: «Толпа хочет быть обманутой?», – уточнила Шура.

– Ergo decipiatur, – так обманывай!.. – воскликнул масон.

Глаза его сверкали, и сейчас Жак де Малэ смахивал на готового к распятию Христова апостола.

– Тогда вся твоя жизнь превращается в сплошной обман, – резюмировала девушка. – И воистину правы те самые апостолы, когда говорят, что дьявол – обезьяна Бога, ибо ничего сам сотворить не может. Вот только копировать может, но и то с точностью до наоборот. А зачем мне посредственный клоун, если есть настоящий властитель дум, сознанья и совести?!

– Ты не права, девчонка! – запальчиво воскликнул масон. – Скрижали с горы Синай уже не действительны. Совесть – жидовская выдумка. Наступает новая эпоха магического истолкования мира!

Истины не существует – ни в моральном, ни в религиозном смысле. Умные мысли являются, чуть ли не сексуальным бредом. Чем-то вроде обрезания, укорачивания человеческой сущности. Наступит новая эпоха магического истолкования мира, истолкования с помощью воли, а не с помощью укороченного или обрезанного знания.

Нельзя ли допустить, что стремление твоих современников воздействовать на умы ближних через написанные ими книги и выполненные с непреходящим талантом картины – это мистическое представление о том, что произносимые слова и написанные картины, лишь первый шаг к материализации идеи. Главное, чтобы ты поняла роль будущей жизни. А она именно в вере!

Вере окружающих в твоё божественное творение, и что настоящее Божественное творение является обычным хаосом, из которого надо выбрать нужные звуки и краски. Это твоя роль – роль сотворителя мира. Настоящего творца прошлой и будущей жизни, где не надо ждать милости от какого-то бога! Это «игра в бисер», заставить верить обывателя в правдоподобную картину действительности, которая будет создана тобой.

С этими словами тамплиер подошёл к Шуре и лёгким движением руки сорвал с неё одежду. Девушка ничего не могла, просто не успела сделать, и лишь по возможности инстинктивно закрылась руками. Тамплиер отвернулся, поднял стоявший у стола небольшой короб из деревянной коры, достал оттуда кисть, обмакнул в краску, хранящуюся там же, снова вернулся к Шуре, и в следующее мгновение девушка почувствовала, как кисть магистра наносит на её обнажённое тело холодную краску. Почувствовав от этого какую-то мистическую атмосферную дрожь, или обычную брезгливость, она попыталась возродить в своей пустой головёнке соответствующее возражение, на что рыцарь отреагировал только одним словом:

– Стоять!

Шуре ничего не оставалось, как послушаться. Тем более, с умалишённым рыцарем спорить не стоило, потому что человеческая жизнь для него так и осталась ничем. Однако из простого женского любопытства Шурочка принялась украдкой разглядывать своё тело. Оно было раскрашено с головы до пят красной краской с правой стороны и белой или густым мелом – с левой.

Рыцарь что-то бормотал, или читал какие-то мантры, но даже если бы это звучало громко и внятно, – язык всё равно был непонятен. Да и язык ли? Шура, дрожа от судьбоносных действий, ждала, что же дальше. Но инфернальный обряд закончился на удивление просто.

– Выпьешь сок дерева сегет, козье молоко и кровь телёнка. Ты забудешь всех и всё, что видела в инфернальном мире. Ни к чему тебе это. Нет дьявола, значит, и Бога нет – набивай утробу радостями. Теперь иди…

В мгновенье ока подвал замка исчез, Шура оказалась посреди поляны, укрытой, как тёплым одеялом, шелковистой густой травой, в зарослях которой прятались незабудки, часики и молодые желтые одуванчики. Посреди луга, как ни странно, стояла какая-то церковь, возле которой высилась широкая каменная лестница с чередующимися лестничными маршами, полого уходящая вверх, в небо. Казалось, что на снежные вершины гор, виднеющихся далеко за поляной, можно войти прямо по этой лестнице. Что поделать: кто альпинизмом занимается, а кто просто так – по лестнице.

Шура подошла к первым ступеням, взглянула наверх и чуть не ослепла. Там, в далёкой небесной высоте, куда вела лестница, высилось распятие, которое излучало изумительный свет. Он не был резкий, неприятный, но всё же человеческие глаза не могли спокойно смотреть на это чудо. Крест, ослепляя, звал к себе, причём Шура заметила, что на каждой последующей ступеньке зрение становится сильнее и отворачиваться от сияния уже не хочется. Наоборот, с возвращением зрения возникает чувство, что настоящее будущее – там, то есть ожидает и откроется ей у Креста.

Вдруг Шура заметила, что по лестнице она поднимается не одна, Откуда же возникло столько спутников, ведь никого не было? Но эта мысль исчезла так же внезапно, как и появилась. Сознание снова обратилось к вершине. Стало вдруг понятно: там, на вершине, можно отыскать что-то своё личностное, которое существует только возле сияющего, словно маяк, Святого Креста. Значит, надо обязательно дойти!

Вдруг Шура то ли оступилась, то ли лестница невозвратно исчезла в пространстве, но её вновь подхватили шаловливые кольца пространства-времени. Хотя пространство сейчас казалось наиболее мягким и ласковым, чем раньше, только с кражей прямо из-под ног заветной лестницы Шурочке не хотелось смиряться. Почему всё в жизни выходит как-то боком, а не как нужно? Почему всегда она обязана терять что-то дорогое, любимое? Неужели эта жизнь состоит из одних безвозвратных потерь? В чём справедливость такого существования?

Глава 12

Всё вернулось на круги своя: память восстановилась, оживая с каждой секундой по-настоящему, принося уверенность, что более не исчезнет, прошлое уже не скрывалось в туманном беспамятстве. Более того, перед Шурой явственно предстал путь в будущее. Но она пока ещё не разобралась в своём проснувшемся, но уже совсем новом сознании.

Отец Николай вышел из алтаря, ещё не сняв епитрахиль, подошёл к получившим помощь послушницам, видимо хотелось пожелать им беречь возвращение в настоящий мир. Старец редко принимался отчитывать православных, но в этом случае его святая помощь была необходима.

– Драгоценные мои, вы счастливицы, что с Господом, – радостно улыбаясь произнёс он. – Если мы с Богом – то и Бог с нами, а если Бог с нами – так кто ж на ны? Теперь вы многое сможете и сделаете. Спаси вас Христос!

Татьяна Юрьевна стояла позади Шурочки, вживаясь в своё новое физическое состояние. Сознание пробовало каждую его клетку, это было совершенно другое человеческое тело, к которому надо привыкать, подружиться, даже уступать его капризам. Разум пытался возмутиться, как раньше, встать на дыбы, но вся агрессивность куда-то испарилась, исчезла. Татьяна вспомнила отца. С детства она перед подругами гордилась им, как знаменитым артистом и певцом, а дома… Дома жизнь была совершенно другой. Научить отца жить, делать всегда то, что угодно советскому партийному правительству – вот цель, которая возникла откуда-то перед ней с раннего детства. Может, какое-то бабское влияние мамы, которая хоть и по имени русская, но относилась к отчеству мужа – Иосифович – как многострадальному каменному памятнику, который и дальше должен мучиться, пока жив.

Шура тоже с радостью подошла к отцу Николаю и попросила благословение. Он перекрестил её и дал поцеловать наперсный крест, висевший у него на груди.

– Теперь вы всегда помнить будете, – добавил старец, – что манящая прелесть мира, сулящего бесценные сокровища свои, славу и гордость – это обман, мираж, искушение. Красота души, высвобожденная победой над плотским естеством, способна сотворить чудо, ибо, когда она возгласит угодное Богу, то получит всё.

Проникновенные мысли поразили Шуру беспрепятственной доступностью, и она решилась напроситься к старцу Николаю в гости. Чувство, что это пригодится, будет полезно, окажет влияние на всю последующую жизнь, не оставляло её. А скорее всего, не оставляла уверенность в возвращении на правильный путь. Тем более, что привидевшийся в конце мистерии путь в будущее лежал мимо какого-то храма. Но нельзя проходить мимо храма, даже не перекрестившись.

– Отец Николай, батюшка, простите меня грешную, – обратилась она к старцу. – Я слышала, что вы протоиерей в храме Николая Угодника на острове Залита, что посреди Псковского озера. Так?

– Да, дочь моя, Господь благословил, – кивнул священник.

– А можно я к вам в гости приеду? – нерешительно продолжила девушка. – Говорят, у вас хорошие художники, а мне поучиться не мешало бы. И не бросайте меня на полпути.

– Боюсь, не смогу больше тебе помочь, – покачал головой священник. – Потому что сюда только ради тебя приехал. Теперь сама обращайся к Богу. Ведь сказано: «ищите и обрящете, стучите и отверзется вам». А я вернуться должен. Меня другое ожидает. Когда-то в таинственном пространстве за Геркулесовыми столбами древние угадывали царство смерти, но оно наступает отовсюду. Недавно и мне откровение было:

Прошёл мой век, как день вчерашний,

как дым промчалась жизнь моя,

и двери смерти страшно тяжки,

уж недалёки от меня.[72]

Такое просто так не приходит, значит, золотая моя, держись пока с отцом Агафангелом. А после того, как уйду из мира, приезжай на Залиту к художнику Стасу. Он с женой Ольгой Стронской, певицей питерской Мариинки, там у меня живёт. Скажешь, что я благословил, он быстро поможет тебе постигнуть иконографию. Будь готова, скоро икону писать начнёшь, но не здесь.

Если явится во сне Богородица, постарайся запомнить этот образ. Он называться будет «Воскрешающая Русь». Любые символы, откровения – духовная проекция в наш мир и благословение нам. А то, что раньше делала, забудь. Жизнь даёт нам постоянные испытания, но всё хорошо, что хорошо кончается.

Отец Николай замолчал на секунду, потом обратился к Татьяне Юрьевне, стоящей чуть в стороне и боящейся помешать беседе священника.

– А ты, дочь моя, не забывай отца родного, ведь он настоящим верующим был.

Правда, считал себя не в праве своё мнение высказывать при Советской власти, а ты непроизвольно в комсомол ударилась, дескать, это единственная карьера. Что поделаешь, опять жизненные зигзаги. Вспомни, вам, октябрятам, с первого класса внушали: познай себя – познаешь Бога. Чушь несусветная. Обращаясь только к себе, мы отворачиваемся от Истины, которая и есть Господь. А, обращаясь только к внешнему опыту, теряем своё внутреннее «я». Вот и весь сказ.

А вас, отмоленных, теперь Господь не оставит. Не забывайте только, кому церковь не мать, тому Бог не отец.

На следующий день Шурочка обшарила весь монастырь, но ни старца Николая, ни отца Агафангела отыскать не могла. Лишь случайно кто-то из братии подсказал, что келарь поехал провожать батюшку Николая на пристань. Шура со всех ног кинулась туда. Надо же, только встретилась со старцем, а он уже уехал и даже не попрощался толком! Следом за смятением в голове откуда-то возникла другая мысль: а, может быть, так Богу угодно. Всё, что ни даётся – твоё, а что не происходит – значит по Его же благословению. Но ведь хотя бы попрощаться со старцем, а вдруг не поздно?!

Поэтому девушка, задыхаясь, бежала по лесной дороге. Лишь бы успеть! Но вдруг издалека раздался ровный отвальный гудок приморской посудины. Шура поняла, что не успеет, и всё же продолжала семенить по накатанной дороге. Вскоре с пригорка открылся вид на Ладожскую бухту, по которой усердно навстречу бурунам улепётывал пароходик. Идти дальше было некуда.

Присев на огромный придорожный голыш, отдуваясь от поспешности, она стала ожидать провожающих. Ведь вернутся же! И точно. Издалека Шура увидела двух монахов, идущих в монастырь, что-то обсуждающих по дороге. Чернецы не спеша, приближались, но так увлеклись диалогом, что чуть не прошли мимо – мало ли кто там, у дороги сидит! Шура решила вернуть монахов на землю.

– Благословите, батюшки! – жалобно обратилась она к священникам, встала, и, протянув к ним ладони положенные одна на другую, сделала пару шагов.

Монахи остановились, глядя на паломницу, будто выросшую перед ними из-под земли. Отец Агафангел, поскольку он один имел право благословлять, нерешительно осенил Шурочку крестом.

– Откуда ты здесь? – всё-таки не утерпел он.

– Да я давно уже туточки, – слукавила Шура и притворно потупила глаза. – Видела, как вы мимо прошли, когда батюшку провожали, да чем-то я лишняя или незаметная стала, если не приметили.

Слыша это, собеседник келаря машинально перекрестился, а отец Агафангел нахмурился. Видимо не очень переносил, когда над ним подтрунивали. Всё же, не смотря на это, посчитал возможным спокойно рассказать паломнице суть захватившей их беседы:

– Батюшка Николай на прощанье о своих откровениях рассказывал. В наше время символов исторических перемен достаточно. Но самым важным должно стать осуществление строительства Иерусалимского храма. Причём, не восстановление разрушенного, а строительство рядом со Стеной Плача, уменьшенной копии нового храма Соломона.

– Мне кажется, что этот храм давно уже создан, восстановлен и уже действует, – улыбнулась Шура. – Только любимому городу Иисуса храм этот никогда не видать, как собственных ушей. И ни к чему воздвигать миниатюрные копии. История по-своему всё решила.

Услышав такую ересь, монахи снова остановились. Остановилась и их спутница, не переставая улыбаться. Она прекрасно помнила свой разговор с Павлом Петровичем насчёт храма Христа Спасителя, отгроханный уже не на милостыню православных, как строился первый храм, а на дарственные жидовские шекели, но спорить с монахами не хотела. Может, она и не права. Агафангел посмотрел на неё и тоже улыбнулся.

– Если бы этот храм был, то давно было бы…

Он не договорил, стало ясно, что человек не понимает, не хочет понимать или боится признать начало Апокалипсиса, которое уже произошло. Похоже, что он не принимает во внимание мумию, поныне исполняющую роль в театре одного актёра на Красной площади, и которая ещё при жизни говаривала: «Эта сраная Россия послужит лишь топливом для мирового пожара».[73]

Причём, даже в Евангелии сказано: «Яко же молния исходит от восток и является до запад, тако будет пришествие Сына Человеческого».[74] А уже давно никто внимания не обращает на пролетевший перед захватом власти Лениным Тунгусский метеорит. Ведь никакого же метеорита не нашли, сколько не искали. Просто Христос предупреждал: Смотрите, кому кланяетесь! Значит, и всех прочих патриархов Никонов или Ульяновых-Бланков, метящих в Вожди мирового пролетариата и уничтожителей России всех рангов, открыто продающих страну, следует рассматривать в прошлом, сейчас и в грядущем по совершённым делам, и никак иначе!

Тогда Шура решилась:

– Я была в Москве во время воздвижения храма Христа Спасителя, разрушенного в своё время коммунистами.

– Ну и что? – не понял отец Агафангел.

– А то, что напросилась у одного священника провести меня на праздничную закладку первого камня будущего храма, – честно призналась девушка. – Батюшка провёл меня сквозь семь рядов стоящих в охранке ментов. Мы оказались совсем недалеко от Его Святейшества Патриарха Всея Руси. Но праздника не состоялось. С благословения Алексия II мэ-эерский человечек принялся закладывать первый камень. Он кроме своей знаменитой кепки был опоясан клетчатым кожаным передником, орудовал большим серебряным мастерком в правой руке, а через плечо перекинута чёрно-белая перевязь с крохотным кинжальчиком. Вольготная работа вольного каменщика.

– Ты хочешь сказать, что московский мэр – член масонства?

– Не это главное, – отмахнулась Шура. – Важно то, что любой православный в нашей стране – свой среди чужих. А любой президент или патриарх – чужой среди своих. Наша родина разваливается на глазах, летит под откос, а слуги народа по телеящику отчитываются перед нами о мифических глобальных победах развития экономики и технократии.

Монахи внимательно выслушали воспоминание паломницы, явно не похожее на размышления обыкновенной женщины, но ничего не ответили. Может, просто нечего было, а, может, в России до сих пор бесчинствуют Скуратовы, как при Иване Грозном? После революции в двадцатом веке российского монарха казнили, и никто слова не сказал. Примерно также все верные и неверные евреи не возражали Христову распятию. Более того, кричали: «Распни! Распни Его! Пусть кровь Его будет на нас и на детях наших».

Во всяком случае, никто из евреев за две тысячи лет не каялся перед Богом за распятие Христа. А каялся ли кто из русских за своих предков-палачей, бесновавшихся при жизни, растерзавших не только последнего монарха, но и всю страну?

На этот вопрос тоже можно ответить однозначно, потому что многие до сих пор считают: мир может жить и существовать только равноденственной бурей, и каждый человек в этой буре должен с кем-то или с чем-то бороться, сражаться и убивать. К чему тогда разговоры о каком-то развитии цивилизации, если до сих пор Научно-технический прогресс называют революцией?

Шурочка чувствовала себя довольно неуютно за диссидентские выпады. Но разговор на скользкие темы между Шурой и отцом Агафангелом больше не возобновлялся.

Как-то раз Шура отправилась в монастырский архив, потому как отыскать и прочитать полезную для неё литературу, было необходимо. В отведённом под архивно-библиотечные склады полуподвале с живописными сводчатыми потолками она наткнулась на монаха Виталия, который царствовал здесь с большим удовольствием. Просто любовь к книгам была для него очень уж совместима с монашеским послушничеством.

Библиотека в монастыре занимала тёплое полуподвальное помещение, в котором находилось не только книгохранилище, но и архив. Здесь в сундуках, на столах, на этажерках, стоящих треугольниками друг к другу хранились книги, рукописи и старинные свитки, причём, некоторых из них завезены сюда самим Андреем Первозванным.

Святой Андрей – Первый Апостол Господень – недаром по этим местам хаживал, об этом тоже забывать не следует. Ведь он Слово, которое с тогдашних времён зовётся Правым, сюда доставил. Именно он первый начал учить русичей православию, хотя самого православия тогда ещё не существовало. А через восемь веков после этого равноапостольный Владимир только закончил дела, поднятые его бабушкой, княгиней Ольгой.

Размышляя на эту тему, Шура попросила разрешения порыться в архивах. Монах Виталий не стал прекословить, да и можно ли неприветливо встречать человека, пришедшего за помощью туда, где можно найти Божие Откровение для себя, понять, что послан ты в этот мир не для его исправления, не для поучения окружающих, а всего лишь для понимания себя, своих поступков, своего выбора. Ведь даже Господь сказал, мол, «судите Меня по делам Моим»… Причём, дела эти должны быть не для собственной славы и благополучия, иначе, кому они нужны?

Шура подошла к огромной внушительной этажерке и осторожно прикоснулась пальцами корешков стоящих на полке книг. Одна из них почему-то чуть ли не сама вынулась, упала в руки. Девушка открыла книгу безо всякой машинальности, то есть очень даже машинально. В глаза бросились строчки на одной из страниц:

«Бог помог мне, и прилежание обратилось мне в такой же навык, что от усердия к чтению я не замечал, что я ел или пил, или как спал. И никогда не позволял завлечь себя на обед с кем-нибудь из друзей моих, и даже не вступал с ними в беседу во время чтения, хотя и был общителен и любил своих товарищей. Когда философ отпускал нас, я омывался водою, ибо изсыхал от безмерного чтения и имел нужду каждый день освежаться водою».[75]

Вот те раз! Сразу же в руки попалось Откровение одного из старцев. Совсем недавно отец Агафангел говорил, что в монастыре нет бани, монахам-де мыться не положено, однако в святой книге совсем другое написано. Надо будет всенепременнейше укусить монаха собственным скромным откровением: нечего религиозную веру в религиозный закон превращать!

Давно известно, что только вера объединяет людей, а религия наоборот – разъединяет. Законниками в Иудее, как помнится, были знаменитые саддукеи да фарисеи. Где они сейчас? Право слово, воспоминание об этих исторических ошибках превратилось в чуть ли не международное ругательство. Так зачем же за ними следовать?

Шура поставила на место книгу, глубоко задумавшись над происходящими жизненными переменами. Ведь недаром, не просто так ей когда-то надоело богемное существование – ничем другим прошлую жизнь назвать было нельзя. Но ведь недаром произошло и то, что кто-то пытался лишить её памяти. Недаром без зазрения совести Шурочка согласилась рискнуть талантом и принялась писать сатанинскую икону! Потом не могла вспомнить ни одной молитвы, которые знала с детства! Кому это надо?

Вопрос, кажется, лишний. И сейчас Шура стояла перед дилеммой: а что делать дальше? Возвратиться ли в Москву, работать, завоёвывать место под солнцем, устраивать выставки для народа, жить для народа. Или где-нибудь в монастыре или церкви писать иконы, учиться Божественной любви, терпению, опять также жить для народа. Что же получается, обе дороги одинаковы? честны? откровенны? А решение должна принять она сама, на то и послана в этот мир. Настоящий художник без кастрации некоторых физических и духовных сил состояться не способен, а тем более принять какое-нибудь решение.

Шурочка застыла перед книжной полкой в сомнамбулическом состоянии, пока не услышала голос:

– Матушка, да вы никак сходу нашли, чё искали? – монах наблюдал за ней, но до поры не мешал общению с книгами.

– Да нет, святой отец, это только так, хотя пригодится, думаю, – засмущалась девушка. – Никогда не знаешь, что в книге найдёшь и каков твой путь в грядущее.

– Да разве это секрет? – посмотрел на неё удивлённо монах. – Вы, слыхал я, ненадолго к нам пожаловали. Так вот, когда назад в Москву поедете, то загляните в Толбу, что возле Переяславля-Залесского на берегу Плещеева озера. Это небольшой посёлок, но заехать стоит.

– Зачем? – Шура с любопытством посмотрела на библиотекаря.

Предложение библиотекаря оказалось неожиданным, но Шура уже привыкла к необычным приключениям, тем более с недавнего времени относилась ко всему так, что если дадено – отказываться не стоит. Тем более, что Переяславль-Залесский по пути будет, особенно если из Питера на автобусе отправиться. Заехать, в принципе, можно, только стоит ли?

– А затем, что я родом оттудова, – пояснил библиотекарь.

– Ну и что? – уже удивилась Шура. – Если там, на поселковой управе, уже мемориальную доску повесили, что жил-де у нас святой человек ставший православным Валаамским монахом. Хотя доску вряд ли ещё вывесили, так зачем же приезжать?

– А затем, – терпеливо объяснял монах, – что я там благословение в монастырь получил.

– У каждого свой путь, – пожала Шура плечами.

– Да как вы не поймёте? – взорвался библиотекарь. – Ведь это единственное место, где камень!

– Какой камень? – удивилась Шура.

– Ну, чё вы, Господи помилуй, – монах даже перекрестился. – Да видь камень Господень только у нас. Он ишшо при Иване Васильевиче с неба свалился, так видь для него же беспутного, чтоб царство не распускал! Господь помазанников своих не бросает.

– С неба, говорите. Метеорит что ли? – уточнила девушка. – И до сих пор то место, куда метеорит угодил, небось, красной лентой огорожено?

– Сама ты метеорит! – монах насупился, мол, что бабе объяснять, если голова у ней только чтобы волосы носить.

– Да вы простите, батюшка, – повеличала его Шура, – только я раньше про этот камень вовсе не слыхала. Вот и ёрничаю почём зря.

– Как? – искренне удивился монах. – Значит обязательно заехать надо, видь недаром же…

Шура поняла, что действительно недаром, но когда возвращаться будет, она ещё не знала. На север вовсю наступала осень. Долго ли ещё будет разрешено по воде переправляться – одному Богу известно. В воздухе, особенно по утрам, уже носился морозный подхвойный запах, какой появляется только на хрустальной ломкой границе меж зимой и осенью.

Через пару-троечку месяцев встанет лёд, и тогда точно на материк не попадёшь. С момента приезда прошло совсем немного времени, но дни очень быстро улетучиваются, уходят, исчезают. Оглянувшись, человек обычно удивляется: а где часы? дни? годы? Куда подевались? Ведь только что ушедшее вчера здесь было, ан не ухватишь уже!

Каждый отмахивается от этих взглядов прошлого, размышлений, но они не отстают и начинают вослед грозить пальчиком, при этом, громогласно хохоча, выделывая какие-нибудь антраша или пируэты задом наперёд, как бы стараясь подставить ножку. А что ты, любезная, в жизни сделала? Зачем толчёшься под ногами у монахов? Что ты можешь? – значит, не можешь ничего. Помни, человек состоит только из того, что может! Из чего же ты состоишь?

Эти коварные вопросы искушения ангел-соблазнитель подкидывает каждому, поэтому никто никогда не оглядывается без нужды в то самое прошлое, где всё плохое и хорошее до поры неприметным грузом лежит. Впрочем, сама нужда только и ждёт человеческой оглядки: оглянешься – одолеет!

Что за мысли опять лезут в голову? Всё можно успеть сделать: и заехать на Плещеево озеро, и написать икону «Богородица, воскрешающая Русь», и… да мало ли чего ещё. Важно, чтобы получилось всё задуманное! Главное уложиться в отпущенных тебе для жизни часах, днях, годах.

В тот же день Шурочка отыскала отца Агафангела, чтобы выяснить, сколько времени ещё отпущено ей на паломничество, которое вмещает не простое посещение монастыря и различные молебны, но, самое главное, начальное обучение иконографии, истории иконописи и прочим секретам монашеского творчества, которым обучиться где-нибудь, кроме как на Валааме, Шурочке вряд ли удастся.

Во всяком случае, нехитрая, но всё же сложная наука давалось легко, потому как за плечами девушки была Суриковка и не только. Если художник не нашёл себя в творчестве, то годен разве что на копирование чужого, на элементарную подделку. Смысл Шурочкиного таланта был другой, сакральный, но ему требовалась практическая реализация и наставления непосредственных иконописцев. Тем более, даже старец Николай пророчествовал, что икона будет писана не здесь, не на святоотеческом Валааме, колыбели старообрядчества и единственной памяти, оставшейся на Руси от Андрея Первозванного.

Отец Агафангел сразу ничего не сказал девушке. Он, как обычно, несколько минут помолчал, собираясь с мыслями:

– Решила уехать – не мечись, как курица перед телегой – уезжай! Лучше вернёшься, если нужна будет помощь. Я думаю, – вспоминал он, – тебе следует отправляться на Киприяна и Устинью. Этот праздник на следующий день после Покрова Богородицы, Ещё этим святым молятся, чтобы оборонили от нападков нелюдей, от чар и наваждений. Что б нечистая не тронула, я буду каждый день тебя поминать.

– А что, меня в миру ожидают какие-то неприятности? – насторожилась паломница. – То есть, отчитки отцом Николаем не достаточно?

– Не только тебя ожидает забота рогатых, – задумчиво произнёс монах. – Слыхала поди, Америка давно стала переключаться на идентификационные номера, на микрочипы, введённые под кожу? Говорят, там к этому относятся уже безбоязненно. Вот и наших православных стараются превратить в послушных баранов.

– Ну и что? Не только Америка, Европа тоже с удовольствием подключается, – девушка беззаботно пожала плечами.

– Эта волна уже достигла России, – вздохнул Агафангел. – Если и у нас примут электронного бога, то уже ничто мешать не будет явлению Машиаха.

– Антихриста?

– Да, – утвердительно кивнул иеромонах. – Даже наш игумен Панкратий хотел подчиниться правительственным требованиям, не принимая во внимание, что церковь отделена от государства и что у нас со «слугами народа» дороги разные.

– Я слышала, что ты, отец, принял в противостоянии государственным указам не последнее место, – улыбнулась Шурочка. – Вероятно, за это из Москвы и сослали сюда. Только ты до сих пор не понимаешь или не принимаешь жидо-масонских военных действий. Как будто всё нормально, всё, как всегда и точка. А эти христопродавцы давно и открыто развязали войну против всех, кто не с ними. Но везде и всегда во всеуслышание вопят, что беспокоятся, дескать, только о нас, то есть о народе.

– Да всё я знаю, – досадливо отмахнулся монах, – Давно уже делёж «Золотого миллиарда» происходит, только не заниматься же православным монахам кликушеством подобно этим же масонам!

До Шуры, наконец, дошло, что все свои открытия, которыми хотела поделиться с монахами, поразить их своими знаниями, как будто, бросив шубу с царского плеча, давным-давно известны. А её потуги просто смешны, но ей до сих пор никто ничего не сказал.

– Хорошо. Я это приму во внимание, – потупилась она, только на этот раз с непритворным смирением.

На том и порешили. Шура просчитала, сколько ей времени отпущено, и пыталась не терять его даром. Что все знания из иконописной мастерской, из архива, да в то же время и из всего монастыря не унесёшь, как ни нагружайся, давно известно. Осталось только уповать на принятый Шурой девиз: что Богом дадено, то моё. Остальное – либо несусветная чушь, либо отвлекающая от нужных дел мишура.

Проснувшись ночью, Шура не могла понять, как оказалась в помещении со сводчатым потолком. Куда её опять забросило блуждающее по миру и по струям времени сознание? Какое сонное наваждение опять будет послано из близкого, но недоступного Зазеркалья. Чего ожидать ещё в этой жизни, сочащейся приключениями из всех щелей? В следующую секунду девушка застонала от захлестнувшей сознание боли. Что это? Откуда опять нападки на разум, на тело?

Почему возникла боль? Излеченная память постаралась вернуть происходящее. Она находится в православном монастыре. На Валааме. Накануне было Всенощное бдение и Лития перед праздником Покрова Святой Богородицы. Завтра Киприян и Устинья. Поутру надо уезжать с острова, откуда же болезнь? И в праздничный день! Что ж за напасть такая? От Бога… а от Бога ли?

Шура услышала в коридоре звенящий колокольчик. Один из послушников каждое утро усердно будил братию и паломников на службу, названивая по коридорам в маленький колокольчик. Пора вставать. Две соседки-келейницы уже собрались в церковь, а Шура единственно, что сумела – это сесть на своём монастырском лежбище. Ноги вконец отнялись, и девушка не смогла даже подняться.

– Матушки, – жалобно простонала Шура, – матушки! Плохо мне. Хворь какая-то напала, подняться не могу.

Матушки, услышав причитания Шуры, перекрестились, но ничем помочь не могли. Обе посоветовали оставаться в келье – глядишь, напасть и отпустит, Богородица поможет. Ведь недаром же Валаам называют русским Афоном. Значит, Дева Мария и здесь игуменья, как на греческом полуострове.

Когда за матушками закрылась дверь, Шура снова повалилась на лежанку. Голова пронзительно болела, левый висок пронзал надсадным стуком невидимый дятел, мысли путались, кружась, будто в хороводе трухлявых пней среди замшелых полян. Даже пряный лесной запах сюда донёсся. В коридоре потихоньку стихли голоса. Гробовая тишина проникла в корпус, словно нещадная пещерная темнота, гася и душа внешние звуки.

Вдруг среди этого пещерного безмолвия, нависшего над островом, раздались ангельские голоса. Откуда-то издалека ясно слышалось тихое, красивое пение, принёсшее больной мгновенное выздоровление. Казалось, будто это доносится из храма, а пронзительная неуёмная боль исчезла бесследно.

Шура поднялась, решив добрести и хоть немного постоять на службе. Но противоположная стена монастырской кельи в мгновенье ока стала прозрачной, голубой. Яркий, завораживающий, неземной, с ног сбивающий свет хлынул в помещение. Шура застыла перед видением, не в силах пошевелиться. Ставшая прозрачной стена, как живая картина, или окно в трёхмерное пространство, поражала своей необычностью.

Перед девушкой была настоящая живая картина. Внизу бродили маленькие людишки, похожие на карликов, только гораздо меньшего роста. Они гуляли по какой-то площади, по бокам которой громоздились здания. Даже парочка мелких храмов была видна на картине. Шуру удивило, что пение хора доносилось не из монастырского храма, а оттуда, из-за стеклянной стены. Но, если люди на картине живые, то почему бы и песне не быть настоящей?

Картина была вроде бы обычной, бытовой, без мистических и трансцендентальных наворотов. Вдруг на фоне этого голубого спокойного и пронзительного сияния проявлялся образ Богородицы в белом мафории! За Ней следовали серафимчики и херувимчики, тоже одетые в белые одежды с пальмовыми веточками в руках. В высоте над ними проступил образ Господа Саваофа Вседержителя. Справа от Богородицы шествовал Серафим Саровский, слева Николай Чудотворец. В руках Царица Небесная держала омофор, со свисающих концов которого, вниз, на людей и город, словно снежинки летели восьмиконечные золотые крестики, очень похожие на прозрачный золотой дождик. От этих снежинок многие из людишек уворачивались, даже убегали прочь. Другие ловили крестики в руки и тут же сами становились прозрачными, светлыми и радостными. Оттого, вероятно, что принимали подарки, падающие с Покрова Богородицы. Остальные так и оставались тёмными. Особенно сильно темнели те, кто убегал от золотых удивительных снежинок, обрушившихся на город откуда-то сверху. Что ж, каждый человек сам выбирает уготованный путь и становится тем, кем стремился стать.

Вероятно, уворачивающиеся от снежинок людишки просто не могли разглядеть, откуда идет этот снежно-золотой дождь, или просто боялись поймать посылаемый с неба подарок, поэтому кинулись удирать, хотя снежинки выглядели красивыми восьмиконечными крестиками. Убегавшие превращались в пепел, рассыпались под ноги бегущим сзади, а те тоже становились пеплом, из которого были созданы. Вот и весь смысл жизни: не верящим даётся только неверие, а остальным… остальных пока неизвестно что ожидает. Одно понятно, что человеческая жизнь не может заканчиваться только на первой ступени бытия, иначе весь смысл Природы был бы абсурдным.

Фигура Богородицы выписывалась с каждой секундой всё ярче, отчётливей, будто кисть невидимого художника писала образ Царицы Всеблагой прямо в воздухе. Это, к тому же, было похоже на проявку фотографии. Но здесь всё двигалось, дышало, не замирало, не исчезало. А из церкви доносилось пение тропарей, псалмов, кондаков.

Шура как зачарованная любовалась видением, и вдруг непрошеная мысль озарила её: да ведь это икона! Та самая икона! Богородица, воскрешающая Русь! Тогда понятно, откуда появилась боль! В келье девушку оставили только потому, чтобы увидела икону, которую должна написать в будущем. Это благословение от Царицы Небесной, дающее право на грядущую дорогу, на жизнь в подлунном мире, на будущую работу.

Богородица мягко улыбнулась Шурочке, и та услышала её повеление, отчётливо прозвучавшее на фоне церковного пения: «Время пришло написать икону, пронести её по Четвёртому Уделу, не сокращая путь, поместить справа от иконы „Умиления“ в Свято-Троицком храме»…

Изображение на стеклянной стене стало постепенно бледнеть, пропадать и скоро исчезло совсем, словно ничего никогда не было на ровной оштукатуренной стене. Шура стояла посреди кельи, не шевелясь, будто взгляд девушки всё ещё догонял исчезнувшее видение, пытался запомнить навсегда, а потом оживить увиденное на доске, покрытой левкасом. В коридоре раздались осторожные, еле слышные шаги. Шаркающая поступь становилась громче, и, наконец, кто-то остановился прямо возле дверей. Шура чуть склонила голову, ожидая, но не шевелясь.

– Молитвами святых отец наших Господи, Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас, – послышалось за дверью, и кто-то осторожно постучал.

– Аминь, аминь, – ответила Шура, разрешая тем самым открыть дверь и войти.

Двери открылись, боязливо скрипя. В образовавшейся щели появилась лохматая голова библиотекаря Виталия. Увидев Шуру, стоявшую посреди комнаты и совершенно живую, он откровенно обрадовался:

– Матушка, а мне сказали, вам плохо? Я уж думал, не смогу ли чем помочь, а то с докторами у нас на острове плохо. Не приживаются пока.

– Уже всё прошло, – успокоила его Шура. – Да вы входите, что через порог-то разговаривать?

Монах Виталий втиснулся в келью. Здешние двери для его плечей в косую сажень были явно маловаты.

– Отец Виталий, вы очень много знаете, – польстила ему Шура в очередной раз, – а я спросить хотела.

– Ну, так чево ж? – умиротворённо кивнул тот.

– Вы не слыхали случайно, где находится Четвёртый Удел Богородицы?

– Опять не знаешь? – удивился монах. – Да то ж канавка Пресвятой Девы в Дивеево, где она прошла.

– Прошла? Богородица? – ахнула Шурочка.

Монах только махнул рукой и вышел в сердцах, забыв спросить, не нужно ли чего ещё. Но Шура уже получила энергетическую помощь от пения псалмов прямо с картины, да и Виталий незаметно для себя помог, рассказав где находится Четвёртый Удел. Ведь по нему велено пронести икону. Где её писать, на чём, Шуру нисколько не волновало. Гораздо сильнее было чувство, что она это сможет. Ведь сама Царица Небесная благословила!

Глава 13

За окнами машины громоздился смешанный лес, вплотную подступающий к просёлочной дороге со всегдашними русскими ухабами соединёнными меж собою подмороженной колеёй. Лес подступал довольно близко к грунтовому грейдеру, по которому, натужено кряхтя мотором, пробирался деревенский вездеход «козлик». Деревья в некоторых местах прямо склонялись над дорогой, создавая странный лесной коридор. Может, они действительно разглядывали сверху ворвавшийся в их владения непрошенный «Газик», фыркающий и чихающий автомобильным перегаром.

Казалось, ещё секунду и лесопосадочная толпа оживших деревьев выскочит на дорогу, что б не пустить старенькую легковушку к озеру. Да и что ей там делать? Место дикое, не пользующееся славой ни у местных жителей-грибников, ни у охотников. Даже заядлые лесники обходили это место Плещеева озера стороной, – своя рубашка ближе к телу. Что ж там деревенской тарахтелке делать?

А она усердно пыхтела по дороге, слушаясь хозяина, обыкновенного поселкового мужика, не выпускающего изо рта беломорину. Рядом с шофёром сидела молодая красивая женщина. Одета она была в строгую чёрную одежду, такого же цвета платок прилежно закутывал голову, как носили на Руси ещё до исторического материализма.

Увидев её впервые, хозяин машины, работающий старостой в деревенской приходской церкви, отметил, что девушка из чужих. Надо сказать, что чужих раньше бывало в церкви много: кто проездом из других деревень, кто специально с экскурсией. Но городские не приезжали уже давно, хотя Переяславль-Залесский, славный русский город, был недалеко. Тогда Михаил Кузьмич – как звали старосту – спросил любезную скиталицу, не помочь ли чем, потому как она явно кого-то искала, озираясь по сторонам.

Та посмотрела на Михаила Кузьмича поначалу сомнительно, ведь он по одёжке ничем не отличался от обычного деревенского мужика: изрядно замасленная, пробензиненная кожанка, более того, «прохоря» на ногах были старые, истоптанные, со сбитыми носами, разве что не худые. И борода не борода, а так, новомодная европейская небритость.

Но Шура, ибо это была она, уже привыкла не встречать человека по одёжке. Она рассказала старосте о монахе Виталии, о деревенском батюшке, которого должна отыскать, мол, тот поможет съездить к озеру, то есть к камню, про который монах Виталий нарассказал такого, что не заехать на озеро, и не поздороваться с камнем было выше Шурочкиных сил.

Михал Кузьмич помнил Виталия, более того – знал, где покоится заветный камень. Только попросил подождать малость, чтобы привести в порядок «козлёнка». Что говорить, сельский миниброневик был довольно старенький, но поддающийся ремонту. На этот раз ни шофёр, ни машина не заставили гостью долго ждать. Через пару часов автомобиль катил к потаённому месту.

Про камень деревенские не любили вспоминать потому, что это было то ли наваждение, то ли дьявольские козни, то ли наказание Божие живущим на озере. В общем, мелкопоместная тайна со времён Ивана Грозного. Но рассказывать о камне староста не стал, что зазря пугать молодуху? Решил, что лучше глянуть со стороны, как приезжая сама с этим справится.

Укатанная подмороженная дорога добротно соглашалась с фырчащим автомобилем, ведь он пока только туда едет. А вот если назад камень запретит вывозить гостю, то «Газику» можно заартачиться или совсем не заводиться. Мало ли, может быть, камень решит не отпускать любопытную девушку. С чем она явилась? – Бог весть…

Грейдер вырвался из нависающего над ним леса и побежал, исправно чихая, по краешку обрыва. Внизу виднелась светло-серая гладь Плещеева озера. Вода казалась тёмной, вероятно, потому, что осенние ночные заморозки сулили скорое наступление зимы. Дни, хотя ещё стояли не холодные, но за ночь вода насквозь остужалась и с нетерпением ожидала сонного подлёдного отдыха.

Машина не спеша, проковыляла ещё с километр, и остановилась на небольшой полянке, с которой вниз, к воде, уходила тропинка.

Шура вышла из машины, сделала несколько шагов до края обрыва и сразу увидела камень. В этом месте от берега воду рассекал песчаный язык косы, а прямо посредине языка лежал, зарывшись в песок голубой камень. Шура сначала даже глазам не поверила, но яркий цвет камня не пропадал. Наоборот, напомнил девушке то небесное сияние, виденное из кельи сквозь прозрачную стену, когда к ней явилась Богородица.

И ещё – камень однажды привиделся во сне, когда ей приснился сказочный маковый остров. Он там, во сне, лежал на такой же песчаной косе, вонзающейся далеко в море, как природный волнорез. Значит, Богородица тогда ещё посулила эту загадочную встречу с камнем?

Сзади подошёл Михаил Кузьмич:

– Ну, вот он. Что, не ожидали?

– Не знаю… – Шура даже не могла найти слов, но камень чем-то всё-таки поразил её в самое сердце. – Может, спустимся к нему?

– Конечно, – согласился Михаил Кузьмич. – Ступай по этой тропиночке. А я пока в моторе покопаюсь, так что, сколько хотите, столько и общайтесь.

– С камнем? – удивилась Шура.

– А там увидите, кто с кем, – добродушно ухмыльнулся староста. – Может быть, пообщаетесь, а, может быть, и ничего. Мы камню приказать не можем, а вот он нам иной раз указ даёт. Иди, самой разобраться надо: нужен ли камень и нужна ли ты ему?

Напутствие Михаила Кузьмича было, мягко говоря, довольно оригинальным, но Шура не подала виду. Она просто принялась спускаться вниз по утоптанной тропинке – похоже, паломников к камню было множество. Что же он такое?

Тропинка была более чем удобной и спуску особо не препятствовала. Камень не вызывал поначалу никаких опасений, что поделаешь? Камень он и есть камень. Правда, песок, в котором покоилась голубая глыба, был довольно вязким, непроходимым, похожим на зыбучий.

Шура глянула вверх, где оставался её автомобильный болид вместе с водителем. Но отсюда никого не было видно. Поэтому оставалось единственное общение, обещанное девушке ранее.

Всё-таки голубой цвет осевшей в песке глыбы не давал покоя Шурочке не просто так, будто бы и не камень вовсе, а самое настоящее благословение на встречу с чем-то необычным, непознанным.

Шура непроизвольно коснулась поверхности камня ладошкой – то ли погладить захотелось, как послушного щенка, то ли ещё чего, но касание оказалось удивительным, если даже не неприятным. Голубой огромный камень был горячим. Очень горячим. Тут же над озером прозвучали ноты какой-то обворожительной музыки, словно голос самого камня звучал, отражаясь от воды.

Девушке это показалось странным, и тут же захотелось коснуться шероховатой поверхности снова. Она попыталась погладить камень кончиками пальцев, только его тепло было всё-таки нестерпимым. Сверху послышались голоса. Подняв голову, девушка увидела над обрывом толпу мужиков, неизвестно откуда взявшихся в этаком диковинном, но полупустынном месте. Да и одеты они были в какие-то старинные кафтаны. А промеж них вверху на взгорке лежал камень. Тот самый, голубой. Шура обернулась. Камня рядом с ней на песке уже не было. Исчез.

– Василий-су, ты мужиками чё жа не понукаешь, – раздался голос одного, одетого в красный суконный воистину стрельцовский кафтан. – Камень-то стервозный утопить надобно. Он жа Безбожный сатанинский подкидыш – сам дьяк глаголет! Так чё жа нам-то супротив идти? Гони мужиков, бездельник!

Василий послушно огрел зажатой в руке камчой[76] собравшихся возле камня мужиков, которые ничуть не возражали насилию. Наоборот, постарались послушно и натужено свалить камень с обрыва. Один из навалившихся на цветную глыбу мужиков поскользнулся и угодил прямо под сдвинувшийся с места и уже перевалившийся с боку на бок камень. Послышался хруст костей. Бедолага закричал, дёрнулся несколько раз, но на задавленного даже никто и не глянул. Мужики продолжали толкать камень подставленными под него батогами в сторону озера.

– Ну-ка враз.

– Ишшо раз.

– Чё ты, Степаныч, кожилишься? – прорычал один из бьющихся с камнем мужиков. – Этот понивень[77] голубой щас тебя тожа задавит, ушкуйник вычурный.

За «ушкуйника» мужик снова получил камчой по бокам, но видно ему было не привыкать. Он усердно налегал на твёрдые бока камня и думал только, как сбросить его проклятущего в воду. Утопнет – туда и дорога! Неча болярам на глаза попадаться!

На этот раз камень послушно подкатился к обрыву, на секунду замер наверху и рухнул прямо на голову застывшей внизу Шуры. Но удара не последовало. Вероятно, стоявшая внизу оказалась не в своём времени и пространстве, потому что сознание тут же перекинуло её в иной мир. Она перед собой увидела город, выстроенный на кургане, где вершиной являлась цитадель, огороженная отдельной крепостной стеной.

Правда, считать жилым городом этот холм можно было с большою натяжкою, потому что народу вокруг никого не было. Либо город теней, либо тень города. Пустые площади, пустые улицы. Никого. Может быть, и дома пустые? Как же величать эти возникшие перед ней произведения русского исторического фольклора, Шура пока не знала. Да и не у кого было узнать.

Курган хоть и казался живым городом, а всё-таки был совершенно безлюден. Шура озадаченно разглядывала дома и улицы города, в который забросил её оживший камень. А что, собственно, удивляться, ведь Михаил Кузьмич совсем недавно говорил о камне, будто о живом существе, распоряжающимся в этом месте и временем и пространством.

Шурочка снова принялась разглядывать возникший перед ней город. Сразу бросалось в глаза, что строения здесь выполнены из обожжённой глины вперемежку с деревянными столбами – это была какая-то архитектурная диковинка. Внизу кургана громоздились каменные бабы, подпирающие собой мощный косогор, охраняющие то ли вход, то ли выход из мощной крепостной стены, а, может, и то, и другое.

Но эти каменные бабы с городскими глинодревесными строениями, макушкой холма или цитаделью, украшенной огромным дворцом и прилепившейся к нему маленькой, похожей на египетскую, пирамидой, казались единством человека и природы.

Сразу вспомнились московские стеклобетонные билдинги с полимерными крышами, стремящиеся рассечь небо по примеру Вавилонской башни. Стандартные столичные высотки никогда не сравняются по изящности и неповторимости с любым зданием, построенном предками. Интересно, кто же тогда недалёк в строительстве и познании мира?

Шурочке стало обидно, что в огромном мегаполисе, недаром получившим звание Третьего Рима, почитается чаще искусственное, чем природное, истинное. Даже каменные бабы тут чужими не были. А родная Москва, уникальный город по архитектуре, по своеобразной житейской ауре постепенно превращалась в стандартный американизированный Москвабад со множеством нерусских рекламных надписей на почти иностранных витринах и отирающих углы азиатов «с раскосыми и жгучими очами», наводнивших столицу с позволения продажных государственных чиновников во главе с мэром.

А здесь, в появившимся перед Шурочкой мёртвом городе, каменные изваяния – это единственное, что ещё хоть как-то напоминало о существовании человека. Шура в каком-то музее сталкивалась раньше с такими же неизвестно кем созданными каменными идолами, только не придавала им особого значения. Сколько их по России, по всей планете? Да на одном только острове Пасхи просто каменное стадо. Правда никто не знает, кто их изготовил и вообще – откуда они ненаглядные, но эти идолы привлекали, чуть ли не все умы ныне живущих. Кстати, хоть какого-нибудь реального объяснения созданию каменных идолов различных величин ещё никто не придумал и вряд ли придумает.

Шура хотела было войти в город, посмотреть, что же приготовил для неё очередной временной сгусток, перебросивший её сюда, и тут же чуть не упала от другого сгустка энергии, упавшего на землю рядом и поднявшего клубы пыли. В воздухе пронзительно запахло озоном. Это произошло так неожиданно, что девушка просто не успела испугаться.

Оказывается, рядом с ней приземлился настоящий живой человек, одетый в голубой хитон, перепоясанный широким кожаным ремнём с огромной затейливой пряжкой, украшенной множеством самоцветов, и полёт над землёй для него, похоже, был обычным делом. Пришелец поднял руку, желая оградить гостью от испуга. Шура поняла его правильно, благо получила закваску в монастыре. И всё же это было настолько удивительно, что она не удержалась и, вытаращив глаза, прохрипела:

– Вы кто? Вы человек?

Парень улыбнулся. Улыбка была светлой, тёплой, но ответил он совершенно серьёзно:

– Мы вас ждали. Ведь вы же Александра?

– Да. Конечно, – кивнула девушка. – Лучше зовите меня Шурой, если не трудно. Мне так привычнее.

– Как будет угодно, но вам необходимо познакомиться с нашим миром, – объяснил юноша. – Для этого я и прилетел. Моё имя Эвон.

– Я никого не просила проводить для меня экскурсию, – Шурочка вздёрнула носик и дерзко взглянула на непрошеного гида. – Собственно, меня и сюда никто толком не приглашал.

– Вы находитесь в зазеркальном отражении Аркаима – столицы царства Десяти Городов. В этом мире нас иногда не спрашивают соглашения, как поступить и что сделать, – парень сразу стал жёстким и неприступным.

– Я не хотела вас обидеть, – стушевалась девушка. – Но что я могу – ведь я здесь никто? Как я тут оказалась и какую пользу смогу вам принести? Вы, наверное, не просто так меня встречаете?

– Вы на Плещеевом озере были? – миролюбиво осведомился Эвон.

– Да, совсем недавно, – кивнула Шура. – На меня какие-то тамошние идиоты камень скинули! Вы соображаете?

– Может быть, – усмехнулся парень. – Но не желаете ли всё-таки узнать, зачем вы здесь? Или лучше отправиться назад?

– Как скажете, – пожала плечами гостья. – А всё-таки…

– Вот это «всё-таки» я и ждал, – перебил парень. – Для вас необходимо ознакомиться с нашим городом. Это Аркаим – зеркальное отражение будущего вашего мира. Точнее, мост между прошлым и будущим, если хотите. Скрижали истории давно написаны, но человек за время своей жизни что-то изменяет, выстраивая порядок космоса, что-то дополняет. Любой из живущих на земле состоит не из того, что проглотил или усвоил умом, а что может толкового сделать для этого мира. Если живёшь не только для себя, то многое сумеешь, и много будет дано.

– Вот как? – озадаченно произнесла девушка. – А мне ничего не известно про вас. Во всяком случае, я не слышала. Но, мне кажется, вы русские, потому что ваш город на холме выглядит точно так же, как моя Москва, если взглянуть сверху. Значит, такое расположение улиц пошло от вас?

– Да, это так, – подтвердил Эвон. – Именно в центре Руси находится наше государство. Здесь больше десятка городов, но вам положено побывать только в столице. Это Аркаим. У нас тоже были древние предки: наш народ – выходцы из затонувшего материка Гипербореи, его ещё некоторые называют Атлантида или Арктида. Но уцелели только мы, потому что задолго до катастрофы обосновали наше отдельное царство.

Зато из Аркаима во все века отделялись другие переселенцы и разошлись по всей планете. Аркаим помогает созданию многоплановых миров, соединяющих прошлое, настоящее и будущее. Просто вы узнаете, как совмещать пространство и время в человеческом сознании. И если наши потомки овладеют такой информацией, то цивилизация перестанет развиваться по технократическому пути, который неизбежно приводит в тупик и в результате к необратимому самоуничтожению.

Шурочка внимательно слушала собеседника, потом ехидно скривила губы:

– У вас воины имеются или в прошлом люди не воевали?

– Конечно, есть, – удивился её собеседник. – Вас интересует войско?

– Нет, но у нас как-то солдат один спросил своего начальника: – Товарищ старшина, а что такое пространство-время? Тот ему тут же в ответ: – Сейчас объясню. Бери лопату, копай отседова и до самого вечера. Вы со мной такое же хотите устроить? Зачем мне знать какое-то пространство-время, какую-то информацию развития цивилизаций?

Эвон явно смутился, посмотрел исподлобья на саркастическую гостью. Долго бы ещё она обходилась с привычным женским недоверием к незнакомцу – так принято. Но он легко разрешил все сомнения делом: положил руки ей на плечи, и вдруг девушка вместе с юношей поднялась над землёй. Дьявольский случай – владение левитацией. Она даже пискнуть не успела, а парящий рядом юноша, угадав её мысли, произнёс вслух:

– Перекреститесь, пожалуйста. Мы не сможем проникнуть в город без Крестного Знамения.

– Крестное Знамение? – поперхнулась Шура. – Это здешнее проклятье Сатаны?

– Проклятие? Почему? Любое проклятие не рождается просто так, – возразил собеседнице летающий спутник. – Даже по вашей воле…

– Вообще-то, здесь я всё же по вашей воле? – Шура не могла этого понять и, вероятно, не смогла бы, но вдруг подчинилась какому-то всепоглощающему чувству беззаботности. – Что это вы начали обсуждать Крестное Знамение? Начинаете просить перекреститься, может быть, и поклониться кому-то? В Европе храмовники, прикрываясь крестом, издревле поклоняются Бафомету.[78] В результате масонская братия, потомки этих тамплиеров, спит и видит порабощение всего мира. Уж не идолу ли у вас поклоняются, подобно рыцарям-храмовникам? – поддела его Шура. – Вон их сколько, возле стен вашего знаменитого города! Замена идола технократии на каменного?

– Поклониться кому-то? – озадаченно переспросил Эвон. – В этом вы, милочка, чуть-чуть ошибаетесь. Крестное Знамение у нас одно на всех дарованное Вседержителем на все времена. А, собственно, почему вы Сатану вспомнили, то есть Бафомета?

– Послушайте, ведь я же вас не просто спрашиваю: кому мне поклоняться и зачем креститься, когда у вас ещё неизвестно что такое Крестное Знамение? – пыталась объяснить Шура. – Или Сына Человеческого здесь распяли, а вовсе не на Голгофе? Я этого просто не могу осмыслить!

– Поймите, – парень даже скривился, будто во рту у него появилась оскомина. – Поймите, много веков спустя на землю придёт Сын Божий, только Он был уже здесь у нас и не просто так.

– Но ведь я к вам – тоже не просто так? – Шура уже влилась в новую роль, как будто появилась тут вместо Иисуса. – Так чего всё-таки вам от меня надо? Или я здесь только для того, чтобы научиться вершить судьбы? Видимо, у вас проходят курс обучения все Сыны Божии?!

Спорщики свободно висели в воздухе возле кургана, на котором раскинулся город. И тут высоко в небе вдруг защебетал жаворонок. Значит, здесь ещё не окончилось утро. Шурочке нравилось висеть в воздухе, тем более, она раньше даже во сне никогда не летала, но, к сожалению, не могла пересилить свой женский вздорный характер. Встретивший её парень, видимо, довольно болезненно переносил женские уколы.

– Я думал, вы знаете, зачем вы здесь, – задумчиво ответил Эвон.

– Вот ещё! – фыркнула девушка. – Между прочим, мы в первый раз видимся и с этим городом на холме тоже. У вас, видимо, не принято объяснять гостям ни до, ни после о приглашении. Да что приглашение! Похоже, парение над землёй для вас вещь обыденная. Может быть, это вовлечение в вашу жизнь, а вовсе не поклонение кому-то или чему-то?

– Здесь левитация так же как Распятие принадлежат Всевышнему, – просто, как о чём-то обыденном, сообщил парень. – Так что нас над землёй держит не дух злобы и не хозяин теней, – юноша улыбнулся, когда понял боязнь Шурочки поверить в ещё не родившегося и не распятого Христа.

– Как вам это удалось?

– Просто Господь помиловал, – снова улыбнулся парень.

– Вас Господь помиловал? А вы эту милость, чем заработали? – Шура в который раз удивилась вылетавшим из неё колкостям, но что уж сказано, то сделано.

Встретивший её молодой человек выглядел совершенно нормально, если это слово уместно в здешнем времени и пространстве. Очень хотелось поверить встретившему её, но это царство существует в кольцах времени за несколько тысяч веков до рождения Сына Божьего. Что он тогда придумывает?

– А как же люди живут в вашем Аркаиме и где они? – девушка показала пальцем на лежащий внизу город. – Ведь никого на улицах, будто все вымерли!

Эвон вновь улыбнулся, видимо интерес гостьи к его Родине раздобрил сознание юноши. Подумав немного, он всё же не оставил вопроса без внимания:

– Вы, действительно в своём времени никогда о нас не слыхали?

Вопрос прозвучал дико и совсем не к месту. Но Шура постаралась пропустить это мимо ушей.

– Представляете, в нашем времени совсем другие возможности, другое внимание, другие интересы! – увлечённо продолжал Эвон. – Но Господь у всех один. Поэтому Он посылал в наше царство, в наш город Своего Сына, который был здесь вопреки физическому течению времени.

– Почему же я должна что-то знать о вашем городе и верить вам на слово? – возразила девушка.

– Это знание вас не обидит, – уверенно сказал парень. – Человечество, к сожалению, легко забывает прошлое, отказывается от своей исторической и духовной памяти. А ведь известно, что потерять память для человека – значит перестать существовать как личность. Если не возражаете, я прямо здесь вам расскажу одну историю нашего царства, которая ближе познакомит вас с предками. Согласны?

Шурочка уже стала привыкать к парению над землёй, тем более, это приносило ей какие-то волшебные волны энергии, от которых тело девушки чувствовало необыкновенную радость и красоту полёта. Теперь девушка всем сердцем понимала парящих над планетой соколов и кондоров. Она просто кивнула в знак согласия.

– Значит так, – начал рассказ Эвон и перехватил обеими руками собеседницу за талию, видимо ему так было удобнее удерживать девушку в невесомости. – Значит так, Артос – царь Аркаима прославился роскошным садом роз, самым прекрасным не только в Сибири, но и в землях Европы, Малой и Ближней Азии. Даже египетские купцы, прибывающие в Аркаим, говорили, что ни в Нижнем, ни в Верхнем Египте такой красоты никто не видывал. Кстати, вон эти сады, за Сынташтой, – парень указал Шурочке на раскинувшиеся за речкой луга, укрытые колпаком голубого тумана. – Сады спрятаны от ветров и неумолимого солнца энергетической плёнкой, что даёт удивительную силу растениям, особенно цветам. Так вот, слухи по всей земле расползаются гораздо быстрее дуновений ветра, и многие чужестранцы отправлялись в Аркаим, чтобы обучиться флористике и почувствовать пленение красоты.

– Вы знаете, что такое флористика? – округлила глаза Шура.

Эвон кивнул, как ни в чём не бывало, и продолжил:

– Из Гипербореи ко двору Артоса как-то прибыл сам Аполлон, который давно прославился игрой на лютне и сумел обрадовать нашего царя своим искусством. Аполлон оставался недолго в Аркаиме, потому что отсюда хотел отправиться в Месопотамию, на Крит и в дикие, ещё не совсем обжитые края Аттики, где когда-то поселились выходцы из Аркаима.

Артос был благодарен Аполлону за музыку и подарил гостю понимание красоты цветов для того, чтобы выходец из Гипербореи смог передать Аттике знание красоты. И всё было бы хорошо, если б из той же самой Месопотамии не нагрянули в гости к Артосу шумеры.

В Аркаиме никогда не любили гостей с воинственным агрессивным настроем, а прибывшие шумеры были именно такими. Решив с порога поразить царя Десяти Городов своей исключительностью, гости выставили вперёд своего музыканта, козлоногого Пана. Но тот, при всём виртуозном владении лютней и свирелью, не смог превзойти искусством Аполлона.

Артос высказался об этом честно и бесхитростно, но гости, к сожалению, обиделись. Они прибыли в Аркаим не для проигрыша, а для победы над колыбелью человечества. Шумерские воины никогда не слышали настоящей музыки и не представляли, что на земле найдётся исполнитель лучше, чем Пан. Желчь обиды их захватила настолько, что они отказались посетить удивительный сад царства Десяти Городов и с первыми лучами солнца покинули Аркаим.

Царь Артос проснулся от звука походных рожков, прозвучавших на пустынных улицах города в этот предутренний час. Гости демонстративно покидали Аркаим, даже не попрощавшись с владыкой этого удивительного царства.

– Что ж, вольным – воля, а обиженным – обида, – прошептал царь и почесал себя за ухом, потому что голова безумно чесалась.

В следующее мгновенье царскую опочивальню пронзил крик ужаса, который разносился далеко и долго по коридорам цитадели. Слуги, сбежавшиеся на царский крик, толпились возле дверей, не решаясь войти. Лишь личный брадобрей царя растолкал плечом невыспавшихся слуг и пробрался к дверям в царскую опочивальню.

– Ну-ну! Хватит галдеть, как стадо баранов! – цыкнул он на перепуганных слуг. – Я сам войду к нашему владыке и узнаю, что случилось?! Может быть, царю Артосу всего лишь дурной сон привиделся, кто знает?!

Царский цирюльник и брадобрей Нил считался в Аркаиме чуть ли не самым близким человеком владыке Сибирского царства Десяти Городов, поэтому гомон сразу же утих. Все знали, что цирюльник сможет помочь батюшке-царю и словом, и делом. Брадобрей вдохнул и выдохнул воздух, словно перед прыжком в прорубь, поцеловал на царской двери изображение пятикрылой птицы Сирина, ставшей государственной эмблемой царства, и исчез за дверью.

В царской опочивальне было довольно темно, поскольку оконные жалюзи ещё оставались закрыты, но тонкие лучики утреннего солнца радостно проникали сквозь многочисленные щёлки, разгоняя печальный ночной мрак. В покоях было довольно тихо, будто владыка царства спрятался за балдахином, свешивающимся с потолка над кроватью, и затаил дыхание, словно играл с цирюльником Нилом в прятки.

– Ах, ваше царское величество! – позвал брадобрей. – Вы живы?

Из-за шёлковых штор балдахина не доносилось ни звука, поэтому цирюльник Нил набрался храбрости, отваги, смелости и решил взглянуть на царя. Может быть, тот действительно нуждается в какой-то помощи, и все церемониальные уставы были излишни.

Нил осторожно подошёл к царской кровати, прислушался и, не услышав ни звука, отдёрнул штору. На обширной кровати, застеленной шёлковыми простынями, валялось несколько подушек, одеяло и ещё несколько простынь тонкого полотна, но царя Артоса нигде не было. Цирюльник встревоженным движением руки полностью распахнул балдахин, только владыка от этого не появился ниоткуда и не засмеялся в лицо цирюльнику, радуясь своей проделке.

– Нил!.. – вдруг прозвучал голос царя откуда-то из глубин опочивальни. – Нил!..

Голос раздавался из самого тёмного угла царских палат, где в углу стояла оттоманка. Цирюльник сначала подумал, что на узком диванчике раскидано постельное барахло, однако, на сей раз увидел зарывшегося в эти шёлковые покрывала исчезнувшего царя Артоса.

Неизвестно почему царь сбежал из постели на оттоманку, замотав, к тому же, голову полотенцем, но то, что владыка живой, принесло волну облегчения цирюльнику. Может быть, царю действительно приснился ночью какой-то ужасный сон, вот он и спрятался от гоняющихся за ним призраков.

– Нил! – снова подал голос владыка. – Нил, подь сюда.

Цирюльник послушно пошёл на зов. Похоже, предстоит разбираться с привидевшимся царю видением, ну да это не привыкать! Разбор снов и толкование было для Нила обычным делом. Потому-то он и считался самым близким советником владыки царства Десяти Городов.

– Сейчас разберёмся, ваше царское величество! – бодро и уверенно провозгласил Нил. – Нет такого сна, с которым бы мы не разобрались!

– Это не сон, Нил, – прозвучал дрожащий голос царя из-под намотанного на голову полотенца. – Наверно, шумерские чёрные магрибы[79] потрудились.

– Да все они только что отбыли назад, в свою Месопотамию, – отозвался Нил. – Зачем только приезжали, непонятно? Ведь вчера прибыли, а сегодня уехали, даже не попрощавшись.

– Я знаю, Нил, – снова подал голос царь, но полотенца с головы так и не снял. – Я проснулся от звуков их походных дудок. Ох! Лучше бы мне не просыпаться!

– Что?! Что случилось, владыка?!

– Иди сюда, Нил, сними с моей головы полотенце, – замогильным голосом позвал Артос.

Цирюльник послушно подошёл к оттоманке, осторожно снял с головы царя полотенце и… и невольно расхохотался, то есть заржал настоящим конским голосом. Владыка Аркаима лежал на животе, обхватив голову руками, а из-под ладоней и взлохмаченных локонов выбивались наружу настоящие ослиные уши с прожилками вен, чахлой растительностью и неимоверным количеством вшей, поселившимся в голове. От этого царь временами начинал остервенело чесаться.

– Помоги мне, Нил, – жалобно попросил царь. – И прогони слуг, чтобы не подслушивали под дверью.

Так Нил и сделал. Разогнав толпящихся под дверями слуг, он снова вернулся к царю Артосу, ощупал новые царёвы уши и даже хмыкнул:

– Знаешь, владыка, если бы сам не увидел, никогда не поверил бы! Такого просто не может быть!

– И это говоришь ты? Тьфу, на тебя! – выругался Артос. – Ты, выходец из Гипербореи, владеющий сызмальства семизаветной магией, говоришь такое!

– Нет, нет! – стал отнекиваться Нил. – Ты прав, я всё это знаю. Несомненно, что месопотамские колдуны Демиургов попросили, и они нам такую свинью подкинули! Ой, беда!

– Ой, беда неминучая! – царь чуть было не заскулил, как напакостивший щенок в унисон цирюльнику. – Увидав своего владыку таким опозоренным, весь народ царства нашего вынужден будет проклясть меня и род мой, а это смерть неминучая не только мне, но и царству нашему! И всё только потому, что я сказал ихнему козлоногому Пану, что на лютне играть, ему ещё научиться надо у самого Аполлона! Так они все после этих слов будто кабаны захрюкали, собрались и укатили, даже на наши сады ни глазком не взглянули!

– А зачем же им красота, когда они с тёмными силами знаются? – хмыкнул Нил. – От таких выродков злоба по земле начала расползаться червяками трупными, несмотря на то, что их предки были выходцами из нашей страны. Лучше бы их ещё тогда задавили! Они никогда не поймут, что мы живём со скоростью мысли и не ради того, чтобы что-то отнять и разделить, а ради того, чтобы подарить и радоваться.

– Всё так, – кивнул царь. – Всё так! Но неписаные законы у нас не позволяют прощать даже незаслуженно опозоренного. А если опозоренным оказался царь, то в царстве неизбежно возникнет смута и та же шумерская злоба поселится в сердцах не только наших людей, но и зверья таёжного.

– Ох-ох-о, – согласно кивнул Нил. – Я ведь тоже немного знаком с магией, так что давай, царь, попробуем избавиться от колдовства инородцев. А пока тебе на голове следует носить шапочку из меха лисицы или соболя со множеством складок. Такие как раз во Фригии носят, так что никто удивляться не будет, почему-де наш царь не носит своей шапки. Да потому что заграницей мода такая! Вот и весь сказ!

– Дело говоришь, – кивнул ушастой головой Артос. – Ты мне и, словом и делом помогаешь. Ныне же утвержу создание тайного царского приказа «Слово и дело», где ты верховодить будешь. Запомни, этот приказ получит большую власть, но всё же чуть поменьше царской, не обессудь. Людишек сам наберёшь. Вот только никто и никогда не должен пронюхать о царской болезни! Узнает кто – быть тебе посаженным на кол!

Отныне эта позорная казнь тоже вступает в силу. Ну, а пока пошли гонца в Аттику, чтобы разыскали там Аполлона. Он-то знает, как избавиться от шумерской проказы. Пока гонец вернётся, сам что-нибудь придумай. Авось действительно твоё знание магии нам не помешает…

Вот так и появился на Руси тайный приказ «Слово и дело», служителей которого людишки боялись, как чёрт ладана. Но первый воевода этой службы, бывший царский цирюльник Нил, от природы был большим говоруном. А тут ему на голову такая восхитительная тайна свалилась! Нил жестоко страдал от хранения невероятного секрета, раздувался от нетерпячки и несколько раз чуть не выплеснул клокотавшую в нём тайну наружу, особенно после кружки-другой хмельного мёда.

Но Бог пока хранил воеводу от посягательства на царскую честь. Только посланные за Аполлоном пока ещё не возвращались, а у самого Нила не хватило знаний магии для избавления от страшной болезни. Зато бушевавшая в нём страсть словоблудия всё сильнее и ощутимее захватывала сознание воеводы, не давая ему ни вздохнуть, ни охнуть.

Однажды, не в силах больше противиться бушевавшей в нём тайне, Нил отправился к Сынташте, выкопал на берегу реки ямку и, содрогаясь всем телом от облегчения, выговорился в неё до истощения. Только когда ночь свалилась на землю, а вокруг Аркаима уже пылала охранительная черта, Нил присыпал и утрамбовал землю. Он наивно думал, что, оставив секрет в земле, избавится от него.

К тому же, слова мучившей тайны, которые выговаривал Нил в ямку, слышал прибрежный камыш. И уже ранним утром слухи о том, что произошло с царём Артосом, расползлись по всему царству Десяти Городов, приукрашенные, досочинённые, умноженные. Последовавшие за «верными» слухами нехорошие смуты не заставили себя ждать. Поэтому царь Артос исполнил своё обещание и цирюльник-воевода Нил был посажен на кол, прямо на площади в цитадели перед собравшимися сюда жителями Аркаима.

С тех пор эта казнь приобрела на Руси силу закона, а царь Артос, так и не дождавшись Аполлона, пошёл в тайгу, подстерёг в урочище властителя медведей Богала, убил и выпил его кровь. Уши царя Аркаима стали прежними, но сам он тут же погиб, потому что никакой человеческий организм не вынесет вкуса священной крови и никакой властелин уже не может быть царём-святотатцем.

Эвон замолчал, а Шура ожидала, что на этом сказание встретившего её юноши не кончится, потому что рассказывать он умел.

– Но вы всё-таки не сказали, в какой точке Руси находится свежесказочное царство? – решила, наконец, Шурочка прервать затянувшееся молчание. – Надеюсь, не за Иорданом?

– Нет, Русь давно уже находится под омофором Богородицы, – уверил её юноша. – Только во всех временных петлях эта страна стала самой приемлемой для нас. Аркаим одним из первых городов был построен на юге Рипейских гор.

– Вы сказали, что Сибирская страна «приемлема для нас», – уточнила девушка. – Интересно, для кого?

– Я уже рассказывал, – поморщился Эвон. – Наши предки жили в Арктиде, материке, когда-то находившимся на севере планеты. Его в разных странах называют по-разному. У нас, в Сибири, чаще всего Гиперборея, а в Египте и Передней Азии – Атлантидой. Поживёте, увидите. А то бишь, не слышала даже об Аркаиме, фактической колыбели человечества. Именно оттуда из Гипербореи, а потом и от нас началась миграция народов по всем землям.

С этими словами он отвернулся от пришелицы, изображая презрение. А с чего бы ему быть? Шурочка наоборот, старалась не обижать своей недалёкостью встретившего её умненького Эвона. Неужели она обязана знать давно забытую потомками историю Государства Российского? Или куда переселялись асы, русы и другие народности?

А тут? Славяне, блин, непроходимые, претендующие на почтительную любовь потомков только за то, что они чуть раньше жили! Интересно, что этим «древлянам» и «полянам» может быть известно о Любви, тем более Божественной Любви? Ведь не достаточно на свет родиться, а важно подарить этому миру часть умения любить, радоваться, прощать и терпеть ближнего. Именно этому до сих пор ещё не могут или не хотят научиться живущие на нашей планете.

Сохранившиеся у них воспоминания о погибшем уже материке не являлись чем-то очень уж заслуженным. Ведь Арктида или Атлантида тоже почему-то затонула? Может быть, предки этого Эвона могли погубить не только целый континент, а и всю планету. Недаром ось Земли сейчас находится в наклонённом состоянии по отношению к оси вращения!

И это неслыханное царство Десяти Городов. Всё здесь было настоящее … или не настоящее?.. что происходит с Шурочкой именно сейчас, а не в прошлом? Даже юноша выглядел как Адамантовый херувим – поскольку вдруг просиял алмазным светом. Этот свет заставил Шурочку невольно перекреститься, и юноша увлек гостью или новую подружку в возвышающееся над холмом строение.

Шура ожидала, что сооружение похоже на необыкновенный дворец или замок, окажется необычным. Однако она не представляла всей сущности здания, всей его неотвратимой грациозности при взгляде изнутри. Это было не просто строение. Вблизи подтвердились догадки о глине соединяющей деревянные столбы, архитектурной красотой своей ничуть не уступающие всем известным сооружениям будущей Европы.

Здание, хоть и грандиозное, оказалось очень уютным. Узорчатые стены играли всевозможными бликами. Даже дерево переливалось красками, будто солнечные зайчики прыгали по стенам, хотя ни яркого солнца, ни внешних, ни внутренних фонарей не наблюдалось. В довершение всего тонкий запах жасмина пронизывал всё пространство.

Здесь повсюду чувствовалось исходящее от спиральных колонн, резных стен, даже от купольной крыши, похожей почему-то на апсиду, доброе и ласковое отношение к любому, оказавшемуся внутри. Будто диковинные стены царского дворца владеют той таинственной Божественной Любовью, тем удивительным неповторимым запахом, той непередаваемой словами аурой, которую человек в Шурочкином мире получает лишь иногда, как редкую благодать Всевышнего. Но почему? Что здесь благодать нашла? Или просто вся остальная планета и всё будущее земли к этому восхитительному чувству просто не готово?

– Почти не готово, – ответил юноша на её мятежные размышления. – Строители должны заново создавать космос, как было прежде и будет в грядущем.

– Вы проникаете в мои мысли? – Шура обиженно поджала губы.

– Просто отвечаю, – ничуть не смутился парень.

– Так зачем же всё остальное население земли существует, живёт, то есть будет жить? Для страданий? Для безвозвратных утрат? Для слёз? – решилась спросить девушка. – Для вечной делёжки отнятого и награбленного? Ваши потомки будут оправдывать себя за убийство, и создавать «справедливые» законы для подчинения слабых и для успокоения собственной совести?!

– Всегда важно не подменять душевные страданья взамен дарованной Любви Всевышнего, – услышала Шура фразу, прозвучавшую откуда-то сбоку, вернее, из-за спины.

Оглянувшись, она увидела людей, заполняющих помещение, которые входили сюда просто сквозь стены и даже появлялись из колонн, разбросанных по всему залу. Видимо в этом городе существовал особый способ перемещения в пространстве. Одеты пришедшие были в такие же хитоны, как у встретившего её юноши с небольшой разницей разноцветия. Но среди вошедших и входящих не было ни одного мужчины преклонных лет, навроде старца Николая Гурьянова, что приезжал на Валаам только ради встречи с Шурой.

Тем не менее, лица у всех сияли добротой, в пронзительных взглядах читалось какое-то ласковое доброе понимание собеседницы. Ей стало даже неудобно разглядывать наполняющих помещение людей, но женское любопытство всё же брало верх.

– Это жители вашего таинственного города? – спросила Шурочка у стоявшего рядом юноши. – То есть, сначала прятались, теперь показались?

– Некоторые прилетели сюда из других городов, чтобы встретиться с потомком, – бесхитростно ответил Эвон.

– Чем же я так интересна?

– Просто вы из будущего, – объяснил юноша, только что подошедший к ним. – Но здесь важно другое: скоро вы сможете передать нашим потомкам нужные для них знания. Ведь человек послан на землю совсем не для удовлетворения тела и приобретения философского мудрствования.

– А для чего?

– Недавно вы сами себе ответили на этот вопрос, и хотите найти подтверждение в нас? – усмехнулся Эвон. – Что ж, извольте. Господь изрёк Своим святым Словом: «Растите в рост и размножайтесь во множество, вы все мои создания и творения; и пусть тот, в ком есть разум, знает, что он бессмертен и что причина смерти есть тёмная любовь, и пусть он знает всё сущее. Когда Бог сказал, что Пронойа,[80] с помощью Судьбы и строения кругов, наладила связи и установила поколения. И все существа расплодились, каждый согласно своему виду, и тот, кто познал себя самого, достиг совершенного Блага, избранный среди иных; но тот, кто по заблуждению любви, лелеял тело, тот существует, блуждая во мраке, преданный ощущениями страданиям смерти».[81]

– Вы построили город, чтобы предаваться изучению Слова Божия? – удивилась Шура. – Неужели философия так важна, что надо ради этого забывать всё остальное?

– А что вы называете «всем остальным»? – спросил девушку ещё один из пришедших во дворец мужчин.

Шурочка не нашлась что ответить, да и не успела, поскольку услышала ещё одно любопытное высказывание:

– Аркаим – одна из точек познания, он создаёт вокруг себя многоплановые миры, соединяющие прошлое и грядущее. Совмещение времени и пространства в нашем сознании обеспечивает устойчивость, каждой личности и всего общества на всех витках временного развития.

– Это ты должна понять здесь, сейчас и сама, – перебил собравшихся один из подошедших. – Знания не черпаются из умных книг, ими нельзя поделиться, научить. Каждый человек должен понять происходящее сам, открыть для энергии душу, жить в ней, но не для неё.

– Познай себя – познаешь Бога? – вспомнила Шура высказывание старца Николая. – Но, познавая себя, не зацикливайся только на себе, ибо человек погибнет в одиночестве без существующего мира.

– Примерно так, – закивали окружающие Шурочку мужчины.

«Познай себя – познаешь Бога. Чушь несусветная. Обращаясь только к себе, мы отворачиваемся от Истины, которая и есть Господь. А, обращаясь к внешнему опыту, теряем своё внутреннее „я“. Вот и весь сказ» – вдруг всплыли в памяти слова старца, но Шура тогда не совсем поняла мудрость, да и не до того было.

Стоящие вокруг пришедшие горожане, видимо, уловили бродившие в голове гостьи мысли, заулыбались, одобрительно закивали.

– И в вашем времени некоторые понимают, для чего этот мир, что надо в нём делать, – произнёс один из пришедших.

– Но как, познавая себя, можно познать Бога? Как, познавая внешне существующего Бога – познать себя? – голос девушки даже перерос в душевное возмущение. – Как можно, не отделяясь от внешнего мира, познавать себя и наоборот?

Сознание гостьи переполнилось противоречиями, хранящимися там, в запасном состоянии, но не объявляющимися до поры. А сейчас… сейчас она готова была согласиться с обеими противоположностями и тут же от них отказаться.

– Ведь не могут же обе мысли быть правильными? – девушка наглядно соединила ладони и тут же разорвала. – Истина должна быть только одна!

– А сколько на планете полюсов, помнишь? – послышался из толпы собравшихся риторический вопрос.

Этот вопрос прозвучал, как соблазнительное соглашение с ересью, но Шурочка не особенно поддавалась на такие уловки.

– А сколько Богов в этом мире, помните? – взъерепенилась девушка. – Или скажете, что один на небе где-то, другой – князь воздушный, и что обоим попеременно поклоняйся, так что ли?

– Ты не поняла, – попытался объяснить рядом стоящий Эвон. – Всевышний, несомненно, один, скоро Он явится в ваш мир, но не Сам. Придёт Его Сын, к которому на плечо из поднебесья опустится голубь во время Крещения в Иордане, то есть Дух. А это и есть ипостась Святой Троицы.

– Три в одном? И вошь отправилась гулять! – хмыкнула Шура.

– Какая вошь? – искренне удивились стоявшие вокруг аркаимцы.

– Вошь энд гоу, как говорят у нас торговцы разными заграничными безделухами. Реклама у них такая, – ехидно скривилась Шура. – Три в одном. А у вас тоже всё в один флакон сливается: Отец, Сын и Дух Святой – и никак иначе! Это и есть исключительная Истина?

Шурочкино кощунство выползло в свет независимо от её разума и сердца, будто ядовитый язычок у неё превратился на мгновение в раздвоенный змеиный. Скорее всего, изображённому когда-то на иконе аггелу не хотелось отпускать просто так на свободу свою создательницу.

Невоздержанность гостьи сразу отразилась в окружающем пространстве, которое независимо от воли собравшихся принялось сворачиваться и проглотило девушку, как лягушка проглатывает противно зудящего комара. Наиболее запомнился девушке повсюду переменившийся запах, будто от произнесённых ею слов нарушилась не только аура энергетики, но и всей атмосферы планеты. Последнее, что ей удалось услышать, это коллективный вопль аркаимцев:

– Господи! Прости её, не ведает что творит!

Воздух вокруг стал вздыбливаться чешуйчатыми вихрями, как миниатюрные смерчи в жаркой пустыне, пространство колыхнулось, всё стало исчезать, размываясь, словно кадры неизвестного кинофильма. Шура тут же поняла, что буря вызвана её словоблудием, кощунством против Троицы, но было уже поздно. Рухнувшие стены здания превратились в потоки мутной вонючей воды, слизавшей болтунью из далёкого прошлого и вынесшей её на поверхность где-то ещё, но уже далеко, в другом пространстве-времени, к тому же похожую на грязную вонючую кикимору, хозяюшку смрадного болотца.

Мысли возвращались к ней обрывками, но одно Шуре было понятно: если никто не спасёт, непременно настанет конец в смачном запахе сточных ям. Неужели Божье наказанье? Где же тогда Его всепрощение?

Шуру крутило в клоаке вонючей воды перемешанной с грязью, словно мусор на взбунтовавшейся в половодье реки. Она ещё пыталась как-то выгрести к недалёкому берегу, но руки с каждым движением перехватывал опустившийся на смрадную воду холод. Ноги свела судорога, кровь разрывала сердце и виски, в глазах уже плавали разноцветные круги. Девушка понимала, что ещё секунда, и она никогда уже не сможет выбраться из этого подмороженного пахучего болотного дерьма.

– Господи, помилуй! – только и смогла выдавить сквозь обледеневшие губы тонущая.

В следующий момент она увидела то ли над головой у себя, то ли в памяти всплыл образ Богородицы, встречающей её на ступеньках храма.

– Царица моя Всеблагая, – пискнула Шура, – Надеждо моя, Богородице! Приятелище сирых и странных Предстательнице! Скорбящих Радосте, обидимых Покровительнице, зриши беду мою, зриши мою скорбь. Помози ми, яко немощной…, – откуда-то всплыли слова молитвы в почти отключившемся сознании. Но они оказались ко времени. Образ Богородицы не испарился из памяти. Наоборот. Шура почувствовала, как судорога перестала скручивать руки и ноги и стало легче дышать. В следующий момент зловонные водяные струи выкинули её на берег. Она оказалась вблизи того же голубого камня на том же песчаном берегу, смрадно пахнущая болотным илом, сероводородом и чем-то ещё довольно-таки противным. Только в каком времени девушка сейчас находилась?

– Кузьмич! – только и сумела прохрипеть Шура, не надеясь даже, что тот её услышит. Но где-то вверху послышался прокуренный голос церковного старосты:

– Господи, помилуй!

Вскоре под обношенными старенькими «прохорями» Михаила Кузьмича заскрипел песок, резво семенящего с обрыва к выплывшей утопленнице. Оказавшись рядом, он первым делом набросил на пострадавшую свою кожаную курточку. Шура не могла ещё разлепить грязных век, но почувствовала вкусный запах кожи, приправленный бензином кузмичёвского «броневичка». И один этот запах благовестил о не совсем ещё утраченной жизни. Как Михаил Кузьмич выволок её на обрыв, как довозил домой, Шура уже не помнила. Сознание опять отключилось, что бы всё-таки сохраниться в голове безответно глупой хозяюшки.

Глава 14

Деревянный потолок был недалеко перед глазами. Подогнанные одна к другой широкие аккуратно обструганные доски явно вещали, что это деревянный дом. Скорее всего, сельский. Почему? Да потому что под спиной у Шуры чувствовался не диван, не тахта, даже не кровать, а горячая очень твёрдая поверхность. Это могла быть только настоящая русская печь. Тем более, что деревянный потолок был довольно близко, можно даже дотянуться рукой. Только ни рукой, ни ногой Шурочка пошевелить не могла. Она не была ни связана, ни спелёната, но тело почему-то отказывалось слушаться своей хозяйки, будто объявило лежачую забастовку.

Девушка совсем недавно очнулась в этом месте и старалась угадать – где находится? Что с ней случилось? Укрыта она была плотным, но колючим одеялом, под головой жесткая подушка. Вокруг никого из живых. Даже кошки. Почему в голову пришла именно кошка, неизвестно. Наверное, в таком доме с настоящей русской печкой обязана жить какая-то котовасия.

Шура скосила глаза в сторону. Невдалеке от горячей лежанки красовались обструганные, но некрашеные доски, скрепленные вместе и ещё ближе подтянутые к деревянному потолку. А прямо с потолка свисали пучки сушёных трав, полыни и лука. Даже запах оттуда доносился настоящий травяной и оживляющий не только исковерканную душу, но и сознание.

– Полати! – догадалась Шура, и уже смелее принялась осматривать приютившее её жильё.

Она действительно находилась в деревенской избе. Более того, лежала на настоящей печке! Горячей! Значит, кто-то её истопил. А кто? Шура попробовала сесть, но боль в позвоночнике убедила запечницу пока не подыматься. Недаром ведь, тело не слушалось, словно что-то чужое, незнакомое. Оставалось ждать, когда покажется всё же кто-нибудь из живых, да объяснит хотя бы, как тут она оказалась, и что произошло?

Ждать пришлось не очень долго. Скоро на крылечке, потом в сенях раздались человеческое топанье, сопенье, кряхтенье, и в избу ввалился мужик в кожанке, от которой сразу по избе разлились бензинные запахи. Шура смотрела на вошедшего из-под опущенных век, боясь пошевелиться. Кто он? Вроде бы она видела его раньше, только вот где?

Мужик прошёл в избу, не обращая внимания на лежащую запечницу, повернул куда-то за угол, вероятно, к заслонке, укрывающей печь, потому что принялся греметь металлической и глиняной посудой. Шура почувствовала, что эти горшки да кастрюли сразу же пробудили в её сведённом от голодухи животе вожделенные спазмы. Она даже закашлялась. Мужик выглянул из-за угла.

– А, очухалась-таки! – радостно проворчал он. – Вот и хорошо. Значит, дело идёт на поправку.

Шура повернула голову к хозяину хаты:

– А вы кто будете?

– Здорово живёшь! – удивился мужик. – Совсем, поди, память-то отшибло?

Шура не знала, что и ответить, поэтому мужик понял свою правоту и не стал больше томить больную неразберихой. Он ближе подошёл к лежащей на печке девушке.

– Да Кузьмич я, Михал Кузьмич, – пробурчал он, поглаживая бороду. – Признала что ли? Аль опять никак не вспомнишь?

Шура нахмурилась, пытаясь вспомнить, но память пока не включалась. Наконец, девушка снова повернула лицо к Михаилу Кузьмичу и виновато улыбнулась.

– Да, матушка, ты совсем плоха. Лежи-ко, лежи! – скомандовал он, увидев, как Шура снова попыталась подняться на печи. – Тебе вставать-то пока рано. Щас я тебе бульончику дам, авось и лучшее будет.

С этими словами мужик вернулся к кастрюлям и принялся снова их мучить. Но скоро вернулся, держа в руках большую глиняную кружку с нарисованной на боку еловой веткой. Встав на приступок у печи, он одну руку просунул под голову Шуре, чуть поднял её, а другой принялся поить запечницу из кружки. Там оказался вкусный куриный бульон, который живительной волной проникал в женское тело, обещая поправку и, самое главное, возвращение памяти.

Напоив Шуру, мужик снова вернулся к печке, снова загремел кастрюлями, но запечница его уже не слышала. Животворный куриный бульон тут же нагнал сонное состояние. Откуда-то доносилось кастрюльное звяканье, но с каждой секундой всё слабее и слабее. Остался только запах. Запах полыни, мелиссы, мяты и крапивы. К ним присоединился ещё какой-то цветочный аромат, но это, скорее всего, уже было из просыпающейся памяти.

Мужик ещё раз вернулся к Шуре, увидев, что она уже отключилась, довольно кивнул:

– Ну, щас поправляться будешь, слава Богу. Ишь, как тебя разморило! Ну, да Господь не оставит…

Шура спала, не реагируя ни на что без снов, без чувств. Наверное, это было физиологическое восстановление организма. Во всяком случае, когда она на следующий день проснулась и попробовала сесть, свесив ноги с печки, у неё это получилось гораздо лучше, чем накануне. Однако слезть сама она ещё не решилась. Пришлось сидеть, пока не вернулся Михаил Кузьмич. Ввалившись в избу, он обнаружил проснувшуюся Шурочку и обрадовался.

– Ну, вот тебе уже лучше. Слазить будешь?

Шура молча кивнула. Тогда он подхватил её на руки и осторожно опустил на пол. Шура обнаружила, что одета в женскую ночную рубашку, но гораздо больших размеров.

– Ты чего удивляешься? – осведомился Михаил Кузьмич, заметив, что Шура осматривает себя с удивлением. – То ночнушка жены моей, в чё тебя ещё одевать-то было?

Память уже начала потихоньку возвращаться. По крайней мере, она уже предметно вспомнила поездку к голубому камню, и даже приключение в Аркаиме. Только что всё это значило, Шура ещё определить не смогла. Осматривая себя, она заметила, что вонючая болотная грязь, сковавшая её тело предсмертным холодом, исчезла. Потрогав копну волос, с удивлением отметила, что волосы тоже чистые.

Кузьмич, наблюдая за Шурой, усмехнулся:

– Да чистая ты, чистая, уж не волнуйся так.

– Кто ж меня вымыл? Жена твоя?

– Бог с тобой. Скоро пяток будет, как я бобылём живу. А жена преставилась, Царство ей небесное.

Шура догадалась, что её омыл сам Кузьмич, и покраснела.

– А вы её до сих пор любите?

– Да чё ты о любви-то знаешь, болтушка? – мотнул головой староста. – Чего она такое: Жалость? Сострадание? Боль? Понимание? Терпение? Собственничество? Обладание? Или всё это вместе взятое, плюс ещё косой десяток определений? Это, милая моя, возможно, коль чувство является целью какой. Но когда человек живёт понятием Христоцентричности мира, то Любовь становится процессом, философией и даже самой жизнью. Поняла?

У Шуры от такого постулата даже закружилась голова, а Кузьмич, глядя на неё, усмехнулся:

– Да ты за стол-то садись, в ногах правды нет. На стуле вон свитер лежит, надень пока.

Нацепив огромный свитер, Шурочка с удовольствием опустилась на стул, так как стоять было ещё не слишком ладно – болел позвоночник. Видимо, в водовороте ударилась о подводный камень или мощный поток времени сам постарался намять кости путешественнице.

– Ты, милая, трое суток на печке провалялась, лихоманку от камня подхватила, – сообщил Кузьмич. – Да и озеро у нас чистое, а там, у берега шибко много грязи было. Чё случилось-то?

– Михал Кузьмич, ты об Аркаиме слыхал? – задала девушка встречный вопрос.

– А как же. Святой город, – кивнул староста. – Он подле Магнитогорска на реке Сынташта. Его в конце века астроархеологи из Екатеринбургского университета откопали. Один из них, Быструшкин Константин Константинович, сразу стал известен на весь мир. Шутка ли, Аркаим был уже на земле ещё за пять тысяч лет до Рождества Христова!

– Екатеринбург, Магнитогорск знаю – это Южный Урал, – кивнула Шура. – И больше ничего. Ни о каких археологических находках не слышала. И причём тут ваше Плещеево озеро и Южный Урал?

– Да тебя, поди, камень туда отправил. Так ли чё ли? – усмехнулся мужик и покачал головой. – От него не убудет, такие выкрутасы со временем делает, что мало не покажется! А ты, значит, в прошлое прокатилась? Дела-а!

Шура кивнула, подтверждая догадку. Поэтому подняла глаза на старосту, ожидая продолжения рассказа про археологическую диковинку, но Кузьмич сидел какое-то время молча, вспоминая историю. Поглядывая на него, Шура принялась за картошку в мундирах, выставленную хозяином на стол для трапезы. Кузьмич увидел, как Шура уплетает варёную картошку, и глаза его округлились.

– Ты чё? – воскликнул он. – Мы ж не молились!

Кузьмич встал, перекрестился на иконы, а его гостья, торопливо проглотив откушенный кусочек горячего, обжигающего язык картофеля, встала позади и тоже перекрестилась. Прочитав молитву, Кузьмич кивнул Шуре, разрешая начать трапезу, а сам покопался на книжной полке, достал какой-то журнал, сел за стол и довольно долго перелистывал пока не нашёл нужное.

– Вот. Слушай, – голос хозяина принял деловитую строгость. – Нашёл-таки, где про Аркаим сказано:

«Большой Сынташтинский курган, открытый на реке Сынташта в начале 90-х годов двадцатого века, входит в комплекс памятников „Страны Городов“ и датируется пятым тысячелетием до Рождества Христова.

В 1987 году началось строительство ещё одного водохранилища, в 70 километрах от Сынташты, и мы выехали для обследования района затопления. Как и все могучие стройки коммунизма, она должна была начаться в мае, но плотину выстроили за зиму. Когда мы весной приехали, плотина уже стояла, а в середине будущего водохранилища открылся потрясающий вид – укреплённое поселение Аркаим – в совершенно великолепной сохранности.

Такой в археологии просто не бывает! Гораздо позже, в 1999 году, у нас проводилась конференция, и были приглашены западные исследователи-археологи, занимающиеся ранними цивилизациями. Когда мы показали раскопы одного из памятников аркаимского типа, западные специалисты были просто в шоке. На Западе вообще почти нет памятников, которые были бы видны вот так – на поверхности. Есть в Англии или Европе круги, есть менгиры, но первобытный памятник, лежащий в степи в такой сохранности, когда видны дома, видны площади и оборонительные сооружения, а иногда плотины с дорогами – это огромная редкость. Такого не бывает».[82]

Михал Кузьмич отложил журнал и хитро взглянул на девушку:

– Вот такая вот статейка. Здесь ещё кое-какие новости про это, ну да ты сама всё видела. Так что стоят удивлённые археологи, не понимающие моста меж прошлым и будущим, почёсывая себя за ухом.

– А вы про это знаете? – удивилась Шурочка.

– Да так, пришлось, знаешь ли, – нехотя признался староста. – У нас чуть ли не каждый житель знаком с выкрутасами камня. Он иной раз такое замастрячит – всю жизнь помнить будешь!

– Понятно.

Шуре вдруг стало ясно, что Кузьмич знал обо всём заранее, но почему не рассказал?!

– А чё рассказывать-то, – ответил староста на незаданный вопрос. – Надо глянуть: либо примут тамо-ка – либо нет. Тебя-то приняли, хоть и наказали чуток. За язычок, наверное? Он у тебя, как помело болтается, чё уж скрывать-то.

– Вы тоже мысли читаете? – осторожно спросила девушка. Видимо, наказание за лишнюю болтовню пошло ей впрок.

– Да чё их читать? Зачем? А вот твой бабий язык подвёл, – уверенно сказал Кузьмич. – Ты его на Троицу подняла, а знаешь, что ленивые болтуны становятся нищими, это раз; во-вторых, становятся быдлом, дураками, мошенниками; да и Царствия Небесного их лишают. Тоже Троица, только человеческая. Как бы тебе всё оборотом не вернулось. Захотела, понимаешь, в апостолы и языком своим поганым новый догматический закон выводишь: «Осудите, да не судимы будете». С головкой-то всё в порядке? Ладно уж, подымайся на ноги, да езжай на Залиту к старцу Николаю Гурьянову. Пора икону писать.

– Вы и про это знаете?! – ахнула Шура.

– Да чё знать-то, – остро глянул на девушку староста. – Когда старец в августе преставился, то своим богомазам наказ дал, приедет-де Валаамская послушница икону Богородицы писать. А ты единственная из девиц нынче на Валааме проживала. Иль старец не про тебя говорил?

– Отец Николай преставился? – почему-то не могла поверить Шура. – Ведь он же, как раз в конце июля на Валаам приезжал. Я его видела!

– Помяни его, Христа ради, – Михаил Кузьмич достал из шкафчика просфорку и протянул Шуре. А когда та хотела надкусить, прикрикнул:

– Да ты совсем безголовая уже. Потом помянешь, на голодный желудок.

Шура чуть было не поперхнулась, но ничего не сказала. Поняла, что не права. И что предстоит съездить на остров Залиту, где ей помогут написать представшую пред ней Богородицу, воскрешающую Русь, тоже поняла.

Облик иконы, стоящий на вагонном столике, уже засветился, как зеркальное фото, как луч надежды с берегового маяка, как обещание радостной и весёлой жизни, но всё это было не так, как рисовало воображение. И всё-таки необычайный свет облика подчинял, заставлял и разрушал сознание, не спрашивая ни согласия, ни разрешения.

Разрушал? Да, конечно, в этом Роберт был уверен неукоснительно. Уверенность пришла со временем. С нею деньги. Много, очень много. Но что эта бумажная взвесь против свободы мысли?! А мыслить Роби уже не умел – запрещено было. Хозяин на иконе этого не любил, мол, выполняй заданное, а подумать за тебя есть кому. Зависимость между иконой и Робертом возникла беспредельная. Правда, Робик ещё соображал, что делает, даже отдавал отчёт своим действиям, но контролировать этого уже не мог.

Что случилось? Что произошло? Откуда это беспардонное подчинение неизвестно кому? Ну, почему же неизвестно? Сам знаешь, кому служить обязан, жизнью своей обязан, здоровьем, счастьем и благополучием. Мало того, уважают и кланяются. Можно ли увидеть кланяющихся бывшему заключённому? Разве что Роман Абрамович, бывший детдомовец, вдруг ставший мультимиллионером, смог купить себе уважение и то не сразу.

Стоит ли напоминать, кому ты обязан жизнью?

Эти слова всплыли в сознании голубым пламенем онгона, разрушая всех и вся на своём пути, или будто ураганная лента воды, не жалеющая никого и ничего видеть, смывала и разбивала своим напором города, леса и горы. Непрошеные слова сначала приносили пульсирующую головную боль и неприятную оскомину во рту, но всего лишь на секунду. Так было всегда, когда икона напоминала о себе.

Потом следовал кайф. Море кайфа. Роберт окунался сначала в это безоглядно, но подумал как-то: а к чему это приведёт? Какой-то безысходный тупик или тупик безысходности, разве так можно? Но он ничего уже не мог сделать.

За окошком вагона проносились тёмные сплошные лесопосадковые заросли, на фоне вчерашнего неба, ложащиеся угловатой беспрерывной каймой вдоль железнодорожной насыпи.

Робик тупо смотрел в окно, пытаясь выловить из колючей лесополосы ответ на вопросы, бродившие с недавнего времени в его опустевшей голове. Ну, хотя бы один спасительный ответ!! Нет, ничего и никого, как будто он снова оказался без денег, а друзья в такие минуты всегда отворачиваются. Но разве это друзья? Нет, всё в этом мире измеряется только деньгами. Кто придумал эту меру веса человеческой совести? А совесть?! Что она из себя представляет? Или такие понятия существуют только для усмирения безденежной толпы?

По-сути, человек рождается только для того, чтобы пожрать, подгадить, потрахаться, поспать и подохнуть? Известная пятиконечная звезда! Ведь там, в запредельном Зазеркалье, ничего нет! А где же тогда живёт он, глядящий с иконы на вагонном столе? Нет, этот демонический мир, конечно, существует, но где и для чего?

Приехав завоёвывать Москву, Роберт постоянно сталкивался с выходцами из запредельности, но самому коснуться недостижимых тайн ещё не получалось, несмотря на «хождение по головам». Ведь не показав себя в этом мире, надеяться на халявный пропуск бесполезно. Но матушка-Москва не то, что слезам Роберта не поверила, а и сама уже от него чуток всплакнула! Что поделаешь, жизнь такая!

Роберт встряхнул головой, пытаясь избавиться от мучивших его риторических мыслей.

Катюха давно уже посапывала на соседнем диванчике под переливы подвагонных колёс. Надо же, уснула, даже не раздеваясь после принятого за ужином отвального прощания с Новгородом. За столом она пыталась после принятия нормальной дозы горячительного, поражать любимого своим бесподобным знанием жизни и учить обходительности с окружающим миром.

– Робик, ты даже за речью не следишь, хоть не перестаёшь вопить о любви к русскому языку, – менторски ворковала Катюха.

– Что случилось? – скривился Роберт при очередном дурацком замечании.

– Да я постоянно от тебя слышу: Блин! Блин! – при каждом удобном и не слишком случае, – Катюха скорчила обиженную рожицу. – Ты бы ещё и на оладьи матерился!

– У тебя с головкой всё нормально?

– Да ты послушай! – не отставала девушка. – Ведь в этой стране ничего нет своего даже языка. Всё взято откуда-то. А «оладьи» появились от английского «ол райт», разве не знал? Так что в этой стране нам нечего делать. И язык русский нечего выгораживать, его вообще не существует – есть только одна матерщина.

Услышав такое, Робик сначала открыл от удивления рот, потом принялся истерически хохотать. Он извивался на стуле червяком, пока не свалился прямо под стол. Катерина сначала терпела его хохот, потом нервно взвизгнула:

– Да заткнись ты, козёл! Поговорить с тобой ни о чём нельзя!

И с удовольствием пнула его, пытаясь востроносой туфлей угодить чуть пониже живота. К счастью, у неё это не получилось. Робик перестал ржать и, вытирая слёзы, выполз из-под стола.

– Дура! – ласково обратился он к Катюхе. – Эту «пулю» я придумал, и ещё в школе по Одессе пустил. Надо же, по всей России разнеслась!

– Ты?! – изумилась девушка. – Врёшь! Врёшь!

– Не хочешь – не верь, но это я, – величаво кивнул Роберт. – Иначе я бы так не расхохотался. Над кем хохотать?

Если бы не Катерина, эта новая пассия, Робик никогда бы не ринулся в опасное приключение посетить снова непокорную и непокоряющуюся столицу. Слишком много с давних времён гуляло по Москве неприятностей, с которыми связываться, в общем-то, не хотелось. Правда народу в городе тоже хватает, недаром он превратился в мегаполис, поэтому нежелательных встреч можно было не опасаться.

Однако случаются в Москве иногда вещи удивительные, загадочные и даже необъяснимые. Какой москвич, например, не может похвастаться неожиданной встречей с приятелем где-нибудь в первозданной толкучке или просто в метро? Именно там возникла поговорка, ставшая законом для всей страны: «Москва тесна!».

Пошлые дежурные фразы с такими же дежурными улыбками всегда вещали именно те, которых судьба столкнула носами, и которые тут же обсуждали на все лады пикантное приключение. А Робику ни с кем из них встречаться не хотелось. Тем более с позапрошлогодними жёнами, с которых непосредственно взималась плата за кратковременное замужество. Особенно в этом отличилась Шурочка – клёвая телка, в общем-то, но уж слишком помпезная, авантажная и… талантливая. Таких всегда полезно наказывать, а эту можно было поставить на многое, но хватило с неё портрета, который стоял на столе и таращился на Робика прозрачными глазками.

– Что уставился, сучий потрох? – взвился было Робик, но бешенство исчезло в момент.

Появилось чувство вины и безысходности. Всё-таки на портрете был изображён хозяин. Хозяин этого мира! Такое сразу понять было попросту невозможно, не пообщавшись с иконой. Но когда поймёшь, когда сообразишь, как ничтожен человек в своей вечной погоне за благими благами, которые приходят иногда через обыкновенный бумажный рубль, и что всем владеет инфернальное существо, улыбающееся с иконы, то поневоле задаёшься вопросом: а зачем это всё?! Кому своей жизнью ты принёс пользу, и какую?! И сможешь ли хоть что-нибудь, кроме той пятиконечной «П»?!

Морганический муж, которым работал Робик в самом начале своей гонки за бумажными дензнаками, бесследно исчезал в любом городе и от любой претендентки вместе с приличной суммой денег, оставляя невесту горевать и глядеть в окно – не вернётся ли? Поэтому сейчас в Третьем Риме было бы очень даже не к месту встретиться с кем-то из позапрошлогодних любимых и не очень любимых морганических жён.

Надо сказать, что с подарком изображённого Шурочкой портретика финансовая проблема практически исчезла. Но иногда Телёнок сам доставал икону хозяина, ставил её перед собой, потом долго смотрел. Любовался. Благоговел. Как избавиться от этого, Робик не знал. Да и хотел ли? Потому что виртуальное общение с хозяином каждый раз давало Робику необходимый энергетический импульс.

На соседней полке всхрапнула Катюха. Эта дура тоже была бросаемой, как сотни до неё, как сотни будущих искательниц принцев. Но расставание должно произойти в будущем, хотя бы потому, что эта сексуальная тёлка ещё не разонравилась Телёнку. Тем более, приносила доход. Только вот совсем недавно обуяло девицу желание пошляться по Москве. Далось же ей это?! Ещё одно-два таких несовместимых желания и придётся оставить её оплакивать неожиданное семейное расставание.

Роберт полез в свой многодумный толстый портфель крокодиловой кожи, достал что-то завёрнутое в суконную тряпочку, подержал немного, потом принялся разворачивать. Скоро в руке тускло блеснул огромный тесак. Роби потрогал выгравированные на ручке три шестёрки и взглянул на портрет. Нет, пускай живёт Катюха. Да и не хотелось Роберту становиться мокрушником. А вот господину с портрета хотелось! Он не отказался бы сам всадить тесак в податливое человечье тело и для верности повернуть несколько раз за рукоять! Именно этого добивался хозяин от Роберта, но того не прельщали потоки хлещущей из ран крови. Робик считал себя мошенником высшего класса, поэтому не желал менять профессии.

И всё же в этот раз Катерине удалось уговорить Робика на поездку в столицу. Робика? Ведь он нынче имеет другое имя – Фофан, как прозвал его Катькин братан. Этот мужик из периферийной глухомани был довольно крутым, только такая шибкая крутизна Робику изначально не нравилась. Каким тупорылым братан ни казался, всё ж недооценивать врага не стоило. Он даже кое в чём разбирался лучше многих технарей, что давало честь его природному умению разбираться в достижениях научно-технической революции.

Причём братан начал понемногу въезжать, какая у Робика была специализация в Москве, поэтому он и приклеил Роберту кличку Фофан. Что это значило, узнать пока не удалось, потому что на Катерининого братишку наехали серьёзные ребята с Фэ-эС-Бэшниками на пару и тот, пока не поздно, усвистел в Фатерлянд на всю оставшуюся жизнь. Самое важное, что он не успел поделиться с любимой сестрёнкой своими подозрениями. Уехал по-английски, лишь бы ноги унести из любимой России.

Катька повздыхала вначале, шутка ли?! – остаться посреди огромной страны без заступника! Но вслед за братишкой не поехала: под рукой у неё был Робик, да ещё имелась отвальная работа – разводка лохов в казино. Этим Катерина владела профессионально. То ли по жизни ей в карты везло, то ли фарт на игру был, только все постоянные посетители игорного заведения с ней за зелёный стол не садились.

Катерине самой не интересно было разводить местных, да и что толку в постоянных постояльцах? Всегда по мелочи играют. А вот заезжие новенькие, ухватившие наживку, могли продуть всё, что ни пожелаешь. Катька, мило улыбаясь, сдавала карты и подкидывала денежного червячка. После послушного заглота посетитель намертво замерзал на крючке, а иногда и сам соглашался сыграть роль живца.

Характер партнёров в игорном заведении просчитывался индивидуально, мало ли у кого какие стремления проиграться! А у Катерины распознавание клиентов получалось само собой, и она чуть ли не мурлыкая от удовольствия поигрывала с клиентом, как видавший мышиные виды кот. Игра становилась оригинальной, даже обворожительной, только заканчивалась всегда одинаково. Катя, улыбаясь, сгребала фишки, при этом советовала живцу приплывать снова, что-де в будущем обязательно повезёт.

Робик решил раскрутить Катюшу на денежно-биржевую игру – риск меньше, а бабки хорошие, но она пока что не реагировала. Что тут поделаешь? Всё-таки у Робика на это были свои соображения: не существует женщины, какую нельзя уговорить, есть только не умеющие уговаривать. Поэтому он пока затаился и ожидал, когда наступит его игра, которая обещала оказаться особой. Такое ожиданье зажигало, увлекало, требовало жертвенных мук и наполняло всё существо адреналином.

Именно жертвой, то есть жертвенной мукой была для него сегодняшняя поездка в столицу. Катерина со вкусом отсыпалась перед будущими приключениями, и Робик завистливо смотрел на неё. Безмятежный сон девушки, где она, несомненно, весело гуляла по Москвабаду, не обращая внимания на заполнивших столичные улицы и переулки многочисленных «мусульманцев». Почему-то у Катерины они всегда пользовались особым вниманием. Это у ревнивого Роберта вызывало интуитивное чувство зависти, захлёстывающее здравый разум.

Катерина, конечно, знала во что превратился древний русский город стараниями новых русских демократов, не успевших продать заграничным купцам разве что Московский Кремль, и то только потому, что такую махину быстро не разобрать по кирпичику и не вывезти тайком под видом реставрационных работ.

Однако Катюша не знала, что погоняло в местах не столь отдалённых, у Робика было особенное – Шака.

Это случилось давным-давно, чуть ли не до исторического материализма. Роберт, как миллионы таких же искателей счастья, отправился покорять столицу, бывшую тогда ещё обыкновенной Москвой. Что ни говори, а Москва слезам не верит – видимо, так было и так будет впредь. В общем, не пригодились Роберту начальные мошеннические навыки и его устроили аж на три зимы подумать, как пойти на свободу с чистой совестью, а заодно и закончить мошеннические университеты.

Посетившая его государственная уголовная проблема должна была кончиться на ту пору довольно-таки удобно: оставшийся последних пару лет от продиктованного прокурором срока провести на «вольном поселении». Вольным оно называлось, как водится, визуально, но по сравнению с зоной это было возвращение к жизни.

Роберту, то есть Шаке повезло ещё и в том, что его на поселении взяли в «семью», поэтому некоторые вольности сходили запросто с рук, и даже можно было «качать права». Всё бы хорошо, но рогатый на то и рогатый, чтобы следить за непокоем, особенно на российских зонах. Робик с детства страдал перманентной клептоманией и ничего не мог с этим поделать. Тем более такой выпендрёж среди заключённых болезнью не считался. Здесь всё называлось гораздо проще – крысятничеством.

Застуканного на месте обшаривания тумбочки воришку опускали на какое-то время лицом в унитаз и отпускали. Конечно не из зоны, не из поселения и даже не из жизни. На всё это не стоило бы обращать внимания, если бы Роберта как-то раз самого не застукали. Поскольку он принадлежал к «семье», сразу его опускать не решились, зато тут же окрестили Шакой, то бишь Шакалом.

Впереди ожидалась серьёзная разборка и, пока не поздно, надо было уходить из поселения насовсем. Что ожидается, если поймают, Шака не думал, да и некогда было. А выбирать не приходилось: здесь самый центровой закон – люпус люпус эст.[83] Или «люпус люпуса съест». Как ни говори, получается одно и то же. Пришлось срочно срываться по тундре, по железной дороге…

Шака без особых проблем добрался до Сыктывкара и без тех же проблем свалил в Одессу. Но путь лежал опять же через Москву. Казалось, этот город наши предки затем и отстроили, чтобы мимо никто не проезжал. Попавшаяся в вагоне-ресторане попутчица оказалась тоже москвичкой и была довольно ласковой, но очень уж ласковой. К таким ласкам Шака с давних пор чувствовал патологическое отвращение.

Пришлось с попутчицей на несколько дней в Москве зависнуть. Женечка, так звали москвичку, была очень довольна добычей и уже распоряжалась послушным Робертом, как собственным агнцем, который скоро сам согласится на заклание. Первым делом Женька решила закрепить разгорающийся роман в «Метле» на Арбате, где всегда можно просто посидеть, да и Робик к тому же любил шикануть иногда. Правда, он ещё не успел обзавестись хоть какими-нибудь деньгами, но Женечка оказалась не жадной девочкой.

В эту ночь посетителей вовсю ублажал маэстро Шафутинский – благо в «Метелицу» бедные не ходят. Но угораздило же его исполнить песню «Еврейского портного», которую Шака помнил с тех времён, когда его в Одессе ещё Рэбеком звали. Жуткая ностальгия по безвозвратному детству захлестнула сознание. И после пятого стакана Шака уже попытался подвывать в унисон певцу: «…Нитка, бархат, да иголки – вот и все дела, да ещё Талмуд на полке, так бы жизнь шла и шла, фэйгалэ моя…».

Но «фэйгалэ» восприняла эту выходку по-своему: запел? завыл? – значит, пора домой, а то глядишь, кроме как спеть, уже скоро ничего не сможет. Женечка утащила Роберта в свою норку, и тому пришлось отдуваться за стремление повыть, а заодно вспомнить что-то родное, еврейское.

Роберт честно пытался отработать пропитые деньги, потом прямо-таки провалился в сон, но ненадолго. За окном уже маячил рассвет. Роберт выбрался из-под Женечкиной руки с брезгливым чувством опустошённости и ещё чего-то очень-очень мерзкого. Он подошёл к окну. Город в этот час был таким же отвратительным и туманным. Откуда-то в полупустой голове стали возникать строки, свалившиеся из какого-то другого потустороннего мира:

Проснулся в похмельном ознобе —

чего не бывает по пьянке?

Без мысли, без чувства, без злобы.

А рядом немытая самка.

Противное утро сырое,

и редкие спины прохожих,

и в этом похмельном ознобе

Москва на Москву не похожа…

А действительно, откуда это? не хватало ещё стишками увлечься. Совсем крыша съехала после российских лагерей! Но сознание вернулось, наконец, из-под лунных империй и никогда больше не допускало никакого стихоплётства.

Робик взглянул на Женечку. Та расползлась по всей кровати, как лужа пролитого шампанского. Хватит этой козе внимание уделять: хорошенького понемножку. Приняв грандиозное решение, пришлось оставить Женечку досматривать волшебные сны. Шака пошарил в письменном столе, в шкафу для одежды, а заодно подхватил золотые цацки из шкатулки на трюмо и, печально вздохнув, исчез в утреннем мареве. Женщина тоже должна платить за любовь и за здоровье, на неё потраченное. Как же иначе?

Благополучно ретировавшись, Шака добрался до Киевского вокзала, купил билет до Одессы и, поскольку оставалось ещё несколько часов до отправления, решил спрятаться куда-нибудь, чтоб не слишком привлекать внимание окружающих. Для этого очень подходил ночной вокзальный ресторан, где патрульные милицейские наряды искать кого-то и спрашивать документы не будут.

Ресторан оказался пустым, лишь за одним только столиком сидел ранний или ещё вечерний посетитель. Он оценивающе взглянул на Шаку и приветливо помахал рукой. Роберт удивился такой фамильярности, но всё-таки подошёл.

– Привет, – поздоровался ресторанный посетитель. – Садись со мной, если хочешь. Вижу, всё равно зависать здесь собрался, а одному иногда до жути одиноко даже с бутылкой.

– А ты ищешь свободные уши, – ухмыльнулся Шака. – Вполне понятно. Только интересно ли будет мне с тобой?

– Всё ништяк, братан, – весело заулыбался подозвавший Роберта парень. – Всё в ёлочку. Садись, я угощаю.

Шака кивнул и уселся напротив одиноко уничтожающего водку посетителя. Похоже, тому действительно хотелось с кем-то пообщаться, а кому, как не первому встречному исповедаются на вокзалах и в вагонах поездов? Попутчик – он только сейчас здесь, а завтра – ищи ветра в поле. Но исповедь иногда просится наружу здесь и сейчас. А то, что многие совсем не к месту откровенничают, изливают душу, – тоже можно понять.

– Давай-ка, сначала за тебя вздрогнем, – предложил парень. – Ты давно откинулся?

Шака был привычен к выкрутасам судьбы, но так его ещё никто не удивлял. Закашлявшись, он внимательно посмотрел на улыбающегося парня, разливающего по рюмкам водку.

– Ты пока закажешь, пока принесут, а мы уже пару раз принять успеем, – продолжал парень. – Так что, за тебя что ли?

– Послушай, – голос у Шаки явно охрип, будто на каком-то сквозняке. – С чего ты взял, что я сидел?

– Э-э-э, братан, – мотнул головой парень. – Срок у тебя на морде нарисован. И потом, рыбак рыбака видит издалека, неужели не ясно?

– Так ты тоже сидел? – облегчённо вздохнул Роберт. – А я чуть на измену не подсел!

– Напрасно! – хохотнул парень. – Ну, давай сначала вмажем, а то на пустое брюхо не хватит духа, а до Одессы путь неблизкий.

Выпили, закусили каперсами и помидорчиками под майонезом. Водка принесла Роберту чувство облегчения от удачно сделанного дела, а осознание, что на кармане кроме «рыжья»[84] есть ещё и внушительная пачка денег, сулило заманчивый разворот событий в нужном направлении. И только с некоторым опозданием до сознания начало доходить, что его застольный коллега знает, куда едет Роберт!

Шака даже чуть не подавился проглоченным каперсом и, не мигая, уставился на соседа по столу. Тот невозмутимо продолжал закусывать, чем Бог послал, с хитрецой поглядывая на собутыльника. Потом сжалился-таки над ним и многозначительно произнёс:

– Вот так рождается в нашем мире мистика. Я слышал в железнодорожной кассе, куда ты билет берёшь. Остальное вычислить – дело техники. Кстати, меня Латыш зовут.

– А меня Роберт, то есть Шака.

Новое погоняло нравилось Робику, тем более, Латыш не знал, откуда и как сорвался на свободу его собутыльник. К тому же новый знакомый был неплохим психологом и мог отмечать, казалось бы, совсем не нужные детали происходящего вокруг. А это умеет далеко не каждый.

– Ты родом из Латвии? – поинтересовался Робик.

– Нет, – отмахнулся Латыш. – Это погоняло у меня со школы, потому что детская фамилия Литвинцев.

– А у тебя есть ещё и взрослая? – озадаченно спросил Роберт.

– Конечно! – засмеялся Латыш. – Сегодня я уже Щербаков, а какая дальше будет – никакому паспортному столу неведомо. Эх ты, мошенник, азы лохотрона в зоне надо было изучать! Кстати, тебе тоже не мешало бы сменить фамилию, тем более, что на одесском «Привозе» любую фамилию купить можно и даже национальность изменить. А для тебя это наиболее важно, потому что пятую графу ещё никто не отменял.

Шаку опять удивило мистическое чутьё Латыша, поскольку он определил еврейское происхождение Робика, даже не спрашивая об этом. А известная «Пятая графа» в Правовом кодексе РФ с двадцать третьего года усматривала явное обесчеловечивание еврейской национальности по всей территории Государства Российского. То есть холокост.

Вероятно, это произошло с лёгкой руки Иосифа Виссарионовича, потому что для борьбы с фактическим вождём Советской России Лейбой Бронштейном были все средства хороши. Правда, Ульянов-Бланк тоже принадлежал к национальному большинству, но против Троцкого боялись выступать даже самые крупные вожди тоталитаризма.

– Знаешь, – начал размышлять вслух Шака. – Если ты так хорошо владеешь профессиональными навыками и приёмами, то не хочешь ли взять меня в команду? Признаюсь, люди, моментально соображающие в сложных житейских проблемах, меня всегда поражали, но, думаю, мы смогли бы найти общий язык. Ты как на это смотришь?

– Взять тебя в команду, из которой я сам собираюсь слинять? – ухмыльнулся Латыш. – Мы сейчас бомбим товарняки дальнего следования. Но это дело хлопотное и всегда под угрозой «пятнашки».[85] Я против получения адреналина в организм таким способом. Лучше стать, например, писателем, получить при умении устраивать дела, доступ к государственной кормушке и жить, раздавая улыбки, автографы и желание ковать души человеческие.

– Ты разве писатель? – удивился Роберт. – Для этого, как минимум, талант нужен, а к таланту – умение подать текст так, чтобы текст хотя бы читабелен был. С протокольным суконным языком ты каши на гнилом писательском болоте не сваришь.

– С чего ты взял, что у меня язык суконный? – заносчиво прищурился Латыш. – В России среди непризнанных поэтов и графоманов всегда можно найти голодных. Накорми страдающего несварением писарчука, угости его хорошим обедом, и он такого тебе напишет! Только успевай издавать под своим именем. А в России писатели всегда были и будут кузнецами человеческих душ.

– Ты это умеешь?

– Не проблема…

Эта необычная встреча на Московском вокзале навсегда запомнилась Роберту. Он и фамилию Костаки купил, вспоминая советы Латыша, но в писатели податься не решился, потому что эта кухня была ему совсем незнакома.

Шака стал охотиться за редкими картинами, иконами, антикварными безделушками и очень даже преуспел в этом. На счету одного из Швейцарских банков у него уже покоилась крупная сумма, и с делами можно было завязать. Но вся беда была в том, что Роберт вошёл во вкус, и зарабатывание таким путём крупных и мелких денежных сумм приносило его душе умиротворение.

Вот только разделить благодать было не с кем. Были у Роберта девочки и на содержании, и по вызову, но ни одной среди опробованных не мог он найти для своей неуёмной души, где пламя онгона[86] делало свою погоду. Этим пожаром могла управлять только одна Шура, подарившая ему икону хозяина, но она давно уже скрылась от Роберта в неизвестном направлении.

Тем более, сейчас в очереди претенденток была Катюха. По характеру – такая же, как Женька. Собственно несколько жаль её – клёвая баба. Вернее, обоих. Всех их немного жаль! Только вот Катерина здорово привыкла с ранних лет к самостоятельности. Такое нормальной женщине ни к чему. От самостоятельности можно и нужно срочным порядком отучать. Тогда появится неограниченное доверие к нему-любимому, а не захочет слушаться – Бог с ней. Если, конечно, где-то есть этот Бог.

Данный вопрос интересовал Шаку уже давно, но он никак не мог убедиться в существовании неестественного образа, или сгустка энергии, который человеческим умом понять было невозможно. Ничто в этом мире не возникает само собой и не исчезает бесследно. Но, если этот Бог, эта энергия существует, то почему не показывается?

Похоже, всё-таки где-то что-то существует, а существует ли? Тогда зачем существующий Бог позволяет царствовать в этом мире проклятому ангелу? Глупо. Глупо… а, может, и нет? Может быть, Бог пробует огнём золото, золотом женщину, а женщиной мужчину? Просто Божий ангел в роли соблазнителя выступает. А если не соблазнишься, ты святой что ли? Да куда ты денешься: не согрешишь – не покаешься, не покаешься – не спасёшься.

И всё же в детстве судьба Роберта лицом к Богу ставила. После крещения повезла его крестная мать в путешествие по любимому Кавказу. С ними в компании ещё два огольца были. Приехали к высокогорному монастырю, где прямо к скале, словно ласточкины гнёзда, были прилеплены монастырские кельи. Сели пообедать прямо на природе. Дело было на Пасхальную Красную неделю и следовало есть яйца. Крёстная распаковала припасённую еду и вдруг обнаружила, что едоков-то четверо, а яиц всего три. Что тут делать? И вдруг из кустов, прямо как птица вешняя, вспорхнула перепёлка. Птица унеслась в горы, но на месте, где она сидела, оказалось снесённое ею яичко. Как тут не благодарить Господа за заботу?

– Божье яичко потеряла птичка, – стал вдруг приплясывать мальчик. – Богу мы не отдадим, всё равно его съедим!

Крёстная даже шлёпнуть его за словоблудие не успела – тут же одна из старых келий, прилепленная к скале, рухнула, как будто сметена порывом ветра. Пацаны прижались к крёстной, пытаясь за юбкой отыскать спасение, и таращились на скалу, как на диковинное явление.

Два чуда, исполненные чуть ли не в одно мгновение, не поразили пацанов своей необычностью и, скорее всего, были бы почти сразу забыты, если бы крёстная не удумала отхлестать своих чад попавшейся под руку крапивой. И только затем, чтоб запомнили.

Шака часто вспоминал это детское приключение, но никому не рассказывал. Да и кому? Все окружающие его, были достойны разве что лёгкого презренья. Быдло. Сплошное быдло. Надо же, Господь послал прожигать жизнь среди этих… этих… как их назвать?

Да и спящая напротив шалава ничем от остального сброда не отличается. Что ей, собственно, надо? Любит только секс во всех позах и видах – это для неё настоящее удовольствие. Тварь непробудная.

Мысли, то спокойные, то не в меру агрессивные бродили в пустой башке, сея словоблудие с активными запахами сточных ям. Любил иногда Шака блеснуть словоблудием, потому что часто находил в этом лазейку для энергетической встряски. Ну да ладно, завтра время покажет, как надо жить и что делать. Нечего ночь терзать, да и себя к тому же.

Он завалился набок, тоже не раздеваясь. Сон навалился внезапно, а вроде бы, и спать не хотелось. Идиотское словоблудие не оставило даже во сне. Откуда это всё? Или виновата столица долбаная, где можно развлечься или залететь на всю оставшуюся жизнь? А, ладно уж… завтра виднее будет…

Утро пришло вместе с Катькиным поцелуем. Чё ей, дуре, утром не хватает? Или сексуальная нетерпячка свербит, и спать не даёт? Шака пытался поворчать спросонья, но Катюха решила, во что бы то ни стало его разбудить.

– Да вставай же! – тормошила она Шаку. – Ты мне ночью приснился! Всю ночь снился, представляешь? А что ты со мной вытворял! И прямо во сне! Представляешь? Вставай немедленно!

– Уже давно стоит, – проворчал недовольно Роберт.

– Да что ты по утрам такой? – не могла понять Катерина. – Через час приезжаем. Вставай, обормот.

Шака сел на неуютной купейной лежанке, скорчив кислую гримасу. За окном мелькали подмосковные просёлки. Значит, столица действительно уже где-то рядом.

– Кать, ты меня любишь?

Вопрос вылетел сам, не спрашиваясь. Будто не знал, что Катерина может ответить. Но, скорее, чувствовал, что именно сегодня в Москве должно произойти какое-то неожиданное, невозможное, непредсказуемое событие. Знание это пришло оттуда, из сонного Зазеркалья! Вместе с этим нахлынуло необъяснимое и страшное чувство одиночества. Может быть, поэтому и прозвучал непроизвольный вопрос.

Катерина, видя его сонную, чуть ли не реликтовую растерянность, уселась рядом, принялась ласкать, успокаивая и щебеча какие-то несуразности. Но Шака с досады на не отвеченный вопрос отбросил руку девушки и отправился в умывальник. Свежая вода заставила вернуться мыслям на своё место. Не следует подчиняться каким-то потусторонним понятиям, настигшим Роберта при очередном посещении столицы. Хотя, какие здесь понятия? Всё совершается, как и должно быть! А как должно?

Вернувшись в купе, он застал Катьку уже одетой в шикарный брючный костюм, напомаженной и ухоженной. Всё-таки с такой не очень крутой, но отрывной тёлкой шикануть не грех. Не зря иконный хозяин эту лахудру подослал. Если даже в столице ожидает последний присест на два пожизненных срока, то не зря. Тем более из столицы ему давно уже бабок не переводили за почти что несложный антик и довольно редкие иконы. По случаю прибытия надо наехать на мужиков, баловаться чужими денежками не стоит. А неплательщиков даже банки наказывают.

Что вот с Катюхой делать? У неё с утра проявились особые женские капризы: хотела чуть ли не с поезда отправиться на ВДНХ. В Новом городе, где познакомился Робик со своей пассией, давно ходили слухи о каких-то космических путешествиях, в которые можно как-то попасть именно в Москве.

Надо сказать, что инициативу к этому проявили братаны-американы, всенародно объявив о продаже туристических путёвок на путешествие вокруг земли. Слетать мог любой, лишь бы на оплату билетов денег хватило.

А мы, бедные россияне? Всё как-то не до того было. Да и где у российских туристов деньги на космический рейс? И вдруг!!! Братаны-американы обещают запустить бесплатно с острова Элла под эгидой «Интер Орбитен Спейс Систем» целый корабль, набитый бесплатными космонавтами, то есть, космическими туристами! Это ж надо! Отцы российско-советского трона всегда пытались переплюнуть Америку. Естественно, что нынешним совдеповским демократам завидно стало, и решили переплюнуть американцев, как раньше бывало, и теперь в столице продают билеты на орбитальный полёт всем желающим!

Поезд приходил в Москву.

– А что, Катюша, – будто бы вспоминая о желаниях девушки, принялся размышлять вслух Роберт, – давай-ка, как и раньше хотели, сразу на ВДНХ?! Всё ж это будет клёво, оказаться первыми туристами на орбитальном спутнике! Если такое пропустим, потом всю жизнь локти кусать будем.

Следующие несколько минут Шаке пришлось отбиваться от благодарственных объятий, на которые Катерина была очень падка и если бы не пощёчина, отпущенная Катерине для вразумления, то навряд ли поездка могла бы состояться.

Поезд прибыл вовремя. И вовремя встречен московскими бомжами, снующими меж прибывших пассажиров и выпрашивающих поживу. Шака никогда не любил подавать нищим, а тем более беспричинно сорить деньгами, но в этот раз решил поразить любимую своим шиком и широтой натуры: дал первому встречному нищему целых десять рублей! Даже Катюха это оценила.

Подземка не спеша доставила их к станции ВДНХ. Народу в метро было множество, и все вокруг обсуждали в основном только гламурность космического путешествия, цены на поездку, возможность выиграть билет в лотерею, а так же пророчество Джуны, что облетев вокруг планеты, человек запросто может получить бессмертие. Для этого необходимо было заключить с Джуной договор ещё до полёта.

ВДНХ встречал приезжих помпезными воздушными шариками, с изображённым на них космолётом, которые продавались тут же в метро. Но увлекала толпу вовсе не распродажа, а настоящий вид настоящего космолёта, находящегося там же. Посмотреть на космолёт стремились все и глазели, чуть ли не до изнеможения. Прямо перед выходом из метро, вдоль проспекта Мира в существующем некогда садике находилась площадка, где стоял космолёт. Аппарат выглядел, в общем-то, довольно прилично склеенным из пуленепробиваемой фанеры, но все говорили, что настоящий, что взлетать будет прямо отсюда и что сам мэр Лужков с наследником Ельцина и патриархом Рюдигером приезжали благословлять новый космоплан для новых русских!

Естественно, Катюха сразу захотела попасть туда. Она давно считала себя хоть и новой деревенской, но вполне состоятельной. Тем более – женщина хочет! Значит, наступила пора раскошелиться! Шака полистал реестр с расценками и пришёл к неутешительному выводу, что приходилось растратить внушительную сумму на одну лишь прихоть! Бесплатных полётов советско-демократическое правительство пока ещё не учиняло. Стоит ли говорить, Америка опять заткнула Россию за пояс! Но давно известно, что из любого безвыходного положения имеется не меньше одного благополучного выхода: Шака решил высчитать все затраты из будущего дохода Катерины в игорном доме, и, тяжело вздохнув, купил билеты.

Поднявшись на борт, и с любопытством осматривая салон, Роберт понял, что конструкция космолёта – сплошное убожество. Если такой взлетит, то не очень высоко. Для настоящего полёта в космос нужна посудина посолиднее. А здесь, как в обычном «кукурузнике», предложили пристегнуться и ждать. А чего ждать? Эта фанерная модель была не рассчитана на старт с места! Тем более, чуть ли не в центре Москвы! Но сомнения Роберта продолжались всё-таки не долго. Космолёт вдруг стал подниматься вертикально. Не успевшие пристегнуться ремнями пассажиры, посыпались как орехи в задний салон космолёта.

– Граждане россияне, – просипел микрофон пьяным голосом Ельцина, – мы вам впервые в мире дарим беспечальный полёт в космос. Мы поздравляем вас, как первых в мире космонавтов. Сейчас будьте спокойны и всё будет…

Что будет, микрофон не сообщил, потому что космолёт вдруг проявил настоящую способность взлететь, заревел двигателями и начал подыматься вверх. Бабы в салоне космолёта принялись визжать, – кто со страху, кто ради форса, кто просто за компанию, но что толку, когда деньги за билет уплачены.

Самое интересное, что в России всё произошло как в России. Фанерный космолёт ударило в бок порывом ветра, понесло в сторону, и он грохнулся на землю в том самом месте, где стояла ещё не разобранная статуя Мухиной «Крестьянка и рабочий». В результате аппарат прямо-таки оделся на государственный серп и молот, которые с настоящим партийным усердием сжимали представители народных масс. Видимо это судьба. Естественно, что от статуи после падения космолёта ничего не осталось, а сам несостоявшийся космический корабль уцелел настолько, что выбраться из него без посторонней помощи пока ещё было можно.

Робик вдруг заметил исчезновение Катьки с соседнего кресла, будто её и не было. Куда ж эта дура подевалась? И выбираться нужно из разбитого, но ещё не совсем разрушенного космолёта, пока ментов не принесло. Вдруг, бросив взгляд в иллюминатор, он неожиданно узрел свою подругу. Та садилась к какому-то мужику в подогнанный к месту происшествия кабриолет.

– Ну, мразь! Ну, падла! – сквозь зубы просипел Шака.

– Милый, ты чего ругаешься? – вдруг возник ясный ровный голос Катерины откуда-то сбоку.

Реальные слова, произнесённые именно Катериной, вернули Шаку к жизни. Он продрал глаза и сел. Надо же так было набраться вчера, даже ботинки не снял! Поезд подходил к Москве. За окном проносился утлый пригород. Да на фиг она нужна, эта столица, этот грязный Москвабад! Сон был истинно предрекающим, иначе и быть не может! Вот она, мистика! Такие реальные сны только предсказательными бывают!

– Кать, мы едем назад, – сквозь зубы прохрипел Роберт. – Мне видение было…

– Да ты чего, дурашка? Приснилось чевой-то? – засмеялась Катерина. – Ну, тогда слушай: будешь делать то, что я скажу, а не то, что тебе снится. Взгляни сюда…

Роберт посмотрел в сторону, куда указывала Катюха и вздрогнул. На вагонном столике всё также стоял портрет, то есть икона проклятого аггела, только его лик значительно изменился. Шака даже протёр глаза носовым платком, но это ничуть не помогло. Сатана нагло глядел на Телёнка, одаривая его лучезарной улыбкой.

– Отныне, милый, я буду озвучивать просьбы хозяина, – послышался голос Екатерины. – Усёк? Надеюсь, лишнего подтверждения не потребуется…

Глава 15

Катерок долго добирался до острова Залита, но что с него возьмёшь? Он – обыкновенное металлическое плавсредство, умеющее давать нужное количество оборотов в минуту, и ни оборота меньше! Шурочке вспомнилось недавнее путешествие на Валаам, и она содрогнулась от нахлынувших воспоминаний о недалёком прошлом. Нет. О монастыре и посёлке у неё остались самые удивительные впечатления, но вот само путешествие – это что-то! Именно на том катерке девушка очень сильно стала воспринимать различные запахи и поняла одну простую истину, что запахи в этом мире присутствуют тоже не просто так, а предваряют или обозначают что-то ещё неизвестное, неизведанное. Может быть, это особое предупреждение из Зазеркального мира, сродни посылаемым человеку снам?

Любопытно, когда с Шурочкой происходило что-то нехорошее, противное, о чём иногда и вспоминать не хотелось, запах явственно обрисовывал происходящее и даже у каждого участника был свой оттенок, причём, у всех разный. Например, во время мистерии посвящения в капище, где собрались поклоняющиеся проклятому аггелу, запах был везде удушающий, тяжёлый, утомляющий и сладковатый, будто где-то валяется горсть заплесневелого изюма или урюка. Атмосфера немного прояснилась, только когда после мистерии к девушке заглянула богиня смерти.

Но и после атмосфера запаха менялась в соответствии с окружающими людьми. Шура несколько раз почувствовала изменение и своего запаха тела. Резким и противным он становился в то лишь время, когда на девушку обрушивалось психическое возбуждение, вредность, капризы или она просто хотела поранить собеседника ядовитым словом.

За что ей это? Или, как сказал Кузьмич, «оборотка» настигает за излишнее словоблудие в Аркаиме? То есть, каждое высказанное слово – есть оружие! Ведь смысл запахов, вернее, понимание этого стало приходить к девушке совсем недавно, когда она уже решила начать работу над созданием иконы «Богородица, воскрешающая Русь». Собственно, каждому посылают видение чуда и чуть ли не каждый день, только человек отмахивается от всего, мол, не может ничего такого быть, потому что быть не может. Вот и подбрасывает Господь под ноги какой-нибудь камушек, споткнувшись о который и ударившись лицом, человек начинает размышлять – не совершил ли он чего-то недостойного? А, может, без этого люди совсем бы захирели, кто его знает?!

Катерок стукнулся о деревянный причал, кормовые вовремя бросили кранты и буксир пришвартовался. Шура вообще-то не знала где искать островных иконописцев, но художника Стаса здесь знали все. Или почти все. Во всяком случае, ей сразу показали дом и по секрету сообщили, что жена его приедет только к вечеру, потому как поёт в Мариинке, а из Питера добраться до острова – время надобно. От этого сообщения сразу запахло чем-то противным, кислым и прокисшим. Девушку даже передёрнуло. Неужели иконописец старца Николая Гурьянова занимался какими-то делами, привлекающими смачный запах сточных ям? В это не хотелось верить, но Шура шла по деревне уже с некоторой опаской – не зря ли она сюда приехала?

Двор одноэтажного деревенского дома показался неубранным, даже не жилым, но Шура прошла прямо к дверям. Самое интересное, что долго стучать не пришлось. Дверь распахнулась, и в маленьком дверном проёме возник настоящий мужик. Именно огромный. Именно настоящий. Шура ошалело смотрела на открывшего дверь мужчину и даже позабыла поздороваться. Но справившись, наконец, с дурашливой растерянностью, девушка вошла в дом. Встретивший гостью хозяин открыл ещё одну дверь, ведущую из сеней в горницу, вошёл следом за девушкой и молча показал ей на стул возле круглого стола, покрытого грубой полотняной скатертью.

– Меня зовут Станислав, или просто Стас, если хотите, – отрекомендовался хозяин. – Судя по вашему виду, вы городская, но не из нашего Пскова. Так?

– Так, – кивнула гостья. – Я тоже художница, москвичка. И какое-то время прожила на Валааме…

– Стоп! – перебил её Стас. – Вы Александра? И фамилия у вас какая-то оригинальная. Так?

– Так, – кивнула Шура. – Фамилия у меня действительно оригинальная – Ослиная. Но она мне нравится. Во всяком случае, вы навряд ли найдёте когда-нибудь похожую. Это примерно, как название вашего острова – Залита.

– Название, как название, – пожал плечами хозяин. – Я к нему давно уже привык. Хотя такого тоже нигде не встретишь. Мне о вас отец Николай рассказывал. Только ваша фамилия, почему-то из головы вылетела. Но, если вы приехали, значит, свершается всё, как надо.

– А как надо? – полюбопытствовала Шура. – Мне на Валааме было показано несколько приёмов иконописи. Старец Николай говорил, что именно здесь я смогу написать «Богородицу, воскрешающую Русь». Полагаю, вы будете моим учителем?

– С какой стати? – нахохлился хозяин. – Помочь – помогу, а диктовать, как надо писать и какую икону – это уж не по моей части. К иконописи тоже должно быть призвание. Сам образ ты уже должна видеть и знать, что надо изобразить! А то, что не хватает, станет ясно из самой работы. Икона подскажет.

– Знаю, уже пробовала, – вздохнула девушка.

– Вот-те раз! – всплеснул руками художник. – Недаром отец Николай говорил, что ты какая-то особенная! И вспоминал о тебе незадолго перед кончиной. Можно сказать, на моих руках преставился.

При этих словах Шуру захлестнула волна безысходности, горечи и навсегда потерянного общения. Не хотелось, но плакалось. Ей казалось, что без поддержки старца работа не получится. Но с другой стороны, она знала, как писать и что писать! Ведь, по сути, эти две ипостаси и были тем необходимым энергетическим толчком любому творцу! А Богородица показала, каким должен быть образ новой иконы.

Девушка сидела в горнице деревенского художника под иконами в красном углу и роняла тихие безутешные слёзы. Стас понял, что гостья рыдает не просто об уходе старца Николая Гурьянова из нашего грешного мира. Этими слезами она вымаливает прощения за прожитое ранее, за всенародно совершаемые ошибки, за все, причинённые ею обиды и за то, что не могла до сих пор кому-то простить не оставляющие её, беспокоящие сердце печали.

Стас не собирался утешать гостью, потому как бывает у каждого момент, когда необходимо навсегда проститься с прошлым, иначе будущее не сможет прийти и принять идущего к нему человека. И всё же Шурочке недолго пришлось оставаться наедине со своими мыслями. Калитка на ограде стукнула и в дом вошла худенькая, на первый взгляд, женщина. Вернее, рядом с огромной фигурой Стаса, пришедшая действительно казалась крошкой. Хозяин снял с неё элегантное кашемировое пальто и кивнул на гостью:

– К нам приехала. Помнишь, отец Николай говорил, что должна девушка приехать, которая будет икону писать?

– Конечно помню, – кивнула женщина. – Меня зовут Ольга, – обратилась она к гостье. – А вы, верно, Шура Ослиная? Я знаю, что вы когда-нибудь должны были приехать. Тем более, старец Николай говорил, будто вы принадлежите к числу избранных Богом?

– Не знаю, – смутилась Шура. – До сих пор считала себя заурядной женщиной, да и сейчас полагаю, что вы ошибаетесь.

– Вовсе нет, не думаю, что старцы ошибаются, – возразила Ольга. – Ведь именно из-за вас отец Николай на Валаам ездил?

– Не знаю, – честно призналась Шура. – Но я с Татьяной Визбор прошла мистерию очищения. Нас отчитывал старец Николай в главном монастырском храме.

– Всё так, – кивнула Ольга. – Гениями не рождаются, гениями становятся. А, значит, избранными тоже. Весь вопрос в том, из чего ты состоишь и что можешь. Ведь так? Человек всегда, если хочет сделать что-то – ищет и находит для этого возможность, а если не хочет – ищет причину, или как сейчас модно говорить, форс мажорные обстоятельства. И ничего не получается только у того, кто ничего не делает. Но соловья баснями не кормят. Надо что-то сообразить на ужин, а заодно оставить на завтрак.

Хозяйка принялась готовить ужин, а Шурочка с удовольствием вызвалась помогать. Стас на время отлучился в погреб и вернулся с корзиной, где кроме солёных огурцов, помидоров, маринованного чеснока и баклажанов, в стеклянном судке лежала рыба горячего копчения. А довершала погребные припасы стеклянная бутыль с жидкостью рубинового цвета.

Шура прекратила на время чистить картошку, взглянула на припасы и поджала губы:

– Зря вы это, – показала она на бутыль. – Я давно уже стараюсь не пить.

– Ну, и напрасно, – улыбнулся Стас. – Это гранатовый сок. Мы гостей всегда угощаем только хорошей едой и питьём. Правда, разносолов не очень много, но кое-что и у нас имеется.

– Так вы к нам прямо из Валаамского монастыря? – спросила хозяйка.

Шурочка кивнула, не решаясь пока рассказать о путешествии в Аркаим. Собственно, тайны в этом никакой не было, но как-то сразу делиться впечатлениями о столице царства Десяти Городов ей не хотелось. Девушка решила пока ограничиться воспоминаниями о мужском монастыре и рассказала даже, как несколько раз видела во сне Преображенский храм, по ступеням которого спускалась к ней Дева Мария.

Художник и его жена слушали внимательно, не перебивая, а Стас даже поинтересовался, какого цвета был мафорий на Богородице? Затем он опять оставил женщин поболтать наедине, а сам отправился нарубить дров. Видимо, такая у него была своеобразная гимнастика перед ужином.

Ольга слушала гостью внимательно, поистине, она умела слушать, и это умение располагало, даже вызывало непредсказуемый инстинкт откровенности. Шура это обнаружила, когда уже довольно долго трепалась с хозяйкой на совершенно отвлечённые темы. И успела всё же рассказать о таинственном путешествии во времени, о самом Аркаиме, о предках, давших начало Государству российскому. Может быть, не стоило об этом пока рассказывать, но что поделаешь? Всё уже сказано.

– Значит так, – Ольга решила поставить точки над женскими откровениями. –

Ты, милая, художник, а Стас мой нетерпячкой страдает, то есть непослушную или не сразу понимающую его женщину даже ударить может. Это у него природный бойцовский азарт. Отец Николай его вразумлял, епитимью[87] давал, но боюсь, что все вразумления и воспитательные лекции не очень-то подействовали. Если подзатыльник получишь, то не обижайся. А так – я не против, живи у нас, где же ещё? С голоду не дадим помереть, но французской или какой-нибудь мадагаскарской кухней не обзавелись. Только спать придётся на раскладушке. Нормально?

– Конечно! – Шурочка обрадовалась такому удачному разрешению всех проблем и не стала задавать лишних вопросов. – Думаю, у вас со мной хлопот никаких не будет.

Следующие несколько дней вылились для девушки в настоящие экзамены первоклассника, но Стас, видя Шурочкин опыт, стал понемногу лояльнее относиться к её необходимому обучению, а иногда даже благосклонно кивал, радуясь успехам ученицы. Самое важное, Шурочка не боялась предстоящей серьёзной работы и знала, более того, была уверена, что у неё всё получится. Ведь не получается только у того, кто ничего не делает, как говорила Ольга Стронская.

Самое интересное произошло примерно через месяц упорных занятий. Шура уже сделала несколько серьёзных набросков и просто подмалёвников, тем более, обстановка в богемном доме была соответственная. Хотя вряд ли жилище художника и оперной певицы можно было назвать Богемией. Скорее здесь соблюдался культ старой русской деревни, времён Перуна, Даждьбога и Велеса, тесно переплетённый с нынешним русским православием. Верно, так и должно быть, потому что никакая новая религия не должна уничтожать старой и наоборот. Недаром мудрецы говорят, что только вера объединяет людей, а религия разъединяет и ожесточает. Люди поймут смысл жизни только когда перестанут делить и отнимать, а научатся дарить и радоваться за других. Без этого главного условия человеческая жизнь никогда не будет иметь сакрального положительного смысла.

На Шурочкину эскападу собрались человек двадцать из местных посетителей церкви, духовных чад старца Николая, а в основном, профессиональных художников-богомазов. Сама Шура не пыталась предстать перед собравшимися избранной и стремящейся к бессмертию. Ей действительно хотелось услышать мнение мастеров хотя бы для того, чтобы не пришлось краснеть за выполненную работу.

Мастер Стас приложил уже к работе девушки столько внимания и подзатыльников, что она даже сейчас с опаской посматривала на его могучие руки. Но результат занятий был налицо: в какой-то момент к девушке пришло настоящее прозрение. Художественное видение. Кисть как будто сама врезалась в холст, и возникал образ Богородицы. Тот, который был показан ещё на Валааме. Но приглашённые на обсуждение пытались сначала по-привычке шпынять Шурочку и выискивать недостатки в набросках, но потом все без исключения решили, что перед ними необъяснимый талант и посоветовали художнице взять основным вариантом тот набросок, образ которого художница привезла в памяти с Валаама.

Однако первый образ иконы «Богородица, воскрешающая Русь» был уже набросан, можно сказать, наспех. И всё-таки это была икона. Настоящая. Хотя ни пришедшими, ни будущими клириками ещё не канонизирована. Да и будет ли? Кто знает, что у нынешнего Патриарха на уме, когда по его благословению воздвигнут храм в центре России, где даже крест на куполе окружён двенадцатью Маген-Давидами, где есть концертный зал и музей? В своё время Сын Человеческий выгнал торгашей из храма, а вот российский патриарх превращает церковь в дискотеку и шопинг. Может, действительно есть смысл объединить все религиозные конфессии, и когда в молитвенном зале будет исполняться православная литургия под звуки католического органа, то в концертном зале смогут порадовать зрителей ритуальными танцами эскимосские шаманы, индусские кришнаиты и каннибалы с Новой Гвинеи? Вот тогда уже точно сам Святейший решит, что признавать новую икону «Богородица, воскрешающая Русь» православной не стоит.

К тому же, что ожидает её в будущем, художница не знала и не могла предположить. Помнила только, что когда работа будет окончена, икону Пресвятой Богородицы следует отвезти в Дивеевский монастырь. Самое главное, что работа Шурочки никого не оставила равнодушным, но всегда в бочке мёда обязательно присутствует крохотная ложечка дёгтя, пронзительным запахом портящая весь мёд. Островные художники пришли к одному выводу, что на благословение иконы надобно ехать в Московскую Патриархию, к патриарху Алексию II.

Шурочка рассказала островитянам о Канавке Богородицы и Её Четвёртом Уделе, только никто толком ответить ничего не смог, а художнице надо было немедленного совета. Вернее, он должен был стать совсем не советом, а жизненным указанием, но собравшиеся мастера боялись взять на себя такую ответственность.

Последним из советчиков, от кого Шура ждала дельного ответа, всё же был Стас, который молчал, прислушиваясь к мнениям мастеров. Но молчал хозяин мастерской вовсе не от беспечности. Стас отчаянно боялся стать каким-то указующим перстом или флюгером в жизни талантливой художницы. Он пытался поставить себя на место девушки и сообразить: что делать? Куда бы он сам понёс свою работу?

Этого не знал никто и поэтому вопрос пока что завис до завершения работы. Стас откровенно надеялся получить подсказку из потустороннего Зазеркалья. Богородица с каждым днём оживала, становилась ощутимой и настоящей, но никакой ангел с ценными указаниями не являлся во сне ни Стасу, ни Шурочке. Наконец художница решила заехать в Москву, навестить маму и дочку, а потом ехать в Дивеево, как завещала Дева Мария, – а там видно будет.

Прослышав об этом, Стас бродил целый день по дому, потом позвал свою гостью-ученицу на пустырь возле озера. Они шагали молча, будто так и надо было. Шура ждала начала разговора, знала, что это предстоит, знала, что не избежать, но сама не спешила начинать и послушно семенила рядом с огромным богатырём. Тот тоже не спешил откровенничать и мерил огромными шагами землю острова, не обращая внимания на то, что девушка еле поспевает за ним.

– Так вот, – решился, наконец, Стас, – в Москве тебе нечего делать. Вернее, в Московской Патриархии. Если по благословению патриарха митрополит Кирилл устроил как-то раз табачный бум, когда иностранные сигареты и пиво завозилось в Россию огромными партиями для продажи не только взрослым, но и малолеткам, то такое священство гнать надо из церкви метлой поганой, как это сделал когда-то сам Христос. Ничего хорошего эти толстые боровы не скажут, а, скорее всего, начнут публично проклинать и отлучать от церкви, как это делал паскудный патриарх Никон в семнадцатом веке, утопивший Русь в крови и пожарах. Нынешнее духовенство ещё не дошло до откровенных казней и кровопролития, но за ними дело не станет, ибо кто поклоняется Золотому Тельцу, тот не может быть поводырём к Престолу Божьему. Помни, как сказал Христос в завещании апостолам: «…появятся тысячи лжепророков и назовутся именем Моим». Тебе откровение о работе над иконой дала сама Богородица, так? Значит, советоваться с продажными попами не стоит.

– Продажными?

– Безусловно, – уверенно кивнул Стас. – Патриарх – первый пастырь на Руси – и тот с телохранителем! Спрашивается: от каких разборок и стрелок прячется главный поп Рюдигер? В общем так. Навести родных и сразу езжай в Дивеево. Придёшь там в Троицкий храм. Но посоветуйся сначала с настоятельницей, потому как матушка может отправить тебя с иконой в Москву. Неча там делать. Туда поедешь только после того, если игуменья Дивеевского монастыря побоится брать икону. Если так, то пройди по Четвёртому Уделу, как велела Матерь Божия, а там – Господь всё управит.

Придётся поехать в столицу – езжай, и обратись к отцу Антонию настоятелю храма Девяти мучеников в Девятинском переулке. Расскажешь всё, он Богородицу обязательно примет. Он такой же, как твой знакомый келарь Агафангел. Если и там не получится, отвези икону Девы Марии на Рогожскую заставу, в старообрядческую церковь Покрова Богородицы. Там настоятелем владыка Корнилий. У старообрядцев и дела честнее, и вера не исковеркана, и душа чиста. Уж они точно примут «Богородицу, воскрешающую Русь», потому как давно надобно очищать родину от чужих.

– Очищать родину? Как? – глаза Шурочки ехидно заблестели. – Устроить гражданскую войну по примеру патриарха Никона или Ульянова-Бланка? Кстати, один резал русский народ в семнадцатом веке, другой – в семнадцатом году. Сакральная цифра! А теперь старообрядцы месть за перенесённые лишения устроят, так что ли?! И в недалёком будущем, скажем в две тысячи семнадцатом году, Всевышний устроит новый потоп из-за того, что православные священники передрались меж собой?

– Ну, ни о какой резне я тебе не говорил и не призываю, – стал отнекиваться Стас. – А вспомни лучше, как отряхивается собака после купания. С неё слетает не только вода, но и порядочное количество блох. Так что очиститься от чужих можно и мирным способом. Всё дело в том, какой появится исполнитель, и под каким ракурсом будет происходить очищение! Старообрядцы же – действительно честны и верны православию.

Вспомни, в Писании сказано, что когда к власти придёт Антихрист, то сумеет подмять даже архиереев. Слышала? Нет? Тогда пока и ненадобно этого. Просто сделай, как велено, не ошибёшься. Помни, что батюшка Николай Гурьянов отмолил тебя, а он был на земле одним из немногих заступников. Веление Царицы Небесной помни опять же. Ну, с Богом!..

Шурочка уже на следующее утро ехала из Пскова в Москву. Белорусский вокзал встретил её, как старую знакомую. Шурочка даже специально заглянула на пятачок вокруг памятника Ульянову-Бланку, надеясь снова увидеть там отца Агафангела, раздающего милостыню московским бомжам. Пути сходились к дороге, как водится, или дороги замыкались в единый путь, кто знает?

Москва была рада встрече с девушкой. Признаться, Шурочка тоже радовалась свиданию с родным городом. Оказывается, все рассказы про ностальгию – вовсе не досужие выдумки сбежавших иммигрантов. Эта болезнь действительно существует, но кажется только среди русского населения с его «удивительной, тайной и необъяснимой душой».

Вдруг на одной из скамеек крохотного парка в центре площади Белорусского вокзала девушка приметила мужчину, который точно был её знакомым. Мужчина посмотрел на часы. Видимо, у него здесь с кем-то назначена встреча, а вместо ожидаемого явилась Шура. Что ж, место встречи изменить нельзя…

– Римм Иванович, – позвала мужчину девушка. – Римм Иванович! Не ожидала вас здесь увидеть!

Мужчина поднял голову и близоруко прищурился. Но память у него, видимо, была преотличная, потому что он без труда вспомнил свою знакомую:

– Ослиная? Откуда вы здесь? Хотя, что это я. Верно, встреча с кем-нибудь? У меня тоже встреча здесь назначена. Вы, надеюсь, помните кто я?

– Конечно, – кивнула Шура. – Вы юрист…

– Ну, вот опять вы ошиблись, – укоризненно покачал головой Медведев. – Юристов много! Как говорится, целый воз и маленькая тележка. А вот адвокатов, то есть настоящих адвокатов можно по пальцам перечесть. И это не для красного словца, поверьте мне!

– Конечно же! – обрадовалась Шура. – Вы блестящий адвокат! И кого на этот раз защищать приходится?

– Вы, вероятно, слышали о писателе Трапезникове?

Шурочка помнила и этого кузнеца душ человеческих. Правда, после того, как вышибалы выставили писателя из Центрального Дома Литераторов, девушке не пришлось с ним встречаться. Однако этот мужчина был колоритной личностью и не мог не запомниться.

– Да, я помню его, – подтвердила художница. – Видела в ЦДЭле. Только нас никто с ним не знакомил.

– На него исковое заявление подал в суд некто Сибирцев, тоже писатель. Заявление глупое, профаническое. Но Московский суд обязан рассматривать хоть немного обоснованные жалобы граждан.

– Вот это да! – Шурочка чуть было не захлопала в ладоши. – Я и о Сибирцеве наслышана. Правда, слухи о нём не слишком хорошие.

– Вот-вот, – оживился Медведев. – Приходится отстаивать гражданские права человека, к тому же настоящего писателя, на которого всякие там Сибирцевы строчат доносы, лишь бы прославиться! А у вас тоже деловая встреча?

Услышав, что Шура давно уже не была в столице, что ездила на Валаам, в Переславль и на остров Залита, Римм Иванович только сокрушённо качал головой и жалел, что сам уже давно не покидал Москву, всецело отдаваясь адвокатским обязанностям.

Хотя защищать несправедливо обиженных тоже кому-то надо, но без выходного или без отпуска можно себя довести до нервного истощения. На прощанье Римм Иванович обещал Шурочке, что после окончания поклёпа на Трапезникова возьмёт сына Ванечку, молодого, но талантливого юриста, и вместе они обязательно отправятся знакомиться с Синим камнем. Можно также устроить очередные поиски Китежграда. Ведь кто-то знает туда дорогу! Значит, путь в Зазеркалье действительно существует! Недаром в семнадцатом веке люди целыми деревнями уходили в какое-то Беловодье. Потомки этих переселенцев, может быть, поныне живут в местах, где чтут Заповеди Божьи и где никто никого не убивает.

Шурочка не забыла также показать Римму Ивановичу икону «Богородица, воскрешающая Русь». На адвоката написанная девушкой икона произвела благоприятное впечатление, и Медведев попросил её не прекращать заниматься иконописью.

На этом и разошлись. Шурочка решила прогуляться по Москве, вспомнить её такой, какой оставила совсем недавно. Да вот беда, город, как и человек, менял свои привычки и наклонности. Возле Тишинского рынка всё также выпирала из земли стела, утыканная буквами русского алфавита. Этот нелепый памятник оставил о себе известный шестидесятник Андрей Вознесенский. Впрочем, Шура всегда его называла Возмущенским, потому что поэт всегда возмущался ровно настолько, насколько позволяли хозяева. Но в эпоху оттепели шестидесятых – и это было, будто манна с небес!

На Большой Грузинской появилось много новых фешенебельных зданий. Может быть, и хорошо, что нынешнее правительство якобы заботится о нуждах москвичей, отстраивая по всей Москве множество новых зданий, только для кого всё это? Ведь у коренных жителей столицы никогда не хватит денег, чтобы купить хоть какую-нибудь квартирку в отгроханных новостройках. Зато у покупающих прописку чеченцах, азербайджанцах, туркменах и прочей неруси денег на квартиры хватало. Хватало также умения выселять москвичей из квартир в другие города, а иногда и просто на помойку.

Эту правду боялись произносить вслух, потому что городской несменяемый мэр Лужков с очередным президентом могут обидеться и засудить за разглашение правды. Примерно также в советское время боялись вслух рассказывать анекдоты про партию или генерального секретаря – это грозило переселением навечно в Магадан без права переписки. Вроде бы, меняются времена, меняются люди, а в сущности всё остаётся таким же: разрешили хозяева дворовой собачке полаять! Даже цепь удлинили! Только и миску с едой отодвинули! Да и хозяев в нашей стране днём с огнём не отыщешь. Нынешние «Кремлёвские слуги народа» уже не скрывают поклонения американскому «дядюшке Сэму», а тот благосклонно верховодит над русской резервацией…

Вход в Московский зоопарк порадовал Шурочку новыми фонтанами. Вот это действительно радость! Всё же хоть что-то делается для людей, для нового подрастающего поколения. Лишь бы дети не превращались автоматически в новых русских, иначе страна точно развалится, потому что Россия не сможет развиваться, кланяясь Золотому Тельцу и бессмысленным гей-секс-шоу-парадам.

Проходя мимо метро «Краснопресненская», Шурочка улыбнулась стоящему перед круглым красным зданием памятнику партизана с гранатой в руке. Совсем недавно по Москве, особенно среди студентов, пронёсся слушок, будто круглое красное здание метро взлетело на воздух. И виноваты в этом вовсе не террористы Бенечки Ладена, а этот самый партизан. Просто граната у него из руки выпала…

Идя по улице в сторону Киевского моста, Шурочка издали увидела храм Девяти мучеников, куда советовал обратиться Стас. Девушка даже приостановилась на несколько минут, потому что соблазн был велик. Но, отогнав от себя крамольные мысли, – ведь надо было обязательно попытать счастья в Дивеево, – Шура зашагала по мосту через Москву-реку к гостинице «Украина». Это здание было одним из семи, сохранившихся ещё достопримечательностей города. Но вдруг прямо на глазах у девушки один из пилонов на крыше высотки закачался и рухнул вниз!

Девушка от неожиданности чуть не выпустила из рук завёрнутую в холст икону и с испугу жалобно пискнула, потому что пилон с незабываемым грохотом рухнул вниз, на тротуар! Хорошо, хоть никого из людей в это время внизу не оказалось. Падение целой башенки с крыши высотки и как раз, когда к этому месту подходила Шура, ничего хорошего не предвещало. На месте, куда обрушился пилон, уже суетились какие-то люди в робах строителей. Видимо, гостиница «Украина» тоже отстраивалась, меняя облик, и одна каменная башенка не выдержала подмены или просто запротестовала всем своим каменным сердцем против реконструкции, где от старых архитектурных находок могут остаться лишь одни воспоминания.

И всё же, падение пилона в тот момент, когда рядом оказалась Шура, значило многое. Девушка осознавала, что просто так ничего в жизни не происходит, и, если башенка свалилась именно сейчас, то это надо понимать, как предупреждение о грядущем сражении. За икону? Вполне возможно, потому что в официальных церковных кругах тоже происходят битвы за власть и поклонение Золотому Тельцу вместо Бога. Придётся, наверно, обращаться всё-таки к старообрядцам, которых враг человеческий не сломил ни огнём, ни мечом, ни звоном золотых монет.

Возле гостиницы начал собираться народ: надо же поглазеть, вдруг сверху ещё что свалится! Шура не стала задерживаться, свернула на Украинский бульвар и вышла к площади Киевского вокзала, где всю площадь уже занимал новый торговый центр «Европейский». Признаться, этот центр, вероятно, был самым крупным в Европе. Ну, может, и не во всей Европе, но ни в одном городе России такой громадины больше не сыщешь. Владельцы центра умудрились даже сконструировать каток на самом верхнем этаже. Что ж, каждый привлекает публику, как умеет.

Дома оставалось всё, как обычно. Шурочкина квартира, или берложья мастерская, не изменилась под веянием новых строительных перемен. Вот только Хламорра не дождалась хозяйку и сгинула в недостижимом прошлом. Что ж, всему своё время и свой принцип развития.

Пора было ехать к маме и дочке. Уж они-то, наверное, Шурочку ещё не забыли.

Электричка исправно доставила девушку на место и речка Пахра радостным журчанием встретила давно не приезжавшую гостью. Семья тоже обрадовалась Шурочке, что ни говори, а простое человеческое общение ничем не заменишь. Радость появляется в каждом при долгожданной встрече с близкими. Особенно это просвечивалось в глазах младшей Шурочки, так обрадовавшейся приезду потерянной мамы.

– Слушай, – щебетала дочка. – Оказывается, далеко на севере когда-то была волшебная страна Арктида!

– Как? – не поверила художница своим ушам. – Как ты сказала?

– Арктида. Эту страну у нас ещё Гипербореей называют, а в Америке Атлантидой, – терпеливо пояснила дочь непонятливой маме. – Это же все знают! Даже в школе учат.

– Кто тебе такое сказал? – удивилась мать.

Она никак не ожидала услышать от маленькой дочки что-нибудь подобное. Причём, знание о Гиперборее стало приходить к старшей Шурочке совсем недавно и в основном через сны. А тут какая-то кроха говорит о тайных видениях матери, как будто о чём-то совсем обычном! Так не бывает!

– Это я ей рассказала о земле наших предков, – подала голос бабушка. – С малых лет ей надо знать то, что от нас срывали за семью печатями.

– Для чего? – не переставала удивляться старшая Шура.

– Хотя бы для того, чтобы стать личностью, – отрезала бабушка. – Ведь, чем раньше человек узнает о своих корнях, тем раньше начинает любить родину и заботиться о ней. Не то, что нынешние, захватившие власть чужие. Эти уж точно без роду и племени, потому что Россию на корню продают. Раньше, если мужик начинает что-то тащить из дома и пропивать, такого жена выгоняла из дому – собаке собачья смерть. А теперь разные пьяные президенты Ёлкины со своими преемниками продают Русь по рублю ведро на каждом углу и считают себя многоуважаемыми лицами. Судите меня по делам моим, как говорил Христос. А дела правительства в конце и начале нового века свидетельствуют о повсеместной инфляции духа, причём, далеко не с низших слоёв населения. Как говорили московские рыбаки из Мнёвников – рыба с головы гниёт.

В семнадцатом веке был уже один такой торгаш безродный – патриарх Никон. Тоже пытался погубить страну. Так все раны, нанесённые им, Русь до сих пор зализывает. Но тогда ещё хоть как-то Бога боялись, а нынешним на всё и на всех наплевать, кроме Его Величества Доллара. Эта бумажка у нас теперь не только вместо знамени, а национальная валюта.

– Вот это да! – опешила старшая Шура. – С такой учительницей моя дочь точно станет либо второй Новодворской, либо новой Маргарет Тэтчер.

– Самое главное, чтоб девочка стала личностью, – уточнила бабушка. – Всё остальное приложится. Вспомни своё пионерское детство: в любой стране детей с раннего возраста приучают либо к насилию, либо к поклонению деньгам, как у евреев, либо к любви той страны, где ты родилась, как у японцев и как было у нас в России до исторического материализма.

Но я думаю, что наций на земле только три: первая – жидо-масоны, поклоняющиеся деньгам, рвущиеся к власти и готовые продать мать за тридцать серебряников; вторая – творческие люди, готовые голову положить за други своя; и третья – остальное законопослушное население, готовое идти, куда погонят. И это по всей планете.

Ладно. У нас с тобой этих разговоров ещё много будет. Ты ведь вернёшься к нам, когда отвезёшь икону в Дивеево?

– Конечно! – воскликнула Шура и постаралась разгладить рукой подступивший к горлу ком. Девушка с детства не была приучена проливать беспричинные слёзы, однако удушающий спазм налетал иногда без спросу.

Снова расставшись с мамой, которая души не чаяла в подрастающей внучке, особенно в воспитании девочки, Шура отправилась с Казанского вокзала поездом, проходящим через Арзамас-2. Когда-то верящие только в заветы Ленина-Бланка материалисты, пытались обезлюдить эти места в центре России и превратить здоровую российскую природу в атомный полигон, где выжить смогли бы разве что мутанты.

Шура понимала, чувствовала, что полезно выполнять советы Стаса. Хотя бы постараться с чего-то начать. Ведь сама Дева Мария сможет общаться с насельниками русских просторов через написанный Шурочкой образ. Единственно, что смущало девушку, это всё-таки поездка в Дивеево. Да, там Саровская пустынь, где отмаливал Россию отец Серафим Саровский, где сама Богородица отметила эту землю.

Честными верящими и верующими в Бога людьми оставались всё-таки старообрядцы, под страхом смерти не отступившие от заповедей Иисуса Христа, завезённые на Русь апостолом Андреем Первозванным. Кстати, того же Серафима Саровского художники всегда изображали с лестовкой[88] в руках, значит, святой тоже соблюдал старообрядческую веру.

Шурочка интуитивно чувствовала, что в Дивеево её ожидает какая-то опасность, но что сделано, то сделано. Она ехала без вещей. Единственным грузом являлась икона. Образ получился довольно красивый и удивительный. Сейчас самое главное, что требовалось, привезти её в Троицкий храм, как советовал Стас. Шура не знала, как всё сложится, но верила в заступничество Богородицы. Ведь недаром же ей было велено писать «Воскрешающую Русь».

Иконы приходили на землю только в самое нужное время. Недаром, Иверская икона Божьей Матери, которую на Афоне называют «Вратарница» приплыла к полуострову прямо по морю. А если сама Царица Небесная наказала написать образ и даже показала его, то и дальше надо поступать по завещанию Богородицы.

Поезд скрадывал километры, спешил на Восток к Арзамасу. В купе напротив художницы сидел молодой человек, из вежливости оказывающий внимание случайной спутнице, что Шурочке было больше, чем достаточно, поскольку никаких лишних знакомств просто не хотелось.

– А вы никак в Дивеево решили съездить? – поинтересовался купейный спутник.

Шуру, естественно, удивила догадливость собеседника, но она решила всё же выяснить – откуда это?

– Вы сами догадались или просто предположили?

– Да что тут предполагать? – хмыкнул мужчина. – Вы посмотрите в зеркало: молодая красивая, а одета как старуха. Да ещё голова платком замотана.

– Ну, знаете! – Шуру поразило мнение спутника. – Одеваюсь, как хочу! А вам, верно, нравятся попутчицы в юбках с завышенным подолом и заниженными гениталиями?

– Просто хочу отметить, что раньше вы уделяли одежде немножко больше внимания, чем теперь, – пожал плечами спутник.

– Откуда вы знаете?

– Человеческие повадки никогда не пропадают, – резюмировал мужчина. – Это примерно выглядит так: допустим, кто-нибудь научится водить автомобиль и даже если в лоскуты напьётся, то всё равно из-за руля не вылезет. Сознание, как и душа, неподвластно нашему греховодству. Если же человек, увлечённый потусторонними умствованиями, блудить начинает, тогда у него просто выключен или отсутствует совсем орган веры.

– Чего?! – Шура тут же вспомнила знакомство с монахом Агафангелом. Ведь он то же самое говорил! Фантастика!

– Орган веры, – охотно пояснил мужчина. – Ведь человек послан в этот мир не для того, чтобы требуху едой набить и сексом позаниматься.

Шура ничего не могла возразить, решила только, что эти обсуждения в данное время и в данном месте просто лишние. Тем более, ехать оставалось недолго. Молодой человек не возражал и добровольно замолк.

В Арзамасе поезд стоял всего две минуты, но пассажирам хватило времени покинуть железнодорожные вагоны. Поезда всех утомляли, и человек без сожаления прощался с временным жильём на колёсах. На привокзальной площади оказалось довольно много общественного транспорта, поэтому прибывшие в Арзамас принялись разбредаться по автобусам.

Шурочка уже знала, что транспортом ехать не очень далеко. Ещё час и автобус остановился недалеко от монастыря. День клонился к вечеру. Для монастырской жизни это было слишком поздно, только служба ещё, скорее всего не кончилась, потому что в монастырях вечерня, как и литургия, начинается рано, а заканчивается поздно.

Путь до монастыря оказался не таким уж долгим, или это Шурочке просто показалось, но служба действительно ещё не кончилась. Девушка в толпе других паломников вошла на территорию монастыря. Троицкий храм сразу попался на глаза: зелёного цвета, правда, с чёрными куполами, но, видимо, ещё не успели покрыть золотом.

Служба была в самом разгаре, то есть паломники прибыли как раз незадолго до елеепомазания. Женский придел был в левой части храма, и Шура простояла до конца без возражений. Потом всё же подошла к одному из батюшек и спросила про паломничество, но икону показывать пока не стала – мало ли что?

Решение показать икону самой игуменье после завтрашней литургии было наиболее приемлемо, поскольку паломницу разместили в такой же, похожей на Валаамскую, келье и оставили до утра в покое.

Но Шурочке не спалось. Едва дождавшись утра, она выспросила, где же Канавка, по которой Царица Небесная ходила. А когда ей показали где, взяла привезённую икону и отправилась прямо туда. Она шла одна, но скоро за ней то ли случайно, то ли нет, пристроились несколько монахинь и приезжих паломниц. По пути попался один из священников, наёмных работников женского монастыря, но он не обратил внимания на встречных матушек, мало ли какие утренние шествия у паломников! Команда из нескольких женщин медленно следовала по канавке. Шурочка шла впереди всех, опустив голову, держа перед собой написанную недавно Богородицу.

Вдруг прямо перед ней, казалось, из-подпространства возникла фигура. Вероятно, это был мужчина, забредший сюда по какой-то случайности. Хотя случайностью назвать такое довольно трудно, поскольку мужик завалился в Канавку, по которой ходила Богородица, под принятым где-то с утра градусом, а в руках держал огромный тесак.

Шедшие за художницей, держащей в руках икону, тоже заметили, что мужчина вырос, казалось, прямо из-под земли и прямо напротив Шуры. Та не ожидала никого увидеть в Канавке, тем более рано утром. Всё так же прижимая к груди икону, девушка подняла голову и вдруг узнала того, кто преградил ей дорогу.

– Телёнок? Ты откуда? Ты что?… – только и успела произнести Шура.

Больше она сказать ничего не смогла, даже если бы захотела. Роберт, то ли не узнал Шуру, пялясь на неё мутными, чуть ли не мёртвыми глазами, то ли под выпитой смелостью, вонзил ей тесак в живот и сделал круговой оборот оружием, пронзившем напрочь невинное тело. Но всё ж до него дошли слова, сказанные Шурой. Он впился взглядом в её лицо и, наконец, узнал давнишнюю свою любовь. Любовь, подарившую ему хозяина.

– Мразь! Падла! – заорал он. – Опять ты! Зачем?! За что?!!.

Его голос потонул в женском крике, поднятом стоящими позади монашками. Скорее всего, сам не понимая ещё, что произошло в действительности, Телёнок Роби постоял под перекрёстными воплями монахинь, потом рванул из канавки в недалёкий лес, зашвырнув тесак в попавшиеся на пути кусты. Даже сквозь поднятые вопли матушек пространство вскоре прорезал звук взревевшего двигателя и визг колёс.

Шура, теряя сознание, опустилась на траву, но икону не бросила. Богородица… Богородица оградит покровом своим…

Последней мыслью у неё проскользнуло, что много в жизни согрешала и, вероятно, заслужила такой уход. Что ж, на всё воля Божья.

– Господи, прости ме… меня… грешную…

Примечания

1

Гламур (российский сленг) – представительство, элита.

2

Мешпуха (еврейско-американский сленг) – гламурная компания.

3

Пламя онгона – адский огонь.

4

Н. С. Хрущёв. Из речи на XX съезде КПСС.

5

Гризет (фр.) – поза орального секса.

6

Экуменизм – новое религиозное веяние, ратующее за всеобщее объединение всех религиозных конфессий, начиная от идолопоклонства, шаманизма и кончая инопланетным православием.

7

Бетель – трава, сок которой вызывает наркотическое опьянение.

8

Ирмос, кондак – церковные песнопения.

9

В. Суворов, «Аквариум».

10

Сзади (фр.).

11

Здесь и далее: заимствовано из подлинных источников.

12

Угобзилися удесы ея (др. русс.) – оживились все члены её тела.

13

Урей – кобра, изображалась на клафах, двойных коронах фараонов, символизирующих власть над Верхним и Нижним Египтом.

14

Библия. Откровения Соломона, «Песня песней».

15

Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас (греч.).

16

Стручец – кисточка (старослав.).

17

Мафорий – женская верхняя накидка. В основном – древнеиудейская.

18

Шлемазл (идиш) – идиот.

19

Могендовид или Маген – Давид – шестиконечная звезда.

20

Владимир Васмут, «Созвучие», с.35. м. 2007 г.

21

Т. Масарик (с. 3, 65; 172).

22

Евангелие (иврит) – Благая Весть.

23

Яга – длинный бобровый тулуп мехом наружу.

24

Отличительная особенность жителей древней Месопотамии.

25

Заимствованно из подлинных источников.

26

Шумерская богиня смерти.

27

Мяун-трава (ст. русс.) – валерианов корень.

28

Сырья, менк (ст. рус.) – имена, даваемые нечисти в Сибири.

29

Навь, Явь и Правь (ст. рус.) – соответственно: Потусторонний мир, Действительный и там, где Правят за дела человеческие.

30

Аджина – болотная нечисть.

31

Эя – шумерский бог моря и разума.

32

Дхаммапада. Погиб, желая насильно покорить мистические тёмные силы (при жизни приезжал в Аркаим).

33

Айтерос – огонь с воздухом.

34

Тувалкаин – сын Каина, бог огня.

35

Блаженный Феофилакт, архиепископ Болгарский. Толкование на Евангелие со ссылками на древнерусские источники (Мф, гл.1).

36

Собрание устных народных песен древности П. В.Кириевского. Тула, 1986 г.

37

Иркуйем-богал – медвежий Бог. (Сибирское просторечие).

38

Неофит (египт.) – вступивший на путь посвящения.

39

Не слушайте их, они сами не знают, что говорят (англ.).

40

Эксклюзивная информация из достоверных источников (англ.).

41

Вы говорите ужасные вещи. Не следует ли нам подыскать наиболее уместную тему для разговора? (англ.).

42

Диамонтирион (греч.) – разрешение.

43

Архондарик (греч.) – гостиница для паломников.

44

Било – металлические или деревянные полосы, ударяя в которые слышался звук не меньше, чем колокольный.

45

Солея – возвышенное место перед алтарём на всю ширину храма.

46

Кирие елейсон! (греч.) – Господи помилуй!

47

Лестовка – чётки, сохранившиеся в России только среди старообрядцев.

48

Евангелие (Мф. 5:16).

49

Такое наблюдается в Зографе, в Ватопеде. Такое решил сотворить и «православный» патриарх, благословив Маген-Давиды в новом храме Христа Спасителя.

50

Облатка – хлебная частица из пресного теста. В католичестве отказались от Причастия Тела и Крови Христовых, как Он когда-то заповедовал на Тайной Вечере.

51

Засохшие три шарика крови из потира до сих пор хранятся в той же церкви в итальянском городке Линчано.

52

Женская одежда, которую раньше носили в древней Иудее.

53

Евангелие (Ин. 8:44).

54

Келарь – хозяйственник.

55

Стручец – кисточка для елеепомазания.

56

«Катящиеся камни» – «rolling stones».

57

Евангелие (Мф. 7:12).

58

Оглашенные – Идущие к Богу, верящие в Бога, но ещё окончательно не воцерковлённые люди.

59

Евангелие (Ин, 4:17,18,19).

60

А. Кроули, «Книга законов».

61

Шикльгрубер, «Майн кампф».

62

Судьба (др. египт.).

63

Гермес Трисмегист.

64

Cailleach oidhege (шотл.) – ночная ведьма.

65

Argentum Astrum (лат.) – Серебряная Звезда.

66

Айвас – один из низвергнутых в Преисподнюю.

67

Юпитер.

68

Сатурн.

69

Полярная звезда.

70

Шагуб, катамин – галлюциногены в Африке и Бразилии по действию похожи на героин.

71

Бафомет – одно из имён Сатаны.

72

Николай Гурьянов. Написано перед смертью в августе 2001 г.

73

В. Ленин. «Шаг вперёд, два шага назад».

74

Евангелие (Мф. 24:27).

75

Авва Дорофей. «Поучения, послания, вопросы, ответы».

76

Камча (ст. слав.) – обычно семихвостая плеть с вплетёнными в концы пулями для пистолей.

77

Понивень (ст. слав.) – разбойник.

78

Бафомет – одно из имён дьявола.

79

Магриб – злой волшебник.

80

Провидение.

81

Гермес Трисмегист.

82

«Новый Акрополь», № 4, 2001 год, О. Короткова.

83

Люпус люпус эст (лат.) – человек человеку волк.

84

Рыжьё (феня) – золото.

85

Пятнашка (блат.) – пятнадцать лет лишения свободы.

86

Пламя онгона – адский огонь.

87

Епитимья (слав.) – наказание.

88

Лестовка или вервица – своеобразные чётки, установленные святым Василием Великим в основанных им монастырях.

Content

Александр Холин
Ослиная Шура
(мистико-мегалитический роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания