Александр Холин

Екклесиаст[1]

Мистико-криптографический детектив

Всё сущее берёт начало оттого, что существует, а вещам, не существующим невозможно стать сущими.

Гермес Трисмегист

Для религии только святое – Истина, для философии только истина свята.

Л. Фейербах

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

От автора

В наше время на сцене жизни очень часто появляются удивительные, иногда совсем даже неадекватные вещи. Одно спасает: этот мир остаётся пока ещё во власти книг. А самое важное, что наиболее читающей страной во все века считалась Россия.

Недаром, западные мудрецы постоянно восхищаются «таинственным русским характером». Если человек вырастает, веря в Бога, мечту, исполнение желаний и любовь, значит «нужные книги ты в детстве читал».[2]

Были, конечно, неоднократные полоумные вспышки погружения человека в виртуальное чтение, в виртуальное мышление, даже в виртуальную любовь и виртуальный секс. Всё новое увлекает. И земноводные постарались не остаться в стороне. Особенно, как всегда, заинтересовалась нововведениями любопытствующая молодёжь. А что: трудиться над чтением необязательно, надел виртуальный обруч на голову и порядок – мозг воспримет любое начитывание текста или воспроизводит образ девушки твоей мечты, которая покажет такую страсть сексуального искусства, что из виртуального мира просто вылезать не захочется..

Может быть всё бы хорошо получилось, изобретение всё-таки! прогресс! победа технократии! Только странные дела стали случаться с человеками. Юноши, готовые не сегодня-завтра стать мужчинами, совсем перестали глядеть на девочек. Не все, конечно, но такие юношеские закидоны тут же сказались на демографии человечества, то есть, деградация вместе с последующим исчезновением обеспечена и записана золотом на заветных скрижалях! Это ли не радость дьяволу: не надо никаких Антихристов, Армагеддонов и Апокалипсисов! Человек сам уничтожает себя – это ли не истинная победа Сатаны над сознанием, совестью, разумом и чистой неиспоганенной любви?!

Личность, закованная цепями технократии, попавшаяся в паутину виртуальных иллюзий превращается в её биологический придаток. Такое сказывалось и сказывается особенно на юных виртуальных виртуозах: мальчик, поднявшись из-за компьютера, очень часто не может сделать обыкновенный шаг обыкновенной ногой! То есть мозг отдаёт команду ходьбы, а вот ноги отказываются слушаться. Чем не деградация с ярко выраженной дистрофией? Разве такого программного виртуоза станут привлекать обыкновенные девчонки, за которыми поухаживать надо, а иногда и подраться со сверстниками. Конечно же, виртуальный виртуоз вместо всего этого войдёт в нужную программу, скажем, сексуальной любви, выберет себе послушную «тёлку», которая примется ублажать мальчика до посинения мозговых извилин, если таковые у него ещё останутся.

Всё это присутствовало в жизни, конечно, и раньше, только не в такой степени. Некоторые учились медитировать, некоторые от рождения способны были уноситься в астрал и гулять там, не создавая паники ни психике, ни физиологии человека. Испокон веков существовали на земле Проповедники, черпавшие откровения чаще всего или из снов, приходящих к любому человеку без разрешения, или же из, казалось бы, совсем непредвиденных и незапланированных случайностей, когда человеческая душа находится в непосредственной близости к инфернальному и потустороннему Зазеркалью. Ведь никто уже в наши дни не спорит о существовании параллельных миров, временных спиралей и путешествий по всевозможным точкам человеческого бытия. Веками человек старался проникнуть за грань невидимого, или за грань того, что он видит, но чаще всего любопытствующих пока не пускали за грань невидимого, потому что люди находились совсем не на той ступени развития.

Собственно, отсюда и возникли всевозможные толкования снов и различные поверья, разрабатывались и утверждались веками народные приметы, не говоря уже о явленных миру чудесах. Даже различные науки существовали. Настоящие, признанные потом антинаучными, потому что скудости человеческого ума хватило ровно настолько, чтобы тупо во всеуслышанье заявлять по любому поводу: этого не может быть, потому что не может быть никогда!

Ещё задолго до Рождества Христова возникли Астрология, Символика, Магия, Алхимия, Хиромантия, Паралогия, Генетика, Левитация, – науки, которые изучали наши пра-пра-праотцы в древнейшей из стран планеты, находящейся тогда чуть севернее нынешней Земли Франца Иосифа. Эти небольшие островки – всё, что осталось от могучего некогда континента Арктиды. Известно, что Арктида – континент на севере планеты – существовал задолго до Ледникового периода, что развивающиеся там цивилизации жили отнюдь не технократическими извращениями. Однако, и они не уцелели, допустив какую-то ошибку в общении с живым существом по имени Земля. Видимо, последствием этой ошибки явилась сдвинутая ось планеты и следом за этим жесточайшее оледенение, погубившее всё или почти всё живое.

Арктида, Гиперборея или Атлантида, как величали этот континент в разных странах, всё-таки не погибла бесследно и переселенцы из неё появились задолго до вселенского катаклизма, унося с собой потоки знаний, которые и поныне существуют в разных странах планеты. Знания эти нет-нет да и всплывают удивительными открытиями мудрецов и проповедников, поражая гордящееся умом население и заставляя усомниться в целях и смысле существования.

Астрология, Магия, Алхимия и Паралогия вместе с переселенцами Гипербореи перекочевала вдоль Рипейских гор, носящих ныне название Уральских, ближе к экватору. Там, на юге Рипейских гор, в столице царства Десяти Городов Аркаиме, когда-то родился Заратустра. Оттуда переселенцы принялись расползаться по всему миру, унося с собой зёрна космической науки астрологии, магии и паралогии – управления всеми энергетическими потоками планеты. А много позже стал известен тот факт, что восточным астрологам, то есть волхвам, явилась четырнадцатиконечная звезда, которая привела их в Вифлеем. Но об этом позже.

Сейчас же я хочу вернуться к снам, через которые проходит каждый человек, начиная с рождения и независимо от мирского статуса. Ведь сны – это первоначальная степень обучения той жизни, через которую каждый человек должен пройти, несмотря на своё паразитическое увлечение технократией. Так вот, расскажу один из снов, посетивший меня и внёсший в мою мирскую жизнь множество непредсказуемых приключений.

Глава 1

Пронзительная синяя осень была похожа на сумерки. Или это сумерки смахивали на осень, кто знает? Город охватывал всё пространство от земли до неба, оставляя сумеречным облакам совсем небольшое пространство вверху, будто бы вода, находящаяся на дне колодца, пытается рассмотреть всю ширь небесного пространства, но мешают срубы.

Я брёл по дну этого каменного колодца удивляясь, оглядываясь, и не находя ответа. Ответа на то, что же происходит сейчас в мире. Во всяком случае, мой родной город был не таким как всегда – он казался ирреальным, мёртвым, фантастическим. Не знаю, каким ещё, но с пространством случилось что-то невозможное. Казалось, опять какие-то нелюди пытаются уничтожить жизнь на планете, досаждая и насаждая Москву синтетическими бактериями симулякра.[3] Хотя, что может случиться с Третьим Римом, который многие пытались прибрать к рукам, да не хватило ума, умения быть кому-то хозяйственником и хозяином? Ведь страной, особенно такой большой, как Россия, никогда не сможет «управлять каждая кухарка». Однажды Ульянов-Ленин-Бланк с бодуна уже пытался убедить в этом Государство Российское. Что из этого вышло, наверное, каждый русский вспоминает с дрожью.

Рим конца и Рим начала,

где история без дна,

где потомки Марциала

бродят в поисках вина,

где любой правитель – Август,

где любой мыслитель – шут,

где, конечно, я прославлюсь,

если раньше не сожгут

или на кол не посадят,

иль кнутом не засекут.

Здесь словами знатно гадят,

реки потные текут

с языков, газет, плакатов

в блеске улиц и витрин.

Рим дельцов, поэтов, катов,

я – твой раб и господин.

Третий Рим. Третий Рим. Как он не похож ни на один город в мире и в то же время соединяет в себе жизненную характеристику всех мировых городов, вероятно потому, что именно эта точка земного шара в настоящее время является его пуповиной. Тут же возникает вопрос: разве это возможно? Получается, что возможно. И нет ничего невозможного, особенно в столице. Поэтому не может быть ничего удивительного в том, что город пустой. Представляете, я увидел будто бы во сне или в бреду, или в действительности опустевший город! Чтобы Москва оказалась либо тенью города, либо городом теней – это какая-то фантасмагория. Или такое всё-таки возможно?

Конечно, обезлюдевший город – это не навсегда, но один какой-нибудь момент истории может обозначиться язвой на шкуре города. Поэтому столица, избавляясь от людей как от копошащихся кусучих насекомых, решила хоть немного побыть одна. У неё всё получилось без особых проблем, будто бы избавиться от населения городу не составляло труда.

И сейчас Москва, прикрывшись сумерками, как нищенским плащом, отдыхала в прекрасном и гордом одиночестве. А образ нищенского плаща возник потому, что всё пространство вокруг было не только серым, сырым, неуютным, а ещё чужим. Лишь кое-где окна домов блестели весёлым электричеством, значит, в домах люди всё-таки есть! Просто что-то случилось на улицах. А что?

Я шёл прямо в центр города по реверсной разделительной полосе Кутузовского проспекта. Далеко впереди просматривалась стела Дорогомиловской заставы и отделяющаяся от Кутузовского проспекта, Большая Дорогомиловка, ускользающая вправо. Самое интересное, что на сгибе левой руки у меня лежали красные розы. Этот букет картинно выделялся на повсеместном сером фоне. Скорее всего, цветы являлись единственным разноцветным пятном в безликой серой гамме домов и обезлюдевших улиц. Красный цвет служил вызовом всему серенькому, обыденному, примелькавшемуся. Роз было ровно одиннадцать. Почему одиннадцать и почему красные – это мне самому было пока неизвестно.

Серый город. Но почему он весь такой серый? Я никогда не представлял Москву такой! Даже в суровое военное время Великой Отечественной, столица не обижала своих обитателей мрачностью или серенькой одинаковостью. А сейчас дорога, по которой выпало мне прошагать ныне, серая; дома и деревья – серые; воздух – и тот серый! Всё же я дал себе труд внимательнее присмотреться к дорожному покрытию: нет, скорее, асфальт всё-таки голубой. Да, голубой, прямо как в Париже.

Вспомнилась давняя неожиданная заграничная турпоездка с заездом в Париж и – самое первое незабываемое удивление – голубой асфальт. Здесь под ногами был такой же. Но это не Париж. Во всяком случае, Париж никогда не будет серым. Или не был серым? Кто его знает, что там сейчас. А здесь даже редкие освещённые окна в домах с серым отливом. Совсем нет светящейся неоновой рекламы с кричащими латинскими буквами. От американизированной Москвы, то есть Москвабада, не осталось ни одного яркого пятна. Может, не обязательно рекламы, но без обычных уличных фонарей город представить сложно.

А, может, это не вечер? Может, наоборот, ранее утро – утро сырое? – потому что нет ни людей, ни машин, а небо серое-серое. Скорее всего, оно просто не может проснуться и просветлеть. Но Кутузовский проспект есть, есть и я, поэтому куда-то надобно двигаться, что-то делать, ведь никто бы не желал оказаться одиноко лежащим камнем посреди пустыни. Поэтому я, поскольку пока никому не мешаю, иду прямо по магистрали, по реверсной полосе. Но ни одной машины, ни даже велосипедиста. Ничего, хотя серый рассвет достаёт своей монотонностью, перекрашивая всё под себя.

Нет, не всё. В руках откуда-то букет красных роз! Об этом нельзя забывать. Одиннадцать штук. Это моя астральная цифра, то есть, как утверждал когда-то Велимир Хлебников, каждый человек имеет в потустороннем Зазеркалье число души. Интересно, а это счастливое число? Почему же совсем нет людей? Без них довольно дико, одиноко, неуютно. О, Боже! Может, в Твоём царстве появится хоть один? Пусть даже серый, но человек, но живой!

И ОН ПОЯВИЛСЯ.

Неожиданно, прямо передо мной возник высокий человек в виссоновой[4] мантии. Такие носили только при царе Горохе, либо ещё при каком-нибудь Соломоне, но здесь, в родном городе человек в царской виссоновой мантии с лавровым венком на голове?! Вообще-то, город здесь ни при чём. Он был и есть родной, хотя выглядел странным немного в этот предутренний час. Может быть, город старался действительно отдохнуть от нас, суетливых, непоседливых, неугомонных, но откуда в нём я и этот – в порфире и венце?

Всё же у нас в России и в наше технократическое время таких прохожих точно нигде не увидишь. Даже с крутого похмелья и с большого бодуна. А он – он просто стоял и всё. Нет, вероятно, всё-таки поджидал меня. Только почему я раньше, издалека его не увидел? Как он здесь оказался?

Вдруг, словно стрела кипчака, в воздухе просвистела мерзкая пронзительная мыслишка: город – без людей! Разве такое может быть? Нет, только во сне или… вот и этот случайный прохожий явился, как «или». Неужели мне неожиданно пришлось загреметь на тот свет и я шагаю не по светлому коридору, как принято, а по пустому городу, свободному от суетливых толп обывателей, от базарных и кремлёвских торгашей, от блюстителей исполнительной власти с оловянными глазами, от никуда не спешащих сумасшедших влюблённых и от дурачащихся весёлых студентов?! Неужели потусторонний мир такой же, как мой родной город, только обезлюдевший? Ведь всё выглядит очень реально, даже от необычного разгорячённого асфальта пахнет обычной креозотовой смолой. Кто знает, как уход в иной мир получается на самом деле? Все россказни про какие-то там сиятельные коридоры, про турбулентную тряску, полёт и прикладное парение в потоках воздушной клоаки – это всё бредни для мазохистов или же слабонервных неврастеников.

Что потусторонний мир существует – это давно известно и доказывать не надо, только как мы туда переселяемся, не знает никто, пока сам не попадёт. Вдруг ниоткуда является или приходит какой-то псих в царской мантии и объявляет себя Великим Судиёй. К чему он может присудить и за что? Откуда ему знать про все, совершённые и несовершённые мной хорошие и не совсем хорошие дела, про мои любовные похождения в прошлой жизни и будущей? А если и узнает, имеет ли право судить? Сказано ведь, не суди, да не судим будешь! Мне кажется, этот постулат применим не только для людей, но и для ангелов, демонов… А может быть, и для Самого Вседержителя…

Вдруг, словно очередное смятение, словно феерический взрыв в голове возникло ещё одно стихотворение:

Я помню эти комнаты пустые:

сквозняк, какой-то люд, какой-то хлам,

и самые бессовестные,

злые

стихи мои ходили порукам.

Читали их убогие калеки,

беспечные, как тень небытия.

И от беды мои слипались веки,

и с ног сбивала воздуха струя.

А я хрипел им голосом осевшим,

что переправлю строчки набело.

Но кто-то глянул глазом запотевшим:

«Твоё на правку время истекло».

Между прочим, интересно узнать у тех же федеральных российских судей с запотевшими от судебных нагрузок стеклянными глазами: судят ли в потустороннем мире за любовь? Или потусторонние судьи тоже поголовно продажные? Интересно, сколько берут в Зазеркалье за осуждение любви? Конечно, можно придраться, что любить многих никак нельзя, что любить надо только одного человека, только один раз и никак иначе. Кем же установлен запрет любви, и какой любви? У одних народов духовную и физическую любовь находят только пары, как два лебедя, не могущих жить друг без друга, а у других в порядке вещей любовные гаремы, как у петуха в курятнике. У третьих вошли в моду «шведские семейки». У «голубцов», например, существуют даже однополые браки. Каждому своё.

Некоторые, например, конкретно называют голый секс любовью. Может быть, у этих мозги расположены где-нибудь в гениталиях, не знаю, но любовь, настоящая любовь – это нечто другое, не поддающееся пока описанию ни на одном человеческом языке. И, если в потустороннем Зазеркалье людей судят за такую любовь и называют постыдной страстью готовность человека пожертвовать жизнью за свою любимую, то пусть лучше оставят истинный справедливый суд для себя. Ведь, в сущности, каждый получает по вере своей. И тот же Всепрощающий Всевышний никогда не сможет простить мазохиста, цель жизни которого только в самоистязании.

– Я, Екклесиаст, – вдруг заговорил стоящий предо мной человек. – Я, Екклесиаст, был царём над Израилем в Иерусалиме, и предал я сердце моё тому, чтобы исповедовать и испытать мудростью всё, что делается под небом: это тяжкое занятие дал Бог сынам человеческим, чтобы они упражнялись в нём.[5]

– Не понимаю, – немного взъерошился я, – весь этот спектакль с обезлюдевшим серым городом устроен только ради того, чтобы объявить мне, сыну человеческому, о непредсказуемых упражнениях нашего ума среди нас же? Что за дела?

– Видел я дела, какие делаются под солнцем, – вскинул глаза Екклесиаст. Затем широким жестом руки он показал на обезлюдевший город. – И вот всё это – суета и томление духа! Кривое не может сделаться прямым и чего нет, того нельзя считать. Говорил я с сердцем моим так: вот я возвеличился и приобрёл мудрости больше всех, которые были прежде меня над Иерусалимом, и сердце моё видело много мудрости и знания. И предал я сердце моё тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что это – томление духа, потому что во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь. Тебе же я предлагаю имя своё, ибо именем жив человек и может именем же нарисовать нужную картину.

– Вот ещё! – усмехнулся я. – Мне кажется, овчинка выделки не стоит…

– Не спеши осуждать, – перебил меня Екклесиаст. – Тебе не осуждать, а проповедовать Богом отпущено. Ибо Проповедник – есть избранный и осуждённый на бессмертие.

– Бессмертие? – ядовито усмехнулся я. – Вот уж от чего откажусь с дорогой душой, так это от бессмертия. Настоящее бессмертие, в сущности, страшная вещь, если не сказать, что проклятие. Вспомни хотя бы еврея Ахашвероша. Тот прогнал Иисуса Христа с лавочки возле своего дома, хотя легионеры позволили Иисусу немножечко отдохнуть. Ахашверош сказал тогда: «Нечего сидеть у моего дома! Неси свой крест на Голгофу. А вот на обратном пути можешь и отдохнуть!». Иисус же ответил ему: «Что ж, жди меня». С тех пор Ахашверош не мог умереть, то есть получил бессмертие. У него было множество имён, но чаще всего Ахашвероша называют Вечным Жидом. Можешь предложить бессмертие как награду кому-нибудь другому, охотников в нашем мрачном мире – хоть отбавляй! А мне даже в голодный год за сто блинов в нагрузку такой подарочек ни к чему.

– Ты отказываешься от внимания небес? – удивился Екклесиаст. – Такое вольнодумство ещё никогда не оставалось без наказания…

Вдруг из серого сумеречного ниоткуда прямо навстречу мне вылетел ослепительно-белый Кадиллак с откинутым верхом. Он мчался со стороны центра города и по той самой реверсной полосе, где разговаривали мы с Екклесиастом. Здесь по реверсной полосе всегда носились правительственные и околоправительственные автомобили. Только моргающего «синяка» на кадиллачной крыше не хватало. Впрочем, откуда же у кабриолета крыша? Сквозь ветровое стекло я попытался разглядеть водителя, а там – никого! Или просто лобовое стекло покрыто серой, в тон сумеркам, светозащитной плёнкой? А, может быть, наказание за вольнодумство не замедлило пожаловать?

Машина неслась навстречу: на пустом шоссе от неё деться просто некуда, даже времени никакого не хватило бы, чтобы добежать до ближайшей подворотни. Да и не пытались мы почему-то от неё прятаться. Проповедник стоял к автомобилю спиной и даже не оглянулся, чего ж мне суетиться?

На автомобильной морде вспыхнули фары, по две с каждой стороны – одна над другой. Кажется, это какая-то устаревшая модель – только и взбрело в мою пустую голову. Кадиллак пронёсся сквозь Проповедника, как в настоящем голливудском блок-бастере, и блестящим широким бампером ударил меня ниже колен. Вот не было печали, этого мне только не хватало…

Я почувствовал, что падаю на французский голубой тёплый асфальт. Pardon, на московский, но это ничего не меняло. Почти сразу послышался какой-то треск: вероятно, раскололся череп. Эта мысль пришла откуда-то со стороны, как будто резюме стороннего наблюдателя. Надо же, совсем не больно! Интересно, чем же эта мешпуха[6] может кончиться?

И тут пришла боль: Дикая, Беспощадная, Оранжевая.

Я помню, как она пляшет, не отпускает, хохочет, кривляется, машет руками, сверкает глазами – издевается!

В этот момент сознание решило отключить меня от посланного на просмотр сна.

Но это тоже не меняло дела. Проснуться-то я действительно проснулся, мало ли каким сном-ужастиком решили меня побаловать сегодняшние чиновники из небесной канцелярии…

– Ой!.. – раздалось где-то в груди.

Оказывается, на губах жалкий болезненный стон появился у меня самого, даже какой-то, скорее похожий на звериный хрип, перерастающий в сочное рычание. А боль? Боль не проходит, пронзает всё тело, не говоря уже о поражённых точках – на ладонь ниже коленной чашечки. Там у человека находятся точки ста болезней. Болят обе ноги, откушавших бамперное знакомство. Голова… голова течёт нытным измождением по подушке, жаркими волнами накатывает снизу от ступней и замыкается где-то на затылке тугим Гордиевым узлом разноцветных болей: каждая мучает по-своему, но с определённым аппетитом и умением.

Эта хищная свора набрасывается откуда-то из той сумеречно-серой… нет! уже чёрной пустоты, где нет ничего живого ни в снах, ни меж ними. На глазах выступают слёзы. Настоящие! Надо же, никогда в жизни не плакал даже в самых жестоких дворовых драках, когда шли стена на стену с намотанными на руку солдатскими ремнями, цепями и кольями. Не проняли меня слёзы даже при разрушении хрустальных замков первой любви. Так чего же рыдать-то: от боли или жалости к себе-любимому?

К счастью, перед глазами стал проявляться рисунок знакомого потолка, будто снимок на фотобумаге. Всё-таки инфернальная чернота понемногу рассеялась, потому что вползла не в своё время и приютилась, заманенная болью, не на своём месте. Оказывается давно уже утро, давно пора вставать, а я после виртуального сна очухаться не могу. Так можно и в действительности в ящик сыграть!

– Ксюша! – позвал я, но никто не откликнулся.

Тут я вспомнил, что вчера мы очередной раз поссорились с моей любимой и единственной из-за какой-то чепухи. Даже не ссорились совсем, а просто фыркнули друг на друга и разбежались по разным своим делам и в разные стороны столицы. Оказывается, человеку действительно необходима его половина. Ведь в таком непредсказуемом случае я ничуть не отказался бы от помощи моей нежной проказницы, тем более, что мистический сон принёс мне что-то новое. Это новое само без разрешения поселилось где-то здесь, то ли в комнате, то ли в моей душе и не собиралось уходить.

Сначала я с опаской ощупал голову. Цела. Зрение тоже восстановилось. Потом согнул ноги: колени целы! Так откуда такая нечеловеческая, проникающая в каждую клеточку организма всеобъемлющая боль? Ведь, если это сон, то любая боль во сне должна остаться. Меж тем наваждение мучило меня уже проснувшегося в течение нескольких долгих минут. Откуда это? Или с головой полный непорядок, то есть конкретно поехала крыша?

Но даже в таком состоянии я попытался понять, проанализировать сон. Вероятно, сказывалась человеческая интуиция, либо ум мой был какой-то аналитический, и включался в работу независимо от ситуации. Что же произошло? Обычный, посланный из Поднебесья сон? Но после обычного сна не бывает боли. Жуткой! Всеобъемлющей! Нечеловеческой! Ведь и лежал нормально – на спине, раскинувшись на всё спальное пространство тахты, так что отлежать никого и ничего не мог! А где Проповедник из сна? Вот ему только и не хватало объявиться здесь в натуральном физиологическом виде с заготовленными поучениями, увещеваниями, да ещё с чашкой утреннего кофе.

Интересно, а в древнем Израиле Екклесиасты пили кофе, или это у них тоже считалось страстью, искушением и соблазном? Что ни говори, а не сберегли они иудейское царство своими проповедями и предостережениями. Царство распалось. Может, именно поэтому понадобилось искать подкрепление в других временных поясах и странах?

Всё же отступающая по всему телу боль принесла небольшую, но всё-таки радость: ещё бы, жуткие муки и мучения просто приснились! Это хорошо, хотя бы потому, что не прихватил меня Проповедник с собой в инфернальное или потустороннее Зазеркалье! О, как мало человеку для счастья нужно! Только иметь возможность хоть ещё раз доставить кому-то обыкновенную человеческую радость, ведь такого ни в каком параллельном мире днём с огнём не сыщешь. Там совсем другая жизнь, какую у нас принято считать счастливой. А в сущности, везде хорошо, где нас нет. Зависть – самая подлая страсть человека – может запросто довести до представлений о райских кущах, где под каждым кустом можно найти горшочек с манной небесной или амброзией.

Человек постоянно мучает себя соображениями о смысле жизни и приходит к далеко не лестным мучительным выводам, мол, в этом мире человек обязан что-то отнять у слабого, установить власть нашпигованную выгодными для себя законами, а если понадобится, отнять жизнь у недовольных сочинённой властью. Причём, совершенно исключается из сознания, что человек для того и создан, чтобы научиться делиться радостью с ближними. Это всегда приводит к такой же ответной реакции, только увеличенной в десятки раз! Но отнимать что-то гораздо легче, чем делать подарки. Вот и отнимаем во все века друг у друга ту самую жизнь, которую даже создать не умеем.

Нет! Уже научились создавать клоны! Но ведь это очередное ухищрение дьявольского сознания, потому что клон – не создание другой жизни, а простое и не всегда хорошее копирование уже созданного. Недаром сказано в Писании, что дьявол – обезьяна Бога, то есть умеет только копировать не всегда хорошие, а проще сказать, отвратительные варианты уже созданного. Вот и человек обезьянничает по чём зря. Но если скажешь ему про дьявольское увлечение – загрызёт ведь, на то он и человек!

Что же, вернёмся ко сну, который не мог присниться просто так. И вообще, просто так ничего, никогда не происходит. Давным-давно один из апостолов, кстати, единственный, умерший своей смертью на острове Патмос,[7] говорил, что каждый должен сны проверять – от Бога ли они. С другой стороны Екклесиаст – Библейская личность, а в эту книгу абы кого не вписывали. И последующие за ним другие Екклесиасты, то есть Проповедники, были настоящими историческими личностями. Мне, право слово, далеко до них, примерно, как до Луны ползком. Почему же первый Екклесиаст явился ко мне во сне?

Я включил радиоприёмник и подцепил с полки Библию. Точно. Во всей своей красе словотворчества передо мной был сам Qohelet,[8] то есть Екклесиаст по древнегречески:

«Род приходит, и род уходит, а земля пребывает вовеки», или «время собирать и время разбрасывать камни, время обнимать и время уклоняться от объятий». Что можно возразить? Какие противоречия могут возникнуть против святых мыслей и надо ли? Вопрос в другом, если Проповедник пришёл ко мне, значит, что-то хотел сказать, а не просто предложить бессмертие. Почему именно мне? Очень просто: именно я на данный момент явился той мембраной, отвечающей звучанию его духовного инструмента. Конечно, на это способен любой и каждый, только вот не все и не всегда могут принять и понять взаимосвязь миров, времён и Божьих тварей. Принять, услышать и связать воедино, то есть сделать мост меж мирами в межвременье может далеко не каждый.

Если же Екклесиаст появился передо мной, значит, я не вызываю диссонанс его бессмертию и он никоим образом не вызовет дисгармонию моей души. Только как мне понять его? Может быть, я умею понимать и принимать зов времён от природы, но как мне самому понять, что я умею, а что нет? Сразу же пришёл на ум спасительный постулат, мол, согласись, а там увидишь что можешь, а не можешь – научат и покажут. Ага, мы это уже проходили: «не можешь – научим, не хочешь – заставим!».

Сразу оговорюсь, ещё Пушкин произнёс занимательную фразу: «…если можешь не писать – не пиши». Это выражение стало летучим, тем более, среди писателей и поэтов. И что самое интересное, многие считают себя завзятыми профессионалами в этой ипостаси, особенно в нашей стране. Некоторые не знают даже, что тот же Пушкин учился писательской науке, то есть версификации, не менее пятнадцати лет. Однако никогда не считал себя «пупом земли» и «кузнецом человеческих душ».

А наши, постапокалептические совейско-дермократические писарчуки в рамках соцреализма готовы навсегда стать кузнецами человеческих душ прошлого двадцатого, нынешнего двадцать первого века и насколько это возможно, заглянуть в будущее. Пусть писатель даже не шибко грамотен – это всё ништяк, читатель схавает. Но среди нашей братии иногда встречаются и готовые душу обнажить перед читателем. На эту тему у меня возникло мнение: если ты поделился пусть даже с одним человеком какой-то мыслью, и та пришлась ему по вкусу, значит, уже не зря жизнь прожил, потому что сумел дать человеку искорку радости и толчок для работы мысли.

Тогда спокойно можешь позволить Екклесиасту являться во всех виртуальных снах и уговаривать стать всенародным Проповедником. Может быть, и в этом имеется какой-то сермяжный смысл. Тем более, что даже мысли, высказанные вслух, являются программой, записанной где-то на исторических скрижалях. Все эти программы существуют. Даже по нескольку на каждого человека, только какую из них принять во внимание и ответить на неё жизненным опытом – личное дело каждого. Давно известно, рождённый в этом мире сам выбирает свой путь и коль рожа крива – нечего на зеркало пенять.

Этими исследованиями не занимался никто, да и вряд ли такое возможно. Но что невозможно человеку – возможно женщине, ведь женщина, если она действительно женщина, всегда права, и только человеку свойственно ошибаться. Именно женщинами поддерживается на Ближнем Востоке очень любопытные фаллические мистерии, принёсшие с древних времён мегалитический мистицизм в человеческую жизнь.

А что? Давно ведь известно, что наша праматерь послушалась ангела-искусителя и дала своей не совсем лучшей половине откушать запретное яблоко. Но тут же встаёт вопрос: знал ли об этом Всевышний? Если не знал – так какой же он Всевышний, а ежели знал, так зачем же позволил человеку до греха опуститься? Ах, да! Человек сам обязан выбирать свой путь и потом отвечать за сделанное. Но, если каждый из нас – сын Божий, то не следует ли Отцу хоть иногда наставлять дитятю на путь истинный? Ведь даже ангелы иногда ошибаются! За это Отец прогнал их из Эдема.

Но ангелы, демоны и люди всегда прекрасно знали, что человек должен сам выбирать свой путь. Это касается всех и каждого. Допустим, кому-нибудь нет дороже божества, чем Золотой телец. Выбранному божеству молятся, поклоняются, приносят жертвы. Иной раз среди грешных людей бывает, что набедокуривший, но спохватившийся человек старается что-нибудь исправить, особенно когда Золотой Телец потребует душу за свои деньги, ан, не тут-то было. Что выбрал – то твоё – двум богам не молятся.

И ещё один пример: многие благотворительные организации в России и на Западе пытались оказать посильную насильственную помощь бомжам. Но всё без толку. Потому что каждый из Божеских созданий, пусть даже самая паршивая овца, выбирает свой путь и несёт Крест туда, куда глаза глядят. От таких мистических происшествий случаются казусы, принимающие иногда вид настоящих мистерий.

Вернёмся к одной из них, начавшейся со встречи на Кутузовском проспекте посреди смачных сумерек с Великим Проповедником. Я уже поделился с вами о сатанинской боли, догнавшей меня после пробуждения? Так вот, не успев порадоваться скорому выздоровлению, внимание моё привлек звук, доносящийся из кухни. До ушей моих дополз голос эфирного радио, включенного недавно, то есть диктора, который поздравлял радиослушателей…

Боже! Диктор поздравлял с Пасхой Христовой! Я тут же полез в календарь. Точно: в этом году Пасха должна состояться 1-го мая, то есть сегодня! Надо же, и Пасхальную ночь проспал, и сейчас, если бы не радио… Вот уж действительно: «Суета сует, – сказал Екклесиаст, – суета сует, – всё суета». И теперь уж точно не должно возникнуть никаких беспутных сомнений, – он явился недаром. Тем более на Пасху! Но ведь сегодня 1-е мая! Тоже не просто так, потому что первомайская ночь давно уже носит звание Вальпургиевой. Вот это номер: пляска Вита на Лысой горе в Воскресенье Христово! Дьяволиада какая-то. И сон такой… не очень уж душевный… даже башка до сих пор всё ещё побаливает…

Потом, Воскресение Христово, появившееся неизвестно откуда… хотя, известно откуда, но я первый раз в жизни начисто забыл о Пасхе! Вот уж точно умственное расстройство крайней степени. Забота земного рогатого куратора вовремя подложить свинью! Что делать, работа у проклятых аггелов такая.

Я снова влез в справочник Символов. Оказывается, Пасху всегда вычисляли по Лунному календарю и совпадение с Вальпургиевой ночью, когда ведьмы и демоны собираются на шабашку, бывает только раз в шестьдесят лет, то есть, любой человек может похвастаться тем, что один раз в жизни ему пришлось присутствовать в демонических присутственных местах, когда черти радостно плясали в честь Воскресения Христа! Надо будет утром заглянуть в храм на литургию – хоть немного очистить душу от накопившейся грязи. Какой же из меня Екклесиаст в неотмытом виде?

Ладно, будущее покажет, кто есть кто. Всё же в эту круговерть я угодил неспроста, надо подготовиться. Но к чему?! Многодумно размышляя над догнавшими меня событиями, я снова влез в Библию. Влез наугад. Собственно, получилось совсем неплохо, потому как перед моим туманным после виртуального сна взором возникла заветная клинопись. Ну, не совсем, конечно, клинопись, но золотыми буквами на любой скрижали такое выбить не мешало бы:

«Не торопись языком твоим, и сердце твое да не спешит произнести слово перед Богом; потому что Бог на небе, а ты на земле; поэтому слова твои да будут немноги, ибо, как сновидения бывают при множестве забот, так голос глупого познаётся при множестве слов».

Зачем в очередной раз удивляться? Я, вероятно, очень скоро разучусь это делать совсем, ведь я – писатель. Вообще-то, если я разучусь удивляться, писательский зуд сразу меня оставит, а мне этого ой как не хочется. Конечно, эту «наугадную», то есть выгаданную мной фразу Проповедника можно при желании пристегнуть к любому и каждому из человеков, только это хоть что-нибудь изменит? Вряд ли. Кусочек Истины всё же догнал меня, как ни старался я удрать из приснившегося мне потустороннего Зазеркалья. Бегаю, значит, немножечко похуже. А, может, и Кадиллак недаром потрудился? Живописный хруст проломленного черепа и сломанных ног ниже колен до сих пор звучит в ушах. Вероятно, этого сна мне не удастся забыть никогда.

Со снами, в общем-то, понятно, с Екклесиастом тоже – он, скорее всего, ещё не раз и не два будет доставать меня в подлунном. У каждого Проповедника в отличие от обыкновенного человека есть своя какая-то истина, свой критерий. Но я-то Екклесиасту зачем? Этот вопрос не оставлял меня и свербил в сознании будто деревенский сверчок за печкой.

Если бы я раньше участвовал, скажем, в каких-нибудь мистериях или был бы одним из посвящённых мастодонтов, то есть масонов, тогда понятно, мол, человек жаждет власти, желает безоговорочно подчинить себе всех ближних, дальних и так далее. Как же после этого не научить его проповедничеству? Ведь любая власть, любые законы изобретены далеко не Богом и даже не Проповедниками, а их прилежными усидчивыми учениками. Возможно, что Екклесиаст просто хотел поделиться со мной известностью или же научить, как добиваться этого в подлунном. Но зачем мне известность? Я просто умею делиться догоняющими меня мыслями с теми, кому это близко, кто это понимает, вот и всё. Никогда не стоит человеку навязывать свои беспочвенные идеи или соображения, какими бы они тебе ни казались гениальными.

Как знать, пойму ли я Истину Екклесиаста? Сумею ли донести куда надо? А куда надо?! В нашем государстве давно уже существует общенародное правило: сообщить что надо, куда надо, а кто надо разберётся в чём не надо, то есть наоборот. Тьфу, чёрт, совсем запутался в языке своём и ругаюсь не ко времени.

Глава 2

Всё! Проехали! Ни к чему на пустые соображения время тратить! Это пошло, бессмысленно и глупо. Просто, раз на дворе Пасха, не мешало бы в православный храм сходить. Праздник всё-таки. А от моего дома недалеко на Арбате Иерусалимское подворье – как раз кстати.

Я всегда был лёгок на подъём и тут же отправился через Дорогомиловский пешеходный мост в сторону Плющихи, а там и до храма рукой подать. Пешком тоже иногда недурно пройтись, особенно на Пасху. Народ этому празднику искренне радуется, потому что праздник действительно настоящий, радостный, чистый, солнечный. Даже всяким там рогатым и нечистым выпало сегодня порадоваться Воскресению Христову! Пасха всё-таки – не вальпургиева свистопляска, которая радует только искателей допинга или адреналина. Люди на улицах города действительно выглядели радостными, с весёлыми улыбками на лицах, а насильно радоваться никого не заставишь.

По Арбату чудные лица,

зачастую забыв побриться,

выползают повеселиться

или просто срубить монету.

Нету здесь ни князей, ни нищих,

только каждый чего-то ищет

и оборвышей бродят тыщи —

все художники и поэты…

Кучка зевак на Старом Арбате благоговейно внимала самостийным арбатским поэтам, перемежающим чтение стихов подгитарными песнями и даже беззлобными анекдотами. Вероятно, что б не так тоскливо было слушать витиеватые поэтические изыски арбатских гениев. А когда один из этих забавников начал обходить собравшихся с шапкой, дабы изъять какую ни есть дань, толпа заметно убавилась. Но всё же в шапку сыпались железные и бумажные жизненно необходимые дензнаки, а, значит, кому-то нравились такие самостийные чтения. На Руси всегда уважали и привечали скоморохов. Что ж такого, ежели русские традиции возвращаются на круги своя? На то мы и русичи – бесшабашная весёлая, но в то же время мудрая скоморошья душа.

Собственно, каждый зарабатывает, как может «в наше трудное время американских кризисных ситуаций».

Потасканный штамп я употребил специально, потому что не бывает трудных времён и неразрешимых задач, если человеки не создают их сами себе. Вот и эти уличные артисты, чем они плохи, ведь многие останавливаются, слушают, подхохатывают? Значит, народу нравится.

Достаточно вспомнить хотя бы Эдит Пиаф, ставшую ныне французским знаменем женщины. Или нашего Высоцкого, которому отгрохали сейчас кучу памятников. А они ему нужны? Владимир Семёнович пел когда-то, мол, не поставят мне памятник в сквере, где-нибудь у Покровских ворот… Именно там коммунистические дермократы и воздвигли ему памятник. Но уже мёртвому. При жизни даже ни одной книжки издать не могли: не положено, дескать, потому что не покладено. Интересно, кто и в какой гроб пытался «положить» стихи великого русского поэта?

А Эдит Пиаф нужна любовь нынешних французов? Она, насколько помнится, чуть не с голоду подыхала, рассталась с мужем и получила признание, но… после похорон. Тот же Высоцкий, предвидя такой летальный исход, спел как-то: «Не скажу о живых, а покойников мы бережём». Что же нам всем, ещё живым, ждать какого-то отзыва или же отзвука? Не лучше ли собирать пока только то, чем ближний может поделиться от чистого сердца?

Я стоял посреди прочих всенародных гуляк и отсутствующим взглядом следил за сборщиком народной благодарности, пробирающимся по заплёванным арбатским именным – бездарный римейк голливудской звёздной аллеи – булыжникам. Вот уж чего у Рассеюшки не отнять, так это «обезьянничанья» лишнего. А как же! – в Американском Голливуде аллея звёзд! А почему у нас нет? И никто не задумывался, что пусть лучше одни только америкосы спокойно топчут имена своих звёзд грязными башмаками. К чему русским слизывать нелицеприятные манеры и бить себя пяткой в грудь? Хотя наши «звезданутые», то есть, кто купил булыжное место для размещения себя-любимого, не заслуживают большего, как попрать изношенным башмаком его булыжное имя.

Когда сборщик податей оказался рядом, я всё ещё не мог решить для себя: стоит ли положить в шапку денежку? Дело было не в деньгах, а в принципе заработка таким способом. А с другой стороны – почему бы и нет? Ведь любой писатель или поэт, печатая свои опусы, обнажается перед толпой, продаёт не только тело, но кое-что и посущественнее. Почему?

– А помочь собрату по перу вовсе не возбраняется, – вдруг прозвучал над ухом насмешливый голос.

Я лениво покосился и встретился с ухмыляющимися глазами человека, одетого в полукафтан из красной парчи со стоячим высоким воротом, подпоясанный широким зелёным кушаком с кистями. На голове незнакомца красовалась под стать кафтану соболья «боярка». А худощавое гладко выбритое лицо сочеталась с кафтаном примерно как корова с кавалерийским седлом.

В таких праздничных, расшитых золотом полукафтанах ходили сотники стрельцов при Иване Васильевиче. Этот тоже под стрельца-дворянина нарядился? На Пасху? Впрочем, кого только на Арбате не увидишь. Вон, недалеко за этим полукафтанником ещё один ряженый в камзоле с золотыми галунами, а рядом – в меховой кацавейке, какие носили средневековые гранды испанские – третий. У последнего на ногах шёлковые леггинсы и шикарные, мягкой кожи, мокасины с загнутыми кверху носами и пряжками, усыпанными самоцветами. Можно сказать, придворные какого-нибудь Генриха или Людовика. Во всяком случае, таких артистов только здесь можно увидеть, но далеко не всегда.

В пору удивиться хотя бы, но ведь это же Арбат! А, значит, разряженный полукафтанник той же команды, что и выступающие, и камзольный господин, и средневековый гранд – это, на худой конец, какие-нибудь коллеги по выбиванию финансовой дисциплины из праздношатающегося люда.

Будто в подтверждение догадки мужик вытащил из-за спины деревянный размалёванный лоток на широком кожаном ремне через плечо. Книги в нём тесно стояли вперемешку с эстампами, картинами, деревянными ложками и свистульками, берестяными коробочками, желудёвыми монистами, серебряными гривнами.

– Масыга обезетельник тебе офенится.[9]

Я постарался не удивиться этой древнерусской «феньке», бровью не повёл, но любопытно стало, тем более после вещего сна. Да и сон ли то был? Ведь от боли, преследовавшей меня после сна, чуть прямо на возлюбленной тахте не преставился. На всякий случай я взял с лотка несколько лубочных картинок, принялся рассматривать, соображая при этом, нужно ли мне такое знакомство? Ведь ничего с человеком просто так не случается. Пока рассматривал, подошли ещё несколько человек.

– Ой, прелесть какая! – пискнула девушка.

– Сколько стоит? – её друг, видимо, решил тряхнуть мошной на радость подружке.

– Стоит – не воет. По вычуру юсов, – опять забалагурил странный книгоноша.

Потом повернулся спиной к парочке и, наступая на меня как «Титаник» на айсберг, заговорил уже более современным языком.

– Купи, господин хороший, свиристельку-самосвисточку, аль гусельки самогудные. Всё польза душе ищущей, отрада сердцу неспокойному. Ни в каком храме такого товара не отыщешь. А хошь, мил-человек, книжицу редкую из стран заморских да сочинителей тутошних? Почти книгоношу-офенюшку, купи хоть поэмку за денежку. Пушкиным писанную, да не читанную, глаголом не глаголемую. А вот роман Сухово-Кобылинский. Опять жа нигде, окромя меня, не купишь, сгоревший потому как.

– Сгоревший? – меня аж передёрнуло, будто предлагали купить свеженькой, только что заготовленной и аккуратно порубленной мертвечатинки.

– А то как же! – подхватил офеня. – Кто сказал, что рукописи не горят? Горят, ещё как! Горят, синим пламенем, дымным дыменем, что и вкруг не видать, а видать – не угадать. Любит ваш брат огоньком-то побаловаться.

– Какой брат? – я подозрительно глянул на книгоношу.

– Не тот брат, что свят, а тот, что у Царских Врат по тебе рыдат.

Ну, дела! Сухово-Кобылин тоже писатель, только позапрошловековый. Кажется, в конце серебряного девятнадцатого века угодил в тюрьму и ещё при жизни приговорён к четырём годам тюрьмы за мошенничество, связанное с адамантом, за который Сухово-Кобылин сумел получить безвозвратный кредит. Но в тюрьме решил пером побаловаться или занимался писательством, чтобы даром время не терять. Долго ли, коротко ли, только написал Сухово-Кобылин дюжий роман, которому друзья нового писателя, ознакомившись с написанным, прочили гораздо большую популярность, чем «Войне и миру» Толстого. Дело вовсе не в количестве исписанных страниц, а в литературном качестве текста.

Оказывается, человеку в одиночке, то есть в одиночестве, открылось будущее, и описал он все российские приключения семейки Ульяновых-Бланков, или Ульянкину семейку будто ходил по пятам да записывал. Но когда из тюрьмы выпустили, он тут же в храм отправился на исповедь. А после оттащил готовую уже рукопись не в издательство, а прямо в камин, огню на пропитание. Не знаю, Гоголь ли ему примером послужил, а, может, ещё кто из серебряновековых писарчуков, только этот роман смог бы избавить Россию от будущего и самоистребления, от поклонения живому инфернальному идолу и от светлого пути к …изму, отнявшего у России тысячи, даже миллионы светлых умов и стабильное равновесие в мире жидо-масонского финансового бесправия.

Вот на что писатель способен в этом мире. Недаром новое социалистическое правительство постаралось живенько приструнить русских ещё не успевших уехать писарчуков и разрешать любое творчество только на основе соцреализма.

Один же из прежде живущих, тоже небезызвестный, трудился на литературном поприще в начале девятнадцатого – Александр Пушкин, слыхали? Так этого писарчука в России вообще поначалу не признавали за умеющего владеть стилом. Не говоря уже о мастерстве. Тогда в модных поэтах числился любимый ученик Державина господин Кукольник, а Пушкин… Пушкин так себе, числился в непризнанных гениях или бумагомарателях, то есть записанцах.

Мистика? Ещё какая. Шутка ли, Пушкин вздумал замахнуться на русский язык! А первый его роман, выпущенный в содружестве с Боратынским, не подвергся уничтожению в туалетах только потому, что бумага такая очень дорога была в то время. Кто знает, восхищался бы кто-нибудь писателем сейчас, если б не начальник Собственной Канцелярии Его Величества Александр Христофорович Бенкендорф, который приказным порядком опубликовал поэта.

Вот тогда-то к Пушкину пришла слава и всеобщее признание. Любой творческий человек без аудитории и зрителя – просто позёр, то есть пустое место. Пушкин же получил признание и наконец-то смог официально жениться. А свадебный подарок – вон этот арбатский домик – живёхонёк. Но куда ни кинь, а от того, что тебе предназначено, спрятаться вряд ли удастся. Весь вопрос: что ты выберешь… выберешь сам… Недаром во все века поговаривали о свободе воли. Вот и выбирай, свободный гражданин.

То же Пушкин, пропадая без денег, продал «Конька-горбунка» господину Ершову, работавшему у него в то время секретарём. Неправда? А что же тогда господин Ершов ничегошеньки больше не написал за последующие сорок лет жизни и литературной славы? Причём, после сорока лет, когда преставился, рылись у него наследники в архиве, рылись и, вероятно, до сих пор роются, только найти никаких гениальных опусов им не суждено. Может быть, Ершов зарыл свои гениальные произведения в неизведанный тайник, как Иван Грозный библиотеку, и оставил завещание – откопать тот клад через тысячу лет?!

Ну, с Ершовым всё ясно. А вот как отнестись к Мишелю Нострадамусу? Судьба этого послесмертного народного любимца в действительности мистическая и удивительная. Дорого бы я дал, чтобы порыться хотя бы в архивах или узнать настоящую историю его мистического дара Предсказателя, то есть с удовольствием познакомился бы с криптографической историей французского Екклесиаста. История жизни Нострадамуса довольно запутанная и в ней прослеживается довольно много мистических таинств, познать которые суждено не каждому.

Я люблю размышлять на ходу, не обошёлся без этого и на сей раз, гуляя пешеходным Арбатом. Но человек предполагает, а Бог располагает. Именно это и приключилось, потому что сзади раздался низкий, я бы сказал, не совсем обычный голос:

– Интересуетесь судьбой Нострадамуса?

Обернувшись, я увидел мехового средневекового гранда, недавно пасущегося рядом с офеней и догнавшего меня невесть по каким причинам.

– А что, вы можете поделиться знаниями о Мишеле Нострадамусе? – ответил я вопросом на вопрос. – И откуда вам стало известно, что история жизни этого человека меня действительно интересует?

– Видите ли, судьба его интересует не только вас, но многих любопытствующих. Недаром книга предсказаний, написанная им, переиздаётся уже четыреста лет. Согласитесь, это всё-таки стаж даже среди Проповедников.

– Как сказать, – возразил я. – Книга самого первого Екклесиаста издаётся уже более двух тысяч лет. Правда, в братской могиле с остальными Проповедниками, но всё же.

– В братской могиле? – честные удивлённые глаза собеседника заставили меня на миг улыбнуться.

– Простите, я по собственному словоблудию называю так любой литературный сборник, пусть даже самый знаменитый. А «Книга Екклесиаста» – это одна из составных частей Библии.

– Ах, вы об этом, – в свою очередь улыбнулся мой собеседник. – Екклесиаст никогда не преследовался, и за ним не охотилась инквизиция, хотя многие пытаются приписать Проповеднику особые чувства мышления и связи с потусторонним миром.

– Понятно. А за Нострадамусом, значит, охотились как за врагом Франции? Не знаете почему? – решил поинтересоваться я.

– Знаю, – утвердительно кивнул гранд. – По нашему грешному миру бродило в Средних веках очень много страшных болезней, от которых ни избавить, ни избавиться самому было невозможно.

– А Нострадамусу, бесстрашному астрологу и бакалавру медицины, удалось всё в лучшем виде? – съехидничал я. – И даже без заступничества самого Папы Римского перед Богом?

– Не совсем так, но удалось, вследствие чего Мишелю Нострадамусу было выдано право стать почётным гражданином Провансаля и жителем города Салон, где и вышла впервые его книга.

Уличный артист протянул мне толстый и внушительный фолиант в кожаном переплёте. Но я не решился сразу взять такую редкостную штуку. Да и подарок ли это?

– Это подарок, – подтвердил он. – Вам будет интересно, если ознакомитесь с тем, что приходит совершенно неожиданно, иногда, даже в совсем пустую голову. Собственно, этого ли вам не знать?

– Такое чувство мне известно, – подтвердил я. – Только неизвестно, к чему обязывает ваш небезынтересный и дорогой подарок? За что? Или вы всем арбатским прохожим раздариваете по раритетному томику?

– Нет, не всем, – усмехнулся испанский гранд. – Но вы интересуетесь многими вещами, уже искали вход в Шамбалу, скоро ещё совершите с десяток поездок по историческим местам России. Просто вам пригодится то, что здесь написано. Возможно, даже получите помощь в поисках. Во всяком случае, такое знание не помешает. И ещё, вспомните Заповедь Божью, что никогда нельзя отказываться от неожиданных подачек, свалившихся ниоткуда. Сами знаете, что такие подарки просто так не приходят. Откажетесь – второго раза не будет, уж поверьте мне на слово.

Я, признаться, удивился немного, как совершенно постороннему человеку стало известно, где мне пришлось когда-то побывать и, главное, где ещё придётся? Я совсем было уже собрался огорошить его ещё рядом ненужных вопросов, но он вовремя и молча ретировался, не кивнув даже на прощание, насильно всучив мне диковинный фолиант.

– Очень надо! – фыркнул я, но не бросать же книгу. Тем более, что такими подарками действительно не бросаются.

Возле театра Вахтангова всё так же кучковался народ, откуда раздавался смех и подгитарная развлекуха, но мне это было уже не интересно. Тем более рукам напоминал о себе чувственным весом, свалившийся на меня подарок. Согласитесь, не каждый день на тебя обрушиваются такие удивительные подачки. То есть подарки. Ну, вы поняли.

Пока я брёл по пасхальному Арбату, разбрызгивая свои колючие мысли, храм Иерусалимского подворья неожиданно оказался совсем рядом. Вот и славно. Зайду, помолюсь, уже должна быть утренняя Пасхальная литургия. А там… Что будет «там», я не мог предположить, да и не хотел. Ведь жизнь превращается в бессмыслицу, коли будешь знать, что тебя ожидает. Но сразу за порогом храма меня ждало разочарование.

Народ, как обычно, толпился по приделам, на амвоне пред Царскими вратами диакон усердно бубнил ектенью, а посреди храма стоял открытый гроб с возлежащим в нём покойничком. И это на утреннюю литургию в Пасхальный день! Вообще-то я слыхал, что преставившиеся в такой день были счастливы и в этом мире, и в будущем, но мне-то что до этого? Пришёл, блин, на Пасху в храм, а там совсем другие молебны! Надо было в свою старообрядческую церковь пойти. По крайней мере, старообрядцы не позволяют себе превращать обитель Бога в вертеп для разбойников, то есть покойников. Ну, вы поняли.

На аналое пред Царскими вратами лежал праздничный крест Воскресения Господня. Я решил, как положено, подойти, поклониться и отправляться по своим делам. Ан, не тут-то было. Отвесив поклон Кресту, я развернулся к выходу, бросил мимолётный взгляд на покойничка, и… и чуть не упал. В прямом смысле этого слова.

В гробу лежал я сам!

Вы не поверите, но это так. Я застыл, как вкопанный.

Несколько минут подряд рассматривал себя, покойничка. Надо же, пришёл на собственные похороны! Ведь не может же быть такого! Никогда! Если только тот, в гробу, не мой потенциальный двойник. Я ещё раз посмотрел на него. Нет, двойником он быть не мог просто потому, что у меня есть некоторые физиологические черты, не способные отпечататься даже на клонированном трупе. А тут православная церковь! Какой клон? Какой двойник? Хотя от новообрядцев чего только наша страна не натерпелась с тех времён, как патриарх Никон устроил в семнадцатом веке кровавую религиозную бойню русского народа. Но сейчас не семнадцатый век и в гробу не мог оказаться я ни под каким соусом!

Нет, явно с головой что-то не то. Ноги тоже грозились отказать в передвижении по зримому миру. Я кое-как доковылял до лавочки для немощных, стоящей неподалеку, плюхнулся на неё, положил рядом полученный в подарок фолиант и прислонился спиной к храмовой стене. Затылком я чувствовал явный холод камня, а вот глаза…

Там где только что был великолепный церковный иконостас, передо мной возникла какая-то стена. Правда, с рисунками, очень похожими на церковную роспись. Но мне было не до них хотя бы потому, что не может физическое пространство так неожиданно изменяться! Так быть не может, потому что не может быть? А почему не может?

Меж тем, перед моими выпученными от страха и удивления глазами проносились какие-то обрывки то ли прошлого, то ли будущего, словно кадры в немом кино. Причём, я чувствовал, что происходит нечто необычное, значит соображение пока не потеряно. Что же дальше?

Дальше я оказался в каком-то круглом помещении, в центре которого стоял каменный, вероятно мраморный, треугольный пьедестал, который окружали четыре колонны, подпирающие свод. Но, судя по обстановке храма, в котором я только что сидел возле стены на скамеечке, вместо Царских врат здесь были красные двери, вероятно густо вымазанные аппетитной киноварью или жертвенной кровью, как водится. От дверей даже донёсся тяжёлый солёный запах крови, или мне это только показалось? Значит, восток здесь воспринимается в красном цвете, как утренняя заря? Это предположение немного почеловечнее, чем кровавые хичкоки, но красная дверь не исчезла. Я покосился налево.

С северной стороны в круглой огромной зале красовались чёрные ворота или двустворчатые двери, будто старающиеся отобразить пещерную темноту. Куда уж там Малевичу со своим квадратом! Несмотря на то, что восточные врата покрашены красной праздничной краской, а северные вымазаны в траурную пещерную сажу, от них веяло большей уверенностью и спокойствием. Как будто двери, хранящие за собой какие-то другие миры, могли передать энергию, скрывающуюся в задверном проёме.

А почему бы и нет? Ведь на том же севере находилась заветная Гиперборея или Арктида, откуда появились переселенцы, разъехавшиеся по всему миру. Кстати, архипелаг Гипербореи впоследствии затонул по неизвестным причинам и получил новое название Атлантиды. Выходит, там родина всего живого, так почему же в родительском доме, то есть, на уцелевших ещё островах Франца Иосифа, Новой Земли и Гренландии не найти спасительной положительной энергии? Очень даже реально.

С южной стороны круглую залу со сводчатым потолком венчали лёгкие белые двери, очень похожие на ажурные резные створки каких-нибудь дамских альковов. Причём, двери были не только белые, а ослепительно белые, будто снежное высокогорье ворвалось сюда вместе с горным контрастом, смотреть больно. Краски такой в природе не бывает. А выглядели южные врата совсем как дуэльная перчатка, брошенная дубовым гиперборейским вратам, вымазанным поганым чёрным цветом. Только от белых кисейно-кружевных створок несло жутким холодом и пронзительным запахом миндаля с примесью резеды, как от настоящего цианистого калия.

Но, как светлый этот мир имеет четыре стороны света, так и здесь, в мировом кругу, было четыре двери. То есть, общую картину дополняли западные двери голубого цвета. Правда эта голубизна постоянно варьировала меж мрачно-бирюзовым штормом в каком-нибудь неизвестном океане и яркими невинными глазками грудного младенца. Удивительная часто меняющаяся окраска западных дверей не просто поражала воображение и будила любопытство, а привлекала и манила, словно обложка запрещённой книги, которую обязательно надо было прочитать! Если бы человеку, находящемуся меж дверей был предоставлен выбор, в какие ворота войти, то он обязательно должен был выбрать именно голубые ворота из-за игры красок, обещающей познакомить с ещё большими чудесами.

Здесь я тоже сидел на скамье, протянувшейся вдоль всей круглой залы, разрываемой только в дверных проёмах. Но за дверями пока неизвестно что, а вот треугольный мраморный монолит в центре помещения очень напоминал алтарь-жертвенник ламаистских монастырей. Неужели меня затащили какие-то силы в другое время, в другое место и в другой мир для того, чтобы просто принести в жертву? Нет, всё-таки здесь что-то не так.

Зал, в котором я оказался, вовсе не был похож на церковь, где лежало моё тело. При этой мысли колючие мурашки шустро принялись за свою работу вдоль позвоночника.

Та церковь, куда я сегодня пришёл, была всё-таки православной! Православной? Неужели в христианском храме может случиться на праздничную Пасху: вместо Литургии совершается какое-то отпевание?! Если это даже я в будущем, то очень не хотел бы такой смерти. Разлука с живым гораздо хуже, чем разлука с умершим, но одно не извиняет другое и не позволяет отменять праздник Бога на земле.

Уходящий из этого мира получает радость за то, что он успел здесь натворить. И забирают его потому, что какой-то энергией он уже накормил свою душу по уши, значит, пришло время учиться другому, делать что-то другое. А остающиеся здесь проливают потоки слёз о себе-любимых, здесь брошенных и несчастных. В любом случае: ни к чему устраивать праздничные, или же печально-рыдательные похороны, нарушая тем самым нечто большее.

Но с другой стороны, почему бы и нет? Ведь кто может указать Богу, каким устраивать праздник? Это же Его – Божий праздник! Хотя Он принёс Себя в жертву за всё человечество, но праздник, в человеческом понимании, остаётся всегда личным и неделимым.

И всё же, что я делал в гробу? Недаром же сказано: что невозможно человеку, возможно Богу. Такая штука может быть всего лишь Божественной шуткой. Вот только для чего? И для чего этот зал или вспомогательный придел, куда меня перетащили без всякого согласия, будто действительно загремевшего в Зазеркалье на тот свет? А, может быть, этот круглый зал с четырьмя выходами играет роль какого-нибудь католического чистилища? Но как же это совместить с православным храмом? Или все эти видения – продолжение ночного кошмара?

Подсознание автоматически старалось понять назначение невиданного раньше помещения. А, может, здесь, где оказалась моя душа, такой же храм, разве что немного позаковыристее, недаром на стенах среди иероглифов прилепились несколько чадящих факелов. Да ещё на самом видном месте красовался текст, написанный явно не иероглифами. Язык этот я просто не знал, но всё же попытался прочитать.

Написано было латинским шрифтом с явными признаками французского.

Вероятно, сложивший эти вирши стихоплёт проходил русскую школу стихосложения у Державина. Недаром долгое время, даже иногда по сей день вершители, то есть составители виршей, углубляются в такой деспотический материализм или метафизический реализм, что за одно прочтение написанного на стене или на заборе читателю памятник ставить надобно. В общем-то, этим страдали, страдают, и будут страдать все известные и не очень писарчуки, так что ничего удивительного в настенном тексте не наблюдалось. Вот только перевести не мешало бы. На русский сермяжный.

Curieux scrutateur de la nature entiere,

J’ai connu du grand tout le principe et la fin.

J’ai vu l’or en puissance au fond de sa miniere,

J’ai saisi sa matiere et surpris son levain.

J’expliquai par quel art lames aux flancs d’une mere,

Fait sa maison, lemporte, et comment un pepin

Mis contre un grain de ble, sous l’hamide poussiere,

L’an plante et l’autre cep, sont le hain et le vin.

Rien n’etait, Dieu voulut, rien devint quelque chose,

J’en doutais, je cherchai sur quoi lanivers pose,

Rien gardait l’equilibre et servait de soutien.

Enfin, aves le poids di l’eloge et du bllame,

Je pesai l’eternel, il appela mon ame,

Je mourus, j’adorai, je ne savais plus rien.[10]

Как ни странно, только чтиво всё-таки получилось. Стало ясно – это французский с каким-то литературно-местечковым акцентом. Может, вирши писались в древние времена, тогда всё становилось яснее ясного. Но прочитать навскидку одно, а перевести – совсем иное. Сам стихотворный текст окружали изображения каких-то валькирий. Может быть, это иконные фрески здешних демонических дам? Мало ли, кому в этом храме поклоняются – валькириям, упырям или…? Красавицы, ничего не скажешь, но под звон бокалов с вином они умудрялись на фресках тут же попирать ногами то ли поклонников, то ли просто мужчин, то ли влюблённых сатиров.

Вероятно, об этом написано в тексте. Я попытался прочитать ещё раз.

Конечно, получилось хуже некуда, поэтому от нечего делать, можно поглазеть по сторонам и уделить внимание другим предметам, которых в этой довольно вместительной комнате было не густо в сравнении с тем миром, откуда мне пришлось пожаловать в запредельное мегалитическое пространство.

В этом мире всё так, как должно, и в то же время совсем по-другому. Даже мыслится как-то по иному, не как обычно в нашем бытовом мире. Может, мне просто казалось что-то необычным, потому что всё здесь было незнакомое, невиданное и непознанное.

Я оказался с южной стороны треугольного каменного алтаря и не без любопытства оглядел стены. Ничего, заслуживающего особого внимания, кроме фресок и поэтического текста в обозримом пространстве не оказалось. Долго ли отираться здесь, мне тоже пока не сообщали. Но, если я оказался в каком-то замкнутом пространстве, занесённый сюда чудным пасхальным ветром, значит, со мной обязательно кто-нибудь будет разговаривать. Вот тогда-то и можно будет узнать – зачем? почему? и нельзя ли назад?

Вдруг чёрные северные двери неожиданно открылись, и в помещение стремительно вошёл человек в элегантном камзоле белого атласа, с золотой жилетной цепью. По сути, если господин разоделся под средневекового гранда, то на голову должен нацепить парик с буклями. Вместо этого тонко очерченное надменное лицо обрамляли искусно завитые чёрные волосы. На ногах сапог не было, но красовались элегантные туфли с огромными пряжками, усыпанными сверкающими каменьями, значит, не солдафон, потому что ни одному солдату, пусть даже франту, не удавалось обзавестись такими бриллиантовыми безделушками. К тому же, почти на всех пальцах рук вошедшего господина были нанизаны перстни, которые не позволительны даже у войсковых старейшин. Судя по богатой элегантной одежде и украшениям, вошедший относился к знатному роду, хотя для него это само собой подразумевалось. Размашистым шагом он подошёл к алтарю, остановился возле, но с другой стороны. Скорее всего, этот красавец был из какого-то векового романа, где временные барьеры иногда просто бессильны.

Постой, постой, где-то я его уже видел. Конечно же! Совсем недавно на Арбате, то есть виртуальное продолжение встречи с офеней и иже с ним. Интуитивно почувствовав очередное внимание к своей незабываемой персоне, мужчина устало улыбнулся, отвесил ритуальный поклон и произнёс скорее буднично и протокольно, чем приветливо:

– Я рад, что вы оказались у меня в гостях и готовы к посвящению, какого удостаивается не каждый архон.[11] Таких, как мы, очень мало, и необходимо не допускать деградации Проповедников.

– Вероятно, я тоже должен быть рад этой встрече, – парировал я. – Но хотелось бы знать о каком посвящении идёт речь? Или это продолжение сегодняшнего уличного выступления возле театра Вахтангова? Где же ваш великорусский стрелец-книгоноша со своим меховым спутником из Испании?

– Как? Вас не поставили в известность? – удивлённо поднял брови камзольный господин. – Ничего не сообщили ни о мистерии посвящения, ни о предварительной встрече со мной и вы сырой, стоите сиротливо здесь, словно украденная у какого-то проходимца душа? О, боги…

В круглую залу мгновенно откуда-то сверху проникла тишина, нависшая отточенным топором палача над мраморной треугольной столешницей жертвенного алтаря.

– А вот за «проходимца» ты ответишь, – хотел было ляпнуть я, развернув пальцы веером, но почему-то не сделал этого. Камзольный господин уронил голову на грудь и некоторое время стоял так, то ли осмысляя происходящее, то ли ища выход из создавшейся ситуации. Я с любопытством разглядывал его во все глаза и не мог понять: что же произошло?

Мужчина поднял голову, бросил на меня короткий взгляд затуманившихся глаз, но не сказал пока ни слова. Тем не менее, он, казалось, не потерял интереса к новому посетителю, невесть как и невесть почему попавшему в его владения. Мне вообще-то казалось, что не мог он меня не запомнить после недавней встречи на Арбате с его русским коллегой офеней. Собственно, почему не мог? Ведь я же не пуп земли, а простой прохожий. Простой? Но ведь ко мне приходил уже один из них! Правда, во сне… только все они из одной потусторонней зазеркальной компании. Это уж точно!

– Каждый человек мечтает стать совершенным при жизни, – начал незнакомец, словно когда-то уже беседовал со мной на предлагаемую тему, – обязательно при жизни, или хотя бы, так и быть, после, но никакое совершенство не даруется Богом. Это не подарок Всевышнего. Настоящее истинное совершенство всегда необходимо достигать, даже постигать при помощи духовного и физического тела. Люди становятся мудрыми только в процессе жизни, в процессе постижения Божественных истин, которые необходимо хранить для себя, никому не разглашая, не приглашая отобедать у кого-нибудь из знакомых подаренной истиной из потустороннего зазеркалья. Согласны ли вы сейчас, скажем, на подвиг? На глубокое постижение Божественных тайн?

– Не знаю, возможно, это ошибка, – попытался уклониться я. – Потому что в гости ни к вам, ни к кому-либо ещё мне сейчас не хочется. Но если я оказался здесь, мне что-то просто предписано судьбой. Только, судя по вашим речам, с моей стороны обязательно должен быть какой-то подвиг для постижения великих тайн? Кстати, Бог раздаёт таланты без рекомендаций, без требования, взамен на талант, подвига. И если дано мне понять Истину, то почему бы и нет?

Ответ явно удовлетворил инфернального красавца. Он согласно кивнул и широким жестом указал на иероглифы, разбросанные по стенам вперемежку с церковной росписью.

– Вы уже обратили внимание на тексты?

– Да, – кивнул я. – Вместе с фресками они очень смахивают на тропарь сатанинского храма, как и вы на настоятеля этого хама с дьявольскими соблазнами. Но иероглифы совсем мне не известны. А вот этот текст… тоже не известен. Мне кажется, писано по-французски. Вы не могли бы перевести? Право слово, мне действительно любопытно было бы с этим познакомиться.

Мужчина улыбнулся, снова взмахнул рукой, и по стене послушно пробежала огненная волна, стирая написанное. Сразу на том же месте возник текст более читабельный, хоть и не очень понятный.

Я тот, кто беспристрастным взором проник в Природы естество,

Исследовал её строения бесконечность.

Я видел силу золота в глубинах рудников,

Постиг его материю и сущность.

И я открыл, как таинством душа свой строит дом

В утробе материнской и, возродясь, несёт его в себе,

Как семя виноградное в земле с зерном тягается пшеничным

И оба прорастают, умирая и воскресая в хлебе и вине.

Из Ничего, по Божьему желанью, возникло Нечто —

Я сомневался, знать хотел, искал истоки бытия,

Гармонию, что держит равновесье мира,

И, наконец, в благословеньях и мольбах,

Прозрел я Вечность, что к душе моей воззвала.

Я умер. Я воскрес. Я больше ничего не знаю.[12]

– Здорово, – согласился я. – Только любую мудрость понимать надо. По поводу этого текста можно написать тысячи толковательных книг, тем более критических, а что толку? Важно понять ключевую истину. Или я не прав?

– При посвящении в истинную мудрость человеческим сознанием принимается принцип работы, принцип ума, – принялся объяснять мой собеседник. – Ведь всё Божественное в человеке постигается только с постепенного выполнения работы над собой, только тогда адепт сможет проповедовать совершенство и Божественную мудрость.

– Вы решили сотворить мистерию воскрешения Проповедника? – усмехнулся я. – А что: день вам подходит, вероятно, по лунному календарю; физиологический материал, то есть я, наверное, тоже пока что устраивает. В чём проблема? Почему бы не устроить мистерию посвящения в Екклесиасты? Небось, уже и князь мира сего заранее благословил эту мистерию посвящения?

– Каждый человеческий подвиг, – снова терпеливо принялся объяснять мне камзольный незнакомец, – даже самый незначительный, начинается с мистерии. Недаром было сказано:

«Премудрость же глаголем в совершенных, премудрость же века сего, не князей века сего престающих: но глаголем премудрость Божию в тайне сокровенную, юже предустави Бог прежде век в славу нашу: юже никтоже от князей века сего разуме. Аще бо быша разумели, не быша Господа Славы распяли».[13]

– Откуда же вам православный язык известен, и что делать сейчас мне для соблюдения нездешних тайн? – улыбнулся я.

Мужчина чуть нахмурился, однако, быстро согнал с лица всякое недовольство и совершенно спокойно продолжил:

– Если вас интересует язык, то я, путешествуя по земле, в каждой стране разговаривал на принятом там языке. Но наиболее точный перевод приведённой цитаты, думаю, с древнегреческого: «Мудрость же мы проповедуем между совершенными, но мудрость не века сего и не властей века сего преходящх, но проповедуем премудрость Божию, тайную, сокровенную, которой никто из властей века сего не познал…». Теперь выражаюсь понятнее?

– По-вашему я из тех слуг, вокруг кого можно и должно проповедовать установленные вами истины? – съехидничал я.

– Естественно, – уверенно произнёс мой камзольный собеседник. – Когда-то мне уже пришлось побывать в вашей стране, и тогда стало известно, что по российским просторам принялись расселяться сигариты, то есть обособленные евреи, обосновавшиеся в основном в Каменец-Подольской губернии.

– Это было так давно и неправда, что вспоминать об этом сейчас?

– Это, к сожалению, правда, – возразил он. – Потому как члены секты стремились каждого первенца своего рода крестить отдать на воспитание нуждающимся в детях семьям, прилагая при этом все заботы, чтобы ребёнок обязательно сделался христианским священником, то есть самым настоящим Проповедником. Сигариты были убеждены, что его кровь послужит в пользу кагалу. А вы – один из немногих наследников этого рода. Как, допустим, Александр Мень был у вас Проповедником, помните его? Теперь ваша очередь. Вот почему вы здесь. Вот почему я вам рассказываю историю мира, даже могу научить любому прочтению документов. Это вам будет необходимо. К тому же, кагал Мирового правительства захватил было власть, и объявил её властью Советов. Но каких? Никаких Советов в то время в России не наблюдалось. Вот и рухнула эта временная власть, ибо без царя и без Бога никакой державы не получится.

– Постойте, вы утверждаете, что кто-то из моих предков был верным евреем, из расплодившихся в России сигаритов? – недоверчиво хмыкнул я. – Собственно, не буду спорить, отыскивать кости в курином яйце – глупо, да и не нужно вовсе. Евреев я никогда не называл жидами, но называю жидовнёй всех и каждого, кто сознательно торгует своей или чужой душой независимо от национальности. Так что жиды есть в каждой стране, во всех национальностях и во все времена. Жадность и зависть беспощадно уничтожают любого из живых. Кстати, в нашей многонациональной стране никогда не возникало национального вопроса. Впервые этот вопрос появился в 1918 году с лёгкой руки Лейбы Бронштейна, ставленника Америки. Не знаю, сигаритом он был или простым жидом, но у меня на поднятую им тему свои соображения:

Это просто смех до колик

в установке наших дней:

если русский – алкоголик,

если трезвый – то еврей.

Коли так, позвольте вспомнить,

кто Россию погубил?!

Ленин-Бланк для нас, что Кромвель:

тут обрезал, там убил…

И могучая Россия

продаётся с леганца

евро-денежным мессиям

от начала до конца.

Что ж, давайте жить красиво,

Божий суд судьбу вершит!

Если ты продал Россию,

значит, нерусь, значит, жид.

Я живу на минном поле,

будто дичь среди зверей.

Русский я! Не алкоголик!

И, представьте, не еврей.

Так что насчёт принадлежности к сигаритам я могу с вами поспорить. Сапиенс становится человеком, лишь когда начинает понимать, что слова губят добродетель и наоборот. Меня гораздо сильнее заинтересовало ваше свободное владение множеством иностранных языков. А судя по вашему платью… Уж не с самим ли Калиостро мне выпало познакомиться?

– Это мой ученик.

– Ученик?! Так вы… так вы…

– Граф Сен-Жермен, – поклонился мой собеседник. – Я убедился, что вы не случайно здесь оказались, что ваше будущее – должно способствовать слиянию вашего временного пространства с Богом. Для этого просто надо выполнять закон и через приложение его к жизни достичь сознательного бессмертия.

– Бессмертия? А для чего? – удивился я. – Собственно, для вас бессмертие, может быть, цель жизни, но мне-то оно зачем? Я думаю, что сознание человека растёт не от количества времени, прожитого на этой ступени развития, а от того, что сделал и для кого сделал. Тогда бессмертие становится просто тавтологической бессмысленностью. Или я не прав?

Этот вопрос заставил мужчину поперхнуться на полуслове. Он уже совсем по-другому посмотрел на меня, но всё же решил закончить не совсем удавшееся посвящение хотя бы для того, чтобы вернуть украденного словоблуда в свой, отпущенный ему мир и в привычное время живым и невредимым, правда, с небольшим воспоминанием о случившемся приключении. Но я был слишком хорошего мнения о мистическом графе. Для него наше знакомство было необходимо в каких-то своих сакраментальных интересах. Он решил продолжить нашу беседу и вспомнил даже высказывание греческого философа:

– Я помню Ориген, один из древних мудрецов, сказал как-то в своих толкованиях на Евангелие от Иоанна: «Для тех, кто понимает буквально, мы преподносим Евангелие с исторической точки зрения, проповедуя Иисуса Христа и Его распятие; но знающим, воспламенённым любовью к Божественной Мудрости, мы сообщаем Логос». И если вы будете – а вы будете – следовать этому, то следите за своей не только речью, но и поведением. Это касается в первую очередь прочитанного вами стихотворения. Я бы сказал даже, надо говорить всегда, о чём думаешь, но думать, о чём говоришь. Вот послушайте песни Поймандра[14] Богу-Отцу.

Граф замолк и через несколько минут откуда-то послышался мужской голос, взлетающий речитативом под довольно высокие стрельчатые своды помещения:

«Святой есть Бог, Отец Вселенной. Свят Бог, чья воля исполняется Его собственными силами. Свят Бог, который желает быть известным, и который известен тем, кто принадлежит Ему. Свят еси, словом сотворивший всё сущее. Свят еси, чей образ воспроизводит вся природа. Свят еси, которого не создала природа. Свят еси, сильнейший всяческих сил. Свят еси, величайший всех величеств. Свят еси, превышающий все похвалы. Я верую в Тебя и свидетельствую о Тебе. Я иду к жизни и свету. О Отче, благословен будь; человек, принадлежащий Тебе, желает разделить Твою святость, ибо Ты дал ему в этом полную власть».[15]

– Хвалебная и славимая песнь Поймандра, не правда ли? – граф прервал речитатив и посмотрел мне прямо в глаза. Это было существенно, поскольку, мягко говоря, нечестные люди в глаза глядеть не могут. – Можно было бы поверить в молитву, если б жертвой, возносимой Богу, не были вы сами.

– Вместо жертвы – я сам?!

Это заявление было более чем нахальным. Высокие песни о высоких материях, а в результате – поиск стрелочника. Если граф тоже использует меня, как стрелочника, то у нас никакого диалога не получится. Но следовало всё же расставить точки над «и»:

– Я?! Жертва?!

– Вы. Конечно вы, – пожал плечами Сен-Жермен. – Разве никогда не посещала вашу голову мысль: откуда это всё вокруг происходящее? Зачем это всё? Почему я здесь, в этом мире? Что я должен сделать и кому это надо?

– Да, – согласился я. – Только думал, что явное прояснится: и это помещение, и моё тело в гробу где-то там. Понятно, такие вещи просто так не случаются, но зачем гроб? Зачем ненужная мистерия? Зачем слияние противоположностей? Зачем ваш чтец распевал мне песни Поймандра? Он жил когда-то, может быть, но совсем не нужен сейчас. Не получается ли из всего этого винегрет? Или у вас принято из пушки стрелять по воробьям?

– В гробу находится ваше изображение – должна быть принесена жертва. Правда, не кровавая. Но язык символов выдуман не нами. Любой символ у нас – зеркальное отображение в вашем мире. Но не кручиньтесь, всё хорошо закончится. Думайте в будущем кому верить и не бойтесь упасть. Это я к тому, что вы ухватились за алтарный выступ, будто упасть готовы. Неужели беседа со мной так подействовала?

При этих словах я обратил внимание, что стою, вцепившись обеими руками в края треугольного алтаря побелевшими от хватки пальцами. Надо же! Словесные упражнения графа для меня были немного непривычны, но ведь и встреча с таким человеком случается не каждый день. Ради меня граф вынырнул из потока времени и решил уговорить стать Проповедником, потому как у самого Екклесиаста это не получилось.

В удивительный Пасхальный праздник происходят удивительные чудеса. Самое интересное, что Вальпургиева ночь случается накануне Пасхи тоже не каждый год, а только раз в шестьдесят лет. Но всё же хотя бы раз в шестьдесят лет ведьмы и лешие пляшут на Лысой горе в честь Воскресения Христова!

В ту же секунду запахло озоном, и по обеим рукам прокатился удар током, исходящий от мраморной алтарной плиты. Боль по рукам поползла вверх и скоро достигла головы. Повторение ночного бреда? Похоже на то. Вскоре я уже ничего не видел перед собой – ни комнаты, ни собеседника, ни треугольной мраморной тумбы – только боль, накатывающаяся клубами смрадного дыма, только ужас от прошлого перед будущим. Но будущее уже не могло избавить от памяти боли. Она возвращалась обычно в экстремальных ситуациях, заглушая мысли, чувства, интуицию.

– Перед честным собранием общества «Искателей истины» я официально объявляю мсье Сен-Жермена, – послышался чей-то скрипучий голос, – я объявляю его в якобинстве, подстрекательстве к революции, её раздувании, в атеизме, аморальности и совращении девушек!

Я открыл глаза. Возле треугольного алтаря стоял католический священник в черной атласной сутане, размахивая указующими перстами обеих рук перед живописно и богато разодетой средневековой публикой, расположившейся на скамье вдоль стены. Толстенький монашек так был уверен в своей правоте и неприкосновенности, что не заметил поднявшегося со скамьи высокого господина в седом парике и строгом чёрном камзоле. Он вышел к треугольному алтарю, спокойно отодвинул монаха в сторону и обратился к присутствующим:

– Господа! Аббат Баррюе огульно обвиняет графа де Сен-Жермена, а заодно и общество «Воссоединившиеся друзья» в масонстве, мистике, колдовстве и даже в сексуальной нечистоплотности. Обвинения настолько тяжелы, что прежде, чем их выдвигать, человек честный и справедливый должен иметь на руках самые достоверные подтверждения совершённых преступлений; тот же, кто не боится выдвигать обвинения публично, не будучи в состоянии представить такие подтверждения, заслуживает сурового наказания по закону, а если закон по какой-либо причине бессилен это сделать, – всеми праведными людьми.

– Послушайте, господин Мунье, – выкрикнул один из присутствующих с места. – Я знаю вас, как честного человека и писателя. Но вы защищаете сейчас авантюриста, алхимика, мистика и извращенца. Этот авантюрист умер два года тому назад в датском Хольштейне! Я знаю это! Несмотря на то, что он мёртв, многие всё ещё считают его живым или же, что он вскоре оживёт! А он мёртв давным-давно, гниёт в земле, как и все обычные люди, не способные творить чудеса и никогда не общавшиеся с князьями да принцами!

– Кто это сказал, что граф де Сен-Жермен со мной не общался? – произнёс негромко господин в золочёном камзоле, сидящий чуть в стороне, но на этой же скамье и опиравшийся на шпагу с эфесом, разукрашенным драгоценными каменьями, которую он держал между ног.

По толпе присутствующих пробежал шум возбуждения. Но вдруг северные чёрные двери распахнулись, и в зал твёрдым шагом вошёл сам граф Сен-Жермен живой и невредимый. Он прошагал прямо к тому месту, где сидел принц, встал пред ним на одно колено и, прижимая к груди шляпу со страусовым пером, отвесил поклон.

– Сир, я к вашим услугам…

Принц благосклонно кивнул, а по толпе снова пробежала волна трепетного шёпота. Я закрыл глаза и тряхнул головой, так как вместе с шёпотом на меня накатила боль. Неужели только через боль можно достигнуть чего-то существенного? Не слишком ли дорогое удовольствие?

Я открыл глаза. В круглом зале никого не было.

Значит так. Надо собраться с мыслями.

На Пасху в этом году гуляет и нечисть. Ничего себе, Разгуляй устроили. Я снова тряхнул головой. Мой собеседник никуда не пропал, не испарился. Просто ждал, пока я очухаюсь от побочных видений.

– Похоже, что вы здесь на приёме второсортных адептов специализируетесь. Не надоело старьёвщиком подрабатывать? – я попытался не совсем безобидно укусить графа.

– Много веков приносят много знаний, – улыбнулся тот. – Бессмертие обязывает получать знания, что позволяет оказывать помощь многим и каждому. Вот вы, например, нуждаетесь в чём-то?

– Послушайте, граф, – я не уставал ершиться. – Вы случайно ко всему прочему золотой рыбкой или джином не работали? Можно подумать, что вы готовы выполнить моё любое желание!

– Джины и рыбки никогда не смогут того, что делает человек, – назидательно произнёс Сен-Жермен. – Согласитесь, даже мимолётная улыбка девушки, посланная вам, сделает много больше, чем все волшебные джины и золотые рыбки вместе взятые.

– Всё-таки по исполнению каких желаний вы имеете профессиональный навык? – не сдавался я. – Если уж мне придётся загадывать желание, то нужно знать, в какой области вы сильны, и не беспокоить вас пустыми требованиями.

– Похвально! Смею уверить, что я стараюсь практиковать по всем желаниям, – опять улыбнулся граф. – И даже знаю, что вы совсем недавно ничего так безумно не хотели, как услышать от любимой девушки признание в любви, почувствовать ладонью, ещё под корсетом, её тугую девичью грудь, ловить ноздрями запах удивительного тела, очень похожего на аромат лаванды, но это так и осталось без ответа. Верно?

– Вроде бы, – кивнул я удивлённо.

– Не мне вам объяснять, человеку, работающему со словом, что именно слово – мощнейшее оружие, имеющее силу не только лишения жизни, но и оживления, – убеждённо промолвил граф. – Нет и никогда не было женщины, которую нельзя уговорить, то есть, убедить словом выполнить ваше желание. Есть только плохо умеющие уговаривать. Вы вообще-то, знаете, что необходимо услышать девушке от возлюбленного?

– Как не знать, – пожал я плечами. – Но ведь влюблённому всегда есть, что сказать для любимой и наоборот. А если хочется помолчать, то любимая всегда поймёт. Ведь так?

– Не совсем, – улыбнулся Сен-Жермен. – Одни женщины любому и каждому готовы признаться, лишь бы заманить в постель, а бывают и такие мужчины, для которых произнести признание тоже не составляет труда, лишь бы отвязались.

– Знаю, – кивнул я. – Всяких людишек хватает, на то они и человеки. Поскольку вы сочли возможным лишний раз отметить мою работу со словом, мне ли не знать, как слово убивает! Но молчание убивает ещё сильнее. Когда девушка любит и по-партизански молчит, она отказывается подарить любимому сгусток Божественной энергии, которую несёт не только слово, но мимолётный взгляд, лёгкое касание руки и, наконец, поцелуй.

– А как же тогда не по словам, а по делам судят человека? – ухмыльнулся Сен-Жермен.

– Это нечто другое, граф, – попытался я поделиться с ним своим убеждением. – Истинно любящий человек отдаёт своей половине вместе со словом частицу себя самого. А если слово не обронено, то и любовь отсутствует. Говорить о том, чего нет – бессмыслица. На нет и суда нет. А если любовь побеждает, она сметает всё на своём пути, и слова уже становятся не нужны.

– Знаете, в ваших словах звучит доля истины, – задумчиво произнёс Сен-Жермен. – Теперь я понимаю, за что вы попали в избранники, и если уж попали, то придётся становиться бессмертным, хотя бы для любящих вас дам. А это, в первую очередь, одиночество и не для них, а для вас лично. Да вам ли оно не знакомо? Один, интересующий вас человек – Мишель Нострадамус – страдает этой болезнью гораздо сильнее, чем мы. Кстати, вы найдёте общий язык, поскольку одиночество к нему также подкралось через любовь.

– Вы и его знаете?

– В этом нет ничего удивительного, – разоткровенничался граф. – Он знал взаимную любовь, но расстался с ней, потому как стал Проповедником, и однажды вот как выразился по этому поводу: «Одиночество – прекрасная вещь. Но нужен кто-то, с кем можно поделиться, что одиночество – прекрасная вещь».

В молодые годы Нострадамус защитил докторскую диссертацию, превратился в официального медика и астролога. В эти годы он женился. Молодая жена подарила ему сына и дочь, но счастье было недолгим. Мать и её дети вскоре скончались от неизвестной никому болезни. Это сильно подорвало репутацию Мишеля Нострадамуса, претендовавшего на славу лейб-медика и унтер-астролога. Инквизиция решила даже на всякий случай избавиться от непрошенного индивида, но Мишель вовремя уехал путешествовать. Поскитавшись по Европе и научившись спасать людей от чумы, он получил в Провансе за мистико-астрологические умения титул почётного гражданина и обосновался в Салоне, одном из пригородов Прованса. Там он женился вторично. Я почему стараюсь познакомить вас с биографией Проповедника? – задал вопрос самому себе граф и сам тут же ответил:

– Да просто потому, что только после его встречи с настоящей Единственной он смог стать Проповедником. Бывает и так. Собственно, у вас то же самое, с той лишь разницей, что его никто не уговаривал. Одной из самых спорных и по сю пору читаемых книг у него считаются «Столетия». Вам не мешает познакомиться хотя бы с тридцать пятым катреном первого столетия.

Сен-Жермен взмахнул рукой, будто дирижировал словарным оркестром, и по стене пробежала бегущая строка:

Молодой лев одолеет старого

на поле битвы в одиночной дуэли.

Он выколет ему глаза в золотой клетке.

Два перелома – одно. Потом умирает жестокой смертью.

– И надо так случиться, что меньше всех на это предсказание отреагировал тогдашний король Франции Генрих II, – граф снова сделал движение рукой, и строчки на стене исчезли. – А что его сумело бы взволновать? Войн нет, смут, волнений – и подавно. Кто же говорит о несуществующем? Существенным был ближайший королевский турнир. Правда, не на боевых, а на тупых копьях, зато никакой смерти не должно было быть ни при каких обстоятельствах. Многие материалисты или безбожники непременно всё свалят на случай, только ничего в этом мире случайного нет и быть не может, хотя бы следуя законам природы. И вы, мой друг, знаете это не хуже меня. Впрочем, зачем я пустым соловьём разливаюсь? Посмотрите сами: ни тогда, ни после битвы равнодушных уже было не найти.

Глава 3

Граф опять взмахнул рукой, словно в ней была зажата дирижёрская палочка – что поделать, одни из бороды волоски выдирают, другие – руками размахивают. Тут синяя западная дверь заскрипела, будто давно не открывалась, но ржавые петли подчинились приказу Сен-Жермена. За дверью виден был какой-то стадион, правда, несколько диковинный и не такой большой, как нынешние. В сопровождении графа я вошёл в дверь, однако мой провожатый остался внутри зала свиданий. Сказал только:

– Помните ли вы Иисусову молитву? Произнесите вслух, коли захотите сюда вернуться. Я думаю, первое приключение подскажет вам одно из направлений жизненных путей. Что поделать, без этого никак нельзя. Опыт есть опыт.

Он захлопнул за мной скрипучую железную створку, а я так и остался стоять, боясь, что привлеку нежелательное внимание топчущихся неподалеку стражников по поводу своей одежды: на мне были джинсы, кроссовки и ярко-красного цвета рубашка. Она, видимо, меня и выручила, потому что ни головного капюшона, ни кожаных штанов, которые обтягивали ноги у большинства присутствующих, мне взять было неоткуда. Совсем рядом прохаживался ещё один стражник, вооружённый коротким мечом и копьём. Фигура инородного одинокого человека всё же заинтересовала его.

– Англичане вон там, у того шатра, – махнул он рукой, затянутой в кольчужную рукавицу.

Я послушался и стал пробираться среди стоящей по обочинам стадиона толпящейся публики. С трёх сторон площадь окружали многоступенчатые трибуны, места на которых полагались, видимо, горожанам, имеющим луидор-другой за позволение разместиться каждому уважаемому среди очень уважаемых и поближе к августейшим особам.

Мне туда было не надо. Показавший дорогу стражник, посоветовал отыскать англичан. Значит, в этих краях я мог сойти за какого-нибудь йомена или же наёмника английской породы. Тем более, что ирландская и шотландская гвардии во все века числились в наймитах у доблестных французов. Это было уже хорошо, потому что объяснить кто я и откуда не смог бы никому. В лучшем случае, наградой таким оправданиям и пояснениям мог стать яркий лучезарный костёр на городской площади. Французам не привыкать сжигать, кого попало ради простого любопытства или чтобы врагам и колдунам неповадно было. Недаром же всего сто лет назад они предали огню Жанну д’Арк, спасшую родину от столетней войны с англичанами, то есть с «моими предками», раз я попал в английскую команду.

Возле разноцветного в красную и зелёную полоску шатра собралось множество разношерстных воинов. У некоторых поверх кольчуг красовались на плечах лёгкие камзолы с капюшонами ярко-жёлтой, либо ядовито-красной раскраски. Это меня устраивало больше всего. Никто не обратит внимания на мою странную нездешнюю одежду.

Шатровый стражник, также одетый в разухабистую красно-зелёную накидку поверх кольчужных лат, сказал, что они англичане. Самое интересное, их диковинное лопотание, как и французское, я понимал так же свободно, как и слова заговорившего со мной воина. Отныне языковой барьер сломан для меня. Вероятно, это подарок графа или просто его же завлекалочка?

Недалеко от этого места виднелись крепостные стены какого-то города. Из его ворот то и дело появлялись либо пешие, либо конные, спешащие на ристалище, где перед центральной трибуной был воздвигнут не слишком высокий забор. Вероятно, для участников турнира. А на самой трибуне уже собирались именитые гости. Под лёгким балдахином виднелся походный трон для августейших особ. Все ложи на том ярусе были обтянуты малиновым бархатом, чередующимся кое-где с желто-зелёными клиньями. Странно, среди знати эти цвета пользовались популярностью. Значит, я тоже каким-то боком по раскраске одежды причисляюсь к сильным мира сего, только нездешнего государства и рода-племени.

– Так оно и есть, – прозвучал чей-то насмешливый голос. – Вы, как настоящий мужчина, угадали по расцветкам одежды вкусы, стиль и способ выделить себя из безликой толпы.

Рядом со мной остановился человек в чёрном атласном кафтане увенчанным перелинчатым воротом. Голову представительного месье украшала не маленьких размеров беретка, прикрывающая левое ухо, с приколотым к ней бриллиантовой пряжкой страусовым пером. Такие же бриллиантовые пряжки, только покрупнее, сверкали на башмаках господина.

– Так оно и есть, – повторил он. – Богатые мужчины могут задавать модельную одежду для всей Франции. Женщинам же у нас отводится роль благосклонно или не очень благосклонно относиться к мужской половине. Через некоторое время наши века будут пренебрежительно величать «так себе, средними» и только.

– Но откуда вы знаете меня?

– Я знаю дверь, через которую вы явились, – грациозно поклонился незнакомец. – Не составит большого труда вычислить, кто вам посоветовал встретиться со мной. Тем более, что такой замысловатой одежды не придумали ещё заносчивые саксы.

– Значит, вы…

– Да. Мишель Нострадамус, – опять поклонился случайный знакомец. – Вам никак не помешает быть у истоков славы Проповедника.

– Именно это сейчас ожидается?

– Увидим, – Мишель жестом показал на два свободных места среди англицких модников. Мало того, что все англичане сплошь были разукрашены разноцветной кожей, особое внимание они вызывали у окружающих ещё тем, что к гульфикам каждого были прикреплены разноцветные бантики-завлекалочки. Видимо в новой накатившей волне моды существовало поверье, что чем больше на гульфике бантиков, тем большее количество дам клюнет на такую откровенную наживку. Кто знает, может, они и правы, – у каждого рыбака своя наживка.

– Вы правы по поводу наживок, – усмехнулся Мишель. – У нас во Франции этому придают особое внимание и предпочтение. Чем больше бантиков прикреплено на гульфик, тем больше дам совратил прикрепивший эти бантики. Чем разноцветней они, тем агрессивней мужчина ведёт себя в постели.

– Прямо с такой дикой откровенностью сообщать это всем окружающим? – не поверил я. – Зачем? Ведь сексуальное сближение – это в какой-то мере завещанное Богом таинство. Зачем же посвящать в постельные подвиги всех окружающих?

– Ну, вы, любезный друг, напоминаете сейчас иностранца, прибывшего из страны, где люди размножаются только почкованием, а секс, любовные страсти и даже поцелуи отменены власть имущими. Не стыдно?

Мне стало стыдно. Причём, не только за себя, но и за власть имущих россиян. Ведь я действительно заявился сюда из страны, где секс находился под запретом целых семьдесят с лишком лет, а то, что вождь всех времён и народов скончался от сифилиса, держалось в строжайшей тайне, за разглашение которой светили магаданским солнцем сибирские просторы. Но признаваться в этом и вдаваться в политику, тем более ещё не свершившуюся, мне не хотелось. Необходимо выбрать более удобный и лояльный путь для общения в исторических эпохах или просто на спиралях времени.

– Знаете, Мишель, – почесал я себя за ухом. – Знаете, в нашем царстве все века живёт такая байка: гонится петух за курочкой и думает на ходу, мол, догоню – трахну, не догоню – согреюсь. А курочка, убегая от преследователя, постоянно оглядывается и прикидывает – «А не слишком ли быстро я убегаю?». Так что ни в нашем, ни в вашем государстве никто секс не отменял.

Однако у нас не выставляют на показ бантики и не делают на дверном косяке зарубок, мол, столько-то девок уже поимел, а поимею вдвое больше. Правду говорю, это глупо. Человек, решивший что-то сделать – ищет возможность, как бы сотворить задуманное. А не умеющий ничего неуч, только предками хвалится, либо сочиняет сексуальные сказки, либо ищет важные причины, помешавшие совершить постельный подвиг.

– У нас дела обстоят не хуже, – перешёл в защиту Нострадамус. – Я вам, пока не началась битва, покажу одну предтурнирную забаву, благо знаю, как пробраться в шатёр. Но ежели нас там поймают – в лучшем случае отрубят голову, в худшем – на костёр. Согласны?

Я не слишком большой любитель экстремальных ситуаций, но задорное предложение французского мага разожгло во мне пламя онгона.[16] Тем более, откушать французского приключения под присмотром самого Мишеля Нострадамуса никто бы не отказался. Я неуверенно кивнул в знак согласия, что вызвало на тонких губах моего нового приятеля усмешку. Мало кому нравится, когда кто-то над ним насмехается, поэтому мне пришлось надменно вскинуть голову, то есть задрать нос, и как можно более величественно, к тому же с нескрываемым пренебрежением, произнести:

– Что ж, если у вас имеется доступ в альков короля или королевы, и если у вас пригляд в замочную скважину считается приличием, то я, пожалуй, не прочь взглянуть на возможности ваших рыцарей.

Моя вычурная помпезность ещё больше развеселила Нострадамуса. Он весело и безобидно рассмеялся. Потом сделал знак рукой и нырнул за полотняный полог в такой же полотняный коридор, тянущийся рукавом от разноцветного шатра и примыкающего к бревенчатому подтрибунному пространству. Внутри полотняный рукав был тоже разделен тряпичными перегородками. Образовавшиеся матерчатые комнатки служили для хранения походного и хозяйственного скарба, для кухни и умывального помещения.

В комнатках тут и там мелькали озабоченные мордашки слуг, но, увидев одетого в чёрные одежды Нострадамуса, слуги уступали дорогу и кланялись. Видимо, он среди них имел не просто уважение, а даже чинопочитание, перемежаемое с заметной боязнью. Мы с Мишелем подошли к бревенчатой стене, за которой очевидно, находилось какое-то особое помещение под стадионными трибунами.

У стены, возле маленького смотрового окошечка, теснясь и заглядывая в него, хихикали две молодые прислужницы. Увидев нас, девушки упорхнули, оставляя за собой шлейф сладких женских запахов, дурящих голову любому мужчине. Нострадамус заметил по моему лицу, что девицы произвели на меня сильное впечатление, усмехнулся и заглянул в смотровое окошечко.

Судя по тому, как он хмыкнул, покачал головой и начал вытирать мигом вспотевшую ладонь об атлас штанов, за стеной творилось что-то невообразимое. Наконец, Мишель отстранился, уступил дорогу мне и снова хмыкнул:

– Перед вами яркий пример того, как рыцари готовятся к турниру. Только не сочтите это за замочную скважину. У нас во Франции такие подглядывания считаются своеобразным подвигом, потому что у пойманного за этим занятием отрубают голову.

Я, сгорая от любопытства, шагнул на специальный мостик, смонтированный у бревенчатой стены для удобства, и заглянул в таинственное окошечко.

За ним было довольно темно и с первого взгляда ничего интересного не просматривалось. Но вот факел, воткнутый в кольцо деревянного опорного столба, вспыхнул ярче и чуть в стороне у стены вырисовался шевелящийся мужчина. Можно было подумать, что кто-то в одиночестве изучает телодвижения какой-нибудь средневековой «Ламбады» или выполняет гимнастический «Хула-хуп».

Звуки сквозь потаённое окошечко проникали плохо, но тут явственно прозвучало женское страстное оханье. Такое возможно только когда твоя сладостная партнёрша, танцуя танго под одеялом, начинает дрожать всем телом, испуская не только охи, но и утробный звериный рык. Этот звук нельзя перепутать ни чем другим, поэтому я поближе придвинулся к окошечку, стараясь в полупроглядной комнате разглядеть красавицу, издавшую сладострастное урчание.

Женщина вовсе не собиралась от кого-нибудь прятаться, просто я не сумел сразу разглядеть её, лежащую животом на большой в половину человеческого роста бочке. Ногами, не достающими до пола, она судорожно обхватывала бока бочки, а её пышная юбка была задрана на спину, так что танцевальные упражнения мужчины у обнажённой женской попки были понятны любому младенцу. Вот только почему я не сумел разглядеть сразу такую пикантную сцену? Это ж надо!

Нострадамус осторожно коснулся моей руки:

– Вот такая у нас средневековая любовь, то есть подготовка к рыцарскому турниру. Впрочем, нам пора уходить, а то рыцарь сейчас пойдет готовиться к выступлению на арене. Причём, несколько минут секса перед турниром для рыцаря всё равно, что молитва для священника. Так что подумайте, каков у людей основной инстинкт. Уверен, что в вашей стране и вашем времени меж людьми всегда вспыхивают те же самые стычки из-за тех же самых проблем.

– Это вообще-то понятно, – согласился я. – Но ведь нельзя же секс ставить во главу угла? Этак можно сексуальные отношения превратить в мировую религию и, примерно как у мусульман, расстелить на земле коврик, а когда заорёт с минарета муэдзин, заваливаться на партнёршу, чтоб совершить свой намаз или же медитацию. Собственно, как ни назови, смысл остаётся таким же.

Когда мы вынырнули из-под полотняной стенки, над ристалищем затрубили герольды, и собравшаяся толпа зрителей оживлённо зашевелилась, предвкушая оттянуться если не смертельным, то всё-таки сражением. В подножиях королевской трибуны герольды поочерёдно принялись выкрикивать титулы готовых к мордобитию рыцарей. Они провозглашали свои геральдические рулады поочерёдно на нескольких языках, но я всё понимал, хотя до этого не знал ни одного языка.

– Не удивительно, – усмехнулся Нострадамус. – Вспомни, до воздвижения Вавилонской башни люди всего мира понимали друг друга. Потом это понимание Господь возвратил только своим апостолам и нам.

– Мы тоже Пятидесятники, то есть, почти апостолы?

– Нет. Проповедники, – поправил он.

– Странно получается, – хмыкнул я. – Чем же Проповедник отличается от апостола? Насколько мне известно, все ученики Иисуса прекрасно владели искусством риторики. Более того, их проповеди до сих пор изучают миллионы людей в различных странах. Даже во Франции прежде, чем послать еретика на костёр, иезуиты зачитают основательный приговор, подкреплённый цитатами из писем апостола Петра или Павла.

– Ничего странного. Не выдумывай для себя ненужных, хотя и красочных, наклеек на гербах, – поморщился Нострадамус. – Принимать или не принимать предложенное высокое звание Проповедника – будет твой выбор, твоё решение. Это самое важное, что может произойти в твоей жизни. Только не забудь, что отказавшись от предложенного, у тебя уже никогда не будет возможности повернуть вспять. Уходя – уходи! А сейчас полюбуйся на благородное рыцарское, как ты говоришь, мордобитие.

Из английского шатра, раскинувшегося неподалёку и соединённого с полотняным коридором, вышел рыцарь, закованный в воронёную броню по самые уши. Свободной от прочных доспехов оставалась пока только волосатая, тоже воронёная, макушка его головы и чисто выбритая физиономия. На подбородке, однако, красовался клинышек модно недобритой бороды, но это казалось просто приличной фурнитурой рыцарского облика. Приглядевшись повнимательней, я узнал в нём того самого танцора из полутёмной каморки под трибуной. Натешившись с постельной, то есть, с бочковой прислужницей, он решил продолжить свои рыцарские успехи на прекрасном государевом турнире в честь великосветских дам.

Шёл рыцарь медленно, видно тяжёлые доспехи мешали. Но сидеть на коне в такой броне должно быть не страшно – предтеча современного танка. Рыцарь подошёл к двум крепким столбам с перекладиной наверху. К ней был прилажен блок с пропущенной через металлический крюк верёвкой, на конце которой болталась петля. Уж не собирается ли рыцарь вместо турнира заняться суицидом? – мелькнула в моей голове совершенно дикая мысль.

Но никаких глупостей рыцарь, конечно, устраивать не собирался. Два оруженосца ловко затянули петлю на поясе рыцаря и, пыхтя, потянули за другой конец верёвки. Рыцарь медленно поднялся вверх, зависнув над толпой высоко в воздухе. Ещё двое слуг подвели под него коня, нацелили на седло и осторожно опустили туда хозяина. Ну, точно сборка какого-нибудь Т-34 перед знаменитой Курской дугой.

– Наш король Генрих II должен сегодня сразиться с ним, – Нострадамус кивнул на готовившегося к схватке рыцаря. – Это капитан шотландской гвардии граф Габриэль Монтгомери.

– Вы лично знакомы?

– Вовсе нет, – тонкие губы Прорицателя искривились в ядовитой улыбке. – Просто совсем недавно он один из первых поднял на смех мою книгу предсказаний! Я знаю, на глупцов обижаться не стоит, но всё-таки… но всё-таки посмотрим, кто был прав и кому принадлежит будущее.

Рыцарь, устроившись в седле, испустил удовлетворённый утробный глас, и тут же два оруженосца подали ему надголовную кастрюлю шлёма. Тот взял обеими руками металлическую банку, ещё раз утробно крякнул, наверное, ритуальное кряканье было необходимым рыцарским атрибутом, и обул голову железом. Потом подхватил поданное оруженосцами тупое копьё и, ударив бронированными пятками в бронированное конское брюхо, отправился на приветствие пред светлые королевские очи.

Поскольку сразиться Габриэлю Монтгомери предстояло с самим королём, то на троне вольготно властвовала только сама королева с юным наследником. Как сажали короля на коня, с нашей трибуны не было видно, но он также подъехал к своей королевской ложе и опустил в знак приветствия конец копья до земли.

– Этот турнир у нас затеян в честь свадьбы старшей дочери короля с испанским монархом Филиппом II, – Нострадамус показал в сторону королевской ложи.

Только люди, рассевшиеся вокруг королевы, мне были абсолютно безразличны. Тем более, что каждый из них мнил себя под какой-либо титульной вывеской, на которую надо было молиться и восхищаться по мере возможности.

– Третий день уже ничего не случается! – снова заговорил Проповедник. – Неужели я ошибся?! Хотя нет, не может быть. Иначе граф Сен-Жермен не отправил бы тебя сюда ни за какие коврижки. Конечно же, всё должно состояться. Должно именно сегодня! А, если ничего не случится, то зачем тогда всё на свете и зачем этот свет?!

– Судя по всему, вы, милый друг, искренне переживаете – исполнится ли ваше предсказание? – ухмыльнулся я. – Можете не сомневаться, уж чего-нибудь сегодня обязательно исполнится. Только даже у Проповедников предсказания исполняются исключительно по вере. Так что всё, что случится сегодня – в ваших руках.

По бокам центральной трибуны выстроились герольды, подняли трубы и одновременно затрубили, возвещая о начале турнира. Всадники разъехались на свои позиции, а ристалищный стадион затаил дыхание. Раздался учащённый грохот барабанов, и рыцари ринулись друг на друга, нацелив копья и держа их наперевес. Топот конских копыт, поддерживаемый неимоверным грохотом доспехов, перекрыл барабанный бой, а когда всадники сшиблись, воздух вокруг просто завибрировал, будто при взрыве фугасной бомбы. Только откуда им знать про это? Но звуковая волна, прокатившаяся по толпе зевак, оказалась чуть ли не убойной. Почти никто ничего не слышал и не мог разобраться в свалившейся на ристалище какофонии звуков.

Вскоре поднятая пыль рассеялась, но оба рыцаря сидели в сёдлах, как ни в чём не бывало. Надо же! Много шуму из ничего! Ведь ничего же не случилось! Исход схватки должен был обозначиться, когда кто-нибудь из рыцарей падёт на землю, а в таких тяжёлых доспехах воин без помощи оруженосцев даже подняться бы не смог. Весь вопрос состоял в том, сможет ли кто-нибудь выбить противника из седла?

– Не может быть! – воскликнул Нострадамус и схватил меня за руку. – Пойдем! Пойдём туда! Мы должны быть там!

– Мы ничего и никому не должны! – проворчал я, но всё-таки устремился вслед за новым знакомым к месту схватки.

Я не представлял, зачем мы нужны меж двух воинов, собравшихся настучать друг другу по мордасам, но противиться не стал, ведь Мишель Нострадамус был уже не просто медиком и алхимиком, а магистром, Предсказателем, Проповедником, Прорицателем! Екклесиастом! Признаться, он и сам сейчас сомневался в своих силах, это было заметно невооружённым глазом.

Пока мы пробирались поближе к центральной трибуне, всадники успели разъехаться на исходные позиции, взять по новому тупому копью и с барабанной дробью вновь свирепо лязгая железными пятками кинулись друг на друга. И снова сшиблись. А поскольку мы были уже совсем рядом, я подумал, что барабанные перепонки больше не выдержат грохота. Во всяком случае – мои.

Рыцари опять остались в сёдлах. Мишель Нострадамус схватил себя за голову и упал на колени. Прекрасный берет с бриллиантовой пряжкой, пристёгивающей перо, отлетел на несколько шагов и тоже свалился в пыль.

– Не может быть! Не может быть! – как заведённый бормотал Проповедник. – Я не мог ошибиться!

Видимо в этот самый момент у него погасла вера не только в свои запредельные возможности, но и в мистическую силу Проповедников. Он действительно готов был возвести очи к небу и провозгласить: «Отец мой! Зачем ты покинул меня?!». месте с этим незамедлительно пришло разочарование жизнью. Эта боль так явственно вырисовалась на лице Нострадамуса, что мне стало жаль его, как человека, не справившегося с одной из самых простых человеческих истин – веры в себя.

Я поспешил к нему и хотел помочь подняться на ноги. Ведь нельзя же так убиваться из-за какого-то несбывшегося гадания на кофейной гуще! Ничего не бывает просто так, значит, если не предсказалось, не сбылось сейчас, то сбудется когда-нибудь потом. Главное не терять веру в свои мистические возможности, без этого любые предсказания – блеф или же откровенное шарлатанство.

Рыцарям сейчас было намного хуже. Металлические щиты, висевшие на груди, были у обоих расколоты. И это называется безболезненным ударом тупого копья?! Однако!.. однако, всадники снова принялись разворачивать коней навстречу друг другу, хотя в руках держали только обломки копий. И вдруг что-то произошло непонятное, даже неуловимое. Английский сэр рыцарь, разворачивая коня, нечаянно обломком копья заехал королю по забралу. Нечаянно?! У короля даже позолоченный стальной горшок с головы свалился. Да и сам он в седле не смог удержаться.

– Вот!!! – вскакивая, завопил Нострадамус. – Вот оно!

– Что? Что случилось? – стараясь перекричать металлическо-барабанный грохот, вопросил я.

– Идём! – Мишель схватил меня за руку и потянул в сторону упавшего на землю короля. Мы подоспели раньше всех, даже раньше оруженосцев и стражников, дежуривших неподалеку.

Король, как положено выбитому из седла, грохнулся на спину. Слетевший, инкрустированный золотом шлём валялся рядом. Лицо светлейшего было залито кровью, а из левого глаза торчала внушительная деревянная щепа. Вероятно, большой обломок копья попал прямо в смотровую щель шлёма и пронзил рыцарю глаз. Судя по тому, сколько на землю вытекло королевской крови, пронзённым был не только глаз.

– Убийца! – услышал я вопль сзади. Оттуда бронированной рысцой спешили два стражника. – Суверена убил! – откликнулся второй, на бегу обнажая меч.

Я сначала открыл было от удивления рот, но понял, что меня приняли за убийцу короля и пока разберутся да поймут что к чему, собственной головы мне как пить дать не узреть больше ни в каком зеркале. Даже Мишель Нострадамус куда-то исчез. Подставил гад! Один из стражников был уже рядом и ловко взмахнул мечом, намереваясь разобраться без лишних объяснений. К счастью, я так же ловко успел увернуться. Ну, попал, как курва в щи, то есть кур во щи! А не всё ли равно? Так попал или нет? Мой выбор!!

– Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного!

Второй из нападающих очуров[17] размахнулся мечом прямо очень даже по-русски: размахнись рука, разойдись народ! Таким молодецким ударом враз голову снести можно, но меч напавшего воина рубанул пустоту. Там, где только что я стоял, оказалось пустое место, лишь свист клинка ещё долго стоял в ушах.

Упав на колени перед треугольным алтарём в молитвенной зале, где меня встретил Сен-Жермен, я с благодарностью вспомнил о нём, поскольку произнесённая там, на ристалище, Иисусова молитва помогла мне уберечь голову.

– Ах! Да вас никак поранили! – услышал я голос графа, в котором проскальзывало явное удивление.

– Где? – я провёл рукой по лбу и на ладони отпечатался свежий кровавый след.

Граф подошёл ко мне, приложил к моей ране батистовый носовой платок и возвратился на место.

– Ага, – скуксился я. – Кто-то мне соловьём, кажись, разливался о двойственности человека, о том, что если тело моё осталось в другом измерении, так мне никак и никто не сможет отрубить голову! Откуда же у меня физическая кровь? И голова у любого человека только одна! Зачем же подставлять и знакомить с такими вот адреналиновскими штучками?

Сен-Жермен удивлённо взглянул на меня, потом зевнул, прикрывая ладошкой рот и назидательно, будто первоклашке, попытался ввести коррективы в сознание:

– Появлению человека на земле предшествовало существование видов, отличавшихся друг от друга и живших бок о бок друг с другом. Одни из них, обладавшие полностью духовной сутью, не рождались, не умирали, а носили и носят имя ангелов Божьих.

Другие, вроде вас, обрели полутелесность и пребывают в муках пластического бытия. Или вам это известно? Чтобы обрести полную бестелесность, потребуется, когда скончаетесь, пройти сорок мытарственных испытаний. А если станете Проповедником – всю свою бессмертную жизнь на это угробить потребуется. Ну что, страшно или как?

– Или где, – проворчал я.

– Кстати, – ваш новый знакомец один из немногих, предсказавших судьбу Государства Российского, – граф поднял вверх указательный палец. – Я недаром хотел познакомить вас, потому как он первый обратил внимание на то, что выпадет России в истории человечества. Никто до него и после него не сумел с такой точностью прочитать матрицу истории, хранящуюся в недоступном обычным людям Зазеркалье.

– Простите, граф, – уточнил я. – Вы изволили упомянуть историю России или Совдепии? Потому что это две разные страны и два разных населения. Если в девятнадцатом веке любой татарин, чухонец или мордвин считал за счастье быть гражданином России и называть себя русским, то после победы исторического материализма национальность – русский – вообще исчезла из понятия. Нынешние Кремлёвские ямщики вообще предлагают отказаться от национальности русский и заменить её бездушным, но красивым словом россиянин! Обидно, когда страной управляют не государи, а кухарки и кучера.

– Ах, друг мой! – Сен-Жермен картинно махнул рукой. – Откуда же в Средние века кто-нибудь смог бы узнать о беде страны вашей?! Даже я совсем недавно был удостоен чести узнать, какие на Россию свалились невзгоды. Именно поэтому мы не обходим страну своим вниманием. Но того, что сотворили в России русские бунтари, долго ещё не исправить.

А Нострадамус говорил тогда только то, что ему сообщали из Зазеркалья. Посудите сами. Вот некоторые катрены из его «Столетия».

Граф привычно взмахнул рукой, и бегущая строка на стене ожила.

– Любопытен катрен II, 29:

Восточный человек покинет своё местопребывание,

Перейдёт Апеннинские горы, чтобы увидеть Галлию.

Пронзит небо, воды и снег,

И каждого поразит своим жезлом.

– Вспомните, не было ли в вашей стране полководца, покорившего Альпы? – улыбнулся граф. – Многие именитые люди Государства Российского только тогда и обратили внимание на сказанное за много веков вперёд каким-то лейб-медиком, колдуном и вообще чернокнижником. Как мог алхимик знать о восточном полководце, преодолевшем Апеннинские горы?

Я, не веря глазам своим, хотел было вновь прочитать бегущую по стене строку, но она уже успела исчезнуть. Тем не менее, прочитанного хватало, чтобы серьёзно задуматься. Ведь такое придумать невозможно. Выходит, Нострадамус действительно умел считывать информацию с каких-то временных скрижалей? Но тогда зачем на земле человек, если всё фатально рассчитано и предопределено?

– Граф, скажите откровенно, вы тоже принимали в этом участие?

– В составлении предсказаний Мишеля Нострадамуса? – удивился Сен-Жермен. – Вовсе нет! Помилуйте! Право слово, я не равнодушен к России уже давно. И проявлял внимание к становлению Государства Российского многим раньше лейб-медика Нострадамуса, хотя… хотя неизвестно до сих пор, кто же из нас старше по возрасту.

Что же касается вашей страны, то я всегда вспоминаю о ней с большой любовью и сочувствием. Когда-то я познакомился с принцессой Фике в Версале. Вернее, с её матерью. О, принцесса была тогда такой милой девочкой! Она с ранних лет обладала живым умом и сообразительностью. И славно, что ваша страна получила достойную госпожу.

Сами судите, – поднял граф руку и отстранил, чтобы полюбоваться перстнями, – Фике на роду было предписано стать властительницей. Владелицей не какого-нибудь поместья или же замка, а целой страны. Но предсказание предсказанием, а где взять страну? Ведь не вылепишь целое государство из глины!

И тут выпадает выгодная русская партия с цесаревичем Петром III. По сути, он должен, обязан был стать самодержцем не хуже деда, хотя Пётр Первый, мягко говоря, недолюбливал свою державу. Древнее имя Юпитер произошло от кельтских «Иу» – старый, и «Пит» – половой член. Печально, что вторая часть имени древнего фаллического бога была фундаментальной сущностью Государя Всея Руси. Благо, что он наследника успел сотворить. Правда, какой из него наследник? Тряпка, безвольный, бесхитростный и подвержен любому влиянию из вне. Что прикажете делать царице за таким мужем?

– Граф, так воцарение Екатерины Великой действительно ваших рук дело? – изумился я. – Вы помогли Фике взгромоздиться на российский престол и устроить из него светский траходром?

– Нет и ещё раз нет! – поморщился Сен-Жермен. – Мы не делаем революций, переворотов, войн и прочей адовой безнаказанности. Что наша жизнь? – Игра! – как сказал один поэт. И не наш ли Господь – первый из игроков? Не Он ли расставляет всех и вся, но смотрит, что из этого получится. Да, игра изначально предопределена, но конец никому не известен, даже Всевышнему. В этом вся суть.

Ведь каждый человек сам выбирает свою дорогу, каждый поступает по свободе совести, если она у него сохранилась. Поставить человека в забавную ситуацию, столкнуть с крутящимся колесом бездумной Фортуны – это ли не привлекает внимания всех инфернальных нелюдей и служителей Господа!

А уж Всевышний очень любит весёлые шутки. Вы, вероятно, скажете, что с людьми не слишком радостные истории получаются. Ведь так? Могу вас уверить: всё зависит только от человека. Если он места себе не находит не искупавшись в волнах горького моря, то ему обязательно будет предоставлена такая возможность. И даже ангелы разрешают поплакаться в жилетку. А потом сами же и подтолкнут – купайтесь, мол, в слезах своих, пока не надоест.

Когда же человек самовлюбляется, начинает считать, что пришёл в этот мир получить массу удовольствий от горя, печали, стонов о себе-любимом, можешь без зазрения совести помочь ему. Падающего – толкни.

По стене снова пробежали огненные строки. Я уже без подсказываний графа впился глазами в Нострадамовские пророчества.

Славянский народ, благодаря военной удаче

Возвысится в высочайшей степени.

Они переменят своего монарха на человека, рождённого в провинции.

Армия, собранная в горах, пересечёт море.

– В этом катрене, – граф принял на себя обязанности экскурсовода, – просматривается история всего государства Российского от Петра Великого до демонической мавзолейной мумии, которая и поныне радует своим присутствием посетителей Красной площади.

Единственное непонятие вызывает четвёртая строка. Воистину, что нам понимать под выражением «море»? Если здесь, как и в следующих предсказаниях, под морем можно подразумевать революционное цунами, то всё в порядке. Собственно, толкователей «Столетий» за четыреста лет набралось столько, что куда уж мне с пионерскими мозгами?!

Тем не менее, не помешает обратить внимание на некоторые любопытные откровения Проповедника. Ведь если у человека что-то получается, то никогда не следует проходить мимо. Кто знает, если бы ваш последний монарх обращался б к таким вещам повнимательней, может быть, смогла бы Россия избежать революционных потрясений.

– Смогла бы, или всё же нет, никогда? – полюбопытничал я. – Ведь каждый человек выбирает свой путь, и каждая толпа выбирает свой. На то она толпа. Вот почему я ненавижу толпу, но в то же время каждому человеку в отдельности готов подать руку. В одиночестве любой человек – личность, в толпе – баран. А наша страна со времён исторического материализма живёт принципами бараньего стада – в рамках с подрамными законами, писанными по заказу захвативших власть нелюдей, нагло продающих страну.

По стене снова побежали огненные буквы очередного откровения. Я приобщался к истине, подарку Нострадамуса и сомнения в нужности Проповедников исчезали из сознания, как будто таких мыслей никогда не было. Действительно, должен же у стада быть хоть какой ни на есть пастух. А для этого нужно учиться, то есть, проходить мистерию посвящения. Без образования только у исторических материалистов «каждая кухарка сможет управлять государством».[18] А на стене уже возник следующий катрен:

Когда вихрь перевернёт носилки,

И лица будут скрыты плащами,

Республику станут донимать новые люди.

Красные и белые будут судить противоположно.

– Каждый россиянин, прочитав катрен, или несколько, может судить, рассуждать – как угодно, – снова принялся вещать граф-экскурсовод. – Только в «Столетиях» целая вереница предсказаний, касающихся именно вашей страны, где столкнулись красная и белая силы. Многие думали, что речи идут об известной французской революции, только в нашей стране сами революционеры быстренько познакомились со своим же изобретением – гильотиной. А вот у вас в стране всё наоборот, то есть как в России. И разрушения свои страна вовсе не присваивает. Всё ценное раздаётся другим странам и всех Россия одаривает. Чем? Конечно же – мировой революцией!

– Надеюсь, милостивый государь, – заносчиво выпалил я. – Надеюсь, вы не будете обвинять мою родину и русский народ в распространении революционной заразы по всему миру? Мало ли какие определения революционного будущего были у проповедников большевизма!

– О, конечно нет! – воскликнул Сен-Жермен. Вот поэтому в каждой стране должен быть свой Екклесиаст. Взгляните, мистическая связь Проповедника с будущим видна чуть ли не в каждой строке «Столетий» Нострадамуса. Те же, прочитанные вами мысли, просматриваются и в других катренах, где говорится о разных царствах и различных событиях, только нас интересуют более конкретные высказывания, то есть та часть, где определённо затронута держава Российская. Зачем это? Хотя бы затем, чтоб лично вы научились понимать – зачем живёшь, и какой ты выбор делаешь! Я ничуть не уговариваю вас, но судите сами, ибо мысли, заключённые в катренах Мишеля, таят в себе смысл жизни и путь спасения.

Снова по стене пробежали огненные буквы, и снова я пожалел, что не могу записать прочитанное:

Плебеи восстанут и изгонят сторонников законодателей.

И царства будут так ослаблены людьми Востока,

Что покажется будто, Господь Создатель выпустил Сатану из тюрем ада,

Чтобы породить великих Дога и Дохама.

А они пробьют такую ужасную брешь в церквах,

Что ни красные, ни белые, лишённые глаз и рук, не смогут понять,

Что происходит, и лишатся своего могущества.

Этот катрен мне показался особенным, потому что в нём действительно была предсказана история целой страны. И всё в нескольких строчках! На такое не способен ни один из уже заявивших о себе писателей и поэтов!

– Известен тот факт, что Мишель Нострадамус относился к России с великим вниманием, – опять пустился в рассуждения Сен-Жермен. – Это не отрицает даже критик А. Лепелье, считающий себя «нострадамоведом».

– Во Франции появились и такие? – съехидничал я.

– О, да! – граф закатил глаза и, положив ладонь на лоб, откинул голову чуть назад. – Что говорить, ещё при жизни Проповедника принялись одолевать вниманием все бесталанные критики и толкователи. Возможно, я и ошибаюсь, но каждый человек должен сам себе быть критиком, тем более «нострадамоведом».

– Почему? – поинтересовался я.

– Очень просто, – улыбнулся Сен-Жермен и рубанул воздух ребром ладони. – Никогда не устану повторять одну из прописных истин: КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК САМ ВЫБИРАЕТ СВОЙ ПУТЬ.

– Причём же здесь толкователи или критики? – не отставал я. – Во всех веках и во всех странах была профессия такая, что определённая кучка людей больше ничего не может, кроме как толковать, нацепив маску умного маститого и уважаемого философа. А уж связь человека с миром мистическим – и подавно толкуется да критикуется почём зря. Но здесь вы всё-таки правы. У нас в России жил в середине двадцатого века гениальный сын своей отчизны. Это Володя Высоцкий. Так он прямо в одной из своих песен заявляет:

Эй вы, задние, делай, как я!

Это значит, не надо за мной,

колея эта только моя,

выбирайтесь своей колеёй!..[19]

– Вот и давайте обойдёмся без важных, очень нужных советов! – вставил граф. – Хотя давно вы живёте в стране советов, поэтому привыкли раздавать их любому и каждому, где надо и где не надо, но всё-таки. Я приведу ещё два пророчества Проповедника, переведённых с французского специально для вас с полной точностью, без переводческих добавлений и каких-либо комментариев. А вы, любезный друг, сделайте для себя вывод: о ком это мог писать Екклесиаст? Зачем и для кого ему все эти предсказания надобно было записывать и выслушивать по этому поводу сотни не слишком лестных отзывов? И получится очень простая вещь, что предсказания становятся истиной тому, кому они предназначены Свыше, а Нострадамус играет только роль проводника, то есть «имеющий уши, да слышит…». По стене опять побежали буквы, но на этот раз все они были красного цвета:

Чтобы поддержать потрясённую великую ризу,

Для очищения этого красные маршируют.

Семья будет почти уничтожена смертью.

Красно-красные истребят красных.

Кровь невинных вдов и девиц.

Так много зла совершено великим Красным.

Святые образа погружены в горящий воск.

Все поражены ужасом, никто не двинется с места.

– Куда уж точнее?! – воскликнул я. – Ведь это было сказано за много, много лет до рождения антихристова предтечи, великого Красного. Фантастика! Воистину, людям Господь каждый день посылает вид чуда, а человек – на то он и человек – не хочет ничего видеть, ни во что верить, отмахивается, отбрыкивается вплоть до того момента, когда жареный петух клюнет… но у нас в России, видимо, так поступать принято из века в век.

Кстати, граф, а ныне год какого животного? Я, между прочим, как-то прожил полгода в вашем родном Париже у друзей. Там всё хорошо: верят в то, что скажут, что на заборе написано и какому животному посвящён год по китайскому календарю. Верят и также не верят. Однажды я сказал своим тамошним, то есть бывшим российским знакомым, дабы просто повеселить:

– Ребята, теперь понятно, почему русские эмигранты в основном оседали в Париже, а не в каких-нибудь там Америках!

Все сразу навострили уши и, чтобы пауза слишком не затягивалась, кто-то подтолкнул:

– Почему? Выкладывай!

– Очень просто, – заулыбался я. – Всё очень даже просто:

Как любил я гулять по старьёвщикам,

заходить к букинистам Парижа.

Рю да Рю осторожненьким ёжиком

в снах моих подползает поближе.

Легковесны порталы железные

Нотр-Дама – мистерия свыше.

И гуляют химеры помпезные

по его обаятельным крышам.

В городах, что воистину главное,

если Божие солнце в зените?!

Ведь Париж, как Москва православная,

только маленькая, извините…

А зачем мне маленькая Москва, когда есть большая, настоящая?!

Никого не рассмешило моё откровение, наоборот, многих даже расстроило. Но некоторые всё же вернулись домой, в наше сермяжное московское болото. Ерунда, когда говорят, что самая великая энергия на земле – это деньги. Да, конечно, это энергия, это сила, которая служит только тому и в том направлении, куда укажут. Мистика – это тоже энергия, но совсем другая и ни на что не похожая, не подчиняемая ничему и никому.

– Вы интересуетесь мистикой, и не знаете где, у кого искать её? – подал голос граф, наблюдавший спокойно мою увлечённость вспыхивающими на стене катренами. – Интересуетесь предсказаниями, а сами не готовы помочь ближним, подсказать что-то, предупредить? Некоторые всю жизнь ищут предназначенный для него путь в этом мире и, ничего не найдя, уходят отвечать за бесцельно прожитую жизнь. Таких, мне кажется, необходимо предупреждать и вовремя что-то подсказать. Только вот подсказчиков никого не осталось, а те, кто может этим заняться и помогать людям, попросту кочевряжатся, набивая себе цену.

Сен-Жермен посмотрел мне прямо в глаза и откровенно усмехнулся.

– Знаете, иногда не можешь ни о чём предупредить, – загрустил я, вспомнив один яркий случай из прошлого. – К примеру, однажды произошло вот что: зимой, во время гололёда, меня обогнала на улице девушка, спешащая по своим делам. Казалось бы, что с того? Многие по нашему городу бегут, спешат в никуда, лишь бы создать видимость бурной деятельности под действием симулякра. Но через несколько секунд я почувствовал, даже точно понял, что эта девушка никуда не успеет и в следующее мгновенье должна поскользнуться, упасть на ровном месте, переломать всё, что только можно.

Я пытался завопить и, кажется, завопил во всю глотку, хотел докричаться до неё! Бесполезно. Потом решился подскочить сзади, подхватить, удержать! Ведь она действительно упала! И, как ни странно, на ровном месте! Может быть, я несколько смягчил её падение, потому как мы свалились на мостовую оба. Но она всё же сломала себе руку.

– Вы же спасли девушку! – воскликнул граф.

– Нет. Меня тут же чуть не избили подгулявшие пацаны, подумав, что я во всём виноват. А в Москве иногда сначала изобьют до полусмерти, и только потом разбираются – из-за чего сыр-бор!

– Именно такое же сотворил с русским народом пришедший в мир за тридцать лет до кончины девятнадцатого века младенец Володя Ульянов-Бланк, – Сен-Жермен сделал многозначительную театральную паузу, чтобы до моего сознания дошло о ком он говорит. – Он тоже полуеврейской крови и сигарит. Причём, этот младенец, когда подрос, не только не стремился отказаться избивать народ, а наоборот, посеял в душах ядовитые зёрна деградации, которые с годами обязательно приведут к саморазрушению. Страна ваша богата Старцами, за что и люблю. Так вот, один из них, Серафим Саровский, сказал что «В 1870-м явится Антихрист. Он родится именно в этот год!» Слова Старца остались без внимания и зря. Многими Проповедниками было предсказано, что быть Антихристу у власти три с половиной года, что земля его не примет, а небо и подавно. Только русский мужик постоянно ждёт, пока жареный петух ягодицей полакомится. И младенец до сих пор не похороненный так и почивает между небом и землёй. А люди и поныне живут по Заветам Ильича: узаконили воровство в особо крупных размерах, создали фонды защиты сексуальных меньшинств, что обязательно приводит к дегенерации и оболваниванию населения, даже приучают беспрекословно прислушиваться к советам европейских экономистов, политиков и социологов.

– Так что же, у нас теперь царство антихриста? – от ошалелой мысли у меня пробежал холодок по коже. – Где мужчины годятся только для кулачных схваток, работы грузчиками на вывоз природного российского сырья за кордон, а женщины – для обслуживания борделей по всему «образованному» миру?

– Что же вы хотели? – усмехнулся граф. – Богатейшая в мире страна оказалась почему-то должницей всем самым агрессивным странам. Причём, в России даже разрушенный храм отстроили ныне, где, вокруг православного креста на куполе красуются двенадцать Моген-Давидов.[20] Но крест мало кто рассматривает внимательно, поэтому, чтобы шестиконечные звёзды были заметны каждому, их разместили в мозаике пола вновь отстроенного храма. К тому же, в храме имеется конференц-зал и приватный ресторан с кабинетами для распития спиртного с девочками. Тогда позвольте узнать, чей же это храм, какого бога – православного, еврейского, масонского или древнеримского Бахуса? А русскому мужику наплевать на всё – авось пронесёт! И пронесёт когда-нибудь, будьте уверены, никакой пурген не понадобится.

– Но вам-то какое дело до русского православия? К тому же, разрушенный храм по предсказаниям должен быть отстроен в Иерусалиме!

– Ну, кто вам сказал такую глупость? – удивился Сен-Жермен. – Я, когда первый раз в Россию приехал, увидел гадкую надпись на заборе, это у вас во все века родословным талантом было. Так вот, меня надпись сначала очень удивила. Я даже за забор заглянул – вдруг там лежит то, что написано. Дудки! Забор оказался забором, смех, да и только. Давно известно, Москва – Третий Рим, уже всеми признанный. Где же храму быть? А то, что меня шаткая платформа русского православия тревожит, на то я и Проповедник – работа такая. Вспомните, в смутные девяностые годы с кончиной Советского Союза у вас в стране всюду стали появляться коммерсанты. Но если бы просто коммерсанты! В то время один из ближайших соратников патриарха Всея Руси Алексия II митрополит Смоленский Кирилл выкупил у правительства тендер на импорт заграничных сигарет и пива. Причём, деньги на приобретение лицензии выделили православному патриарху американские масоны.

Далее, по всей стране возникли ларьки, торгующие сигаретами и различным баночным алкоголем. Все это продавалось без ограничения не только взрослым, но и малолеткам. Деньги, конечно же, поступали в православный патриархат или паприархат. Спрашивается, кто благословил митрополита Смоленского Кирилла на огульное спаивание подрастающего русского народа? Может быть, Кирилл этим обеспечил своё будущее патриаршество? Ведь известно, что народом легче управлять, когда у него нет никаких интересов кроме водки и сигарет. Ту разруху и деградацию населения, к которой стремились масоны на протяжении не одного столетия, будущий патриарх Всея Руси сделал лёгким взмахом руки. Впрочем, что это я опять убеждаю вас в прописных свидетельствах. Оно мне надо? Лучше полюбуйтесь историей нерукотворною. Её каждый Проповедник знать обязан.

С этими словами граф чуть ли не брезгливо махнул в мою сторону пальчиками, сверкнувшими бриллиантовым дымом, и лёгкое, но чувствительное дуновение ветра вынесло меня в южные белые двери.

Глава 4

В одно мгновенье передо мной нарисовалась узкая улочка азиатского городка с невысокими домиками, украшенными плоскими крышами. Улочка, хотя и маленькая, могла похвастаться своим тёсаным булыжником, потому что в Средней и Ближней Азии дороги редко мостили булыжником – слишком дорогое и ненужное удовольствие. Булыжные мостовые появились в первую очередь в Египте. Может, это и был Египет, только причём здесь Россия и православие, о которых так печётся сиятельный граф?

Чуть дальше булыжная улочка упиралась в стену, за которой в глубине парка пряталось здание, смахивающее на эклектический европейско-азиатский дворец, раскинувший свои каменные крылья по берегу пруда. Такие громады и вправду под стать древнему Египту, так как в Нижней и Верхней его половинах строго соблюдались заповеди Гермеса Трисмегиста, и жилища от маленьких до самых больших воздвигали добротно, на века. Похоже, стоит взглянуть на этот дворец ради простого человеческого любопытства, тем более в городах никогда не бывает слишком много дворцовых построек.

На придворный водоём я сразу обратил внимание, войдя в широкие ворота с кованной решёткой, потому как в Египте это была изумительная редкость. В Египте? М-да… Почему это должен быть обязательно Египет, ведь не видно никаких пирамид, сфинксов, даже верблюды где-то в песках разбрелись. К тому же никого из прохожих на улице города я не встретил. И неужели у Сен-Жермена не хватило бы фантазии на какой-нибудь Мадагаскар или Пномпень. Отправить он меня мог в любую страну и в любую эпоху прошлого или неизвестного будущего, власть у него такая.

Конечно, воображения у графа хватило бы, но город? Где и что я должен искать, в какой стране, в каком городе? Даже не сказал, куда меня и зачем отправляет! Это, в общем-то, говорит о не слишком хорошем воспитании. А, всё равно, сейчас можно будет у здешних хозяев спросить. Вон дамочка на беломраморном дворцовом крылечке стоит, ждёт. Уж не меня ли?

Дорожка к огромному каменному дому, если не сказать дворцу, шла меж выстроившихся у берега пальм, среди которых вытянувшиеся вверх приютились огромные статуи. Вот тебе и сфинксы, правда, слишком своеобразные. Этих без стеснения можно было величать свинксами, поскольку тело крылатого льва венчала кабанья голова с мощными выпирающими из пасти клыками.

Правда, здесь опять же можно найти отговорку, что человек всегда может увидеть желаемое, будь то сфинксы или же представленные здесь свинксы, а под каким соусом – дело уже вторичное, то есть второстепенное.

На машине всё-таки сквозь парадную шеренгу древесных и каменных статуй по широкой аллее, выложенной плитами красного гранита, можно было проехать запросто, но ни машины у меня под рукой, ни желания прокатиться не было. Тем боле отправитель, то есть, распорядитель практики Проповедников ничего не говорил о возможности ездить на автомобилях по истории веков, да и не известно, можно ли по чужим и незнакомым территориям гонять на какой-то технике?

Дворец по глобальному фронтону своему пестрел множеством довольно толстых колонн, явно рассчитанных на подавление всяких фантазий и на подтверждение – кто здесь истинный хозяин. Вся колоннада поднималась ввысь из обширной гранитной балюстрады, которая в свою очередь обрушивалась, чуть ли не до пруда каскадом мраморных ступеней. Скорее всего, эти пузатые колонны и навеяли мне воспоминание о Египте, так как ни в какой другой стране глобализации не уделяли столько внимания. За Египтом на этой волне не могли угнаться ни Советский Союз, ни Германия времён Третьего Рейха.

А вот дамочка – единственное пока из живых существ – на фоне колоннады белого резного мрамора маньячила в живописном платье красного узорчатого батиста. Из-под окаймлённого золотистым репсом подола выглядывали зелёные шальвары, совсем не египетский прикид. Голову дамочки украшал такой же изумрудной зелени тюрбан, очень похожий на мусульманский, если бы прямо во лбу не красовалось серебряное изображение змеи. Таких же змей, то есть уреев, любили цеплять на золотые короны все египетские фараоны, отдавая дань моде или священному ритуалу. Значит всё-таки Египет?

Но встречающей меня дамочке далеко до царственных особ. Может быть, она и хозяйка здешних глобальных хором, только выглядит как дородная кухарка, которой дали поуправлять государством. В лучшем случае женщина могла оказаться управляющей, то есть заместительницей фараона по общим вопросам или по связи с общественностью, но никак не царствующей особью.

На фоне великорослых колонн и статуй дамочка казалась карликом. В руках она держала длинный стек, поигрывая им, словно предназначенным для встречи званых гостей. Я постарался без лишнего напряга подняться на балюстраду по стекающим вниз ступеням, и остановился напротив хозяйки, тоже не отрывая от неё внимательного взгляда. Правда, красная рубашка, джинсы и кроссовки – не диковинные одёжки, которые могут определить направление моды в богатых африканских городах, но, если не нравится, поищите другого гостя. А сегодня никто кроме меня пока ещё не пожелал беспокоить царственные пенаты. Хозяйка отметила мою показную независимость, улыбнулась, кивнув приветливо:

– Мне сообщили из Каира о вашем приезде. Я жду именно вас потому, что в жизни каждый должен делать своё дело.

– Какое? – ошарашено пробормотал я. – И кто мог позвонить?

– Вы Проповедник? Вы действительно готовы принять секреты мастерства работы со словом и с аудиторией? В общей сложности – с риторикой? – поинтересовалась дамочка.

– В общем-то, да, – задумчиво кивнул я. – Просто самым важнейшим считаю работу со словом. А такая работа может и убить и возвратить к жизни. Пока не знаю, что из меня получится. И получится ли?

– Многое, – кивнула уверенно хозяйка, – очень многое будет дано вам и многое спросится. Поэтому я должна познакомить вас с учителем.

– Меня прислали сюда в Ликбез? – поперхнулся я. – Надо же! Очень интересное здесь учебное заведение.

Дама не ответила мне, лишь пожала плечами, отвела в сторону руку ладонью вверх, как бы показывая и приглашая в прятавшиеся за колоннами двери, ведущие внутрь дворца. Затем, не оглядываясь, пошла туда, стуча тонкими высокими каблучками. Мне ничего не оставалось, как отправиться следом.

Мы вошли внутрь, в дворцовую прихожую, которая походила, скорее всего, на гостевой музейный центр. Прямо напротив дверей в прозрачной стене покоилась двухметровая голографическая фотография человека, приветствующего вошедших правой рукой с поднятыми вверх указательным и средним пальцами.

Великолепный снимок за стеклом, похоже, сделан довольно давно, потому как изображённый на нём человек оставил этот мир незадолго после Великой Отечественной. Я такую фотографию уже где-то видел.

Но «рогатка» пальцами модна даже сейчас, особенно среди молодёжи. Никто не знает, что это такое, но народ постоянно показывает друг другу рожки – всё-таки очень клёво выглядит. А это обыкновенное приветствие сатане. Похоже, я попал в храм, где поклонение Бафомету[21] считается делом обыденным, даже важным и нужным.

Символика никогда не умрёт в человеческой жизни. Под фотографией красовался большой золотой трезубец, ручкой которому служил перевёрнутый крест. Вот такой символики я раньше нигде не встречал, но отметил сразу же её оригинальность. Ведь известно выражение, что дьявол – Божья обезьяна и ничего не может сотворить сам, только занимается мелким плагиатом.

– Перед вами учитель Алистер Кроули, – моя экскурсоводша протянула руку в сторону изображения. – Слыхали? Это добрый начальник, не знающий спеси, побеждающий ложь и творящий правду. Отец поклоняющимся ему, родной кров и заступник не имеющим родителей. Благороднейший из благородных. Его здесь звали голден доун…

– Я знаю его, но вскользь, потому что это не мой учитель, – кивнул я. – И, вероятно, не сможет им стать.

– Почему же? – искренне удивилась женщина. – Вы ведь к нам из России пожаловали?

– Не просто из России. Из Третьего Рима! – усмехнулся я.

– Ага, – удовлетворённо кивнула дамочка. – Я уже встречала не так давно художницу из вашей страны. Её имя Александра Ослиная или Ослиная Шура, как она себя величает. Эта девица прислана была понять отношения человека с инфернальным и потусторонним миром, а заодно приобщиться к понятию энергий Вселенной, потому что девушке предстояла серьёзная работа над иконой Сатаны.

– Чего?! – поперхнулся я. – Кого?! Как вы сказали?

– Сатаны, – выпучила женщина удивлённые глаза. – Что вы в этом видите необычного?

– Может, я и ошибаюсь, но икон падшему аггелу ещё нигде не видел, – помотал я головой, приложив ладонь к груди.

– Вы правы, – согласилась дамочка. – Ослиная была первым исполнителем. Но, к несчастью, покаялась и принялась писать «Богородицу, воскрешающую Русь». А картин, то есть икон у Богородицы и так завались. Зачем же нужна лишняя?

– Икона лишней никогда не будет, – возразил я. – Ведь любая икона – окно в то светлое Зазеркалье, с которым человеку бывает так трудно установить связь, особенно в наше время.

– Истинно так, – закивала хозяйка. – Вы думаете, инфернальным личностям легко устанавливать связь с людьми?!

– Мне кажется, гораздо легче, чем Творцу. Тем более, что человек уже не верит в явленное ему чудо. Бывает, в упор смотрит на что-то святое, скажем, спасение человека от безвременной кончины, и тупо твердит, мол, такого не может быть, потому что быть не может. Ну, как с такой дубиной разговаривать?!

– Вот и научитесь у меня, – благожелательно улыбнулась хозяйка. – Я вам такой же урок преподам, как Ослиной Шуре. Уверена, это поможет. Тем более, от учения Алистера Кроули бежать не стоит.

– Знаете, где-то, когда-то он, словно чёрный кот, перебегал передо мной дорогу, – начал вспоминать я. – Просто сейчас не могу, да и не хочу вспоминать, почему, когда и зачем виртуально знаком с этим господином. Он умер, ну и Бог с ним.

– Посвящённые не способны к смерти, – помпезно возразила дама. – Смерть всегда становится извечными символом, превращается в память и сохраняет славу, полученную при жизни. Ко всему прочему она бережёт силу ирреальности, и прошлое соединяет с грядущим, но только так, как это угодно Демиургу.

– Демиургу? Кто это?

– Та сущность, которая лепит мир из глины тратящих её людей, – уверенно заключила женщина.

– Вместо Бога? – ядовито ухмыльнулся я. – Надо же! А я, дурак, считал, что Творец у нас один. Со времён Моисея имеются письменные подтверждения прямой связи человека с ангелами и Всевышним.

– Нет бога, кроме человека! – дамочка назидательно подняла вверх указательный палец. – Он имеет право жить по своим земным законам. Жить, как хочет и где хочет. Имеет право умереть, как хочет. Убить тех, кто ограничивает его в правах.[22] Скрижали с горы Синай уже не действительны, наступает новая эпоха магического истолкования мира… Истины не существует – ни в моральном, ни в научном смысле.[23] Но бессмертный и властелин вещей человек, подчинён Эймармене,[24] которая царит над всем смертным миром.[25]

Хозяйка автоматически выплёвывала разные определения, пытаясь запрограммировать меня под нужным ракурсом. Пока она разглагольствовала, я спокойно разглядывал неподвижную фигуру в стене, которая больше смахивала на метафизическую скульптуру, сбежавшую из музея мадам Тюссо. Рядом с замкнутой под стеклом фотографией золотилась на стене надпись, привлекающая к прочтению: «Дорога на небо ведёт через ад».

Хозяйка заметила, что я обратил внимание на золотую надпись и тут же перевела её на русский, не зная ещё, что я спокойно владею преодолением всех языковых барьеров, но не посчитал нужным сказать об этом встретившей меня даме. Да и зачем ей знать об этом?

– Фраза, безусловно, спорная, но с поэтическим уклоном, – отметил я. – Кажется, Кроули до попадания к вам под стекло считался неплохим поэтом в объединённом английском королевстве. Он, вероятно, не поклонялся ещё тёмным силам, потому что энергия стихосложения приходит только из Поднебесья.

– Вы интересуетесь стихами? – обрадовалась хозяйка.

– Даже сам пишу иногда. Поэтому мне и было предложено свободное место Екклесиаста.

– А что вы про это скажете? – женщина нажала торчащую из стены кнопку, похожую на выключатель. Да это был выключатель, потому как по поверхности стекла, прикрывающего Алистера Кроули, пробежали разноцветные электрические буквы, совсем как в предбаннике Сен-Жермена, с той лишь разницей, что здесь треугольного алтаря не наблюдалось:

Поднялся к сердцу Змей.

Проходит час Цветка

В сиянии Озирисова Тела.

О, сердце матери! Отца!

О, моё собственное сердце!

Ты Нилу отдана сполна.

– Это его стихи, – пояснила дамочка. – Кстати, вашей землячке Ослиной Шурочке стихи очень понравились. Алистер писал всегда, значит, энергией стихосложения владеют не только неотлучённые ангелы. Не может существовать свет без тени и день без ночи! Человеческий мир давно превратился бы в светлую бездонную пустоту, не будь в нём графических оттенков. Причём, если вы готовитесь стать Проповедником, то всегда должны помнить, что искусство и искус – слова однокоренные. Об этом глупо забывать!

Алистер, работая, часто оставлял меня в постели одну, изменяя тут же со стихами, то есть, с музой поэтов и писателей Эрато, играющей на лютне. Я ревновала сначала. Жутко ревновала. Но потом поняла, что князь мира сего этим его награждает. А он… он скончался после Великой Отечественной, покорившей тогда весь мир, но не нас.

– Здесь волшебный вид земного рая? – хмыкнул я. – Интересно, каким же вы видите земной рай – скопищем египетских бездельников?

– Не совсем так, – женщина даже немного растерялась. – Если рай не создадим мы – его никто, никогда не получит. А Алистер родился в Ворвикшире. Его мать с детства называла «Зверем Апокалипсиса», поэтому он и создал здесь орден Argentum Astrum. Я совершенно случайно встретила его, вероятно, была обречена стать женой гения. Моё имя Лия Хирсинг. Он звал меня «алой женщиной, жрицей шакти». Я очень благодарна своей судьбе, потому как нет бога, кроме человека. А он ещё при жизни знал, что вы когда-нибудь здесь покажетесь.

– Кто? Именно я? Покажусь здесь?

– Конечно – уверенно кивнула хозяйка. – Он так и сказал, что к нам придёт художник из России, а за ним Проповедник. Теперь я должна посвятить вас в одну из тайн, доступных только избранным. Вы сразу всё поймёте. А пока пойдёмте, посмотрим дворец.

У меня чесался язык, очень хотелось возразить уже приклеенному мне имени Проповедника. Никак Сен-Жермен постарался. Но не спросив? Не испытав?! Не совершив никакой мистерии!! Не вручив официально никакого диплома и даже без всяких экзаменов! Безобразие!

Мы отправились куда-то сквозь длинные дворцовые комнаты, залы, коридоры, где было полно картин, напольных цветочных ваз китайского фарфора, гобеленов, статуэток. Но любые произведения здешнего искусства изображали или копировали позыв человеческой страсти, сексуальности, половой откровенности, как будто всё остальное в мире лишено смысла и существования. Это выглядело довольно странно, будто я попал не в дьявольское капище, а обыкновенный бордель среднестатистического содержания.

Только в каждой стране свои законы, своё понимание мира, своё отношение, даже стремление принимать дарованные кем-то законы. Если Сен-Жермен сказал, что историю земли знать надо не по учебникам, так тому и быть. Может быть, действительно нелишне будет взглянуть и окунуться в житие сказок, созданных когда-то поклонником Сатаны. Искус и искусство – понятия диаметрально противоположные, но всё-таки однокоренные.

Я внимательно слушал свою «бортпроводницу», гуляя с ней по дворцу, объявленному парящим между землёй и небом, но некоторые слова авантажной дамы иногда приводили меня к смущению и намного сильнее, чем окружная помпезная сексуальность.

– Вы считаете, что человек – сам себе хозяин и ему всё позволено? – поинтересовался я. – Между прочим, апостол Павел сказал как-то, «всё мне позволительно, но не всё полезно». А я к этому могу ещё добавить, что всё полезно, да не всё позволено.

– Это не просто моё мнение. Я часто цитирую «Книгу Законов» Алистера, – выставила она афронт. – Но опыт жизни показал, – мой ушедший муж прав. Алистер написал эту книгу, когда ещё в начале двадцатого века он получил откровение демона Айваса. В книге говорится о наступлении новой эры, связанной с приходом Сатаны.

– Вы серьёзно? – снова хмыкнул я. – Верите, что Сатана займёт трон в царстве, где он давно и так уже царствует. Недаром же в Писании его открыто называют князем мира сего.

– Я это утверждаю более чем серьёзно, – возразила хозяйка. – Кстати, одной из любимых учениц у него считались ваша Блавацкая, Папюс и товарищ Ленин. Только последний был заочником, но книгу, переданную ему Блавацкой, всё же изучил основательно. Результат его экономических и народных подвигов известен всему миру. Своими делами Ленин заслужил звание вождя, и мы позаботились о нём.

– Вы поддерживаете мысли «заслуженного вождя» о русском народе, о стране? – озадаченно спросил я.

– Какие?

– Ну, как же! Некоторые недоброжелатели до сих пор цитируют Ульянова-Бланка при любом удобном случае: «Российская интеллигенция – говно прогрессивной Европы», или «Россия – это только топливо для пожара мировой революции».[26]

– Вы процитировали Лейбу Бронштейна, то есть Троцкого. Именно он впервые выдвинул эти тезисы, – наморщила лоб хозяйка.

– Выходит, Ульянов-Бланк просто присвоил эти фразы, выдавая их за свою философию? – уточнил я.

– Возможно, – согласилась дама. – Но философия – такая наука, в которой не может быть ничего личного. Вообще-то я предоставлю вам возможность послушать высказывания вождя мирового пролетариата, но, по-моему, он слишком превозносит значение Европы в жизни всей планеты. Если ваша страна Западу не нравится, это понятно, потому что в России никто и никогда не может долго и целенаправленно управлять деньгами. Для того, чтобы стать настоящим Проповедником, вам, друг мой, необходимо уяснить в каком мире вы сегодня живёте и уяснять это каждый день. Надо чётко знать, как воспринимают тебя, твою страну и твой народ во всём мире и не цитировать кого-то одного, указывая на него пальцем. Надо ставить себя на место какого-нибудь парижского клошара,[27] который смотрит на очередного прибывшего из России проходимца, выдающего какие-то безумные сентенции и требующего для лекции место не на трибуне, а на броневике или же современном танке.

Когда Лия вспомнила господина Ленина, у меня по спине пробежал холодок. Всё ясно кем и как распределяется власть в этом мире. А Проповедники… что ж удивляться, если место бессмертного вдруг оказалось никем не занятым. Значит, я прав, полагая бессмертие равным неискуплённому наказанию.

Лия Хирсинг снова повела меня по залам, первый из которых проходил на дикие заросли, местами смахивающие на настоящие джунгли: непроходимый лес, поселившийся внутри дворца, был набит порхающими по веткам птицами, вопящими обезьянами, ползающими по зарослям змеями. Пройти по лесу позволяла только едва заметная тропинка, петляющая меж живописных зарослей и деревьев, опутанных лианами. Это была отнюдь не какая-то оранжерея, а маленькие, но настоящие джунгли, где присутствовала напряжённая ситуация. Я каждой клеточкой своего тела ощущал опасность! Иногда, в экстремальных случаях во мне просыпалось это чувство, видимо, включался инстинкт самосохранения. Поэтому я вздохнул с облегчением, когда миниатюрные джунгли закончились.

Попав в следующий зал, я обалдело захлопал глазами, поскольку оказался на лунной поверхности с кратерами и сияющими звёздами в чёрном небе, изображёнными на стеклянном потолке. Прямо над горизонтом зависло созвездие Ориона, а ближе к северу Большая Медведица указывала Полярную Звезду. Эта звёздная карта была мне знакома.

– Чудесен Хор-Сет,[28] – заученно принялась сообщать Лия и указала на одну из звёзд, глядящих сверху холодным бездушьем. – Он обходит небо за двенадцать лет, причём вокруг него клубятся четверо малышей. Он помогает в деловых вопросах. Постарайтесь запомнить это, поскольку к звёздам вам придётся обращаться не раз.

– Юпитер помогает лично вам? – спросил я, так как эта звезда всегда считалась чисто мужской во всех отношениях. – И, если помогает, то чем и в каких космических размерах?

Лия взглянула на меня исподлобья, нахмурилась, потому что не ожидала от меня шпильки, особенно по сексуальной теме. Но быстро справилась, взяла себя в руки и решила продолжить вселенские лекции.

– Ещё прекраснее Хор-Ка,[29] – снова начала она, как будто не заметив моего укола. – Эта звезда катится по небу тринадцать лет. Запомните её, потому что этой звезде подчиняются не только подвластные звёзды и огромное кольцо, которое иногда совсем исчезает, но она умеет менять жизнь на земле по своему усмотрению или как её попросят. А в зените, – Лия показала звезду в самом центре кружащихся, уже давно замеченную мной, – это царица Эхсмун.[30] К ней обращаются только самые избранные. И вы, кстати, тоже сможете это делать. Каждый избранный обязан знать изначальную арифметику звёзд. Это позволяет всякий раз почувствовать близость потоков космической энергии.

Экскурсия по ночному небу не была беспричинной, потому что с древних времён люди высчитывали и определяли свой жизненный путь как раз по звёздам! Жалко я не соображаю пока в этом ничего, но звёзды, перечисленные хозяйкой, запомнить не помешает. Итак, она сначала назвала Хор-Сет, за ним следует Хор-Ка, и замыкает троицу – Эхсмун. Поразительно! Даже в звёздном исчислении существует Троица! Причём, Троица открывает доступ к потокам космических энергий, за счёт которых человек и существует на земле.

Я не успел ещё опомниться от общения со звёздным небом, а следующий зал бросил меня, прямо на дно океана. Мимо проносились стаи суетящихся рыб, за которыми гнались стремительные хищные акулы. Зрелище было воистину эффектным, живописным, если не сказать, водяным хичкоком. Из морских глубин поднимались к поверхности несколько базальтовых труб, изрыгающих клубы чёрной воды. Точно так морские пароходы плевались дымом в хмурящееся от этого небо. Но чёрная вода не достигала поверхности здешнего океана, а струилась потоками по склонам этих же труб и растекалась где-то далеко по глубинному дну.

Я даже не сразу сообразил, что изображение океанского дна подаётся с огромных экранов, чередующихся с такими же огромными настоящими аквариумами. Только вот из угла – совсем настоящий! – внимательными умными глазами меня с вожделением разглядывал живой осьминог, соображая: не скушать ли? Такой взгляд не каждый выдержит, смею вас уверить.

Наконец мы вышли в цивильную залу, где возле стен на полу красовались пушистые ковры, разрисованные в индо-индуистском стиле с набросанными сверху думками и миниатюрными разноцветными пуфиками. Прямо в центре лежачего партера красовался низкий столик с расставленными на нём огромными блюдами, наполненными восточными сладостями и фруктами, от которых доносился удивительный сладостный запах.

Фрукты в хрустальных вазонах были, несомненно, настоящими. Или нет? Лия опустилась с одной стороны столика, пригласив меня тоже стать восточным лежебокой с другой стороны. Место было необычное, тем более – проба всего на своей же шкуре с возлежащим внутри собственного тела желудком, жаждущим сладостей, но не привыкшим ещё к благовосточным образам жизни. Тем не менее, перекусить я вовсе не отказывался и позволил себя уговорить, возложившись подобно хозяйке возле явственного столика.

– Трапеза – это важнейшая степень обучения у вас или бывает что-то ещё? – не преминул разузнать я.

– Бывает, – кивнула хозяйка. – Но всё это несколько позже. Сейчас мы только перекусим, а пиршество будет потом. Специально для вас я устроила такое гламурное гульбище, какое не забывается до самой смерти. Причём, смерть вам не грозит, так что, всегда будете вспоминать меня добрым словом. Но это, повторяю, чуть позже. Вы согласны?

– Легко.

Стараниями служанок кушаний, добавленных к столу, появилось излишнее множество, но ни одного из них мне пробовать когда-нибудь раньше не приходилось. Если это обилие еды – только лёгкий перекус, как выразилась хозяйка, то что же ожидает меня впереди? Да уж, чего только не придумают в разных там египтериях. И всё устраивается только для того, чтобы я ничуть не сомневался в своей нужности и необходимости при исполнении проповеднических обязанностей.

Испытывая от этого небольшое неудобство, я украдкой наблюдал за хозяйкой, определяя, как и что кушают на египетских обедах. Всё оказалось не так уж сложно, поэтому я вскорости расслабился, особенно после принятия наливаемого служанками вина в золочёные инкрустированные самоцветами кубки. Незаметно заиграла музыка, а в центре зала появились танцующие красавицы с обнажёнными животиками, но в прозрачных кисейных шальварах.

Несколько служанок внимательно следили за мной и хозяйкой, окружая внеземными заботами. Две из них принялись ласково гладить Лию, попутно массажируя тело. Я сначала вытаращил от удивления глаза, но вовремя подумал: что здесь удивительного? Каков дворец, наполненный озабоченными статуями и картинами, такая и хозяйка. Лишь бы сознание женщины не застревало на уровне гениталий.

Вскоре другая нежная парочка девушек стала ненавязчиво приставать ко мне, искусственно вызывая гамму приятных, не испытанных ещё сладострастных ощущений. От обеих девушек исходил удивительный запах мускуса, будоражащий кровь и путающий мысли, так что я вскоре расслабился и позволял девушкам вытворять всё, на что у них хватало фантазии.

В зале кроме меня присутствовали одни только женщины, поэтому массажистки ничуть не смущаясь, расстегнули пуговички на хозяюшкином наряде и принялись у меня на глазах ласкать её девичью грудь, поглаживая и пощипывая соски. Лия, привыкшая, видимо, к обеденным ласкам, откинулась на подушечки и даже чуть слышно постанывала, вкушая страстные ласки служанок, а сама уже залезла правой рукой в свои изумрудные шальвары, отдаваясь самомассажу или же просто помогая прислужницам.

Я невольно подчинился эдаким застольным угощениям, поскольку парочка женщин, занимающихся со мной, хорошо знала своё дело. Они постепенно тоже обнажали свои тела, и прикосновения к ним, а особенно запах нежного женского тела, вызвали у меня небольшое волнительное головокружение.

Одна из девушек наполнила кубок густой коричневой жидкостью и подала мне в руки:

– Пей, и ты поймёшь вкус любви, – произнесла она по-английски. – Редко какому мужчине удается попробовать этот напиток.

– Что это? – спросил я, поскольку густая жидкость пахла вкусным, но вроде бы несъедобным запахом. – Как он называется?

– Это напиток из лианы «шагуб»,[31] – раздался голос хозяйки. – Девочки русского языка не знают, поэтому обращайтесь к ним по-английски, если для вас это необходимо.

До меня ещё долетал голос внимательной хозяйки, но уже откуда-то издалека, как будто та пыталась докричаться с Луны. Это случилось почти сразу после первого же глотка лианного пойла. По жилам ощутимо разливался страстный ощутимый огонь и я с удовольствием поддаваясь ему, увлёкся ласками новых застольных подружек. Хотя какой от меня был толк в лесбийской малине? Девочкам одного меня было, конечно мало, но они старались. Танцовщицы тоже предались ласкам здешнего застолья, поэтому на коврах в зале разместилась пикантная женская групповуха. Признаться, таких учебных консультаций мне ещё встречать нигде не приходилось, поэтому слова хозяйки о незабываемости её заведения были правдой.

Я обеими руками щекотал шелковистый пушок у девушек в междуножье и доставал языком то у одной, то у другой набухшие желаньем соски обнажённых грудей, но ничего лучшего с обеими сразу мне пока придумать не удавалось.

С нотами звучащей издалека музыки в сознание стали проникать какие-то отдельные образы, отвлекая от застолья, перенося меня в современных кольцах времени. Кстати, выручила мою бедную голову от шагубной тошноты, темноты и прочего обычная поговорка: «безопасный секс бывает только в одиночке, правда никак не в одиночку». Но совейские тюрьмы были очень далеко и одиночки тоже, а здесь… здесь ласковые девочки…

И тут среди многих танцующих, улыбающихся, радостных красавиц я увидел её, мою любимую! Но как она здесь оказалась? Пушкин когда-то нашёл Натали, только у каждого Александра должна быть своя Натали. Я, хоть и Александр, писатель, поэт, но моя девушка носит совсем другое имя. Только почему же имя должно обязательно повторяться? У каждого свой путь, и каждому дано то, что он заслуживает, остальные остаются холостыми. А моя ненаглядная, моя любимая, моя единственная, нужная только одному мне на всём белом свете Ксюша, она была здесь, в Зазеркалье! А я? На что же похож я, увлёкшийся мимолётными ласками служанок?! Никакой Екклесиаст не купится на дешёвое сексуальное обслуживание. И всё на глазах у моей возлюбленной!

Такого просто не могло случиться ни под каким соусом, и тем не менее моя девочка, моя любимая возникла откуда-то сбоку, со стороны. Сверху до пояса на ней ничего из одежды не наблюдалось, а снизу стройные ножки прятались за такими же, как у остальных, прозрачными шальварами.

Я ошалело уставился на откуда-то возникшую здесь девчонку, которую на полном серьёзе давно считал своей половинкой. Только она должна быть сейчас в другой стране и в другом измерении. Что же со мной происходит? Но у моей любимой должны быть две родинки на левом плече и ещё одна на спине, а у этой девицы ничего подобного не было!

Я поманил девушку пальцем и, когда она опустилась возле меня на колени, взял за плечи и резко развернул, чтобы взглянуть на спину. Родинки на спине, которую я называл Полнолунием, тоже не было! Вот уж действительно, подсунули какой-то гаремный обломок, да и сам я – ох, хорош! – купаюсь тут в девичьем малиннике. Похоже, в этом капище поселенцы крутые и вмиг с какой-нибудь ведьмой или вампиршей в постель закатают. Нет уж, хорошенького понемножку!

Только я единогласно пришел к такому внутреннему голосованию, как все лесбияночки, да и сам пир превратились в воспоминание, как будто бы не было никакого пира. Авантажная, не исчезнувшая никуда экскурсоводная хозяйка, томно улыбаясь, взяла меня за руку и завела в какую-то каморку по сравнению с остальными залами, похожую, скорее всего, на медицинский тюремный карцер.

Почему тюремный? Почему медицинский? Да потому что в белом безмебельном помещении со сферическими потолками и отсутствием углов прямо в центре красовался такой же безугольный прозрачный колпак. Он был выполнен, скорее всего, из стекла, хотя выдуть такой целиковый стакан мог только профессиональный стеклодувщик. Или несколько. Под ним, будто паук в банке, бегал маленький лысый человечек, одетый в строгую чёрную тройку, засунув большие пальцы обеих рук за рукавные обрезы жилетки. Под колпаком также громоздился вместительный письменный стол с тёмно-зелёной габардиновой поверхностью, на которой кроме стопки бумаги и чернильного прибора стояла большущая банка с… притопленной в ней человеческой головой.

Наформалиненная голова в банке казалась немного меньше, чем обычная человечья, хотя неизвестно, как человеческий орган будет вести себя в заспиртованном виде.

– Вы угадали, – весело хихикнула моя спутница, – это человеческая голова. Между прочим, тоже вашего соотечественника. Я подумала, что самое время нам заглянуть в Лепрозорий. Во-первых, вам интересно будет лично познакомиться с земляком, а во-вторых, вы уже вспоминали о нём. Видимо, он такого натворил в России, что ещё долго не забудется. Одно хорошо: мировая революция не успела разгореться на кизяке[32] из интеллигенции.

Я взглянул ещё раз. Точно, ошибки быть не могло! В формалине плавала голова последнего российского императора!.. Столько я повидал его портретов, фотографий, даже простых карандашных набросков, так что ошибиться просто не мог. А вокруг стола суетливо бегал… я уже отказывался верить своему зрению! Это был товарищ Ульянов-Бланк собственной персоной. Живой! То есть, живее всех живых!

– Но ведь он же, – попытался жестикулировать я, показывая рукой на север, где в центре Третьего Рима на Красной площади почивал его тотем, – он же в Москве!

– В мавзолее? – дама опять утробно рассмеялась. – Но ведь вы, миленький, сейчас тоже в церкви на лавочке сидите возле своего же гробика. Так кто же вы, покойничек? Назовите своё имя!

Веселье дамы было безгранично, но, к счастью, не бесконечно.

– Что ж делать с вами, ипохондриками? – снова засмеялась она. – Всё у вас плохо, плохо. Нет, чтобы порадоваться, приплясывая: а будет ещё хуже! а будет ещё хуже! Так нет, вам архиважно, чтобы кто-нибудь всенепременнейше пожалел. Вот и взяли мы его сюда. А то на небесах не нужен, в миру – тем более. Да и демоны инфернального мира от него отказываются, как ни странно. Куда ж ему, сердешному, меж небом и землёй?

Зато здесь он уже много советов надавал, как с вами, холерами, то есть холериками, управляться. Ни в одной стране столько советов не услышишь, как у вас. Действительно, страна Советов! А он, кстати, и Бенчика Ладена недавно подставил, и в сентябре нового тысячелетия американским террором руководил, когда самолёт в Нью-Йорке небоскреб пропорол. Ведь он же Ка![33] К тому же никакого терроризма в Нью-Йорке не было. Там рухнули три здания одновременно. Только все эти взрывы – тщательно разработанная ЦРУ провокация, чтоб, опираясь на борьбу с терроризмом, иметь возможность применять насилие над любым государством планеты.

К нашей беседе, то есть к монологу хозяйки давно прислушивался чёрный паучок под колпаком. Он счёл нужным оставить на время суетливую беготню по круглому кабинету, где квадратным был только письменный стол, и подкрался поближе. Но вдруг внезапно развернулся к нам лицом, привычно выкинул правую руку вперёд, указывая дорогу в светлое будущее, и соизволил подарить настоящее подколпачное изречение:

– Это не акт террора! Это война с терроризмом! Россия, – продолжал он, – эта сраная помойка нужна только как сарай для добычи природных ресурсов и размножения рабочих лошадок для мировой закулисы! Всенепременнейше необходимо уничтожить православие и тогда неминуемая дегенерация населения обеспечена! Возможность и умение умереть за идею – это архиважнейшее завоевание, без которого человечество не смогло бы существовать!

Затем товарищ Ильич достал из жилетного кармана луковицу карманных часов, посмотрел на циферблат, удовлетворённо кивнул, хлопнул крышкой и засеменил к ожидающему его письменному столу. Сделав несколько рукопашных пассов, он с вожделённым вниманием завис над банкой, уставившись на голову императора. Вскоре оттуда заструились пузырьки с живым огненно-белым пламенем, которому совсем не мешало банковское стекло. Огненные шарики струились вверх, к зениту, где попадали прямо в пасть склонившегося над банкой энергетического вампира.

– И это был наш вождь? – буркнул я и с отвращением сплюнул. – Теперь стало понятно, куда исчезла голова у казнённого императора. То-то её могильные археологи найти никак не могут.

– Народ достоин своего царя, – усмехнулась моя чичероне. – Недаром же товарищ Ильич-Бланк приказал заспиртовать голову российского императора, потому что он до сих пор над ней медитирует. И не безуспешно, как видишь. Нет на земле нации, которая не устраивала мистических мистерий с человеческими головами.

В Бразилии с давних времён коптили головы, уменьшая их при этом до размеров кулака, а русский царь Иоанн Грозный увенчал собор Василия Блаженного сорока головами турецких янычар в честь победы. Вот ваш Бог возрадовался! Ведь такое живописное монисто для него помазанник приготовил. Так что этот маленький выродок, уж поверь мне, живее всех живых.

Признаться, глядя на это, меня основательно замутило. Заметив моё состояние, Лия поспешила прекратить неординарный просмотр:

– Ладно, ладно. А то все стены мне облюешь. Пойдём-ка лучше на свадьбу.

– Куда? – выдавил я.

– На свадьбу, – повысила голос женщина. – Оглох, что ли? У нас сегодня состоится брачная церемония. Приехал раджа Орчхаа Лудхаура, и будет благословлять Салипрана с Тиласи. Они женятся. Это бракосочетание священно и все, находящиеся во дворце, должны присутствовать.

Моя охранительница – или охранница? – показала на длинный коридор, ведущий во внутренний двор. Мы вышли наружу, и солнце приветливо встретило нас праздничным сиянием. Свадьба всё-таки!

Посреди обширного двора возвышался буддийский храм с раскинувшимся перед ним ещё одним озером, по глади которого плавали лебеди. На берегу, в тени сикомор красовалась столешница чёрного мрамора на шести мощных деревянных ножках. Перед столешницей было разбросано множество пушистых ковров, как в обеденном зале, где мы были недавно. Центр каждого ковра занимал низкий столик с фруктами и кувшинами вина.

– Ага, – кивнул я. – Это зрительный зал, а на столешнице чёрного мрамора жених с невестой будут танцевать свадебный танец живота под звуки ветра в ветвях священных сикомор.

Моя собеседница тоже кивнула, видать подобное священнодействие или мистические танцы на алтаре для неё были не впервой. Но она решила всё-таки блеснуть знаниями перед незваным гостем, а заодно преподнести урок свадебного обряда.

– Когда бракосочетание происходит на берегу священной реки, то в процессии должны участвовать не меньше десяти слонов, двух тысяч верблюдов, четырёх тысяч лошадей и всё близживущее население. У нас праздник будет немного поскромнее, но будет. Да вон уже народ собирается.

От ворот, откуда я пришёл, послышался звук тамбуринов, противное мычание дудок и бряцание многочисленных погремушек. Оттуда приближалась процессия, возглавляемая двумя слонами. На шеях у гигантов восседали двое юношей в живописных праздничных одеждах.

– Это бачи[34] эмира бухарского, – шепнула хозяйка.

– Да? А что это такое? Воины что ли? – поинтересовался я.

В ответ Лия раскатисто захохотала, да так, что на неё принялись оглядываться слуги и служанки, заполнившие двор:

– Угу… во… воины… прям с войны… из-под… сражения…

Наконец, она кое-как успокоилась, вытерла прослезившиеся глаза, и шепнула также доверчиво:

– Эти мальчики – бачи из гарема султана.

На воинов юноши явно не походили. Губы у обоих сверкали кармином, а глаза – сурьмой. Театральный макияж был заметен издалека, и понятно, почему люди разрисовывают себя: либо по случаю войны, либо для священного обряда, либо для повального соблазна. Вообще-то Лия утверждает, будто мальчики из султанского гарема, а что там мужчинам делать, окромя как за толпой любимых и нелюбимых султаном баб следить? Значит, оба кастрированные, то есть евнухи. Чего ж ещё мужикам в гареме делать?

Меж тем процессия приближалась. За слонами величаво выступали с десяток верблюдов, а дальше гарцевали скаковые лошади вперемежку с резвыми пони. Если на скакунах восседали мужчины, то всех пони захватили властолюбивые женщины. Праздничная процессия приближалась и остановилась недалеко от входа в храмовину. На паперти их встречали брамины в оранжевых одеждах. Слоны помогли юношам слезть на землю.

Оба гаремных мальчика на какое-то время застыли не двигаясь. Один держал в руках глиняный горшок с кустистым растением, другой – огромный рог какого-то животного. Скорее всего, рог был просто выпилен из чёрного камня.

– Имя камня Салипран, а растения – Тиласи, – пояснила хозяйка.

– Свадьба камня с растением! – ахнул я.

Моя знакомая, как ни чём не бывало, кивнула и благоговейно уставилась на юношей, держащих в руках священного жениха и невесту. На крыльцо меж витых чёрных колонн храма вышел странный низкорослый старичок с лицом, изрубленным тысячью тысяч морщин, длинным посохом в руке, увенчанным миниатюрным человеческим черепом, в полотняной рубахе ниже колен белого цвета, таких же штанах и чалме.

Встретишь на улице, никогда не обратишь внимания. Старик идёт себе, ну и что? Здесь же он выглядел совсем по-иному. За спиной старца висела солидная ковровая торба, из которой вдруг ни с того, ни с сего высунулось с десяток змей. Они не очень-то шевелились, но наблюдали, однако, за пришедшими к храму людьми, будто взвешивали, как же поступить с пришлыми?

– У нас храм Кали, – пояснила хозяйка.

– Кто это? – попытался уточнить я. – И что от нас требуется?

Лия посмотрела на меня, как на окаянного безграмотного двоечника, но всё же в двух словах сочла возможным объяснить ситуацию:

– За пять или десять тысяч лет до Новой эры небесный огонь Агни очищал душу земли. Но жгучее могущественное дыхание Кали принесло людям из недр земли Желание и Смерть, чему можно, а, значит, должно поклоняться и по сей день.

Я, конечно, ничего не имел против чужой религии. Пусть поклоняются, кому хотят, но свадьба Салипрана и Тиласи в храме Желания и Смерти не предвещала ничего хорошего, то есть соединение камня с растением ни в коем случае не могло возродить положительной жизненной энергии. А отрицательной в этом мире и так предостаточно. Зачем же ещё порождать и раздаривать сгустки агрессии, жадности, злобы, зависти?

– А кто этот, со змеями вокруг головы, потомок Медузы Горгоны? – на всякий случай поинтересовался я.

– Это властитель гор Виндиа от Ланки до Гимавата и повелитель ракшасов великий Каланиели.[35]

Лия Хирсинг выглядела довольно величественно, произнося эту фразу. Но, видимо, туповатое выражение моей физиономии не принесло ей удовлетворения и она снисходительно добавила:

– Каланиели – великий царь змей и ужасных ночных демонов, так что лучше не смей высовываться, а то превратят тебя, безграмотного, в лесную жабу и кончишь в джунглях век свой.

Такая перспектива меня не очень-то устраивала, поэтому я последовал совету хозяйки и попытался не попасть на глаза великому повелителю злобных желаний и умиротворённой смерти.

Макияжные юноши всё так же стояли, ожидая приказаний. Брамины сделали им знак и вместе с новобрачными вошли в храм. Гости, прибывшие с ними, остались снаружи. Снова заиграла праздничная погремальная музыка. Мужчины собрались в кружок, размеренно поднимая и опуская ладони, повёрнутые от себя, а женщины принялись, пританцовывая распевать, или же наоборот, но это всё явно входило в свадебную процессию, то есть совершалась праздничная мистерия. Вскоре двое юношей, внёсших в храм новобрачных Салипрана и Тиласи, появились на паперти, держась за руки.

– А где жених с невестой? – удивился я.

– Они останутся в храме на сорок дней, и будут дарить чудеса пришедшим к ним с особыми любовными просьбами, – покровительственно пояснила хозяйка. – Двое этих юношей после бракосочетания станут браминами.

– Вот как?! – мне стала действительно любопытна эта церемония, поскольку такого никогда и нигде я раньше не видывал. – Послушайте, может быть, здешний храм никакое не буддийское урочище, а самый настоящий некрополь необузданной любви?

Хозяйка прыснула в кулак, но ничего не ответила на моё предположение. А свадьба меж тем продолжалась и не думала затихать. Парочка упомянутых юношей, уже одетых в такие же оранжевые одежды, как и служители храма, подошла к ждущему их чёрному столу, недалеко от которого уже примостились мы с моей знакомой, попивая вино, усердно заедая его виноградом и персиками.

Гости тоже постарались разлечься и разложиться на коврах, потому как двое молодых устроили вокруг своего стола красивый ритуальный танец. Что говорить, танцевали юноши отменно. Может быть, их специально обучали за годы жизни, проведённые в гареме султана, но танец получился красивый.

– И они станут браминами?

– Уже стали, – удовлетворённо подтвердила Лия.

– Так у вас все священники такие же, как эти молодые люди? – попытался спросить я как можно ядовитее. – Оказывается истина в сужении Богу приходит к человеку только в гениталиях. На иное никакая особь больше не способна. Значит, достигнуть высшего сознания можно только с помощью религии Бон По и прошедших сексуальное посвящение монахов?

– Конечно нет, скажешь тоже! – пожала женщина плечами. – Такой высокой истинной святости достигают немногие и то, посвятив молению всю свою сознательную жизнь. А этим двоим – всё сразу. Счастливые!

– Вы это серьёзно?

– Более чем, – хозяйка откровенно удивилась моему вопросу. – Такой подарок бывает только раз в жизни, и мы должны радоваться за юношей, получивших благодать божью!

Случится же такое! Оказывается у многих религий множество совсем неизвестных мистических ритуалов. Интересно, а новоявленным браминам будет дарована энергия мистической силы? Ведь не каждый этого достигает, а только «немногие и то, посвятив молению всю свою сознательную жизнь». Но, как стало известно, некоторые достигают лавровых венков совсем даже оригинально. Или орагинально? А, не всё ли равно.

– Хиес! Аттес![36] – раздались крики из гостевого ряда, будто вакханки из какой-нибудь элевсинской мистерии в поисках сакраментальной истины решили напомнить о себе.

Крики подстегнули юношей и они, пародируя женский танец живота, принялись срывать друг с друга новенькие, но уже порядком надоевшие им оранжевые монашеские одежды. Вскоре перед гостями слились в ритуальном танце настоящие бачи эмирского бухара, то есть эмира бухарского, с нарумяненными личиками, подведёнными глазами, удлинёнными ресницами, напомаженными завитыми волосами, уложенными под тонкую сеточку. Из одежды на телах юношей остались только набедренные повязки.

Мальчики, ничуть не обращая внимания на присутствующих, продолжали картинно ласкать друг друга. Один улёгся спиной на широкий, приготовленный для них стол, второй принялся пристраиваться сверху валетом. Причём, оба продолжали демонстрировать умелые сексуальные ласки так, что вызвали опять восторг зрителей.

– Тьфу ты, – сплюнул я. – Они что, исполняют танец мистического совокупления? Нашли себе жизненно важный стимул.

– Разве у вас в стране такого нет, сагиб? – откровенно удивился индус, слуга Лии, неприметно присоединившийся к нам.

– Сколько хочешь! Рупь – ведро на каждом углу! Кама-с-утра или Волга-с-вечера! – мне явно разонравились танцы сексуальных мальчиков. – Только у нас стараются не афишировать интимные отношения. Более того, во всём мире появилось общенародное и вполне официальное признание сексуальных меньшинств, даже финансовые фонды создаются, а в нашей инертной и ретроградной России такие мальчики до сих пор носят звание заслуженных народных педерастов, то есть полный абзац!

– Я побывала как-то у вас в стране, – Лия решила поделиться своими драгоценными воспоминаниями. – Так вот, в российской столице нигде не найдёшь даже дешёвого публичного дома, не говоря уже о каких-то там клубах сексуальных меньшинств. Как же им развиваться, если всё просто запрещено государством?

– Нет, Лия, вы не правы, – улыбнулся я. – Официальных публичных домов, правда, нет до сих пор, но девочек из «Золотой роты», обслуживающих исключительно иностранцев, уже никто не трогает. И даже мальчики для иностранок есть. Россия превращается в такую страну, где за определённую сумму ты сможешь трахнуть любого чиновника, если захочешь, но получить от него необходимый документ – остаётся мечтой идиота. Это при Советской власти у нас секс числился в запрещённых величинах, а сейчас… даже в тюрьмах исчезли преступники, несущие кару за изнасилование, а вот голюбезных голубцов-геев, то бишь тех же педерастов, ставят в пример ворам, бандитам и различным отморозкам, мол, «На свободу – с чистой совестью и рабочей задницей!».

Неудивительно, что у нас стали модными однополые браки, значит, на московских лужках совсем не консервативное стадо баранов пасётся, а самых настоящих новых русских, не в меру шерстяных!

Лучше объясните, программа здешней свадьбы только в этом и состоит, чтобы любоваться публичным сексом или ожидается что-нибудь на сладкое?

– Если тебя уже секс не интересует, – саркастически хмыкнула хозяйка, – то не мешает посетить наш храм, то есть некрополь любви, если не боишься. Вот там действительно что-то увидишь, а мой слуга проводит, так как в любом храме надо вести себя благочинно.

– Сагиб! – попытался остановить меня индус. – Сагиб! Туда сейчас нельзя! Иначе мы можем лишиться жизни!

– Именно здесь это и происходит, любезный, прямо здесь – фыркнул я. – Мне немножечко приходится разбираться в психологии окружающих людей, работа такая. И могу с уверенностью судить, то есть рассуждать о происходящем. Могу? Так вот, слушай мои соображения, – свадебное представление продолжалось, но мы с индусом уже шали в сторону храма. – Значит так. Ни в какой религии не запрещается входить в храм, тем более твоя хозяйка сама предложила полюбопытствовать, что там происходит. Далее, кто это в храме будет мешать нам, то есть лишать жизни? Надеюсь, в этом капище не практикуется человеческое жертвоприношение? Это, любезный, совсем дурные мысли, их надо гнать из пустой головы, пока не поздно.

– Я совсем не против, сагиб, – залебезил слуга. – Только что мы одни в храме будем делать? Туда даже дверь сейчас закрыта.

– Каждый человек обязан в жизни совершить хотя бы один поступок, открыть хотя бы одну дверь. Я прав? – наставничество так и пёрло из меня. – Конечно, открыв дверь, человек не всегда способен её снова закрыть, но это уже другой вопрос. Согласись, ежели мы прямо сейчас не войдём в храм, я буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Жгучее желание, захватывающее сердце и разум, накатило на меня шипящей пенной волной неведомого моря. Казалось, что только в храме можно прикоснуться к истине, ради которой Сен-Жермен меня сюда отправил.

– Сагиб всегда прав! Ещё как прав! – подал голос слуга. – Дверь не заперта, прямо специально для нас.

И, закрепляя за собой право совершить Поступок, в котором я только что пытался убедить слугу, мы неспешно, как здесь и положено, двигались к буддийскому пантеону любви. Индус на какое-то время приостановился, поочерёдно поглядывая на танцующих для гостей бачей и на мою спину, потому что я не желал останавливаться.

Он, как буриданов осёл, оказался меж двумя стогами сена, умирая с голоду. Потом всё же кинулся догонять меня уже поднявшегося на ступенчатое крыльцо храма, потому как хозяйка наказала сопровождать гостя и не оставлять его одного. Видимо, здесь строго-настрого запрещалось отставлять чужих без присмотра. Ведь мне втемяшилось в пустую голову, что необходимо срочно отправиться в жилище Варуна, бога бесконечного, лучезарного неба. Значит, индус должен последовать за сагибом, должен, как воинствующий Индра, охранять меня в небесной обители Вивасват.

Я тем временем поднатужился, пытаясь в одиночку открыть огромную массивную створку, но пока ничего не получалось. Дверь оказалась слишком тяжёлая.

– Позвольте, сагиб, – пришёл на помощь индус.

Вместе нам удалось приоткрыть бронзовую входную дверь, как и положено, выкрашенную праздничной киноварью. Обитель встретила нас скорбным загробным молчанием, потому как не следует нарушать свадебный процесс между женихом и невестой.

О, как необычайно выглядел храм! Стены его поддерживались рядами витых колонн, уносившихся прямо ввысь, в открытое небо, на котором, несмотря на дневное солнце можно было разглядеть тысячи мерцающих звёзд. Казалось, освещённое солнечными лучами небо куда-то испарилось, обнажая прячущийся за ним холодный Космос.

Посреди храма покрытый охрой стоял жертвенник, а прямо за ним – алтарь, окрашенный киноварью. Вот на нём-то и приютились жених с невестой. Турий рог тянулся завитушкой к звёздному дневному небу, а Тиласи обвилась вокруг избранника. Пред молодожёнами стояла чаша с водой, где плавали лепестки растения.

– Видите эту чашу на алтаре, сагиб? – спросил шёпотом индус.

– Ну и что? – тоже шёпотом произнёс я.

– Это чаша Жизни и Любви. Настоящей. Кто-то из живых должен поднести к ней факел, который горит возле жертвенника.

– Но ведь мы с тобой не брамины, – возразил я.

– Мне нельзя, – согласился индус, – а вы, сагиб, тот мужчина, кто первым вошёл в храм. Если тот, кто вошёл первым не зажжёт чашу, то божественная молния Матарисва сожжёт нас и всех, присутствующих на свадьбе.

– Так уж и сожжёт, – хмыкнул я, но факел всё же взял.

Потом обошёл жертвенник, приблизился к алтарю и поднёс факел к чаше. Признаться, я думал, что вода потушит факел, как бы ярко не полыхал огонь. Однако всё получилось совсем наоборот. Чаша вспыхнула пламенем онгона, будто там была налита не вода, а бензин или спирт.

– Это Сома – кровь Тиласи, – пояснил индус. – Теперь возьми чашу, сделай глоток. Мистерия должна состояться!

– Да ты что! Пить из горящей чаши! Я же обожгу лицо! – попытался отбрыкаться я от участия в свадебной мистерии.

– Пей! – в руке индуса заблестел откуда-то вытащенный нож с широким фигурным лезвием.

– Ты спрячь это, – я кивнул в сторону ножа. – А то придётся тебя, красивый, в чаше Жизни и Любви утопить, даже Матарисва твоя не поможет.

Индус послушно спрятал нож в рукав, но я смотрел на навязанного мне гида уже с некоторым опасением.

– Надо испить, – делано вздохнул я. – Может, это у вас великоиндусское причастие в мистериях. Но ничего, живы будем – не помрём, то есть Бог не выдаст – свинья не съест.

Индус выжидательно смотрел на меня, не собираясь удаляться, а тем более, обделять своим вниманием. А, может, им и нужен был проходящий человек, которым можно пожертвовать? Значит, я подходил на эту роль как нельзя лучше – неизвестно кто, неизвестно откуда, которого никто никогда искать не станет.

– Вот ещё, не было печали, – проворчал я, только деваться уже было некуда. Ведь индус сам предупреждал, что нельзя в храм заходить. Особенно сейчас. Точно говориться: незваный гость – хуже татарина, хотя индусы и сами не уступят татарам в тантрическом гостеприимстве. Но ежели сам нарушил запрет, самому и отвечать придётся, то есть пить. Может быть, небось, всё обойдётся… то есть, авось? Ведь когда-то гусары хлестали чарами горящий пунш. Почему бы не попробовать? Может и пронесёт? Может, пронесёт…

С этим бравым гусарским подбадриванием себя самого, я взял обеими руками чашу, оказавшуюся холодной, будто пламя полыхало на кусочках льда, картинно выдохнул, сделал глоток и передал чашу индусу. Тот тоже отпил, даже икнул с непривычки, но ничего не произошло. Пламя не опалило лица. Наоборот, напиток был приятен на вкус и, может быть, я не отказался бы сделать ещё один маленький глоток.

Только поставив чашу на место, мы оба вдруг увидели многорукую богиню Кали, выходящую к нам с двумя коронами и пышными цветами в руках. Деревянная походка богини оставляла желать лучшего, к тому же все шесть рук у неё были выструганы из красного дерева, но царские венцы она несла осторожно, боясь уронить. Смуглое тело богини, выструганное из чёрного дерева, соблазнительно блестело блеском живой кожи – так и хотелось потрогать. Но наибольшее впечатление, во всяком случае, на меня, производил рыжий хохолок, торчащий внизу живота. Будто маленькая белочка нырнула в дупло, вот только хвостик остался торчать наружу и заманивал своей пушистостью окружающих. Интересно, а из какого дерева выструган этот беличий хвостик?

Подойдя к нам, статуя проскрипела на не очень разборчивом санскрите: «Я была дикой друидессой; через тебя я стала светлой супругой и зовусь теперь Сита. Я – женщина, возвеличенная тобою. Вот награда. Возьми эту корону из моей руки, надень на голову и царствуй всем миром».[37]

– Но ведь здесь две короны, – немного растерялся я. – У вас в Египте или в Индии наступает эпоха нового русского двоевластия?

– Второй венец для королевы, – влез с пояснениями индус. – Либо венчание на царство получит богиня Кали, либо та, что спит на жертвеннике.

Услыша такое, я резко обернулся. И точно: на охряном камне треугольной формы лежала обнажённая девушка, как будто уже приготовленная к великому пожертвованию. Да и жертвенник, на котором её разложили, был похож на треугольный алтарь из храма Сен-Жермена. Девушка лежала с закрытыми глазами, но грудь вздымалась ровно, как будто в радостном сказочном сне. Она действительно спала и, скорее всего, во сне видела всё происходящее. Мне оставалось соображать – как же я сразу её не заметил? Ведь лежащая на жертвеннике была моей любимой, моей ненаглядной, моей единственной, только не в этом мире! А, может, это та самая, которая танцевала в зале во время неофициального обеда?

Я для верности встряхнул головой. Вот те раз, мужику придётся выбирать меж двумя бабами, то есть богинями, среди которых одна ещё живая и не умеющая царствовать, но уже завладевшая моим сердцем в другом измерении; другая уже деревянная, владеющая всеми секретами человечьего стада, умеющая приносить жертвы и самой становиться жертвенным счастьем для выбравшего её!

Собственно, я сам давно выбор уже сделал, только не убьёт ли мою Ксюшу свирепая деревяшка по-настоящему? Интересно, сможет ли деревянная богиня Кали стать хоть кому-нибудь любимой любящей и нежной женой? Или всех живых мужиков ожидает создание оригинальной «шведской семейки», где деревянная царица создаст свой полиандрический[38] гарем? Возможно, от этой богини расползлись по-миру образцы вагинь и резиновых баб по секс-шопам.

Откуда-то сверху раздался шелест крыльев. Ничего себе, свадебные ангелы слетаются! Но из ожидаемых ангелов был только один, и тот спускался не на крыльях, а на пронизавших пространство цветных светящихся кольцах, создающих этакий прозрачный колодезный сруб.

Человек, ели это был человек, внутри закольцованного пространства продолжал левитировать над землёй и не шевелился. Вероятно, небожителю грех ходить по грешной земле, это не для них и ниже правил поднебесной жизни. Но внешне зависший в воздухе ангел выглядел совсем по-земному. Он был закутан в тогу римского сенатора, даже с положенным коричневым кантом по краю светской одежды. Собственно, на небе тоже может существовать какой ни на есть сенат, и ангелу пришлось срочно прибыть на место происшествия, чтобы сообщить ангельский вердикт, который он исторг из своих божественных уст:

«Если кто-нибудь из вас наденет корону на голову, божественный разум покинет его; он больше не увидит меня. Если кто-нибудь из вас заключит эту женщину в свои объятья, то грядущее счастье убьёт её. Но если любой из вас откажется от обладания богиней или земной женщиной, то они останутся счастливыми и свободными на земле. И невидимый дух будет управлять этими женщинами. Человек должен сделать свой выбор».[39]

Корона выглядела аппетитно, переливаясь мильонами драгоценных рубинов, яхонтов, смарагдов и сапфиров. Что говорить, зрелище было необычайное, и лукавый червячок свербит мозг у обоих мужчин тем, что корона действительно заработана – ведь мы оба испили от чаши! Нам можно даже хотя бы примерить венец для начала одному, потом другому. Но моё искушение испортил вмешавшийся не ко времени индус.

– Возьми корону, сагиб, – канючил он. – Ты должен! Ты таким будешь красивым королём! Мы давно уже ждём короля.

Вот это номер! Ежели надеть корону, то автоматически превратишься в индусского короля! Значит, назад пути нет: «оставайся, мальчик, с нами. Будешь нашим королём…». А им нужен далеко не один король, им нужны несколько для полиандрического гарема! Что ж, оставаться здесь и протирать штаны на троне вместе вот с этой статуей, ожидая к тому же очередных свадебных гульбищ и очередных конкурентов на занимание вакантного места? Пусть ангел грозит мне какими-то там расправами, но этот путь не для меня!

Тут сумбурные мысли, винегретом роящиеся в моей бедной пустой голове, испарились неведомо куда, стоило только взглянуть внимательно в неживое лицо невесты, то есть, кандидатки в жёны. На нём красовалась великолепная деревянная маска. Такие обычно одевают шаманы во время ламаистских мистерий, когда поклоняются одному только Ариману.[40]

Я тут же перевёл взгляд на женщину, оставшейся лежать посреди треугольного жертвенника. У той ничего похожего на ритуальную маску пока не было видно. Но маска на лице богини Кали ожила, то есть ожили змеи, сначала казавшиеся деревянными и окружающими маску виде причёски а-ля-Горгона. Змеи принялись извиваться вокруг головы неповоротливой женщины, пытаясь шипеньем внушить страх и ужас всем новым женихам, то есть мне и стоявшему рядом индусу.

Из пастей у них заструился яд, каплями падая на мозаику пола, разрисованного живописными рисунками Тетраскеле.[41] Капли тут же превращались в маленькие маски, очень похожие на настоящую, надетую на лицо Кали. Индус, мой охранник, тут же кинулся подбирать копии маски.

– Что ты делаешь? – решил поинтересоваться я, ибо мне почему-то показалось усердие индуса вовсе неуместным.

– А как же! – захлёбываясь от возбуждения ответил тот. – Скоро сорок сороков торговых караванов разъедутся от нас по разным странам. Надо же всем странам по маске послать, а то люди отучатся от послушания и покорности богине Жизни, Смерти и Любви.

– Слушай, ты, индус, нас русских твои Кали, Вишны, Кришны и прочая дребедень не очень-то интересует, – взъерепенился я. – Мне ни в коем случае не надо соглашаться ни на какие женитьбы. А то развели тут дом свиданий!

Индус в этот раз ничего не ответил, но его прищуренный взгляд опять не предвещал ничего хорошего.

– Уж ежели на то пошло, то на жертвеннике вторая претендентка в жёны имеется, или демократия у вас не в чести? – поддел я индуса.

Тот бросил быстрый взгляд на вторую претендентку и на миг стушевался. А Ксюша так вошла в роль спящей красавицы, что не желала просыпаться. Может, оно и к лучшему. Во всяком случае, никогда не поймёт, что чуть в королевы не загремела.

Нет уж, деревянная хозяйка в этом царстве не очень-то симпатичная, даже с монгольским выражением глаз. Обойдётся без гаремных королей и королев на побегушках. Тут только Кали поняла, что подчистую разоблачена. Сразу же пространство в храме сжалось, опять покрылось густыми вспышками фейерверков, но никакой физической боли я не чувствовал. Во всяком случае, пока.

Просто отовсюду навалилась пульсирующая темнота, пронзённая во всех направлениях монотонным стуком колёс по рельсовой стали. Нет, это был не благодатный колокольный набат, звуки которого могут вылечить душу страждущего. Это было то самое щемящее и лязгающее бесконечное железо, звук которого выворачивал наизнанку всю человеческую сущность, вызывал вечную зубную боль, путал мысли, давил и перемалывал оставшиеся крохи сознания в мелкую придорожную пыль. Сильнее этой издёвки было разве что скрип железа по стеклу. Но опять же – железа!

Я чувствовал себя, словно птица, выпущенная в свободный полёт, только в каком-то безвоздушном пространстве. Как ни махай крыльями, а темнота не исчезает и не ощущается ничего вокруг, нет даже лёгкого движения воздуха или дыхания ветра. Здесь нельзя было угадать, куда ночной поезд несётся, откуда, в каких веках и измерениях делает остановки – неизвестно. Моё физическое тело ещё никуда не исчезло, не испарилось, а пульсация темноты – это пока единственное проявление жизни в мёртвой зоне мёртвого пространства. Любопытно, что вместе с исчезновением чувства пространства исчезло и чувство времени. На возвращение потоков времени оставалась единственная надежда – моё физическое тело пока никуда не исчезло! Вот тут самое время подумать: что же в человеческом мире первично, что оставляет не умирающую надежду – физическое материальное тело или же идеологическое сознание?

Всё-таки, если конца не ожидается, значит, что-то обязательно будет ещё. Может, придётся ждать, когда кончится похмельный синдром испитой из чаши Тиласиновой крови? Оставалось верить, что всё проходит, всё течёт, всё изменяется – пройдёт и это. От соломоновой мудрости тоже никуда не денешься. Наконец тьма принялась принимать окраску сумеречного тумана и реально проявляющихся как изображение на фотографии предметов, имеющих материальную твёрдость.

Пора реально сматываться отсюда, поскольку зависшее состояние между завтра и вчера не сулило ничего хорошего. Но в этот раз господин граф не сказал никакого пароля для возвращения. Что же делать? Может, снова попробовать прочитать Иисусову молитву? Я закрыл глаза и вспомнил, вернее, попытался вспомнить нашу мистическую мегалитическую молельню.

Глава 5

Тут же энергетическая петля захлестнула мои ноги, и через секунду я оказался распростёртым на полу перед треугольным алтарём. Покряхтывая, цепляясь за выпуклую грань мраморного жертвенника, я поднялся. По ту сторону, ухмыляясь, как ни в чём не бывало, стоял Сен-Жермен.

– Возвращать из бывшего небытия можно, только зачем же мордой лица – и об пол! – по привычке проворчал я, сознательно избегая этикетных словоизлияний, поскольку граф чем дальше, тем больше показывал себя с не лучшей стороны. А это оставляло в душе кислый привкус досады.

– «Не дозволяй устам твоим вводить в грех плоть твою, и не говори перед Ангелом Божьим: „это – ошибка!“. Для чего тебе делать, чтобы Бог прогневался на слово твоё и разрушил дело рук твоих? Ибо во множестве совпадений, как и во множестве слов, много суеты; но ты бойся Бога».

– Екклесиаст? – догадался я.

– Ага. И ему точно надлежит стать твоим душеприказчиком, мой юный друг, – любезно сообщил Сен-Жермен.

– Что ж так сразу? Я ещё никакого согласия не давал, даже не предполагал превращаться в Троемудрого Проповедника.

– Иногда, любезный, человеческого согласия не надобно, – возразил граф. – Так было, так будет во все века. Ведь известна народная пословица: «Сапожник без сапог». Откуда это? Просто из разрушительной силы искусства. А чтобы зазря не погибнуть, то есть не остаться без сапог, без мысли и без времени, придётся принять бессмертие.

– Весь вопрос – нужно ли оно? – продолжал сопротивляться я. – И, если нужно, то кому персонально?

– Вам? Вам, конечно же, не нужно, мой юный друг, – продолжил Сен-Жермен. – Даже незачем. Зачем вам, человеку творческому, то есть творцу, какое-то там дурацкое бессмертие?! Лишняя головная боль или же наказание грешной души неизвестно за что, но без возможности покаяться! А вот для той причины, ради которой вы в этот необычный для вас мир мир пожаловали, очень и очень необходимо. Любой из вашего родословного клана от этого не уклоняется, Божий крест тащит. Смекаешь? Впрочем, что это я вас уговариваю. Вам решать. Ваш выбор.

– Вот именно, – чуть не замурлыкал я, довольный хотя бы тем, что ни под чью дудочку выплясывать не придётся. – Я ещё никому не давал согласия! А ваша словесная эклектика наводит на мысль, что в своих сомнениях, может быть, я не совсем прав, но не далёк от истины.

– О да, о да, о да, – ухмыльнулся граф. – А что скажете о предоставленных вам безвозмездных путешествиях по удивительным странам, временам и континентам? Небось, всё в диковинку?

– О да, о да, о да, – передразнил я собеседника. – Особенно понравилась вдова Алистера Кроули. Она, конечно, не Венера, но что-то венерическое в ней точно угадывается. Ещё чуть-чуть, и она прекрасно справится с новой мировой революцией, но только сексуальной или же, на худой конец, эротической. А ещё бесподобен вождь всех вожделенных вождей – Ильич I.

– Были и другие?

– Конечно. В России за всю её коммунистическую историю набралось много Ильичей, – доверительно сообщил я. – Например, за Ильичём I – Лениным-Бланком следует вплотную Ильич II – Брежнев и приставший к ним Ильич III, то есть председательствующий демократ Травкин.

– Надо же, сколько их! – удивился граф. – и все угробили жизнь на управление государством? Но вас-то, скорее всего, предмет медитации Ульянова-Бланка на черепе мертвеца поразил, а?

– Поразил, – не стал запираться я.

– Обратили внимание на занимательные речи этого субъекта под колпаком?

– Не всегда получается, но стараюсь услышать, что мне говорят, – кивнул я. – Ведь у каждого человека одна исключительно важная жизненная проблема – найти свободные уши. Вот и этот, поимевший не только нашу страну, а ещё несколько народностей планеты, купил всё это за лапшу, развешенную по свободным ушам.

– Очень хорошо, – улыбнулся граф. – Грубо, вульгарно, но звучит хорошо! Значит, небезынтересно будет вам поразмыслить, что возможность и умение умереть – это воистину судьбоносное заболевание, без которого человечество не смогло бы существовать, потому что жертва всегда равна Богу. Для людей никогда не имело значения установление предела жизни, просто будущая смерть всегда была условием жизни. Вот почему издревле присутствовало благоговение к смерти, неразрывно связанной с Богом. Именно это получил после физического ухода из вашего мира наш любопытный экземпляр. Надо сказать, сейчас ему под колпаком довольно уютно. Тем более, он ещё имеет возможность иногда влиять на внешний уже давно покинутый мир.

Только много позже, примерно в конце социалистического материализма в человеческом сознании возникло понятие – «любая мать, родив дитя, его же к смерти обрекает». Воистину, какофония звуков по сравнению с уважением к человеку, заслужившему право смерти. Да, да. Право смерти ещё и заслужить надобно, иначе человек становится просто воришкой. А подлость и крысятничество нигде в почёте не бывает: ни у Творца, ни у сотворённых Им разрушителей.

– Для чего же Он их сотворил? – полюбопытничал я. – Ведь земной творец всегда отвечает за дело рук своих. А как же небесный? Неужели Вседержитель не знал, что из глины получится образец не самого лучшего животного, не желающего научиться дружить с природой, не говоря уже о притче во языцех – об управлении миром!

– Для того, чтобы такие, как вы, нос не в своё дело не совали, – заносчиво ответил граф. – Ведь не самому же Всевышнему разрушителем быть. Каждому кресту нужен свой Сын Человеческий, каждому знамени на осине – свой Иуда. Смекаешь?

– Не очень.

– Не тот заслуживает внимания и уважения, кто упал или кого распяли, – продолжил граф. – А тот, кто перешагнул через это. Не важно как, но перешагнул. Вспомни, сколько было подражаний Христову распятию. Назовёшь ли мне имя хоть одного распятого? Эти люди пошли на распятие ради Сатаны. Просто диву даёшься, как люди иногда пытаются собезьянничать и только ради того, чтобы урвать кусочек человеческой славы с Креста Господня!

Я помню, когда мать говорила Ахиллесу: «Оставшись в Лаврисе, ты обретёшь мир, возьмёшь в жёны юную деву, она подарит тебе детей, и у них тоже появятся дети. И они будут любить тебя, а после кончины будут оплакивать. Но не станет твоих детей, и их дети уйдут. И твоё имя забудут. Отправившись в Трою, ты обретёшь славу. Тысячу лет люди будут слагать легенды о твоих подвигах. Твоё имя останется в веках. Но, отправившись в Трою, ты не вернёшься, ибо славу твою держит за руку твоя погибель. Ты уйдёшь навсегда».

Вспомни хотя бы консула Деция, когда он произнёс своё «Девоцио», надев пурпурную тогу и наступив обеими ногами на копьё: «Я обещаю теням принести в жертву не только врагов, но души их и свою собственную, если победа будет за Римом!» Он скинул доспехи, оделся в жреческие одежды и кинулся на врага.

Римляне одержали оглушительную победу, но Деция нашли изрубленным на куски.

Да что говорить. Помню Ослябя и Пересвет отправились на битву без кольчуг, только в одних подрясниках. Однако Пересвет взял на копьё Челюбея, закованного в броню! По делам и воздаяние: ради духовной славы ты живёшь, либо ради физиологической. Только одна исполать остаётся в людской памяти навсегда, другая – на дне кубка и выпивается, как истина в вине.

Есть с чем сравнить ваш вопль нынешний, мол, не дал ещё никому согласия на проповедничество? – Сен-Жермен снова в упор взглянул мне в глаза. – Никто из вас, любезный, его вытягивать не будет, никому не надо. Каждый сам свой путь выбирает. Вам предложено стать Екклесиастом. Но никто вместо вас проблемы решать не будет. Ваш выбор.

– Прям сейчас?

– Вовсе нет, – поднял руку граф. – Можете вообще всю оставшуюся жизнь провести как буриданов осёл и погибнуть от голода меж двумя аппетитными стогами сена. Но вам небезынтересно будет, коли увидите, как является будущее и поймёте, что каждый человек, если он человек, всегда стоит перед выбором. И вся мегалитическая сила приходит к нему только после окончательного решения.

Надо сказать, на этот раз граф сознательно поранил мою душу откровенными рассуждениями. Надо было вылезать из подкравшегося откуда-то смущения. Я попытался нацепить умную маску проблемного понимания, чтобы Сен-Жермен не догадался, что достал-таки меня своими речами.

Вдруг мой мудрый собеседник куда-то исчез, просто растворился в воздухе, видимо, расстался на этот раз со мной по-английски, чтобы дать время подумать. Ведь этот мир так прост и сложен, что никогда ещё ни одному человеку не удавалось решить сразу, что бы то ни было. Даже Александр Великий, разрубив Гордиев узел, ничего этим не решил. А решение приходит к любому и каждому лишь после того, как поймёшь причину случившегося. Тогда сразу найдёшь выход и, возможно, не один.

Кстати, о выходе, то есть входе. Французский граф исчез по-английски, а чёрная дверь так и осталась неизведанной. С лёгким сердцем я подошёл, взялся за ручку и без усилий открыл. За дверью была темнота, но я шагнул туда опять же без боязни. Ведь каждый человек должен хотя бы раз в жизни открыть какую-то дверь! Вокруг не было ничего, просто пространство. Наверное, везде должна проявляться сила терпения.

Я снова размечтался, позабыв даже оглядеться, в какие места отправил меня наставник сегодня, то есть в этот раз я отправился сам без его отеческих наставлений. Свежий упругий воздух нёсся мне навстречу, будто горная лавина или мутный сель. Но это было даже в какой-то степени приятно, потому что здесь чувствовалась жизнь, пространство и потоки времени не давали засыпать сознанию.

Надвигались тёплые сумерки, и лететь было легко. Лететь?! Я покосился на своё тело. Ничего не было, ни рук, ни ног! Просто караул! Нет, что-то всё-таки было. Вместо рук по бокам у меня вовсю работали кожаные крылья, как у птеродактиля или летучей мыши. Мыши?! Точно! Граф с помощью каких-то мистических манипуляций превратил меня в летучую мышь и отправил за тридевять земель на летучую прогулку. Но мышью-то зачем? Летай – не хочу! Видимо, с моим антифизическим телом обращаться можно как заблагорассудится. Вообще-то ничего, если ожидает не театральная, а вполне даже историческая либо истина, либо бессмыслица.

Утешив себя насколько возможно, я попытался оглядеться. Справа внизу раскинулся какой-то город, слева – морская гладь, впереди – горы. Город в подножии гор и у моря был, скорее всего, южный, потому что вдалеке за горами начиналась пустыня. Не то, чтобы бархан на бархане, как в Каракумах, а так, каменистое плоскогорье без какой бы то ни было растительности, не считая придорожного осота.

Только внизу, вдоль мраморного побережья и до подножия гор раскинулись сады вперемежку с виноградниками. Во всяком случае, с голоду не подохну. А разве летучие мыши едят виноград? Да что это я наконец-то в конец! Меня не для угощения сюда забросили!

Осмотревшись снова, я решил совершить улётный променад в чёрных безлюдных скалах. Не знаю почему, мне захотелось там полетать, но захотелось. Взмыв над виноградниками, я помчался к скалам: на них посмотреть – себя показать. Но скоро полёты в пустынных скалистых ущельях немного прискучили, скорее всего, от чисто человеческой лени.

Вместо полётов захотелось поваляться на любимой тахте. Пусть не у телевизора, но всё-таки поваляться. И как приглашение к заболеванию хроническим лодыризмом в промелькнувшей мимо скале обозначился не очень просторный, но настоящий вход в пещеру. Внизу пешеходная тропинка вилась между кунжутом и виноградником, потом круто поднималась в гору к тому месту, где кружил я и где находился неприметный с виду вход в пещеру, обрамлённый вырезанными в скале дорическими колоннами. Много позже примерно такие же были вырублены в Иосафатской долине в Убежище Апостолов.

Я поспешил юркнуть в пещерную черноту, не задев ни одной стены, и оказался в настоящей горной пещере. Вообще-то про горную пещеру довольно громко сказано. Она была крохотной. Скорее не пещера, а грот, частично висевший над пропастью.

В сторону моря в скалистом сланце было прорублено отверстие. Между морем и скалой виднелось ущелье, где приютилось множество виноградников и кунжута. Среди них затерялась тропинка, невидимая из кельи, над которой я недавно кружил. Но тропинка была протоптана именно сюда. Значит, люди здесь всё-таки появляются.

Вообще-то в пещерных гротах, коридорах и подземных пространствах случаются порой вещи удивительные и очень странные. Весь Китай, а за ним и другие страны, в конце двадцатого века ломали голову над тем, как ребёнок из девятого века новой эры попал в двадцатый?

Год над мальчиком изгалялись всякие там учёные. Ребёнок, ко всеобщему изумлению, ни на каком языке, кроме древнекитайского разговаривать не мог, даже одежда на нём была та ещё, какую носили только в девятом веке. Через год ребёнок пропал, как и появился, посетив какую-то пещеру. За ним, к сожалению, не успели проследить, но один из учёных догадался взглянуть в летописные манускрипты.

Оказалось, что у одного китайского императора пропадал маленький сын и вернулся к отцу после года отсутствия! Правда, китайским законникам пришлось казнить ребёнка, потому как он в царстве злых духов катался на железных самодвижущихся телегах и летал на таких же железных мухах, а это в древнем Китае каралось смертью. Может, Сен-Жермен отправил меня в такую же временную петлю, захлестнувшую эту пещеру? Только зачем тогда в мышином облике? Неужели я, как обыкновенный человек, выгляжу плохо или могу напугать кого-нибудь своим очень уж человеческим видом?

Покружившись немного по пещерному пространству, мне удалось зацепиться задними лапками за каменистый выступ свода. Зависнуть вниз головой было, по меньшей мере, необычно, только вдруг я заметил, что кроме меня в пещере имеется ещё один насельник. Вернее, хозяином здесь был этот человек, а я – только незваным гостем. Но, поскольку мне удалось проникнуть в келью отшельника незамеченным, то посмотреть на его жизнь и на этот мир его глазами, понять отшельническое мировосприятие – это был настоящий подарок со стороны графа, ибо Проповедник всегда должен взглянуть на мир глазами того человека, которому он проповедует.

Отшельника почти не было видно в пещерном полумраке, но только человек пошевелился и мой мышиный виртуалятор очень даже чётко отреагировал. Человек стоял на коленях возле камня и, обратившись лицом на восток, читал молитву. Я пока ещё не уловил ни одного слова и ни одной мысли одинокого молитвенника. Но что мужчина, одетый в заплатанный полотняный хитон, читал молитвы – было несомненно, потому как в момент экзальтации он всё же произнёс вслух:

«Я растопчу народы во гневе моём, я напою их моим негодованием, я опрокину их силою на землю».

Это известные слова пророка Исайи. Постойте-ка, если молящийся молодой человек следует словам пророка, может быть даже он ученик этого пророка, то можно ли уничтожить насилие насилием и кровь кровью? Не лучше ли научить людей любви и смирению. Только через эти чувства можно получить Благодать Божию.

А царство Закона, охватившее издавна Ближний, Дальний, Передний и Средний восток не сможет противостоять царству Благодати. Когда человек узнает свою душу, силы зла сгинут бесследно. Только что надо сделать этому молящемуся, чтобы проповедь Его услышали в народе?

Чтобы сгинули духи злобы, надо научить обращаться к Божественным духам, ведь Господь живёт в сердце каждого человека. Я узнал кто этот молящийся, ибо от Сен-Жермена можно было запросто ожидать подобной выходки. Теперь понятно, почему он превратил меня в летучую мышь – ведь никто никогда не видел моления Сына Человеческого, то есть ни один человек не видел, а мне, выходит, можно, потому что я сейчас нечеловек и с помощью подаренных мне телепатических чувств смогу понять, как воспринимал этот мир Сын Божий. А увидеть мир глазами самого Иисуса Христа – это ли не высшая награда и доверие?!

Я стал прислушиваться к молящемуся. Может быть, я ошибся? Нет, это точно Он и слова, снова произнесённые вслух, касаются только Его: «Встань и говори!».

Когда-то Он слышал голос: «Восстань и говори!» это ли не самый правильный путь к спасению души? Иисус чувствовал, что Истина должна быть в Слове и только Слове. Находясь рядом, я сам стал чувствовать, что с Ним происходит. Признаться, мысль, что я подглядываю в замочную скважину, уже догнала меня, но я попытался от неё отмахаться кожистым крылом, а оправдание себе придумаю как-нибудь потом.

Пред Ним возникали картины прошлого, как часто бывает у людей в критических безвыходных ситуациях. Вероятно, психика человека расположена к таким воспоминаниям, от которых никуда не денешься. Но и Сын Человеческий не избежал обыденных соблазнов. А самым ярким было первое приключение в двенадцатилетнем возрасте, когда Он уже твёрдо знал Отца и где находится Его дом.

Я увидел обширный зал иудейского храма. Здесь, под крышей, собирались только избранные касты фарисеев и саддукеев. На их заседания никто из прихожан никогда не приглашался. Но в этот раз между двух групп взрослых мужчин стоял мальчик и увлечённо что-то рассказывал уважаемым и почитаемым иудеям священного города. Но поскольку те внимательно слушали, говорил он вещи серьёзные. Хотя, что может сказать мальчик?

А он говорил и говорил о непростых человеческих судьбах, поэтому взрослые мужчины его благосклонно согласились выслушать:

– … так исполняется то, что говорил пророк Исаия: «Вот Господь грядёт на облаке, и все творения руки египтян затрепещут при виде Его».

– Не хочешь ли ты сказать, дитя, – раздался голос одного из фарисеев. – Не хочешь ли ты убедить нас, что пророк говорил именно про тебя? Да, обе статуи богов в нашем храме упали, – говорящий показал на восточную стену храма, где на полу распростёрлись две свалившиеся с постаментов статуи иудейских богов. – Да, эти статуи упали. Но у одной подгнил постамент, а другую нечаянно задели служки. Ведь не может такая нелепая случайность свидетельствовать о пришествии Машиаха! Мальчик либо смеётся над нами, либо сознательно идёт на преступление!

– Не обвиняйте меня в том, что вы никогда не сможете доказать, – пожал плечами Иисус.

Вдруг при входе в храм раздались испуганные голоса, по толпе людей прокатилась волна ропота. В храм вошёл в сопровождении двух центурионов начальник этого города Афродиций. Видимо всаднику римских легионеров вовремя доложили о происшествии, поэтому он решил полюбопытствовать лично и убедиться в могуществе иудейского бога, о котором ему постоянно приходилось слышать от окружающих.

Всадник Афродиций твёрдым шагом прошёл прямо к валявшимся на полу божественным статуям, потрогал носком сандалии осколки, потом повернулся к Иисусу, сделал шаг в его сторону и отвесил мальчику глубокий поклон. По залу опять прокатилась волна ропота, но на этот раз подкрашенная пеной изумления.

– Я, Афродиций, говорю тебе Каифа, – обратился он к иудейскому первосвященнику. – Говорю тебе и твоему народу. Если бы младенец сей не был Богом, ваши боги не пали бы на лица свои при виде обыкновенного мальчика и не простёрлись бы перед ним; таким образом, они признали отрока за собственного Владыку. И если мы не сделаем того, что видели, как сделали эти боги, – он указал на разбитые статуи, – мы подвергаемся опасности заслужить Божие негодование и гнев. И все мы погибнем смертию, как случилось с царём фараоном, который презрел предостережения Господа.[42]

В храме на сей раз, прокатился явный ропот саддукеев и фарисеев, не соглашающихся с речью Афродиция. Никто из них не хотел превратиться в безропотно поклоняющихся пророку верных слуг. Машиах, думали все, не является к народу запросто, и пророки никогда не приходят из Галилеи. Но откуда должны или обязаны прийти пророки – не знал никто.

– Мне доложили, что мальчик знает закон, – продолжил военачальник. – А не вы ли, служители бога, должны как зеницу ока оберегать закон? Послушаем, что скажет младенец.

Иисус стоял посреди храма некоторое время, не проронив ни слова, потом всё же решил продолжить беседу с мудрыми мужами земли сей, тем более, что совсем неожиданно получил заступничество и поддержку от человека, рождённого в чужих землях, но считающего ответственным себя за славу и процветание страны обетованной.

– Пророчество Отца моего исполнилось на Адаме, – начал снова говорить мальчик. – Исполнилось по причине непослушания его, и всё свершившееся – по воле Отца моего. Вам ли не знать, законникам, если человек преступает предписания Бога и исполняет дела Диавола, совершая непростительный грех, – его дни исполнились; ему сохраняется жизнь, чтобы он мог ещё покаяться и укрыться от обязательной смерти. Если же он упражняется в добрых делах, время жизни его продлится, дабы слухи о его преклонном возрасте возросли и люди праведные, а тем более грешники, подражали бы ему. Ведь только через добрые дела даётся человеку сила радости и постижения истины. Когда вы видите перед собой человека, чей дух скор на гнев, душа раскрыта для ярости и ум согласен совершать не только пакости, но и убийства, – дни его сочтены, ибо такие погибают во цвете лет. Иногда злобные, свирепые и похотливые люди выживают. Иногда даже получают власть. Но всякое пророчество, которое изрёк когда-либо Отец мой о сынах человеческих, должно исполниться во всякой вещи. Жития Илии и Еноха написаны неправильно, – они живы и по сей день, сохранив те же тела, с которыми они родились…

Мальчик на несколько минут замолчал, поскольку по залу опять прокатилась бесперебойная штормовая волна ропота. Ворчание больше всех исходило со стороны, где собрались саддукеи. В их среде очень чувствительно относились к родовым признакам человека, тем более пророка Иерусалима. Но, ни Енох, ни Илия к знатным родам не относились, хотя и были живыми взяты на небо в царство Божие.

– А что касается отчима моего Иосифа, – снова продолжил Иисус, – то ему не дано будет, как пророкам остаться в теле; если бы человек прожил много тысяч лет на этой земле, всё-таки он должен когда-нибудь расстаться с бессмертием, то есть сменить жизнь на смерть, ибо человек только тогда получает жизнь и рождается в этот мир, когда соглашается заранее на принятие смерти, ибо она есть ступень завершения дел. А что с человеком случается в потустороннем мире, могу знать только я. Но что случается за потустороньем, за тем, что способен видеть глаз твой, ответить может только Отец мой. И я говорю вам, о братья мои, нужно было, чтобы Илия и Енох снова пришли в этот мир при конце времён и чтобы они утратили жизнь в день ужаса, тревоги, печали и великого смятения. Ибо никто в конце времён не будет иметь этой жизни, она не пригодится уже никому. Ибо антихрист умертвит четыре тела и прольёт кровь, как воду, из-за позора, которому эти четверо его подвергнут, и бесчестия, которым поразят его при жизни, когда откроется нечестие его.[43]

– Воистину! – вскричал Афродиций. – Воистину, этот мальчик – наби[44] Израиля! Кто скажет, что это не так?

Но желающих возразить военачальнику не было ни среди фарисеев, ни среди саддукеев. Очередной раз воодушевлённый такой сильной поддержкой, Иисус продолжил свою речь. На этот раз он обратился непосредственно к собравшимся здесь фарисеям:

– Чему учите вы в своём храме? Вы стараетесь сохранить еврейские традиции и составить свод законов, установленных древними пророками, не участвуя в храмовых богослужениях. Но кому вы поёте божественные гимны и совершаете жертвоприношения, если не можете облегчить хотя бы часть, хотя бы малую толику страданий вашего народа? Вот вы, – показал он на группу фарисеев, стоящих в правом приделе храма, – все одеты в пурпурные богатые одежды, все в золотых украшениях, все с сытыми и довольными лицами. Вы никогда не познавали невзгод и лишений, не знаете ни болезней, ни страданий своего народа, как же вы можете судить и осуждать ближнего своего? Как же не хватает у вас смелости задать вопрос себе самому: а прав ли я? Но дело не в этом. Вы точные блюстители законов, которые никак не отражают и никогда не отражали Божественного духа и любви Господа к людям. Вы всегда готовы публично покаяться перед народом, совершая благочестие во многих ритуалах и церемониях, но не в обычных бытовых спорах. Можете даже пройти по улицам к храму с лицами, покрытыми пеплом и по дороге притворно выкрикивать молитвы. Нищим, попавшимся на пути, раздаёте милостыню. Но в действительности вы ищете только власти, которая никогда не будет Божественной, которая поклоняется только Золотому Тельцу. При помощи своей власти вы приметесь, скорее всего, отбирать у нищих деньги, подаренные вчера вами же. Ведь право, зачем нищему деньги, он и так проживёт, на то он и нищий? А деньги счёт любят и должны быть собраны вместе – шекель к шекелю, лепта к лепте.

Один из фарисеев, покрасневший, как его одежда, вскинул руку с указующим перстом в сторону выхода и завопил:

– Вон отсюда, мальчишка! Не дорос ещё, чтобы указывать мне, как совершаются моления! Мал ещё, чтобы в моём кошельке деньги считать! Подрасти, пока ума наберёшься!

Но его бешеный крик потонул в радостном всеобщем приветствии новоявленному риторику от толпы саддукеев, занимающих левый храмовый придел. Те вовсю радовались помощи, пришедшей неожиданно из уст мальчика, которого они сами же совсем недавно хотели изгнать из храма за нелицеприятные речи. Пощёчина фарисеям сделана как нельзя кстати. Поэтому со стороны саддукеев не слышалось ни одного недовольного отклика – тем просто нечего было возразить. Когда же всеобщие крики стали немного утихать, мальчик снова привлёк к себе внимание, но уже речью против другой половины собравшихся в синагоге людей:

– А что же вы, саддукеи, радуетесь? Если каждый из вас потомок рода богачей и считаете, что по наследству от родителей должны иметь священнические обязанности и право, которое существует со времён царя Давида, то все вы жестоко ошибаетесь. Не ту же ли букву закона почитаете и вы, как ваши противники? Кто из вас не отвергал предсказания пророков? Кто не поносил бессмертие души и посмертное воскрешение? Вы смеётесь пусть даже над показным верованием фарисеев, а всё служение Всевышнему для вас только в храмовых церемониях. Неужели это похоже на настоящую Божественную веру? Ваша вера – это собственное превосходство над всеми и то же самое стремление сохранить власть.

Все вы забыли и не принимаете мысли Божьи, управляющие нашим грешным миром, а они неизменны и никакое ваше властолюбие не искалечит их. Каждый человек призван, чтобы понимать Божественные мысли, чтобы делать их живыми в этом мире и только тогда каждый сможет понять, для чего ему дарована жизнь.

Вспомните, что сказывал Исаия:

«Возвеселитесь с Иерусалимом и радуйтесь о нём, все любящие его!

Возрадуйтесь с ним радостью, все сетовавшие о нём, ибо так говорит Господь: вот, Я направляю к нему мир как реку, и богатство народов, как разливающийся поток, для наслаждения вашего; на руках будут носить вас и на коленях ласкать. Как утешит кого-либо мать его, так утешу Я вас, и будете утешены в Иерусалиме… Ибо Я знаю деяния их и мысли их; и вот, приду собирать все народы и языки, и они придут и увидят славу Мою».[45]

Вот видите, каждый из вас может родить драму, но никто не может переделать её. Поэтому каждый должен понять, что всё невидимое вечно, а наша мысль спокойно может видеть это невидимое, потому что она сама невидима, но существует. Известно, что человек становится мудрецом, лишь, когда сумеет заглянуть за грань видимого. Именно тогда человек постигает смысл жизни и может поделиться своим знанием. Вы же готовы раздавить пришедшего к вам, забросать камнями, уничтожить, но не слушать и не воспринимать Божественных истин, которые никогда для вас уже не станут истиной.

Творец сотворил весь этот мир не руками, но Словом. Нужно понять Его как существующего ныне и вечно. Но никто не вправе переделывать Его творения, направлять всё по какому-то своенравному разумению. А от кого к нам разумения приходят – известно. Каждый человек должен знать, кому он возносит молитву…

Возле дверей храма к речам мальчика давно прислушивались несколько мужчин. Это был отчим Иисуса и его близкие родственники. Вместе с мужчинами мальчика разыскивала его мать Мария, но она дожидалась мужчин у входа в храм. Под сводами святилища повисла гнетущая тишина. Этим и воспользовались мужчины, пришедшие за отроком. Они силком уволокли мальчика из храма, пока ещё все присутствующие там были ошарашены его обличениями и переваривали сказанное в силу своего понимания.

Мужчины вывели Иисуса на крыльцо храма, и отец набросился на него тут же, решив отвратить мальчика от раннего повзросления:

– Как ты позволяешь себе разговаривать с уважаемыми людьми? Что они тебе сделали? Этот мир у нас такой, каким сотворил его Господь, и не надо противиться Промыслу Божьему, ибо слова Первосвященника всегда были и останутся законом Единого Яхве! Обвинять же в ересях, не заслуживших никаких обвинений – это воистину человеческий грех! Все мы стараемся обвинить окружающих в нелицеприятных поступках, не замечая ничего за собой. Подумай, так ли ты чист, чтобы мог учить уму-разуму и обличать ближних, старше тебя по возрасту и по уму?

Мальчик при строгом внушении старшего, которого он обязан был слушаться беспрекословно, поднял на него глаза и чуть слышно произнёс:

– Людям всегда нравится выглядеть намного лучше, чем они есть на самом деле, поэтому любому из нас полезно возвращаться к исходным темам, то есть, как говорят мудрецы: sor lemahela haschar.[46] Только разобравшись в начале – откуда всё происходит, человек сможет познать себя и принести этому миру часть радости.

Потом Иисус, как будто продолжая давно начатый разговор, совсем уже не к месту рассказал, как провёл в Иерусалиме вчерашний день, пока не началась служба.

– Увидеть Иерусалим, храм Иеговы – это ли не мечта каждого! – мальчик не отводил взгляда, и его отцу даже стало немного не по себе. А тот, как ни в чём не бывало, продолжил:

– Я видел этот город, видел амфитеатр Ирода, башню Антония и всюду вооружённых пиками стражников. Этому городу дано стать отправным местом молитвенников и Божьих проповедников. Именно отсюда Слово Божье начнёт растекаться по всему свету. Но вооружённые злобой люди выполняют здесь нечеловеческую службу. И грех убийства может принести нашему народу проклятие на все времена.

– Да как ты можешь так говорить о воинах! – воскликнул один из мужчин, пришедших вместе с Иосифом. – Любой воин выполняет только то, что должен! Такие обязанности были и есть у воинов во всех странах.

– Грех убийства не прощается ни на том, ни на этом свете, – заупрямился мальчик. – Я знаю, что это так, потому что каждому из этих солдат всё равно – кого убить, значит, много раньше была убита душа каждого из них. Ведь Господь создал человека не для убийства и завоевания, не для насилия и жадности, не для обжорства и похоти, а для того, чтобы принести хоть толику радости ближнему.

– Неужели всё так, как ты говоришь? – робко спросил ещё один из шестерых, помогающих плотнику Иосифу в поисках сына.

– Я не просто говорю, – принялся рассказывать Иисус. – Я прошёл днём по городу и видел квартал язычников, из которого когда-то прольётся возмущение, потому что Бог – един, и никто не в праве указывать каким путём человеку идти к Божественному чертогу. Может быть, эти язычники провозгласят свою веру самой верной, и правильно сделают. Потому как нельзя евреям считать себя единственными и величественными избранниками Божьими, ожидающими появления Машиаха, не верящими в способность постижения Божьего пути другими насельниками мира сего.

– Да что ты говоришь?! Ты в своём уме, мальчик? Какая муха тебя укусила? – послышались возмущённые восклицания спутников Иосифа.

– Не знаю, была ли это какая муха, – упрямо продолжал рассказывать мальчик. – Но я видел у жёлтого Силоамского источника множество искалеченных жизнью людей, в глазах которых не осталось ничего, кроме надежды. Только надежда помогает выжить человеку и надежда на Господа – вот всё, что у бедных калек осталось.

Только и надежда осталась уже не у всех. Толпы изувеченных, искалеченных, прокажённых, ищущих в Иерусалиме путь к исцелению, и просто стариков просили помощи, сострадания, протягивали худые искалеченные руки, заглядывали мутным неживым глазом мне в душу, но я ничем не мог помочь им. Сейчас не мог…

– Да кто тебе разрешит помогать несчастным, и где ты найдёшь для этого силы? – хмыкнул один из мужчин. – Лучше учился бы ремеслу своего отца и не создавал для нас проблем.

– Вот жилище моего Отца, – мальчик указал на храм, откуда они только что вышли. – И только там я мог найти общение с Ним.

Воспалённый возглас мальчика прервался голосом ещё одного взрослого, разговаривавшего до тех пор чуть в стороне с матерью отрока. Женщина не мешала мужчинам, поучающим Иисуса, как будто догадывалась, чем должно всё закончиться. Недаром же она с младенчества воспитывалась в храме, значит, знала те Божьи истины, в которых не всегда могут разобраться мужчины.

– Да будет радостным день ваш, – поприветствовал собеседник Марии искателей потерявшегося Иисуса. – Я обратил внимание на мальчика ещё вчера, и ничего бы в храме с ним не случилось. Он стал мне даже более любопытен после того, как только что показал свои настоящие места фарисеям, и саддукеям. Такого не делал ещё никто. Устами младенца глаголет истина. А эти уважаемые люди давно заслуживают наказания за своё неверие и недоверие к другим. Я поговорил уже с Марией, она ничуть не против, чтобы мальчик воспитывался у нас, в нашей школе.

– А кто вы? – запоздало поинтересовался отец нашедшегося Иисуса. – Чему обучаете вы и имеете ли благословение от первосвященника?

– О себе я расскажу вам обязательно, но немного позже, потому что задерживаться возле храма сейчас не стоит, – мужчина указал на выходящих из дверей святилища оскорблённых фарисеев. – Поэтому прошу всех вас посетить наш ашрам ессеев.[47] Это недалеко отсюда, на полпути к Гефсиманскому саду.

– Вы не ответили, чему можно обучить в вашей школе? – вдруг поинтересовался Иисус. – Надеюсь, не станете спрашивать, что такое алеф?[48]

– О нет, Иисус, – улыбнулся мужчина. – Меня зовут Закхей. Я владею божественной магией и наукой изучения человеческого сознания. Но уже сейчас во многом мне самому нужно учиться у тебя, а не объявлять, что могу научить многому.

И всё же мистерию познания тебе предстоит изучить вместе со мной в ближайшее время. Это написано в книге откровений, об этом говорил Исайя и тебе, Иисус, предстоит познать структуру человеческого сознания, ибо в этом, и есть смысл существования Вселенной.

– Для этого надо куда-то ехать? – не отставал мальчик. – И где можно встретить ангельское откровение?

– О, во многих странах есть двери в потусторонние миры. Допустим, священный город в глубинах Тибета, между Индией и Китаем, – ответил Закхей. – Там, в храме города находится дверь в потусторонний мир. Именно там тебе предстоит познакомиться с Рудрой Чакрином, царём Шамбалы. Это тоже было предвещено пророками. Ведь только там можно познать жизненную силу этого мира. Туда со времён зарождения человечества стремились попасть многие, но не каждому дано войти в поток Божьей силы и уцелеть.

– А вход туда, наверное, только один и то открывается не каждому? – поинтересовался Иисус. – Что ж это за страна такая, где нет ни выхода, ни входа?

– Нет, ты не прав, – рассмеялся Закхей. – Ещё один вход в Шамбалу есть в Аркаиме, столице гиперборейского царства Десяти Городов. Но нам незачем путешествовать так далеко. Хотя, после познания тибетских истин, всякая протяжённость расстояний исчезнет.

– Когда же мы отправимся на Тибет? – глаза у мальчика загорелись в предчувствии настоящего приключения. – Я уже хочу отправиться в такое путешествие.

– Ишь ты какой, – снова улыбнулся учитель Закхей. – Сразу подавай ему всё и как можно больше. Никогда не надо спешить, ведь только тот никуда не опаздывает, кто не спешит.

– Зачем мальчику куда-то ехать? – вмешалась Мария. – Я хочу навещать его во время учения.

– А вот обо всём этом мы и поговорим в нашей школе, – согласно кивнул Закхей. – Идёмте, путь наш недолог.

Мальчик шагал по городу с мужчинами уже как равноправный, но не эти мысли будоражили его сейчас. Он понял через видимые страдания других, что должен всё-таки расстаться с тем Божественным блаженством, которым хотел поделиться со всеми и сразу. Прежде, чем делиться блаженством, надо научиться что-то терять. Ничего не исчезнет бесследно, но необходимо понять дарованную Богом возможность общения с себе подобными. Тем более что рядом незримо следовала новая спутница, имя которой Человеческое Страдание. А, следуя рядом, эта женщина не уставала твердить мальчику, что не покинет его больше никогда и никуда не скроется.

Я приобщался к этим видениям с заметным любопытством, поскольку никто и никогда не сможет мне рассказать историю, тем более, в таких мельчайших подробностях. Неужели любая летучая мышь обладает удивительными, если не сказать телепатическими способностями, какие открылись сейчас во мне? Или же это опять подарок Сен-Жермена, чтобы показать жизнь не простого человека, а Сына Божьего, который в человеческой своей ипостаси должен был сослужить службу Проповедника.

Но мои видения на этом не кончились: в это время перед Иисусом стали возникать картины насилий над Его братьями, над Его Матерью, над всеми, кто готов пойти за Ним, и облако тёмной отрицательной энергии стремилось прорваться в душу человека, творящего молитвы в отшельнической келье. Он слышал голос: «Откажись! Борьбы не бывает, где власть не твоя!» Но тут же возникал совсем другой голос, несущий надежду: «Искупление неизбежно! Только искуплением за други своя ещё жив человек!».

Казалось, две силы сцепились где-то в потустороннем Зазеркалье за обладание Его душой. И эта битва была предтечей Армагеддона. Вдруг скала задрожала, словно от вулканического толчка. Перед глазами Иисуса замельтешило окружающее пространство, и Он оказался на крыше того самого Иерусалимского Храма, откуда начались Его проповеди, из которого он когда-то изгонит торгашей и в котором имеющие доступ к власти саддукеи и фарисеи вынесут Ему вердикт – распятие!

А сейчас по всему миру разливалась радость и веселье, весь народ с восторгом и экзальтацией вопил: «Осанна царю Израиля! Осанна великому Иисусу!»

– Ты будешь царём не только этого царства. Ты будешь царём мира, если поклонишься мне, – неожиданно прозвучал ласковый голос. – Поклон, в сущности, ничего не значит, но власть над людьми и планетой значит многое, потому что земля – есть отражение Зазеркалья и наоборот.

– Кто ты? Предстань!

Но снова какая-то сила перенесла Его на вершину Синая. С неё Он увидел земные царства в золотом радужном сиянии.

– Кто ты? – громко повторил Иисус. – Предстань передо мной в человеческом образе!

– Я – князь мира сего! Я владею видимым и невидимым. Я могу дать или отнять. Я всё желаемое и интересное.

– Знаю тебя, знаю, кто ты, – ответил Иисус. – Именем Саваофа, предстань предо мной в земном образе.

Далеко в небе появилась четвёрка коней, запряжённых в золотую колесницу. Кони быстро приближались, и на вершину Синая спрыгнул красивый бледный юноша в царской короне и порфире:

– Я не пожалею ничего для Тебя, если Ты поклонишься мне.

– Изыди, искуситель! – твёрдо произнёс Иисус. – Изыди, ибо написано: «Ты будешь поклоняться лишь Вечному, лишь Богу Твоему», а ты явился для того, чтобы я изгнал тебя, ибо большего ты не достоин. Отныне и во веки говорю тебе – изыди!

Юноша пропал в мгновенье ока, будто мыльный пузырь лопнул под лучами восходящего солнца, а Иисус оказался снова в отшельнической пещерной келье у того же камня, служившего Ему аналоем.

– Господи! Отец мой! – взмолился Он. – Помощи у Тебя прошу, ибо слаб я, поскольку Сын Человеческий. Как могу Я одержать победу над земными владыками?!

– Знамением Сына Человеческого, – произнёс голос. – Именем Своим ты сможешь вершить дела земные.

Вдруг стена отшельнической пещерной кельи сделалась прозрачной и высоко на холме за Гефсиманским садом обозначились три больших деревянных креста, на которых безвременно расставались с жизнью три распятых, но пока ещё живых человека. Небо над холмом почернело, собирая хмурые дождливые тучи, в которых то и дело посверкивала молния. Никакого дождя не было, а дневной свет угасал, будто кто-то выключил освещение в поднебесной квартире.

Даже во мне, с усердием, исполняющим роль летучей мыши, вид места казни вызвал неприятное покалывание под сложенными кожистыми крыльями.

Кресты давно уже служили орудием распятия, хотя в монастыре у тех же ессеев, где прошли юные годы Иисуса, без него молебны вообще не совершались.

В самом начале жизни сыновья Иафета стали поклоняться кресту, как знаку земного и небесного огня, как знамению Божественной Любви и радости. А в Египте жрецы узнали в нём образ Троицы: символ и жизни, и смерти, и Воскресения.

Видение трёх крестов увеличилось, и средний мгновенно рассеял сгустившийся мрак вспыхнувшими четырьмя ярко-белыми звездами на четырёх концах.

– Это знак Жизни и Бессмертия, – снова зазвучал могучий голос из безвременья. – Крест дарован был людям, но они потеряли его. Согласен ли Ты возвратить Крест людям?

– Согласен.

– Вот Твоя судьба, Твоё миропомазание.[49] Никто у Тебя этого не отнимет. И да будет так.

Но из толпы окружающей холм, несмотря на потемневшее пространство и чудо вспыхнувших на кресте звёзд, снова раздались крики, будто вакханки радовались крови, благословляя кровавый праздник Пурим.

– Распять! Распять! Даже если Его кровь будет на нас и на наших детях!

Иисус всё понял. Победа может прийти только через распятие. Сразу же по всему истерзанному будущей казнью телу миллионами искринок заструилась боль, которая по телепатическим каналам мгновенно передалась моему мышиному телу. Я даже не выдержал и свалился на базальтовый пол.

– Ты можешь принять жертву или отвергнуть, – произнёс невидимый голос. – Тебе решать.

Призрак видения рассыпался мозаикой и всё исчезло. Но видение на этом ещё не кончилось. Иисус увидел Силоамскую купель, у которой мальчиком бродил когда-то, а возле неё целую армию измученных душ, стонущих безнадёжно и жалобно:

– Без Тебя мы погибнем…

– Спаси нас Ты, который умеет любить…

Иисус встал с колен, развёл руки в стороны:

– Принимаю крест. Да будут они спасены!

Тут же очередное землетрясение возникло под горой, а сверху прозвучал радостный голос:

– Сатана побеждён! Слава Сыну Человеческому! Осанна Сыну Божьему!

Теперь Иисус знал, что решил загадку Своей жизни. Он завоевал мир, и великая уверенность посетила его. Восходящее солнце играло в небе. Оно тоже радовалось победе над врагом человеческим. Иисус почувствовал, что сам он уже совсем не тот послушник ессеев, который пришёл сюда после принятия Крещения.

Он вышел из отшельнической пещеры и оглядел подступающие к Мёртвому морю горы и раскинувшийся в долине виноградник. Нечто, влияющее на судьбу, свершилось в неисповедимых мирах и глубине сознания. Но ничего не изменилось вокруг: Как всегда, приветствуя восход, по вырезанным из камня колоннам при входе в Енгаддийскую келью, уже бегали шаловливые солнечные зайцы, как всегда лёгкий белый туман поднимался над морем, как всегда виноградники и кунжут блестели очередной утренней росой под лучами восходящего солнца. Всё было как всегда.

Страх от грядущей смерти сгинул, его место заняла восхитительная небесная радость. Иисус понял, что с этого дня Он действительно Мессия – Сын Божий и Проповедник, поскольку послан в этот мир принести Слово Божье. Одного человеческого сострадания к ближним недостаточно. Надо чтобы люди знали Благую Весть Царствия Небесного. Тогда каждый пусть выбирает себе дорогу.

…Никто кроме тебя не в силах соединить Божественное естество с человеческим, ибо человек должен получить не страх, но Спасение[50] – Чудодействие Духа Святаго неведомо никому, даже ангелам.

Мне по-человечески стало жутко даже в мышиной шкуре. Теперь я окончательно убедился, почему Сен-Жермен воспользовался своими возможностями и отправил меня в приключение под таким соусом. Кто же может оказаться рядом с Сыном Человеческим, кроме искусителя, да к тому же в отшельнической келье? Только нечеловечья тварь не привлекает внимания. В пещерах частенько могут встретиться либо мыши залётные, либо змеи ползучие. А Он чётко проговорил, то есть приговорил: «Изыди!» Хорошо, изыйду, если и ко мне это относится. Будешь знать, как подглядывать Искушение Божие в пустыне!

Но ведь даже перед Сыном Человеческим встала проблема решения: как поступить? И выбрать это Он должен был, пока пребывал на земле человеком. Каждый обязан выбирать и отвечать за свой выбор. Ведь я тоже не просто так попал в гости к знаменитому графу-мистику, алхимику, колдуну и прочее, прочее, прочее.

Всё же, пора было улетать из этого сгустка времени. Для меня, уже начавшего постигать мистику, но ещё не давшим согласия на проповедничество, переселяться во времени и пространстве не составляло труда. В памяти нарисовалась наша мистическая молельня с треугольным алтарём, и я сей-секунд оказался там.

Видимо, видок у меня был не ахти какой, потому как Сен-Жермен ядовито и мстительно ухмыльнулся.

– Ну, блин! – выругался я.

– Вот и весь блин, – отозвался Сен-Жермен.

Он был на месте возле своего мраморного алтаря, и, казалось, только меня поджидал.

– Вы входите во вкус, любезный, – отметил он. – Во всяком случае, передвижению в нуль-пространстве обучились самостоятельно. Что же касается мест на земле, где свирепствует мистическая энергия, то их на ваш бессмертный век хватит. Ежели вы способны развиваться, сеять вокруг пусть небольшую, но всё-таки радость, то не зря пожаловали в этот мир. Может, даже достойны бессмертия.

– Мне кажется это так скушно, – пожал я плечами. – Что весёлого можно отыскать в повторяющемся потрескавшемся мире, кроме драк за кучку блестящего металла и захвата власти над толпой ещё не до конца остриженных баранов? На этой ступени всё уже сотворено, и выше гонок за властью и за обогащением человек не подымется. А это давно уже было. Ничего нового. Ни-че-го.

И посреди этого разгула не иметь возможности умереть, покинуть этот скользкий, вонючий и продажный мир? Жить только для того, что бы кто-то вновь забрался на танк или же броневик, объявил себя богом и наблюдать, как этот новоявленный бог топит страну в крови, разврате и насилии? Удивляюсь, как вам самому не надоело проповедовать среди сброда, отмывать неотмываемое сознанье людей.

– Вот как? – усмехнулся граф. – А знаете ли вы ступень этого мира? Можете представить, что это такое? Видели хотя бы один из четырнадцати лучей Вифлеемской звезды, показавшей волхвам дорогу к месту рождения Иисуса? Что успели дать вы, придя в этот мир? Имеете ли хотя бы представление о молебных исполнениях Божьего Завета: плодитесь и размножайтесь?

– Что, на эту тему разве совершаются молебны? – ошарашено спросил я.

Сен-Жермен покровительственно улыбнулся, откинул в сторону правую руку, чтобы опять полюбоваться перстнями, камни которых в ответ заплясали световыми бликами.

– А не желаете ли, господин неофит, погулять по нетленной Вселенной? Ведь совсем недавно вас интересовал даже такой проходной вопрос: почему Вальпургиева ночь совпадает с Пасхой? Постараюсь ответить: «Наблюдай за ногою твоею, когда идёшь в дом Божий, и будь готов более к слушанию, нежели к жертвоприношению; ибо они не думают, что худо делают». И это тоже Екклесиаст, то есть ваш предшественник. Тот не учил людей не отдаваться страстям жадности, зависти, мшелоимства[51] и прочих. Он советовал наблюдать за собственными поступками, ибо только на своих ошибках человек может чему-то научиться и исправить уже совершённые пакостные дела.

С этими словами граф легко взмахнул левой рукой в сторону восточных красных дверей. Те послушно открылись, обнажив видневшиеся вдалеке горы и поднимающийся над ними туман от раскинувшейся в ущелье реки, пронзённый жгучими лучами восходящего солнца. Ландшафт выглядел прилично, хотя по нему невозможно было узнать, ворота какого времени или эпохи распахнул предо мной любезный граф-искуситель. Тем более, меня ожидала какая-то горная страна.

– Ступайте, неофит, – Сен-Жермен благосклонно кивнул в сторону открывшейся двери. – И не бойтесь, здесь другое пространство и время тоже другое, но всё живёт с нами в этом мире. Скоро во всём будете прекрасно разбираться без моих подсказок.

Я вообще-то ничуть не боялся, тем более, что не всякому и не всякий раз предлагают такие прогулки, а к хорошему быстро привыкаешь, несмотря на то, что сначала меня чуть было не выпотрошили средневековые вояки. Даже от таких адреналинчатых приключений грех отказываться. Ведь ещё Лао-Цзы говаривал: «Никогда не говори никогда!».

Правда при этом китаец тут же советовал ни на что не соглашаться сразу, то есть не говорить «да», но ведь он же китаец. А что полезно ему, то для русского может быть запросто отравой. Но без собственного стремления и возжелания разве что-нибудь узнаешь? Во всяком случае, тогда я смогу без зазрения совести публично цитировать Екклесиаста: «И увидел я, что нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими: потому что это – доля его; ибо кто приведёт его посмотреть на то, что будет после него?».

– В этот раз привести будет кому, ежели понадобится, – раздался вслед голос графа. – Вашим проводником будет на этот раз очень знаменитая личность и не только в своей стране и своём времени. Не забывайте, каждый человек должен открыть хотя бы одну дверь в этой жизни.

Я не заставил долее упрашивать себя и ступил на каменистый покрытый редкими клочками травы склон. В лицо мне дохнул порывистый горный ветерок, пахнущий резедой и шалфеем. Сзади демонстративно лязгнула дверь. Я оглянулся. Но ни двери, ни чего-либо похожего в скале не оказалось, будто и не было никакого выхода в новый мир.

Глава 6

– Добрый день! Я жду вас.

Повернувшись на голос, я увидел прекрасный бирюзовый «Ламборджини» ручной работы, а возле него спортивного вида молодого мужчину в кроссовках, шортах и футболке с затейливым вензелем какого-то, вероятно, спортивного клуба или общества.

– Нас ждёт автомобильный вояж? – решил уточнить я. – По горным дорогам и на скоростном автомобиле?

– Вояж, но не совсем автомобильный, – улыбнулся мужчина. – Вернее, сначала автомобильный, только без лишних и ненужных никому гонок по горным дорогам – всё как полагается. Но вас, кажется, интересуют праздники несколько иного толка?

– В общем, да, только что вы имеете ввиду?

– Моё имя Сабациус,[52] – протянул он мне руку. – Я владею русским, потому как сам уроженец Гипербореи и знаю, что это звучит несколько одиозно, но от имени не отказываются. Тем более, оно мне нравится.

– Вот и хорошо, – кивнул я. – К себе никогда не стоит терять уважения начиная от имени. Тем более, благодарные греки нарекли вас своим богом. Но там вы были просто Аполлоном, а здесь вас величают совсем по-другому. Так куда мы отправляемся?

– О, там места удивительные! – мечтательно расплылся он. – За время становления человечества здесь менялись многие государства и народности. Но самый известный всему миру город, ставший центром одного из аномальных пятен планеты – это всем известный Вавилон. Слыхали?

– Конечно, – кивнул я. – Только причём тут Вавилон и какие-то аномальные пятна планеты?

– Вот туда-то мы и отправимся.

– В древний Вавилон? В аномальную зону?

– Не совсем древний и не совсем Вавилон, – поморщился Сабациус. – Вернее, даже чуть севернее этой бывшей столицы мира. Мы поедем в пригород Багдада. Именно там завтра будет праздник любви.

– Мы едем на праздник любви? – удивился я. – Неужели в Гималаях или горах Тянь-Шаня существуют такие празднества? И, если не секрет, в каком месте находится праздничная обетованная страна?

– Я ведь уже сказал, – снова поморщился экскурсовод. – Это чуть севернее общеизвестного Багдада. Там совершаются тантрические мистерии с незапамятных времён и, похоже, люди не собираются расставаться с одной из древнейших религий. В общем, приедем, сами увидите.

Больше я пока выяснять ничего не стал. Спутник мой, выделенный Сен-Жерменом в неофициальные гиды, был человеком весьма занимательным, респектабельным и машину водил хорошо. Мне оставалось только глазеть по сторонам, не отвлекая водителя от дороги. Но и она скоро кончилась. Довольно высоко в горах на не слишком обширной площадке раскинулся современный мотель, выстроенный, в сравнении с другими соседними хижинами, по последнему слову европейской науки по строительству высокогорных гостиниц. Это радовало, потому что путешествия в запутанных слоях прошедшего времени и отшумевших эпохах мне чуточку поднадоели. К тому же, очень хотелось посмотреть, как в наше время всеобщего неверия ещё совершаются мистерии тантрических обрядов.

Мы приехали туда под вечер, и ночь провели в своих номерах. Признаться, я всё же выскользнул на минутку из-за любопытства прогуляться по окрестностям, на горы взглянуть и себя, одетого в красную ядовитую рубашку, джинсы и кроссовки, показать с независимым видом туриста.

Несколько хлипких лачуг, лепившихся ближе к отвесному склону, не привлекли особого внимания. А вот долина за обрывом была любопытна. Туда вела от нашего высокогорья, если его можно так величать, не слишком накатанная горная дорога, по которой спускаться на транспорте было воистину опасно. Но в лучах вечернего солнца, ещё выглядывающего из-за горных круч, была видна тёмная долина с пробивающимся сквозь темноту блеском горной реки.

– Мы завтра с раннего утра отправляемся вон туда, – из-за скального выступа показался мой спутник и ткнул пальцем вниз, в долину. – Именно там и состоится мистерия любви.

Сабациусу, видимо, тоже не сиделось в номере, и он отправился на вечерний моцион. Но в отличие от меня, он знал эти места и вышел прогуляться, чтобы просто подышать и на ходу отдохнуть от автомобиля.

Кроме рассекающей долину широкой горной реки пока ничего не было видно в накатившихся сумерках. Хотя нет, отсюда ещё был виден мост через речку, а дорога, идущая от нас, на другом конце ущелья заканчивалась у скалы, испрещённой по отвесной грани стрельчатыми окнами, просверлёнными или вырубленными прямо в скале.

– Там что, ласточки гнёзд себе нарыли? – поинтересовался я. – Признаться, мне ещё нигде не приходилось с таким сталкивался.

– Нет, – мотнул головой мой спутник. – Это замок йезидов,[53] потому и выдолблен в скале.

И тут только я обратил внимание, что гид мой одет как-то не по-человечески, то есть успел переодеться в диковинные одежды, тем более в подступающей темноте это выглядело, мягко сказать, довольно любопытно. И если бы не с выразительной картавинкой голос, то я, возможно, посчитал бы его местным туземцем, охранником горного сумрака, или, на худой конец, дивом, рабом волшебной лампы Алладина.

Мой собеседник был одет в угольно-чёрную длинную тунику, скреплённую крупными золотыми застёжками на плечах, подпоясанную красным кожаным ремнём с галунами. Голову его украшал рогатый телячий череп, и шкура телёнка, прикрывая длинные тёмные волосы мужчины, ниспадала живописным пятнистым плащом. Казалось, ни о какой цивильной одежде этот туземец никогда не слыхал, а про автомобили, да ещё, к тому же, дорогие итальянские и ручной сборки, слушать не стал бы.

– Что это вы вырядились, на ночь глядя? – хмыкнул я. – Мне что ли тоже переодеваться в маскарадный костюм? Видимо, примеряете наряд для предстоящей мистерии? А йезиды – это кто? – засыпал я его сразу гаммой вопросов.

– Так… Монашеский орден, – отмахнулся он. – На земле существует только два таких храма, какой вы видите на той стороне ущелья. Один здесь, чуть севернее Вавилона. За тем перевалом находится деревня Баадри. А второй такой храм – в Египте.

Оба этих места обладают внеземной силой и являются лепестками четырнадцатилучевой Вифлеемской звезды. Вы появились как раз во время праздника, так что нас ждут интересные мистерии. Только я с вами не смогу оставаться на праздничной площади после наступления темноты, поэтому нам следует возвратиться и с наступлением завтрашнего вечера уехать восвояси. Хорошо?

Но вам ни во что переодеваться не надо. Просто я служитель ордена и обязан быть в должной одежде, тем более на праздник. Не волнуйтесь, всё будет в порядке, со мой вас никто не тронет. И не бойтесь потеряться, я заберу вас, куда бы вас ни занесло.

– А «свояси» – это где? – хотел было я задать ещё один вопросик, но сдержался.

Мы на несколько минут замолчали, будто не могли отыскать слова для продолжения беседы. Сабациус повернулся ко мне спиной, намереваясь уйти, но мне не хотелось отпускать его просто так.

– Можно вопрос? – всё-таки остановил я проводника. – Ваше имя – что-то обозначает? Или это прозвище?

– Нет, не прозвище. Вероятно, оно кажется вам странным, но мне нравится, я уже говорил.

Может быть, имя Сабациус вовсе не простое, кто знает? Тем более, откуда-то я его знаю. Может быть, у нас в России, потомственной Гиперборее, это имя вспоминают чаще, чем на перекрёстке Индии, Ирана и Ирака?

Пытаясь вспомнить, где пересекались наши дороги с именем моего спутника, я ещё разок взглянув на небо, – а оно в горах такое близкое! – и отправился в свой гостиничный номер дожидаться утра, которое будет обязательно мудренее, чем нынешний вечер.

Анализируя дневное путешествие, просто взбудораженный необыкновенным местом, я уснул не сразу и, конечно же, проспал. Мой спутник постучал в дверь, когда рассвет можно было только угадать по свалившейся с небес тишине. В общем-то, в горах и так не шумно, только утром даже непоседливый ветер прикорнул где-то на время. Тишина была благодатная, даже предвестница чего-то не совсем обычного.

Я быстренько оделся в любимые джинсы и красную рубашку, ведь красный цвет – именно русский и у всех русичей был символом Роженицы, Рода и Велеса.[54] Может, в этих краях Сен-Жермен пытается показать что-то необыкновенное, только давно известен тот исторический факт, что большинство цивилизованных стран развитием своим в той или иной степени обязаны Руси. Так что на здешнем празднике любви моя одежда окажется не лишней.

Сабациус ждал на улице, будто совсем не ложился. Мы молча отправились к тропинке, уходящей сначала круто в глубину ущелья, потом превращавшуюся во что-то более похожее на горную дорогу, но это только потом. Камни сыпались из-под ног, и я один раз даже упал на бок, но удержался, не сорвался с обрыва, устраивая великий камнепад. Сабациус оглянулся и укоризненно покачал головой. Вскоре наша крутая дорога немного выровнялась, и можно было продвигаться без опасения провалиться в пропасть.

– Вы говорили, – обратился я к спутнику, когда спуск позволил завести разговор, – вы говорили, что народу там, на празднике, будет много. А я не вижу никого, кроме нас, спускающихся с кручи. Да и в мотеле, где мы ночевали, постояльцев совсем немного. Будет прекрасно, если из именитых званных и незваных гостей никто кроме нас не объявится. Тогда никого кроме нас местные монахи не смогут вовлекать в мистерию.

– Не беспокойтесь, гости будут. Многие приезжают на праздник гораздо раньше, – объяснил мой спутник. – Живут на той стороне долины в монастыре, даже в башне, которая венчает монастырскую скалу. Там удивительная пещерная деревня и жителей довольно много, только не всему миру известны здешние мистерии. Ещё по этой дороге, где спускаемся мы, приезжает слишком мало гостей, потому что она хоть и короткая, однако не очень удобная и проходимая. Вы ведь только что могли сорваться в пропасть. Просто я привык ходить здесь и не рассчитал, что для вас это может оказаться опасным.

Беседуя такими образом, мы с Сабациусом принялись спускаться в долину. Вскоре наша дорога приняла уверенные очертания, слившись с другой, более проезжей, исхоженной и утоптанной. Сабациус ступал по ней величественно и осторожно, прямо как по персидскому ковру или же по горящим углям, несмотря на открытые сандалии с длинными ремешками до колен и затейливыми бантиками на ремешках. Я в своих спасительных кроссовках, джинсах и красной рубахе казался рядом с ним существом с другой планеты.

Собственно, так оно и было. Навряд ли среди людей, собравшихся на священную мистерию, найдётся какой-нибудь хипповатый бродяжка вроде меня. Но что сделаешь, не отказываться же от такого путешествия ради соответствующих празднику шмоток? А граф ничегошеньки не сказал, что на праздник надо бы как-нибудь по-особому одеться. Ведь Сабациус нацепил же на голову телячий череп со свисающей вдоль спины шкурой. Собственно, бык – это тоже символ русской мужской силы, а тот же Аполлон в Греции считался приходящим из Гипербореи. Так что со мной рядом шагал настоящий выходец из земли русской. К тому же, он обмолвился о причастности к братству йезидов. Хотя я до сих пор не понял еще, в чём основа этой религии.

Чем накатаннее становился грунт, и по обочинам заструились колючие кустарники акации и шиповника, тем чаще стали попадаться сидящие вдоль дороги женщины-нищенки. Это были первые живые существа, попавшиеся нам на пути. Все они без исключения провожали нас молящими о чём-то взглядами. Но о чём же может просить нищенка? Правда, ходили о сидящих вдоль дорог женщин и другие животрепещущие слухи, коим я верить сначала отказывался. Мало ли сочиняют небылиц!

Я мимоходом и краем уха слыхал где-то о них, то есть об этой исторической придорожной касте нищенствующих женщин, а вот они обо мне совсем не имели никакого представления. Да и надо ли? Ведь женщины, сидевшие вдоль дороги, смотрели на нас по самым объективным причинам. Или всё это мне только кажется?

– Нет, не кажется, – усмехнулся Сабациус. – И хотя попадаются иногда очень удивительные красотки среди здешних попрошаек, но связываться с ними опасно. Некоторые из придорожных или обочинных девочек имеют в вульве настоящие острые зубки. Если такая соблазнит или просто сумеет заманить в кусты мужчину, то она обязательно откусит что пожелает. Запросто.

– Но… но ведь этого не может быть!! – воскликнул я. – Никак невозможно, чтобы в гениталиях женщин были настоящие зубы!

– Почему? – удивился Сабациус. – впрочем, можешь сам попробовать и разрушить всякие сомнения. Где и кем писаны те правила, в которых начертано чёрным по белому что можно и чего нельзя? Что может и чего не может быть? Кажется, это называется у вас Хаосом. А что он такое – вы задавали себе вопрос хотя бы раз в жизни?

Противоположность Хаосу, конечно же, Порядок. Но это уже следующий вопрос. Ведь рамки, ячейки и полочки Порядка сколотили сами человеки, радостно пожали друг другу руки – вот мы какие хорошие! – и принялись считать, что сотворили жизненный Закон, правило цивилизации, прогресса и всё такое. Ведь так?

Посмотрите, из чего состоит ваш благодатный Порядок на сегодняшний день. Для большинства – это дом, работа, гастроном. Сакраментальный треугольник. Не слишком ли дорогая плата за жизнь? Вы же сами не терпите, когда слышите где-то: «шаг влево, шаг вправо, прыжок вверх – считается за побег…».

Чем же вам не нравится такое человеческое обращение? Ведь все, сколоченные человеком полочки, и есть Порядок, то есть самый настоящий Закон. Может быть, Закон и нужен кому-то, на то он и писан. Право слово, человек иной раз теряется без кнута или пряника, не знает, что делать, как жить, по какому пути можно и должно идти, а по какому нет. Что и где кем-то положено, а что не покладено, поэтому повисает вопрос: нельзя или льзя?

А вот Хаос – вечный Хаос – это нечто другое, – мой спутник даже сделал театральную паузу. – Это изобретение Всевышнего, если хотите. Человеку здесь дано разобраться самому: что можно, а чего нельзя в этом мире. Для этого он и послан сюда, чтобы суметь разобраться, чтобы научиться быть творцом по образу и подобию Божию, а не жить в замкнутом треугольнике. Собственно, каждый человек рано или поздно задаёт себе вопрос: а зачем я живу? для чего послан в этот мир? чтобы жить в сакраментальном треугольнике, который превращается в замкнутое пространство всей жизни? чтобы не жить творчеством, работой, а работать ради денег?

– И какой же на это возможен ответ? – не преминул спросить я.

– Для некоторых существует небольшая отдушина, так сказать, лазейка, – продолжил Сабациус. – Живу, мол, для того, чтобы оставить потомство. А для чего нужна потомкам жизнь, если родители кроме постылого треугольника ничего дать не могут? Некоторые из них, особенно в юности, часто сами ищут ответа. Отсюда и возникает конфликт – отцы и дети. Но, подрастая, детки смиряются с треугольником и совсем уже не обращают внимания на мир Хаоса, который и существует только для развития человека. Вернее: слышал где-то, что-то, а оно мне надо?.. Тут совсем другая жизнь.

– Бред какой-то, – пожал я плечами.

– Бред? Вот это может быть и, даже, наверное! Но мы так живём! Более того, людей устраивает такая воистину никчёмная жизнь! – запальчиво воскликнул мой спутник. – Самое большее, на что хватит человека, это: «…и призовёт нас с Павлом Ивановичем, душа моя, государь-император. И назначит он нас, душа моя, генерал-аншефами!». Узнаёте?

– Как же, как же, – хмыкнул я. – Гоголевский Манилов и выплывающая из него Маниловщина: дескать, хорошо бы было бы, да «бы» мешается.

– Точно так! – согласился Сабациус.

Дорога уже по-настоящему утрамбованная, исколешенная множеством повозок и утоптанная тысячами ног подходила к мосту. За ним между рекой и скальным замком раскинулся живописный оазис, на котором чуть в сторонке, словно неприметная роща рос смешанный небольшой лес, наполненный непуганым зверьём, что выглядело здесь искусственным зоопарком, но без клеток и решёток. А в центре оазиса, прямо за мостом на голой вытоптанной площадке, виднелись четыре очень высокие колонны, издали похожие на не слишком типичные изображения. Во всяком случае, таких памятников я ещё нигде не встречал.

– Это и есть фаллосы, – хмыкнул Сабациус, снова угадав мои мысли. – Туда мы и направляемся, потому как праздник уже скоро начинается.

– Шабаш какой-нибудь? – решил уточнить я, – Потому что праздничная мистерия под каменными фаллосами – это точно похоже на какой-нибудь шабаш или же ведьминский слёт по обмену опытом.

– Мы в другом времени, – объяснил Сабациус. – Но событие примерно то же самое. У вас знают, что такое праздник любви или поклонение женскому началу и женской мудрости? Соображают ли ваши мужчины, что без женского начала нет начала ничему? Давно ведь известно, что амазонки могли существовать без мужчин, а наоборот не было никогда.

– Именно от поклонения женскому началу и возникли эти каменные идолы? – поинтересовался я, показывая пальцем на фундаментальные изваяния гигантских фаллосов.

– Ах, не надо их обожествлять вопреки женскому началу! – брюзгливо проворчал мой спутник.

Я пожал плечами. Что делать, здесь приходилось только глазеть по сторонам. За рекой народу значительно прибавилось. Все направлялись к площади четырёх фаллосов. Я опять посмотрел на их высоту – да уж, каждый поднимался метров на пятьдесят, если не выше, а там, дальше за ними… за ними на скалистой вершине, освобождённой от туманов, стала видна крыша скального замка йезидов.

Прямо в её центре была воздвигнута башня, но не простая – ступенчатая, как первый всемирный Александрийский маяк. По историческим сведениям такую же воздвигали вавилоняне, то есть из восьми ступеней. Здесь, на последнем этаже горел свет, как на самом настоящем маяке. Впрочем, настоящий маяк днём тушат.

Перехватив взгляд, мой спутник попытался объяснить:

– Там, на вершине, располагается храмовый альков, в котором уже сейчас присутствует богиня Иштар. Сегодня она выбирает себе мужа. Зрелище удивительное, тем более, что вы этого раньше никогда не видели и, может быть, больше не увидите.

Сейчас вашему физическому телу, оставшемуся в том измерении, где вы до этого жили, приснится чудный сон божественного праздника. Но сознание не воспримет полностью наше путешествие, ибо человеческому телу снятся другие сны. Почему телу? – да просто потому, что духовные ощущения никогда не смешиваются с физическими.

Любой живой человек – двуличен, как минимум, то есть состоит из света и тьмы. И каждый из нас идёт дорогой, которая проходит сквозь день и ночь, сквозь грозу и солнце, сквозь ложь и правду. Не бывает в этом мире ничего одностороннего. Вспомните «реверс» и «аверс», которые примеряют к себе люди всех времён и народов. Вот эти две стороны одной медали вы увидите сегодня. Правда, не увидите саму богиню. Она – награда только для избранного ею же. Но, повторяю, мы неплохо проведём время.

– Зачем же богиня выбирает себе мужа? – попытался съехидничать я. – Одной не так уж хорошо в пустой постели, или всё же признаёт, что двое друг для друга – плоть едина?

– Я могу рассказать, как эта мистерия происходила много раньше и во все времена, – мой собеседник довольно лукаво посмотрел исподлобья. – Одна из жриц храма Ашторет[55] выполняла роль царицы, выбирала себе мужа и он проводил с ней бурную ночь. Но наутро, если выживал, жрица вонзала ему в левую ключицу длинную узкую заколку для волос, очень похожую на кинжал. Так женщины определяли положение мужчин на земле.

– Нефертити так же делала, – хмыкнул я. – Ибо ниже по течению Нила наутро так же вылавливали мёртвых мужчин.

– Это царица, жившая для удовольствия своей плоти, а Иштар… Иштар богиня любви!

– Подождите, Иштар во имя любви наутро убивает своего избранника, с утробным криком: «Так не доставайся же ты никому!», принося его в жертву любви, или чтоб никому больше не достался? – я поднял невинные глаза на Сабациуса. – Если так, то это у нас называется: ни себе, ни людям, и сам не ам, и другим не дам. На наш сермяжный дикорусский взгляд любовью здесь и не пахнет. Где вы видели любовь, питающуюся потоками крови?

– А что есть любовь в вашем понимании? – усмехнулся он. – Что говорит на этот счёт ваше alter ego?[56]

– Моё «alter ego» на этот счёт отвечает, если человек анализирует происхождение любви, то это отнюдь не означает, что он дарит любовь окружающим, – сформулировал я. – Гораздо страшнее тот, кто причиняет другим боль, даже зло, будучи совершенно уверенным в раздаче чистой бесплатной любви. Но что есть любовь: жалость? сострадание? та же боль? понимание? терпение? алчное обладание? Или всё это вместе взятое, плюс ещё косой десяток определений? Возможно, даже ваша богиня, любезная Иштар, согласится, если это чувство является высшей целью. Цель близка, и от неё можно утром избавиться. Но когда человек живёт понятием Христоцентричности мира, любовь становится процессом, философией и даже самой жизнью. Только вам этого не понять, к сожалению. Христоцентричность мира известна даже у нас не всем православным.

– Вот как? – удивился Сабациус.

– Да, именно так, – подтвердил я. – Что такое Христоцентричность мира могут объяснить только старообрядцы, потому что они берегут молитвы и христианскую мистерию без изменения с тех времён, когда в Россию принёс Слово Божье апостол Андрей Первозванный. Позже не только протестантизм, католичество, но и православие подвергалось нападкам душегубов. Стоит вспомнить хотя бы того же патриарха Никона, который устраивал кровавые бойни, сжигал людей целыми деревнями, если те отказывались креститься «щепотью», то есть триперстно. Что же говорить о молитвах, если даже псалмы пророка Даниила писари по указу Никона неузнаваемо переделали! Видимо, Никону захотелось попасть в соавторы пророка. Но старообрядчество живёт на Руси до сих пор. Может быть, именно поэтому всяческим басурманам и нелюдям не удаётся до сих пор опоганить нашу державу! Кстати, на древней Руси почитали Ладу так же, как сейчас Богородицу…

Надо сказать, здешняя богиня меня прельщала не очень, поскольку Иштар, Ашторет, Венера – это плоды одного дерева, только с разными именами. То есть Венера одна, но что-то венерическое есть во всех трёх. К тому же эта богиня давно уже стала всемирной историей и не удивлюсь, если скоро вылетит в тираж.

А мистерии Иштар и Ашторет производятся по сей день. Очень важным является тот факт, что у всех этих богинь любви в багаже имеется знак пентаграммы, то есть пятиконечная звезда.

Вернее, он поначалу был знаком любви, но сказано в Писании, что дьявол – обезьяна Бога. А поскольку никакая обезьяна не может стать Творцом, то она просто ворует и присваивает себе всё, что плохо лежит.

В данном случае очень не повезло пятиконечной звезде. Символ чистой любви, нежных духовных отношений между двумя половинами человечества – пятиконечная звезда вдруг превратилась в обыкновенного рогомёта, особенно если перевернуть её вверх ногами, то есть вверх рожками. Ну что ж, у каждого свой путь, у символов тоже. Причём, мне с богининым праздником исключительно повезло. На такого рода мистерии никто из посторонних никогда не допускался, только Сабациус где-то перед кем-то замолвил за меня нужное словечко, и сам потащил в горы одному ему известными тропами.

Наша дорога кончилась на площади и мы принялись пробираться меж праздно гуляющей толпы поближе к центру, где раздавались звуки бубнов. В центре площади полукругом, лицом к востоку, сидели на земле мужчины в ватных таджикских халатах и монотонно стучали в бубны. Перед ними дервиш в остроконечной шапке и длиннополом халате, согнувшись в поясе, монотонно вращался на месте против часовой стрелки.

Я обратил внимание на ритуальное вращение дервиша потому, что патриарх Никон в семнадцатом веке тоже ввёл в церковный обряд крестный ход вокруг церкви, но противусолонь, то есть, против солнца.

Известно, что против Солнца, против потока времени, против природы и человека настроен идти только проклятый аггел Сатана. Но Никон убедил царя Алексея Михайловича, прозванного Тишайшим, что это-де веление Божие. Вот Русь и хромает с тех времён противусолонь и всё никак не доберётся до ворот земного рая под таинственной, долгожданной, сакральной, необъяснимой вывеской «Коммунизм».

Вероятно, двери заветного рая кто-то спрятал за толпой памятников идолу, взирающему добрыми глазами в завтрашний день и показывающему каменной рукой направление пути – «Вперёд!», то есть «Назад, откуда пришли!». Ведь любой шаг вперёд равносилен двум шагам назад – это ли не знать «русскому» человеку.

Ритм тамбуринов убыстрялся. Убыстрялось и вращение дервиша, причём, он согнулся ещё ниже. Казалось, так быстро вращаться не в человеческих силах. Однако дервиш долго не переставал, будто заведённая игрушка, кружиться на одном месте. Потом всё-таки упал на спину и так застыл. Халат, распахнувшись, обнажил грудь, на которой виднелись причудливые красные и чёрные узоры.

– Это не наколки. Это шрамы, – кивнул Сабациус на лежащего дервиша. – Делается при мистерии посвящения в дервиши. Так что у них так просто монахом не станешь, даже странствующим.

Один из музыкантов поднялся с земли, не прекращая бить в бубен, ступил босыми ногами на лежащего без сознания дервиша, и так же начал кружиться на человеческом теле, не касаясь ногами земли. Внезапно всё кончилось. Танцующий также упал рядом с неприходящим в сознание дервишем. Свалившаяся ниоткуда тишина сначала оглушила, но не продолжалась долго.

Вдруг с разных сторон послышалась музыка, зазвенели бубны, кимвалы, снова зарокотали тамбурины, и в центре площади, словно ниоткуда возникли девушки. Толпа гостей, заполнивших площадь, непроизвольно ахнула. Многие площадные мужчины сладострастно защёлкали языками. А закружившиеся в танце девушки, исполняющие в основном аппетитный танец живота, отдавались звукам музыки всей душой, но, может быть, немножко и телом.

– Это баядерки, – пояснил Сабациус. – Ах, женщины! Они также замысловаты, прекрасны, изысканы и удивительны, как наши самые извращённые мысли о них. Ты меня понимаешь? Если какая понравится, то можешь прямо здесь на площади, даже уходить никуда не понадобится. Они будут благодарны, потому что только сегодня и только здесь всё можно. При этом нужна самая малость – обязательное согласие женщины.

– Вот ещё! – фыркнул я.

В ответ на «стыдливое фэ», спутник мой разразился заразительным хохотом. Даже шляпа из рогатого бычьего черепа съехала ему на затылок. Признаться, я и сам прыснул в кулак, так как смех Сабациуса оказался заразителен до умопомрачения.

– Ах, я и забыл, – прокашлял он, утирая слёзы, – забыл, что в вашем государстве ни секса, ни любви не существовало вообще, что детей регулярно приносят аисты, а тех, кого забыли принести, находят в капусте. И что, подобная быдловатость продолжается до сих пор?

– Сейчас, вроде бы, полегче стало, – отмахнулся я от пересмешника. – Даже девочки у нас тоже вдоль дорог водятся. Но чтобы вульвы зубастые!.. Хотя… хотя наши тоже скоро до этого докатятся, ведь в России любят всё забугорное: мысли, чувства, сленг, рекламу, секс и даже политические указания хозяев.

– Не надо передо мной над Россией зубоскалить! – вдруг огрызнулся Сабациус. – Я сам родом из Гипербореи. Смекаешь? Так что у каждого времени свои причуды. Здесь – зубы, у вас – болезни. И не только сексуальные. Можно пожалеть любого и сразу всех ваших дермократов, танцующих под сифилитичные дудочки прокажённого масонства. Разве не так? Но заметь, Лейба Бронштейн живее даже Ульянова-Бланка! Так что добром они власть не оставят.

– Так, – я даже открыл рот. – Но откуда тебе стало известно…

– От верблюда, – оборвал меня собеседник. – Я, вишь ли, не лезу к управлению государством, потому что пока не превратился в кухарку и не болею снобизмом, а вот на Проповеднической ниве подрабатывать не отказываюсь. Может быть, и с тобой только ради этого валандаюсь. К сожалению, нас мало, но нужны мы пока что земле грешной, ибо не я то кто?!

Вот и подумай: Россия сейчас гибнет, задыхается от наглости американской налоговой политики и от политически наглых налогов, от узаконенного беззакония и прочей шелухи. Скоро, очень скоро у вас назначат налоги на воздух. И так же скоро в Москве исчезнут все старики, инвалиды и даже пока ещё честные философы, поэты, музыканты, художники, писатели. В лучшем случае всех станут отправлять для смиреной кончины за сто первый километр в резервацию, предназначенную для чем-то ещё недовольных, хотя обозначат всё переселением, скажем, в прекрасные таун-хаусы. А в таком таун-хаусе даже скотину зимой не держат, чтобы не подохла.

Против такого афронта мне возразить было нечего. Тем более, дела правящих миром были известны всем. Ещё Иисус Христос сказал: «судите Меня по делам Моим». Только как это я сам недопёр? Нокомильфо. Ну, да ладно. Посмотрим, что день грядущий нам готовит.

Девушки в это время не прекращали танцевать, обернувшись спинами к центру круга, где стояли ещё пять танцовщиц тоже спинами друг к другу. А на тесном пятачке, в центре танцующих, скрывалась последняя из полуодетых девиц. Её за телами остальных было не особо видно. Вернее, видно, только разглядеть нельзя. Угадывалась мощная дама в кисейных одеждах и всё. Она, кстати, и вызвала всеобщее внимание собравшихся. Многие из мужчин откровенно показывали на прячущуюся за телами подруг женщину и оживлённо обменивались по ходу мудрыми досужими мыслями.

Барабанная дробь учащалась, девушки вовсю танцевали на животах, то есть увлеклись танцами живота и увлекали за собой зрителя. Вероятно, это было начало той самой мистерии, о которой рассказывал мой гид, куда-то в одно мгновенье испарившийся. Обаятельные, совсем не грубые движения девушек, разносившийся от них по площади запах лаванды, мускуса и ландыша кружили голову собравшимся мужчинам.

Правда, среди гостей были и женщины, но те, как правило, уже не нуждались в покровителе и с деланной беспечностью смотрели на соблазнительные танцы девушек. Наблюдать со стороны поведение присутствующих дам, таких же баядерок, только на разных уровнях, оказалось для меня занятием более чем любопытным.

Тут-то я понял, что такое истинно сексуальный танец, который с экрана телевизора или с театральной сцены влияет на человека так же, как северный полюс на африканского слона. А здесь было нечто другое. Танцовщицы скользили рядом в нескольких метрах, до любой из них можно было дотронуться, ощутить тепло, скользящий по вашей фигуре взгляд блестящих глаз, запах женского тела и тут же… нет. Это, пожалуй, уже лишнее. На секунду толпа баядерок, продолжая кружиться в ритме, молниеносно скучковалась, потом распалась, разлетелась в стороны, оставив в центре тех же пятерых, за которыми ещё пряталась та – самая последняя танцовщица.

Толпа зрителей раздвинулась и от ворот скального замка к площади двое мужчин в чёрных как смоль длинных балахонах и красных тюрбанах повели белого жеребца. За красными кушаками у мужчин торчали ятаганы с золотыми рукоятями, инкрустированными драгоценными камнями. Они подвели коня к ожидавшим в центре площади девушкам, и узду приняла та толстенькая, что до сих пор пряталась в самом центре за спинами своих подруг. На голове у неё сверкала золотая диадема, украшенная не только каменьями, но и живыми розами. Новая волна мускусного запаха прокатилась над площадью.

Конь заржал, хотел, видимо, встать на дыбы, показать норов, только почему-то передумал и позволил взять себя под узду толстой танцовщице. Переступая с ноги на ногу, конь всё-таки издавал встревоженный храп, потому как не привык к близкому соседству женщин, тем более, к неожиданному запаху женских тел. А эта танцовщица схватила узду мощной рукой, так что такой силе мог бы позавидовать любой присутствующий мужчина.

Газо-розовый шлейф, покрывавший плечи красавицы, упал под ноги коня, обнажив её упитанное тело, больше почти ничем не прикрытое. Женщина что-то говорила скакуну прямо в ухо. Он, ещё недоверчиво косил на даму кровавым глазом, но уже не храпел так встревожено, хотя по напряжённому крупу у него иногда проскакивала мелкая дрожь, видная невооружённым глазом.

Четыре помощницы, подступившие с разных сторон, неожиданно накинулись на скакуна и голыми руками начали впиваться в конячью шкуру. Вероятно, у каждого животного на земле имеются нервные болевые точки: конь задёргался, встал, наконец, на дыбы, заржал, вернее, захрипел каким-то испуганным предсмертным ржанием, надеясь, что женщины сжалятся над ним. Но обычно женщины, почуяв запах добычи, не выпускают эту добычу из рук, как бы она ни билась, ни умоляла о пощаде, на то они и женщины. Недаром руки девушек умело мелькают в воздухе, как взмахи лебединых крыльев!

Девицы действительно знали своё дело, и буквально через несколько секунд жеребец упал сначала на колени, потом завалился набок и забился в предсмертных судорогах, успев ещё раз подать голос напоследок. Но это был уже не голос коня, а хрип обессиленного животного.

С губ его сорвался крупный клочок кровавой пены и попал обнажённой толстушке как раз пониже живота. Толпа восторженно завопила, ведь такое откровение можно увидеть лишь однажды, а мясистая мощнецкая дама принялась растирать между ног конскую слюну.

– Сейчас ожидается незабываемое представление, – невозмутимо произнёс проявившийся рядом Сабациус.

Надо же, он ещё здесь и никуда исчезать не собирался, а я, глазея на баядерок, чуть не забыл про своего спутника. Во всяком случае, он обещался до темноты быть со мной. Мало ли что. И вообще, как я обойдусь без экскурсовода в неизвестном мне царстве, да ещё на мистическом празднике любви? Здесь, конечно, интересно, но навряд ли я останусь на ночь. Хорошенького понемножку.

Тем временем девицы совсем по-деловому завалили уморённого коня на спину, вогнав по бокам в землю деревянные подпорки, и принялись свеженькому покойничку массировать живот.

– Боже! Они же!..

– Правильно, – откликнулся тут же пока ещё не исчезнувший никуда Сабациус. – Они обнажают конский фаллос.

– Но зачем? – чуть не поперхнулся я. – Не собираются же они отрезать достопримечательность коня на шашлык?

– Может быть, кто знает, – в голосе моего спутника просочилась ядовитая усмешка. – Когда женщина свирепеет от запаха дичи, она способна на очень многое.

– Хочешь сказать, «коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт»? – подсказал я.

– Именно так, – кивнул Сабациус. – Мне ли не знать повадки женщин! Но во всех странах и во все века встречается одно и то же.

А девушки старались вовсю, более того, трудились со знанием дела. Конский фаллос обнажился в довольно-таки эррекционном состоянии, поскольку жизненные реликтовые силы ещё оставались в лошадином теле.

– Женщина, державшая до сих пор жеребца за узду, бросила её и, поддерживаемая под локти подругами, принялась взбираться на вершину фаллоса.

– Она некрофилка что ли? – фыркнул я. – Всё равно ничего не получится, не тот размер.

– Не получится? – хохотнул Сабациус. – Ещё как получится! Это наша королева. Королева сексуальной любви! Варги!! – заорал он что есть силы.

– Варги!! – повторила за ним толпа.

И под народные ободряющие возгласы королева занялась сексом… с мёртвым конём. Я в растерянности стоял, не зная даже как реагировать и надо ли? Просто происходящее пока не укладывалось в голове! Видок у меня, видимо, был ещё тот, потому что Сабациус весело ткнул меня кулаком в бок:

– Согласись, нигде такого не увидишь!

– Ага. И не услышишь, – кисло улыбнулся я. – Неужели мне нечего было показать здесь, кроме этого занимательного циркового номера? Но такое, ни в каком цирке, пожалуй, не увидишь. Это уж точно.

– Вот и неправда, – хохотнул Сабациус. – Подобные мистерии по сегодняшний день случаются во многих странах, тем более в Индии. Только об этом не вопят риторики с глашатайских трибун и не трубят герольды на перекрёстках дорог. А этот монастырь всё-таки одно из давнишних мистических пятен земли. Нам по воле Божьей отступать некуда.

– Так уж и по воле Божьей? – опять скуксился я. – Любая любовь: физическая, платоническая, моральная, сексуальная – это Божье Таинство, о котором не следует вопить любому и каждому, то есть, не мечите бисер перед свиньями, иначе сами в свинью превратитесь. Если я не прав, то покажите мне хотя бы одного вопящего о любви, который станет утверждать, что познал любовь! Нет таких и не будет, потому что «…о любви лишь думают украдкой, а глаза, как яхонты горят». И это сказал человек, до глубины испробовавший всяческих любовных страстей, а за одно и ненависти людской.

Сабациус на мой выпад отвечать не стал, а, может быть, ему просто нечего было ответить, кто знает.

Меж тем королева, надсадно и сладострастно охая, закончила публичное представление. Баядерки унесли её на руках в замок. В центре площади остались только четыре исполнительницы предсмертного танца белого жеребца. К барабанному бою присоединилось пронзительные звуки флейт и несколько аккордов на струнных инструментах, что придавало музыке непередаваемую пикантность.

Танцевальный девичий квартет разошёлся вовсю, не позволяя остынуть уважаемой публике. Одна из баядерок оказалась рядом и ловко накинула мне на шею кисейный голубой шарфик. Я интуитивно дёрнулся, предчувствуя последствия настигшие бедного жеребца, но Сабациус тут же разъяснил ситуацию. Его голос звучал восторженно, даже торжественно:

– Вы действительно любимец Всевышнего. Вас выбрала Иштар – настоящая богиня любви. Никогда бы не сказал, что выберут именно вас! Только делайте всё, как надо.

– А как надо?

– Скидывайте немедленно своё тряпьё, – принялся командовать мой спутник. – Оставьте только шарфик, накинутый вам на шею. При его помощи вы должны взобраться на один из каменных фаллосов. Это дорога к одному из самых любопытных испытаний, через которые каждый человек проходит лишь раз в жизни. Вам просто повезло, что я рядом!

Так вот. В состязании участвуют четверо. Если выбран будет кто-то из ваших конкурентов, по верёвке спуститесь вниз, получите миртовый венок, знак благодарности, почёт, уважение и всё. Но если попадёте в избранники, – с этими словами Сабациус вознёс ладони к небу и сладострастно причмокнул, – если попадёте в избранники, тогда перед вами откроется дорога стать настоящим защитником.

– Чьим?

– Молчи и слушай, – огрызнулся Сабациус. – Иштар недаром считается богиней любви. Это целое искусство. Ему в храмах обучаются гетеры с самых, что ни на есть юных лет, и девочка, овладевшая сексуальным, а заодно и любовным искусством виртуозно, получает власть, существенную власть в этом мире. Да и не только в этом, уж поверьте мне.

А богиня на то и богиня, чтобы не быть ученицей. Она сможет привлечь ваше внимание совсем незначительным касанием пальчиков, мимолётным взглядом, вызвать, наконец, жуткую удушающую ревность. Но что все эти непомерные чувства? Принесут ли они душе успокоение?

– При чём здесь моя душа? – я также огрызнулся, поскольку мой гид иногда затрагивал вещи недопустимые, по крайней мере, для его профессии.

– При том, что я напрямую с ней разговариваю, – парировал Сабациус. – В вашем мире очень мало знают о любви, а в западных странах – и подавно. Это чувство может стать необъяснимой мукой, дурью, сумасшествием – чем угодно, если замыкается только на физиологических ощущениях, если духовное начало ваше бездействует, а также бездействует внутренний орган любви. Вы никогда, повторяю, никогда не слушайте холодного разума в момент общения с богиней, иначе будете жалеть потом всю оставшуюся жизнь. Слушайте только интуицию. Это чувство не подводило ещё ни одного сапиенса.

– Но что я должен чувствовать к незнакомой девчонке? Пусть она хоть трижды красива и обаятельна, но не сможет заставить меня валяться у ног просто оттого, что она, какая-то ваша богиня! К тому же у меня есть уже богиня в человеческом облике и это место попросту занято. Вопросы есть? Не примется же ваша богиня укрощать меня по примеру здешних баядерок?! Или такие любовные страсти у вас в порядке вещей?

– Послушай! – повысил голос Сабациус. – Делай пока, что говорят, рассуждать сейчас, нет времени! Нет, понимаешь?! Все нужные и не очень соображения будут потом, если захочешь. А сейчас ты просто должен, даже обязан послушаться и выполнить то, что услышишь. Мужчина ты или сарафанная спорщица из дискуссионного клуба суфражисток в конце-то концов?

Сабациус говорил о будущем моём поведении тоном, не требующим возражений. Как будто я в жизни только тем и занимался, что по фаллосам шастал, поэтому у меня возникло естественное скромное возражение:

– Я вообще-то не обезьяна. Может быть, для обезьяны легко взобраться хоть на пальму, хоть на фаллос, только я ещё не хвостатый, то есть уже не хвостатый.

– Как знаешь. Тебе выбирать, – пожал плечами мой гид. – Не забудь только, что девушки, эти монастырские вакханки, за несколько секунд умертвили коня. Без оружия. Одними ласковыми пальчиками!

– Ага. Бабы только на это и способны. Этим хочешь запугать? – проворчал я. – И здесь, похоже, процветает добровольно-принудительная совдепия полным ходом: не можешь – научим, не хочешь – заставим!

– Всё, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдёшь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости, – так сказал Екклесиаст.

– Что?! И здесь он?

– А как же, – хмыкнул Сабациус. – Нет у мудрости границ, она будет жить с нами от века и до века.

– Ну, хорошо, – засомневался я. – Только как же мне взобраться на эту каменную глыбу? Высота тут похлеще любого московского билдинга будет – этажей тридцать, если не больше. Причём, альпинизмом, к сожалению, никогда не занимался, хотя случалось забираться по отвесным стенам.

Я подошёл к базальтовому изваянию, прикоснулся ладонью к его шершавой поверхности. Камень был горячий! Возникло чувство, будто я потрогал что-то живое, но не своё. А, может, ошибаюсь? Вдруг в Багдадской глубинке мне уже воздвигли памятник, то есть не совсем мне, а только определённой части моего тела?! Ведь королева любви именно эту часть моего тела возжаждала получить. Над этим будет время поразмыслить.

– Счастье не достигается просто так, – заметил Сабациус. – Для этого и потрудиться не грех. Тем более, выбор никогда не падает на какого-то недостойного, хоть это учти. Не знаю, правда, какими путями отбираются особи нашей части человечества, но, думаю, в таких делах женщины лучше разбираются, чем мужчины. Вон кто-то из избранных уже полез. Делай и ты так же, – мой собеседник показал на один из соседних исторических памятников.

На каменный высоченный фаллос уже принялся забираться обнажённый негр. Что говорить, спортивная мускулистая фигура выращена негром не за один год упорной гимнастики. Недаром он был одним из избранных! Может быть, даже киношный Шварценеггер этому шоколадному претенденту на любовь Иштар в подмётки не годился.

Крепким кисейным шарфиком он охватил каменную толщину фаллоса и с помощью доски, служившей опорой между телом мужчины и камнем, стал подниматься вверх. Зрелище было занятное, особенно стоило обратить внимание на то, как он пользовался доской-подпоркой.

Я не слишком долго наблюдал за своими партнёрами, то есть противниками. Да и некогда было. Сопровождаемый экскурсоводом, я подошёл к каменному колосу, которому предстояло стать либо моей победой, либо беспамятным поражением в фаллическом многоборье. А что, звучит! Может быть, мне предстоит стать основоположником международных соревнований по взбирательству на фаллос?!

Сабациус упомянул вскользь, что не всем и не каждому бывает предоставлен такой выбор, но человек всегда должен решать сам, способен ли он?! А если я погибну здесь, как же я – физический, оставшийся там, в православном храме, – буду существовать в своём мире? Без души что ли?

Глава 7

Как бы ни объяснили этот факт, но духи, как правило, выступают в животной форме, – вспомнилось чьё-то философствование. Волна уныния на миг захлестнула, подкатила к горлу. К счастью, удалось быстренько от неё избавиться. Что мне терять? Ведь я по Зодиаку – Лев! И всегда жил львиным законом: либо всё – либо ничего. Так за чем же дело стало? Возможно, и в фаллических соревнованиях есть свой сакральный смысл. Иначе во всех Азиях давно перестали бы поклоняться этому каменному изваянию.

– Слушай, Сабациус. А эта Иштар из нас четверых одного выберет или только на каменный фаллос взобраться необходимо, чтобы очередь занять в спальню? – спросил я.

– Ты, похоже, в очередях стоять не привык и на групповуху не согласен? – нахально усмехнулся мой собеседник. – Будь уверен, богиня своим вниманием никого не оставит.

– Видишь ли, – во мне забурлило и запузырилось брезгливое возражение. – Я, между прочим, – Лев по Зодиаку. Так вот, Львы объедками не питаются. Огрызки только шакалы подбирают.

Сабациус опять усмехнулся, но уважительно, как показалось, взглянул на меня, идущего на смерть и постарался объяснить мне дальнейшую программу мистерии любви:

– Из вас четверых выбран будет один. Дорога откроется только одному, ты увидишь эту дорогу. Тогда выбранный должен ударить в гонг, висящий наверху. А царице обязательно надо сказать: «Я тот, кого Инана, царица неба и земли, выбрала в возлюбленные супруги».[57] Не забудь это! И молитву наверху произнести не забудь.

– Какую?

– Вот ещё, – уколол он меня. – Ты, любезный, совсем забыл тропарь Богородице: «Царице моя, Преблагая, Надеждо моя, Богородице…»?

– Я-то не забыл, но откуда…

– От верблюда, – снова перебил меня Сабациус.

Потом он обошёл вокруг фаллоса, таща за собой кисейную петлю, уже привязанную к кисти моей левой руки. Когда он привязал тонкую удавку к правой руке, путь назад был отрезан напрочь. Между моей грудью и камнем он воткнул такую же, как у негра, деревянную дощечку.

Естественно, у меня ничего поначалу не получилось. Но после короткого инструктажа всё, вроде бы, пошло как по маслу. Почему как? – спросите вы. Потому что и сейчас не знаю, КАК это получилось. Ведь я – профессиональная неумеха лазанья по фаллосам – сумел всё же вскарабкаться на вершину. Здесь дул тёплый ветерок, бриз, можно сказать, если бы рядом была хоть какая-нибудь лужа поавторитетнее реки, протекающей снизу.

С высоты народ, собравшийся в долине, казался термитным стадом, копошащимся где-то там, далеко, чужим и смешным. Надо же, точно стадо! Все ползали, шевелились, иногда останавливались, скучивались в кучки, глазели на нас и, видимо, разыгрывали меж собой малоазийскую «тотошку» или же перемывали кости каждому из четверых участников.

Три моих конкурента молились каждый на свой лад, а что мне, православному, делать? В этом царстве молятся совсем не тем богам и не так, как в православных царствах, здесь даже о христианстве, наверное, ещё не слыхали. Тут же я вспомнил напутствие своего гида, который в отличие от меня, такого хорошего, верного и православного, не забыл напомнить об обязательной молитве Богородице. Он молится неизвестно кому, то есть язычник, но помнит о моей обязательной молитве, а я, такой праведный, совсем забыл! Конечно же, наверху я ударил в гонг и прочитал тропарь Богородице. Ведь недаром говорится там: «… зриши мою беду, зриши мою скорбь, помози ми, яко немощну, окорми мя, яко странна…».

Это просьба к Богородице Одигитрии, чтобы научила дурака: что делать и как, потому что самому из этого зазеркального мира мне навряд ли удастся выбраться.

Но тут образ моей давнишней избранницы, моей нежной неженки, моей ненаглядной и единственной возник пред затуманенным взором. Причём, образ так ясно проступил на скальных кручах, обступивших монастырскую долину, что мне стало жутко.

Что ж это я? К кому в женихи ломлюсь, когда есть уже невеста?! Зачем лез сюда, козёл вонючий? Я ругал себя последними словами, но дело сделано. Всё же, как говорится в одной еврейской пословице: из каждого безвыходного положения есть, как минимум, два выхода. Эх, где наша не пропадала!

– Господи! Любовь – сильнее смерти! Да будет воля Твоя! – вот и вся молитва, получившаяся у меня.

Эту, сочинённую наспех молитву, я выкрикнул с таким апломбом, что копошащийся внизу народ услышал. Многие почему-то стали тыкать в мою сторону указующими перстами, мол, поглядите-ка! Почему же люди внизу показывают на меня пальцами?

И словно ответ откуда-то, в голове пронеслось: ВЫБОР! ЭТО ТВОЙ ВЫБОР!

Вдруг все восемь этажей ступенчатой башни, стоящей на вершине замкового утёса, вспыхнули ярким светом. Это тем более стало заметно, потому что день уже клонился к вечеру. Из последнего восьмого этажа в сторону в сторону фаллоской площади протянулась светящаяся дорожка. Эта дорожка всё сильнее проявлялась в сгущающихся сумерках, то есть на глазах материализовывалась, и – о Боже! – пробежала над головами празднующих прямо к моему каменному пьедесталу.

В том мире, где я до этого жил, мне такого подножия к памятнику только и не хватало!

– Да будет воля Твоя! – ещё раз подстраховался я и ступил на дорожку. Толпа внизу дружно взвыла:

– Варги! Варги! Иак’хус! Иак’хус! – раздались крики менад и вакханок.

Великолепный праздник жизни![58]

Ого! Эти крики относятся уже непосредственно ко мне, а не к королеве. Заслужить народного поклонения – тоже что-то значит. Ведь недаром же говорится: ежели ты русский и ежели смог доставить радость хоть одному человеку в этом мире, то уже жизнь не зря прожил!

Светящаяся дорожка оказалась упругой, но прочной. Поддаваясь охватившему меня весёлому бесшабашному настроению, я даже подпрыгнул на воздушном покрове дорожки. Ничего. Не развалилась. Не распалась на куски. Значит, оставался один путь, одна дорога.

– Однако, путь наш во мраке!.. – прикрылся я избитой потасканной фразой, и отправился, рассекая плечом сгущающиеся сумерки, туда, на восьмой этаж. Что будет? чем сердце успокоится? – для меня было загадкой. Впрочем, не настолько уж неразрешимой. Не думаю, чтобы зазеркальная богиня устроила в мою честь какую-нибудь своеобразную мистерию. Что боги, что человеки из других стран и миров всегда пользовались подвернувшимся физиологическим материалом только как жертвой для свершения обряда.

Но богиня Иштар, выбрав меня заочно, забыла спросить, а соглашусь ли я на мистерию? Нужна ли мне эта мистерия, чтобы стать Проповедником и стану ли я проповедовать настоящую любовь среди называющих любовью обычное сексуальное вожделение?

Весь восьмой этаж этой то ли колокольни, то ли башни опоясывала широкая балконная балюстрада. Такое бывает разве что на маяках, помогающих выбраться кораблям из морских хищных лап в непроглядной темноте. Я спрыгнул на площадку и, не скрывая любопытства, первым делом заглянул в окно. Вернее, окно напоминало собой стеклянную витрину какого-нибудь современного «шопа», а не обычное окно жилого помещения.

Мне стало даже как-то весело от такой показной помпезности. Но с другой стороны, если Иштар любит светлые помещения, пронзённые до самых глубоких глубин солнечными лучами, что же в этом плохого? И стеклянная стена вовсе невидна снизу, как ни присматривайся. Мешает широкая балюстрада и высокие непрозрачные перила. А птицы… птицы, конечно, сюда заглядывают, если им интересно, только вряд ли.

Меж тем помещение было не просто интересным по убранству, интерьеру и прочим мелочам, а даже снаружи чувствовалось, что здесь проживает настоящая женщина! Хотя я и сам не смог бы сейчас сказать, как должна выглядеть настоящая женщина.

Ах, как внутри было уютно! Посреди святилища богини, которое я бы назвал светёлкой, несмотря на объёмы, стоял круглый стол из чистого золота, поэтому он был без скатерти. Зато уставленный множеством вазонов с виноградом, фруктами и кувшинов с вином, среди которых лежали батистовые белоснежные салфетки. По стенам круглой комнаты разместилось между старинных картин и гобеленов множество канделябров, поэтому свечи старались вовсю, озаряя ярким светом всё помещение. Но, казалось, будто сам воздух здесь светился в дополнение к свечам, и это выглядело очень необычно, хотя ничего неожиданного не может быть в алькове самой Иштар.

Я вошёл внутрь. В портике под балдахином стояла кровать внушительных размеров. Покрывало на ней было изумрудного цвета, как и занавеси светёлки. На разгуляйной кровати сверху было набросано множество думок такого же изумрудного цвета. От этого цвета спаслись только парочка полосатых канапе, приютившихся возле противоположной стены, да ещё в такую же разноцветную полоску пара пуфиков возле огромного зеркала.

– Да уж, траходром в полном порядке, – хамовато проворчал я.

– Моё имя Инана, пришедшая из храма, – раздался голос сзади.

Резко оглянувшись, совсем недалеко, почти рядом, я увидел неизвестно откуда свалившуюся в комнату свиданий девушку. Неизвестную… девушку…

Господи! Да ведь это же моя лапушка! моя возлюбленная! единственная! ненаглядная! Она здесь?! Но откуда?! Этого просто не может быть, потому что не может быть никогда!

Я кинулся к ней, как сойка влюблённая, ничего не соображая, да и не желая соображать в этот миг. Растерянный, удивлённый, потерянный, даже испуганный… да уж, чего только не приснится… Но ведь это же никакой не сон!!!

– Моё имя Инана, – повторила она механически, – пришедшая из храма порадовать сердце твоё.

– Девочка моя! Лапушка моя нежная! – воскликнул я и хотел было облапать «мою-мою», но вдруг заметил, что она какая-то не такая и совсем не моя!

Нет! Такая, как всегда, но в то же время полумёртвая, полуживая, смотрящая сквозь меня стеклянными глазами во что-то запредельное, зазеркальное, нездешнее. Да! Это было тело моей возлюбленной! Глядя на неё, я забывал всё на свете, словно чумная потеря сознания преследовала меня, но… но всё случилось когда-то и не в этой жизни, не здесь, и, может быть, даже не со мной. Потому что я, по сути, умер, и находился в гробу посредине церкви, дожидаясь отпевания там, в Арбатско-Иерусалимском подворье. И всё же сейчас не там я, а здесь! Только она совсем не та. Тут же вспомнилась египетская танцовщица, которая тоже как две капли воды походила на мою возлюбленную. Но та была не до такой степени похожа на…

– Моё имя Инана, приходящая из храма, порадовать сердце твоё. На своём священном ложе я готова сблизиться с тобой, – повторила она.

Нет, не она!

Даже голос – будто магнитофонная запись.

– Инана – это что, твоё здешнее прозвище?! – не преминул я поддеть свою любимую. – Или, как модно сейчас выражаться, погоняло?

Казалось, мою девушку, которую я знал, как свои пять пальцев, на любимом теле которой мог с закрытыми глазами найти губами все родинки, разнюхать все запахи тела, которые никак нельзя подделать – всё это заменили на что-то механическое, искусственное! Будто какой-то клон пытался предстать предо мной в виде моей любимой!

– Ну, блин! – выругался я. – Не было печали!

Так. Ладно. Что же делать? Стоп. Ведь я что-то должен ей ответить. Ага. Точно. Сабациус говорил. Как же там?..

– Я тот, которого Инана, царица неба и земли, выбрала в возлюбленные супруги, – выпалил я на одном дыхании.

Лицо моей Лапушки тут же ожило, глаза вполне осмысленно оглядели комнату свиданий, потом задержались на мне. Нет, правда! Даже не верилось как-то, но достаточно было взглянуть ей в глаза, чтобы понять – это действительно моя наречённая, моя ненаглядная. Ожившая! Сейчас она выглядела точно так же, когда мы ездили к ней на родину, в Тюмень. Собственно, в этот сибирский город я согласился поехать хотя бы потому, что Тюмень издревле считалась столицей нефтяников, но… но это всё было давно и не здесь, не в этом мире, а в каком-то забытом прошлом! И слова, и взгляды, и движения рук были тогда у моей любимой совсем не такие!

Видимо не бывает на свете одинаковых глаз, как не бывает одинаковых отпечатков пальцев. Стоит внимательно посмотреть в глаза, чтобы увидеть там собственное отражение. Можно даже увидеть отражение памяти, ведь она никогда не умирает. И увидишь, если это действительно глаза твоей любимой. Я заглянул в их глубину, как Нарцисс заглядывал в ручей и тот спросил меня:

– Ты так внимательно разглядываешь мои чистые струи, и, кажется, готов заглянуть на самое дно?

– Какое безумно красивоё моё отражение в твоей глубине, – тут же ответил я. – Просто налюбоваться невозможно! Ведь я ослепительно красив, не так ли?

– Странно, – ответила мне глубина девичьих глаз. – Странно, я никогда не замечала твоей красоты и думала, что, заглядывая мне в самую глубокую глубину, ты любуешься моей истинной красотой. Ведь я красива, не правда ли?

Вот что увидел я в её глазах! А моя нездешняя Лапушка так никогда не сказала бы! Здешняя наречённая подошла ко мне, ответно заглянула в мои растерянные глаза:

– Это ты? Я думала, ты мне снишься.

Длинная блузка или просто короткое платье из тончайшего шёлка скреплено было на плечах золотыми застёжками. Прямо как чёрный балахон Сабациуса! А, может, в его команде все так одеваются? На ногах моей возлюбленной красовались соломенные, но отороченные со всех сторон мехом диковинные тапочки, а не сандалии с длинными ремешками.

– Мне показалось, – повторила она, – это сон. Правда такие сны называют вещими, разве может быть такое?

– Ещё как может. Похоже, я и сам себе снюсь, – отметил я. – Снюсь вместе с тобой, между прочим. Остаётся разузнать, какими судьбами тебя в школу греческих гетерочек занесло? Никогда бы не подумал, что мне очередь к твоей постели занимать придётся. В полиандрию[59] можешь поиграть с кем-нибудь другим. Или многомужество сейчас входит в моду, муж мужем, а второй, третий и четвёртый нужен? Да пятый тоже не помешает.

Меня, признаться, куда-то понесло. И это вместо того, чтобы обрадоваться знаку судьбы – ведь недаром она свела нас! Господи! Что это у меня с губ мерзость срывается? Не напрасно же говорят, что язык твой – враг твой. Надо ж было ляпнуть такое. Настоящие кухонные разборки, приводящие к настоящему совейскому кухонному боксу. Признайся, неужели ты пришёл сюда ссориться из-за каких-то там личных неаппетитных проблем? Или решил свалить на девушку всю свою вину, ведь я сам согласился быть любовником Иштар! Никто, даже Сабациус меня не понуждал. Хотя…

– Что?! – зло прищурившись, тут же откликнулась она. – А на ком это ты жениться здесь собрался, когда уже давно моим женихом считаешься? Или просто считаешься? Или гарем собираешь? Я, может быть, и согласилась бы на твоё многожёнство, имей ты за душой хотя бы, на что жён содержать будешь, не говоря уже об остальном прочем. Ведь, если ты на мне женишься и появится ребёнок, то ему придётся ходить по вагонам метро и побираться, ведь так? А на твой писательский гонорар сейчас не проживёшь. Во всяком случае, в проданной и разграбленной России. Или я не права?

Она повернулась ко мне спиной и застыла будто, но обнажённые плечи под тонкой шёлковой блузкой обиженно подрагивали. Надо же, вспомнила нашу респектабельную нескладёху с деньгами, по которой проходит каждый второй россиянин. Только такие бытовые сцены одних разводят навсегда, других наоборот, сводят, и каждый старается помочь своей половине. Таких очень мало, но всё-таки ещё встречаются.

Неужели же судьба подготовила для каждого человека испытание в нашем необъятном и любимом болоте? Об этом думать пока не хотелось. Сон ведь! Тем более Пасхальный! Но, если мне всё так безумно по-настоящему снится, то почему эти испытания не проходят, не забываются, как та встреча с Екклесиастом на Дорогомиловской заставе?!

Может быть, мой сон не такой уж Пасхальный? И сон ли это? Разве могло со мной случиться то, что случилось? Ведь все путешествия по Зазеркалью и уговоры согласиться на роль Екклесиаста – есть нечто запредельное, ничуть не похожее на действительность. Да, не похожее. А так ли всё очень не похоже? Смотря, с какой стороны взглянуть, и под каким ракурсом.

Только ругаться с любимой – моя она или не моя – всё равно не надо. Любой из живых может подарить боль другим, а вот радость – не каждый! Причём, ссора обязательно возвращается к тебе же сгустком отрицательной энергии, отнимающим всю положительную.

Я подобрался сзади, осторожно обхватил её за женские по-дурацки обиженные плечи и попытался зализать нанесённую мной незаслуженную рану.

– Лапушка моя, всё это нам только снится. Обоим. Я так ждал нашей встречи! И недаром нас столкнули прямо в метро, в толпе, то есть сразу испытание – тот ли? та ли? Мы же поняли это. Что сделать, чтобы ты забыла мои глупые сегодняшние выступления? Прости меня, Неженка моя нежная.

Я вкрадчивым, но ненавязчивым шёпотом принялся читать ей последнее, написанное именно для неё стихотворение. Ведь чем поэт может обрадовать свою половинку, как не частью души, принесённой в жертву на алтарь любви, не терпящий лжи:

Кружится зима снежная.

Неженка моя нежная,

ты ответь-скажи, где ж они,

ласковые дни в пламени

взгляда твоего нежного

и совсем чуть-чуть грешного.

Обожать тебя, Неженка,

и в твоих руках нежиться —

это ли не суть главная

в суетной мирской гавани?

Только ты скажи, Нежная,

можно я тебя бережно

пронесу сквозь вьюг множество

на руках своих… можно ли?

Эти к месту сорвавшиеся строки спасли меня. Лапушка моя снова повернулась ко мне, обняла, заглянула в глаза. Вот теперь это была настоящая моя Ксюша. Правда, теперь у неё было совсем другое имя, а то, которое дали ей родители, она, наверное, уже не помнит, ведь должность богини ко многому обязывает. И, может быть, второе «Я» той земной Ксении вырастает именно здесь под именем Инана.

– Конечно можно, – прощебетала она, отвечая на стихотворение. – Что мне с тобой делать? Ты даже прощения попросить не можешь, как следует. Всё у тебя не так получается. Ничего не придумывай, никаких глупостей. Слушай сердце своё, оно и только оно никогда не обманет. Ведь я же тебя никогда не обманываю! Значит, нам не просто так устроили встречи в том и этом мире. Ты не думал, что мы, наверное, просто созданы друг для друга?

– Да… Уже не раз…, – но дурацкие мои возражения сгорели в ласковом восхитительном поцелуе и спасли язык мой от обрезания.

– Лапушка моя!..

Вероятно, где-то в человеке существуют невидимые крепкие нити судьбы, которыми она связывает, как паутиной. До этого держит на каком-то недопустимом, неотпускаемом расстоянии, потом опутывает, душит, не давая свободы ни на шаг, ни на миг. Да и зачем она нужна, свобода? Только почувствуешь какую-то победу, тут же приходит конец твоему увлечению. И снова ураганным свистом настигает понятие потерянности, недосягаемости той, единственной, непредсказуемой, непостижимой… вернётся ли? нужен ли я? неужели интересно играть, как пушистой ленивой кошке с пытающимся убежать мышонком?

Ведь в той же небезызвестной греческой школе юных гетерочек учат приманивать мужчин – для этого все средства хороши. Сначала нужно показать себя слабой и беззащитной, чтобы у цели соблазна появилось непредсказуемое мужество, уверенность выступить щитом, оберегом берегини домашнего очага. А чтобы не сбежал, необходимо устраивать временные каникулы, мол, жди меня и я вернусь… может быть… только очень жди.

Если игра обустроена умело, то мужчина никуда не денется, просто не сможет. Это в театре Кабуки у японцев носит название аяцури, то есть управление кукловода марионеткой. Говорят, японцы тоже знают в этом толк, хотя задолго до них над управлением куклами занимались совсем в других вертепах, а именно в Сибирском царстве Десяти городов, где столицей был древний Аркаим, существовала целая академия кукловодческих наук. Именно оттуда по земным царствам стали расползаться скопированные образцы добрых идолов и кукол чёрной магии. Иногда художники даже забывали, зачем и для чего их племя продолжает от века к веку вырезать из камня или же дерева изображение священного идола. Так было, скажем, на острове Пасхи, в Гималаях, в Африке и Южной Америке.

Но для чего тебе голова, Божий странник? Тебе решать: либо ты явился в этот мир для войны, захвата власти любой ценой, для поклонения деньгам, либо для создания единого целого со своей половиной, для умения дарить радость окружающим и не забывать мать-сыру-землю. Выбор за тобой.

– Лапушка моя…, – эта фраза ещё звучала у меня на губах, но я уже ничего не чувствовал. Нет, чувствовал: запах роз, чудесный запах её тела, который ни с чем больше нельзя перепутать. Мимолётные девичьи пальчики вызывали на поверхности моей соскучившейся без ласки огрубевшей шкуры дикаря электрические искры, разбегающиеся тут же по всему телу кучей рассыпавшихся шариков. И в следующее мгновение шарики вновь собирались в одну точку, принося укол необычайного блаженства.

Я сам не помнил, как оказался с ней прямо посередине обширного спального лежака, но запах её тела заставил мою кровь струиться по артериям с удивительной быстротой. Ах, этот запах! Он сродни тому же, который разносился шлейфом за танцующими на площади гетерами. Мускус с ландышем перемежался с ароматом полевых ромашек, клевера, молодой апрельской травы и заплетался в косичку с гиацинтом, разбавленным розовым маслом. Такого запаха я ещё никогда не встречал в покинутом мною мире и моя Лапушка, если только это действительно она, должна знать удивительный летучий аромат. Хотя откуда? Ведь запах тела никогда не ощущается его носителем. Я и сам не могу определить, как же пахнет моё тело, но моей любимой этот запах нравился. Недаром, когда мы оказались рядом в постели, ноздри её точёного носика затрепетали, как крылья бабочки. Так принюхиваются к окружающему только животные, да ещё непроизвольно это получается у людей.

Она лежала рядом, заложив руки за голову и прикрыв глаза, поэтому автоматически принюхалась: я ли рядом с ней примостился, хотя никого чужого в этом храме любви больше не было.

Я осторожно положил свою ладонь на её округлый животик. Она вздрогнула, но не пошевелилась, ожидая, что же случится дальше. Осторожно проведя рукой выше и, коснувшись кончиками пальцев набухших от возбуждения сосков на обоих тугих холмиках женской груди, я отважился сделать то же самое губами. Почему сразу же не подарил поцелуй соскам, даже не знаю. Наверное, тоже принюхивался.

Но запах оказался мне знаком, хотя и многажды усилен всякими добавлениями других ароматов. Только это создавало ещё более дурманящий запах телу моей возлюбленной, от которого непроизвольно кружилась голова.

Уже не слишком контролируя себя, я принялся покрывать поцелуями её шею, губы, глаза. А когда чуть-чуть надкусил мочку уха, моя Единственная вздрогнула всем телом и выдохнула еле слышный стон, какой приходит к женщине только с изнеможением. Но ведь между нами ещё ничего не было! Всё-таки, она меня действительно ждала, именно меня, потому как другой мужчина, с другими повадками, с другими умениями ласкать, не смог бы так быстро довести женщину до блаженного состояния.

Но это придало мне уверенности, и я принялся ещё для большего разожжения страсти покрывать поцелуями всё её тело, трепетно отвечающее моим поцелуям.

А когда снова чуть укусил ей круглый животик, моя Ненаглядная принялась даже извиваться на постели, словно змейка, выползшая погреться на солнцепёк.

Внизу живота моей любимой топорщилась шелковистая шёрстка и напомнила хвостик белочки, спрятавшейся внизу живота богини Кали и выставившей наружу свой хвостик. Это было так забавно, что я рассмеялся.

Моя милая не правильно поняла прокатившийся смешок, принялась сама покрывать моё тело поцелуями и так же, как я, укусила мой живот. Но женские ласки гораздо сильнее или женщина по природе своей просто мастерски умеет делать то, что мужчине приходится осваивать с годами. Женские ласки разжигают в мужчине столько энергии, что он сам уже не в силах сдерживать эту энергию в теле и сбрасывает её, то есть дарит своей Красавице, разделяющей с ним ложе.

…Утро свалилось ниоткуда. Солнечные зайцы, отражаясь от стола, прыгали по потолку. В светёлке никого не было. Я сел на всеобъёмной кровати, ища по привычке тапочки. Я и забыл, что явился сюда, в чём мать родила. Тапочек не было. Моей возлюбленной тоже. Так скоро? Так безвозвратно? Но я всё-таки живой и никто не пытался воткнуть мне в левую ключицу заколку от волос, похожую на нож. Постой-ка! А ведь такое оружие у неё имелось! Я сам нечаянно вытащил! Она тут же отобрала заколку и бросила на пол… вот сюда… Но на полу ничего не было. И не приснилась ли мне вся эта мистерия звуков, танцев, встреч с любимой?.. или жрицей Иштар?

– А не пора ли нам пора? – пробормотал я. – Ещё немного и такие сны запросто заставят свихнуться. Не было ли ошибкой вообще соглашаться на такое путешествие? Сабациус, где ты? Забери меня отседова, а то здесь кто-нибудь селедкиным рылом морду мою начистит.

Воззвание моё повисло в воздухе и осталось без ответа, как письмо на деревню дедушке Константину Макарычу. Да уж, опять вспоминать придётся всеобъемлющие наставления те, что гид завещал? Вроде бы правильно воззвал, почему не забирает? Ну, может быть, немножко не то ляпнул, так нельзя же таким буквоедом быть.

Тут моё внимание привлекла открытая балюстрада, окружавшая круглую комнату. На самом краю, перед обрывом в пропасть стояли тапочки моей любимой – соломенная поделка с меховыми вставками и такими же стельками. Так ведь она с ними не расстаётся! Не расстаётся?! Тысячи вопросов, миллионы истин, которые совсем не могли никогда быть истиной, закружились в моей бесшабашной голове, запели, закаркали, словно стая жирных московских ворон, развлекающаяся в своей тусовке.

– Лапушка моя, где ты?.. – выдавил я.

Тут взгляд упал на туалетный столик, стоящий возле кровати. На нём среди несметного количества баночек, пузырьков с косметикой разного калибра и прочей мишуры лежала заколка. Та заколка из причёски моей возлюбленной, которой она должна была меня заколоть в левую ключицу! Ведь сегодня праздник богини любви и красоты! Она обязана была меня лишить жизни перед тем, как исчезнуть! Неужели такой обряд существует и поныне? Что ни говори, а это просто дикость какая-то. Смерть после ночи любовных утех? Но ведь от этого никому не будет пользы ни в этом мире, ни в будущем.

– Ты живёшь в мире Порядка или Хаоса? – прозвучал у меня в голове вопрос, но так явственно, что я даже оглянулся вокруг.

Никого. Лишь утреннее солнце показало из-за вершин свои ещё несмелые лучи. Пушистый ковёр на полу предлагал прочитать письмена, вытканные прямо посредине, но я совершенно не знал арабского. Внизу, под скалой, раздавалось какое-то многоголосие, вероятно жители местечка Баадри или послушники монашеского ордена принялись за уборку территории. Они живут в Порядке или Хаосе? Да что мне они?! Мне важно знать, куда делась моя Ненаглядная, моя Единственная, моя Лапушка? Ведь не могла же она исчезнуть просто так.

И тут взгляд мой снова зацепился за её соломенные тапочки, оставленные на краю балюстрады. Я мигом подскочил, взял их в руки, даже понюхал. Точно! Ещё запах тела моей девочки чувствовался, словно хотел обворожить чем-то уже не существующим. Не существующим? И тут я заметил немного в стороне рассыпанный букет красных роз. Откуда они? Раз, два, три, четыре, – ведь не было же! – пять, десять, одиннадцать… Одиннадцать!!!

– Не может быть! Не может! – завыл я. – У индусского Бодхисатвы, бога смерти, тоже одиннадцать человеческих голов висят бусинами на шее!

– Почему не может? – возник опять тот же голос. – Ведь ты же остался жить. Один из вас должен был уйти отсюда.

– Куда?!! – завопил я.

Вспомнились наши мимолётные и не очень встречи в другом мире, вспомнились ласки, поцелуи, которые были сметены какими-то ненужными ссорами. Неужели часть жизни, часть судьбы может быть засыпана мусором никому не нужных воспоминаний, неуклюжих поступков, дешёвых обид, театральных поз? Что в этой жизни есть важнее любви? Построить храм, посадить дерево, дать жизнь малышу, как говорят мудрецы из древних манускриптов?

Может быть, кусочки этих истин и важны для человека, но всё это ничто перед настоящей силой Любви, которая дана человеку именно для того, чтобы понять жизнь. Ведь только во имя Любви человек отказывается от спокойного поглощения жизни, от развесёлой упитанности бытия, от благополучия в науке, механике, технологиях, мнимости величин.

Рано или поздно человек всё-таки понимает, что Истина существования приходит только через Любовь. И не только к ближнему, к красоте, к нежности, к радости и утешению. Именно когда каждый из нас сможет относиться с любовью и нежностью к любому предмету, включая противную грязь под ногами, колючий снег, пронизывающий ветер, всепожирающий огонь, только тогда и придёт понимание Истины и смысла существования.

Но если Любовь разменивается по мелочам на выяснение отношений, на иногда не нужную сексуальность, на подмену и предательство, на «святую» ненависть и вероломство, на жадность и злобствование, то любой человек в результате безвозвратно теряет тот огонёк души, который помогал до этого решать любые неразрешимые проблемы, спасал от падающих с крыш кирпичей, не позволял необратимо сорваться в бездонную пропасть. Если же нет в тебе хотя бы крохотного огонька, то…

…от человека ни следа

лишь полночь молния пронзает.

Любовь подручной не бывает

на этом свете никогда.

Одним словом, что имеем, не храним, потерявши – плачем. Погибель всегда ожидает человека там, где, казалось бы, всё хорошо и даже очень. Неужели же фундаментом любви в этом мире является только печаль?! А верно ведь, ни один из действительно любящих, никогда не испытал счастья. Ах, нет, что это я! Конечно, испытал! Нет повести прекраснее на свете…

– Сабациус, верни меня! – снова завопил я.

И тут воспоминания опять пронзили мой мозг: Сабациус – это имя фригийское, что по-гречески или по-русски оно звучит Аполлон. Надо же, богине любви помогал Аполлон! А есть ли она, любовь? Неужели это только игра воображения, нервное сумасбродство, душевная и духовная боль? Неужели любовь живёт только в исключительно минорном состоянии, когда ум, душа, каждая клетка испытывает разлуку? И не просто разлуку. Неужели избавиться от страсти невозможно никакими средствами? Да и страсть ли это, потому что не желаешь ничего для себя? Хотя нет, видеть, чувствовать, что ей хорошо – это ли не маслом по сердцу! А есть ли кто-то, относящийся безразлично к себе подобному? Вероятно есть, только это не человек уже. Но как же узнать, хорошо ли ей, покинувшей меня?

– Аполлон-Сабациус!.. – заскулил я снова.

Неведомо как рядом оказался граф Сен-Жермен собственной персоной. Но его молельного зала не было и в помине. Вокруг змеилось пространство, опоясанное тысячью светящихся кругов. Не было ни земли, ни неба. Только разноцветные кольца, внутри которых мы с графом поднимались куда-то вверх. Или это кольца ползли вниз? Я в это время был таким жутким интровертом, что ни мой спутник, ни окружавшее пространство не интересовали меня. Что можно получить из внешнего мира, кроме вспышки горечи, разрухи и печали?

– Что захочешь, то и получишь, – сварливо буркнул граф.

– Как захочу? – взъерепенился я. – Не хочу терять! Не хочу, чтобы из-за меня кто-то жертвовал собой! Не хочу идиотских испытаний, тем более вашего чёртового бессмертия! Ведь тогда всю бессмертную жизнь придётся страдать из-за этой потери! Каждый год приходится пересекать какую-то жизненную границу, за которой хочется найти свой остров. А есть ли он? Существует ли кто, кроме дьявола, кому нужна душа моя, а не добытые жизненно необходимые дивиденды?

– Вы хотели знать мистику соприкосновения Вальпургиевой ночи с Воскресением Христовым? – холодно осведомился Сен-Жермен. – Ну что, узнали? А принять вы можете только одиночество. Если человеку суждено стать человеком, то только одиночество может быть ему истинной наградой. Мы постоянно взлетаем и падаем в этом мире, но берегитесь женщин. Они намного опаснее мужчин. И ещё, помните, что Бог забавляется, вручая вам славу и одиночество. Готовы ли вы принять хоть часть Божественной истины, дарующей вам свободу и совсем иное понимание жизни, советую подумать.

«Тогда будут предавать вас на мучения, и убивать вас; и вы будете ненавидимы всеми народами за имя Мое», – всплыла в голове моей Евангельская цитата. Но неужели же обязателен какой-то ущерб, потеря, утрата ради готовящихся прийти в мир лжепророков? Неужели человек каждую секунду, каждый миг должен чем-то жертвовать, а ради чего?

– Хорошо, – кивнул я графу. – Может быть, стоит согласиться на ваше предложение, если вы расскажете мне без утайки, почему сами стали так сказать Проповедником? Ведь кто-то даровал вам бессмертие, а ради чего? Что вы сделали такого, от чего возрадовался Вседержитель?

Граф не нашёлся, что ответить. Видя его замешательство, я продолжил диалог, заведомо зная, что это не принесёт ничего хорошего:

– Когда Иисусу Христу пришлось нести свой крест на Голгофу, римляне разрешили ему отдохнуть на лавочке возле дома одного еврея по имени Ахашверош. Приговорённый к смерти присел на лавочку, но хозяин дома выбежал на улицу и завопил:

– Нечего здесь сидеть на моей лавочке, преступник! Иди вон на Голгофу, неси свой крест! А когда будешь возвращаться назад, вот тогда можешь и посидеть, так и быть.

Христос же ответил:

– Отец мой отблагодарит за отзывчивость твою, добрый человек. Да будет так: посижу на лавочке, когда вернусь. Только ты дождись меня…

Сын Божий отправился на Голгофу, а хозяин дома Ахашверош и по сей день не умер, так как Второго Пришествия ещё не было. С тех пор прозвали его в народе Вечный Жид, потому-то и получил он бессмертие за свои дела.

Я замолчал, думая, что граф как-нибудь отреагирует на мой рассказ, но тот растеряно молчал. Тогда я спросил сам:

– Как же вас величать, господин граф, Ахашверошем, Вечным Жидом или же Сен-Жерменом?

– У меня много имён, выбирайте, какое нравится, – ответил, наконец, граф. – Я предложил выгодную сделку, не следует рубить сплеча, подумайте.

– А что думать? – взъерепенился я. – Если бы предложение ваше исходило от чистого сердца, то вы в первую очередь предложили бы мне другое имя. Это делается до мистерии посвящения. А если таковое не сделано, значит, и в голове у вас что-то не то. Недаром вы пытались убедить меня в еврейском родстве, мол, рыбак рыбака видит издалека. Но ведёте вы себя до сих пор как настоящий Вечный Жид. Убирайтесь, видеть вас не хочу!

Видя, что я не совсем расположен к разговору, граф сразу потерял ко мне интерес, пожал плечами, и чуть погодя все же продолжил:

– Что ж, нам пришла пора расставаться. Но, конечно, не навсегда. Впереди самый интересный вопрос, на который, я понимаю, сразу ответить невозможно, да и не нужно. Но, выстроив с помощью логистики в цепь аргументы «pro» и «contra», есть ещё время решить что нужно и что не очень. До скорого свидания!

Прощальные слова графа ещё звучали в моих ушах, а перед глазами уже маячил пятиярусный иконостас «Иерусалимского подворья».

– Милай, плохо тебе?

Передо мной стояла бабуля, наверное, служительница храма и участливо заглядывала в лицо. Придя в себя, я оглянулся и успокоил бабулю:

– Всё нормально, матушка. Всё нормально.

Тут же я обратил внимание, что никакого гроба посреди храма нет, и что люди подходят к иконам, прикладываются, поклоняются. В общем, всё как обычно после окончания богослужения.

– Послушайте, матушка! – окликнул я бабулю. – А где тут гроб с покойником стоял? Унесли что ли?

Бабуля испуганно посмотрела на меня, даже рукой махнула, будто отмахиваясь от наваждения:

– Что ты, милок, что ты! Не было ноне никакого покойника. Тебе уж чё-то показалося. И сидишь – не в себе как. Может, водички святой, а?

– Спасибо, спасибо, не нужно.

Привидится же такое! Мало того, что оказался в любовном будуаре, так ещё и сны про Иисуса Христа и Нострадамуса преследуют! Даже Мелу Гибсону такое видение не экранизировать! Ему до этого, как до луны пешком. Но странноватое что-то со мной приключилось.

Башня… Куда она делась? И основа всех основ – Любовь – подставлена под сомнение. Лишиться огромной единственно-человеческой силы любви ради возможности стать Проповедником? А не слишком ли большая цена за бессмертие? Но решение должен принимать я, и ни как иначе! Принять решение?..

А почему я что-то должен решать, поддаваться Искушению, участвовать в нём, и лишиться при этом не только Любви, но и души человеческой? Или это Пасхальный подарок Вальпургиевой ночи? «…и по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь», – снова невольно всплыли в сознании евангельские строки.

Надо мной распластался вовсе не альковный свод с чадящими по стенам факелами, гобеленами и фресками, а тот, который видел немного раньше, церковный с библейской росписью по стенам. И бабушка только что подходила, но не из потустороннего Зазеркалья, а здешняя, земная. Постойте-ка, мой гроб?! Ах, да. Я у неё уже спрашивал. Ничего себе! И головная боль откуда-то вернулась, будто волны наплывают из разгулявшегося окиян-моря. У меня, вероятно, крыша съезжает, потому что такой хаос сознания, такой винегрет философского заумствования и выдуманные прыжки по спиралям времени бывают только у готовых ко всеобщему грандиозному сумасшествию. Очень похоже. Причём тут Иисус? И Нострадамус? А чего стоит мистерия поклонения фаллосам в монастыре йезидов?! Да уж, все смешалось в доме Облонских. Послушайте, я был там или нет?

Снова открыл глаза и первым делом огляделся.

Ага. Я уже дома.

А как же дошёл домой оттуда, из Иерусалимского подворья? Ничего не помню. Неужели всё приснилось?! Не может быть! Такие чувствительные видения не бывают снами! Всё-таки, как я добрался до дому? Ведь помню, как из храма выходил, а как дошёл – не помню. Или ничего не было, а все эти бредни – последствия встречи с Екклесиастом? Мало ли чем чёрт не шутит, тем более в праздник Воскресения Христова!

Ведь я лежу опять на своей возлюбленной четырёхногой тахте. Уже давно доказано, что четырёхлапая тахта – лучший друг несчастного мужчины – а я страдаю на её широкой спине от болячек, увязавшихся за мной из привидевшейся ночью встречи с Проповедником на Дорогомиловской заставе. Или никаких встреч не было? Но они же приснились, привиделись как нечто более, чем реальное! Причём, такая реальность не может быть просто сном или воображением больной головы, возникшим неизвестно откуда! Никакой сон не появляется просто так, сочинённый неизвестно кем и ни для чего.

Я попытался повернуться набок. Тут же притаившаяся пронзительная боль в позвоночнике проснулась, набросившись на моё тело с видимой и чувственной агрессией. Кажется, ничего не приснилось. Даже строчки, вспыхнувшие в сознании не хуже Нострадамовских катренов на стене Сен-Жерменского подворья посетили больную голову. И я, схватив карандаш, позабыв про боль, принялся усердно записывать то, что иногда приходит в голову. На то она и пустая. А если не запишешь сразу, потом уже ни за что не вспомнишь:

Чтобы поддержать потрясённую великую ризу,

Для очищения этого красные маршируют.

Семья будет почти уничтожена смертью.

Красно-красные истребят красных.

Кровь невинных вдов и девиц.

Так много зла совершено великим Красным.

Святые образа погружены горящий воск.

Все поражены ужасом, никто не двинется с места.

Я внимательно присмотрелся к записанным строчкам, потому как что-то знакомое было в этой необычной «красной» писанине. Так ведь это один из катренов Мишеля Нострадамуса, который мне так хотелось записать ещё там, в странном приснившемся Зазеркалье! Недаром в моей голове они проявились теми же огненными буквами. Неужели всё это не приснилось, не привиделось, не показалось, не поблазнелось, а было в действительности?

Муза поэтов и писателей Эрато видимо только и ждала, когда я вспомню подстрочник предсказания, прочитанный мной на стене храма в Зазеркалье, потому что я снова начал безостановочно писать, но уже не предсказания французского Екклесиаста, а свои, отечественные. Подстрочник предсказания, переведённый Сен-Жерменом на русский язык, запомнился мне так явственно потому, что послужил платформой, толчком для рождающихся в моём сознании размышлений на заданную тему.

Видимо, Сен-Жермен не ошибался, когда утверждал, что я один из избранных. Но свою избранность человек может направить вовсе не по той бесконечной дороге скучного и серого бессмертного прозябания, которым расплачивался граф с завербованными рекрутами. Поэт живёт в невыдуманном мире добра и счастья, счастья и добра, когда гуляют тени по квартире ещё неотгоревшего вчера. Значит, выбрать какие предсказания писать и декламировать уважаемой публике – должен сам поэт-проповедник, не обращая внимания на посулы и уговоры подписать договор! Интересно, а не кровью ли подписывается договор с уважаемым графом?

Но «проповеди», ложившиеся на бумагу, оттолкнувшись от мрачно-красного предсказания француза, совсем не походили на какие-нибудь сонеты или оды. Это были уже мои предсказания, следуя которым человек может найти для себя что-то реальное. В первую очередь надо будет ознакомить с написанным мою Единственную, мою Неженку-нежную. У неё отменные вкус и чутьё, поэтому первым делом необходимо послушать её мнение.

Кстати, но где же она, моя Ксюша? Я быстренько схватил мобильник и судорожно набрал номер. О, как долго работает поиск в «Билайне!», умереть можно!

Наконец, после двух длинных, нескончаемо длинных гудков на той стороне кто-то нажал кнопку приёма.

– Алло, алло! Вы меня слышите? Слышите? – зачастил я.

Тут же трубка ответила до боли знакомым, нежным и желанным голосом:

– Да, я тебя слышу… или вас? Слушай, мы опять на «вы»? Ещё не надоело ссориться?

Это был её голос, моей любимой, моей ненаглядной! И по тону, каким она мне ответила, чувствовалось, что мы скоро встретимся, помиримся, и никогда больше не будем не то, чтобы ругаться, а даже обижать друг друга.

– Ксюха, послушай, – перебил я. – Как здорово, что ты здесь, в этом мире!

– А где же мне надо быть? – удивилась она. – Или ты меня уже успел похоронить, и даже поминки справил?

– Слушай, – не отставал я. – Мне очень надо тебя увидеть. Прямо сейчас.

Сможешь ко мне приехать?

– Зачем?

– Хочу у тебя прощения попросить за всё, что я натворил или собирался натворить. Я не хочу с тобой ругаться… Никогда, никогда!

– Правда? – недоверие ещё сквозило в её голосе.

– Не веришь – спроси у меня, я врать не буду! Потом…

– И что же будет потом?

– Потом, я соскучился очень, понял строчку «с любимыми не расставайтесь», – принялся объяснять я. – И хочу тебе стихи прочитать.

– Признание в любви? – усмехнулась Ксюша. – Как на тебя это не похоже.

– Признание? Нет, у меня сейчас получилось нечто другое, но хочу, чтобы ты не просто услышала или прочитала мои вирши, а хочу знать твоё мнение, потому что ты не станешь делать снисходительных реверансов, а скажешь, что плохо, что хорошо без обиняков. Это для меня сейчас очень необходимо, – попросил я.

– Хорошо, – согласилась Ксения. – Скоро буду.

– Жду с нетерпением и волнением в крови! – я бросил телефон на стол, снова взял листок и принялся перечитывать написанное.

Вместе с эпиграфом Нострадамуса это могло оказаться даже гламурно. Этакое новое в старом, то есть старое в новом:

1.

Забавна мысль, что время лечит боль.

Тогда зачем на скользких поворотах

чумных эпох играть чужую роль

с чужой улыбкой на весёлых нотах.

Царапина на царском хрустале —

веками не зализанная рана.

И тезисы безумного шамана

с апреля держат землю в кабале.

А время, как на струнах, на рубцах

играет хроматические гаммы,

возводит удивительные храмы

и дремлет в заколдованных дворцах.

Забавна мысль, что время лечит боль.

Она с годами все-таки острее.

Стареет мир, которым правит голь,

и новый бард болтается на рее.

2.

Мы жили, спорили, ветшали,

нищали, ожидая лавров.

Врастая в быт, срослись с вещами,

похожи стали на кентавров:

полулюдей,

полуживотных,

полубогов,

полуизгоев,

полунагих,

полуголодных,

полу – каких ещё? – скудеет

мой ум от полуидиотства

полустраны, где полумытарь,

сам до плевка полуизбитый,

полувершит, полугосподство.

3.

Жмых человеческий страшен.

Влажен могильный гранит.

И у сиятельных башен

хмурый омоновец важен,

будто прицелясь, глядит.

Детерминант отупленья,

лени

и лживых идей,

идол по прозвищу Ленин,

Русь возвратилась к тебе

испепеленными лицами

тридцатилетних старух,

счастьем концлагеря —

снится ли:

город пустыми глазницами

зданий уставился. Мух

тучи на мусорных кучах,

крысы средь белого дня

Мурку подохшую мучают,

толпы людей, гомоня,

рыскают в поисках смысла

нынешней жизни.

И жмых

всечеловеческий страшен.

4.

Цепная реакция мира

среди уничтоженных звёзд,

тяжёлый венец и порфира,

и певчий в безвремньи дрозд —

всё это смешалось.

Свершилась

цепная реакция дней!

И всё, как предсказано, сбылось —

смешение тьмы и огней.

На мрачные красные краски

легли миллиарды теней.

Наш мир, словно страшная сказка,

где свищет слепой вьюговей.

Корней у реакции много,

но, друг мой, рыдать не спеши.

Попросим защиты у Бога,

попросим спасенья души.

Ждать мне пришлось не долго. Звонок в прихожей возвестил о прибытии моей Ненаглядной. Но ведь у неё же есть собственные ключи от дверей! Странно. Впрочем, ничего странного нет. Практически все женщины очень трудно переносят обиды, пусть совсем незначительные, но всё же оставляющие болезненные «царапины на царском хрустале». Что ж, придётся самому зализывать нанесённые раны.

Я распахнул дверь. Ксюша стояла на пороге и тут же попыталась произнести какую-то заготовленную для этого фразу. Но я не дал ей совершить глупость – просто налетел, сжал в объятиях, приподнял над полом, закружил и принялся покрывать бесчисленными поцелуями её обалдевшее лицо.

– Подожди… ну, подожди же, – пыталась высвободиться она. – Что произошло? Что случилось? Ты какой-то не такой… Ну, подожди же!

– Ну, заяц, ну погоди, – проблеял я, томно закатывая глаза. – Новый сюжет для нового романа Котёночкина.

– Это ещё кто? – Ксюша подозрительно посмотрела мне в глаза.

– Как!! – вскричал я. – Ты не знаешь знаменитого режиссера нашумевшего сериала «Ну, погоди!». О, Боги! Горе мне, несчастному и брошенному последней музой в квартире, где холодно с утра и до утра.

– Ну, будет, будет! – урезонила меня Ксения. – Может, всё-таки войдём в квартиру, и ты выделишь мне хоть чашечку кофе?

– Всенепременнейше и незамедлительно!

Пока Ксения уничтожала кофе и по ходу дела читала положенные рядом стихотворные Откровения Екклесиаста, я отправился на кухню, дабы сотворить что-нибудь посущественнее, чем кофе.

– Ничего себе! – раздался голос моей Лапушки из комнаты.

Я с любопытством выглянул из кухни и молча, уставился на неё вопросительными глазами.

– Ничего себе! – повторила Ксения. – Из-за чего это вдруг тебе захотелось ворошить старое? Зачем? Влиятельные люди правящего класса не любят, когда поднимается какая-то волна гласности.

– Ага, значит, лучше молчать в тряпочку и не трогать никого, – я ехидно скривил губы, – а то самого тебя так тронут, что голосить больше не захочется. Так?

– Может быть и так, – пожала плечами Ксения. – Но с другой стороны я отлично понимаю тебя. Поэт не может жить в каком-то своём нарисованном мире, где «лютики-цветочки у меня в садочке, ясные, приятные, очень ароматные».

– Спасибо.

– За что? – удивилась Ксения.

– За то, что ты меня понимаешь, как никто другой в этом неприютном мире, – пояснил я. – За то, что ты есть такая, моя Единственная, моя Лапушка!

Я на секунду умолк, соображая, стоит ли рассказывать ей про мои видения в потустороннем мире Зазеркалья. Но, если не рассказать, значит оказать незаслуженное недоверие к единственно близкому человеку. От этого необходимо спасаться любыми способами, иначе никакой связи меж двоих не возникнет, поэтому я без утайки рассказал все мои приключения и спросил, что она думает о предлагаемом мне бессмертии.

Ксюша довольно долго собиралась с мыслями, потом посмотрела на меня пристальным внимательным взглядом, будто расценивая моё восприятие увиденного в Зазеркалье, поэтому слова её прозвучали весомо и убедительно:

– Знаешь, многие совсем по-другому относятся к бессмертию, но ты его уже заработал хотя бы тем, что в своём предсказании не просто констатируешь факты, как это делал Нострадамус, а предлагаешь какой-то выход. Казалось бы, попросить прощения у Бога – чушь собачья. Это может каждый смертный. Может быть, даже просит кое-кто. Но я поняла, что мы все, то есть потомки бандитствующих россиян, погубивших страну, затопивших её бесконечными потоками крови безвинных, должны умолять Бога простить не ведающих – что творили и что творят. Но к этому подвигу сейчас готовы только старообрядцы, которые отмаливают наши грехи ещё со времён злобствующего патриарха Никона, также потопившего Русь в огне и крови. Между прочим, я обратила внимание, что патриарх Никон свирепствовал в семнадцатом веке, а верные ленинцы начали с семнадцатого года двадцатого века. К тому же, кончина Советского Союза началась 17 августа 1991 года. Думаю также, что в 2017 году нашу страну ожидает ещё одно потрясение. Когда-то поэт Велимир Хлебников говорил, что магия цифр и слов неразрывна. И всё-таки выход тобою предложен. Весь вопрос – как это сделать практически?

Выслушав мнение Ксюши, я тоже не сразу нашёлся что ответить, но потом человеческая беспечность взяла вверх над мировыми проблемами:

– Послушай, Лапушка, ты говоришь мудрые вещи. Только неужели бы я согласился на предложенное Сен-Жерменом бессмертие? Зачем мне оно? Ведь ни за какие самые бесценные вещи не купить настоящую Любовь. И зачем мне вся мудрость этой жизни, когда ты меня учишь и любить, и мыслить по-другому – без оглядки, без умственных взвешиваний? Нет, милая моя, если человек не научится любить, то и прощения у Бога просить не сумеет. А с тобой я могу научиться очень многому и даже научить тебя. Только вопрос – нужен ли я тебе такой, как есть?

– Конечно, нужен…

Примечания

1

Екклесиаст (др. евр.) – проповедник. Библия, «Книга Екклесиаста».

2

Владимир Высоцкий.

3

Симулякр – синтетические бактерии, которые, попав в организм человека, способствуют развитию безволия, лени, равнодушия, пофигизма.

4

Виссон – пурпурная царская мантия.

5

Библия. Книга Екклесиаста (1:12–18).

6

Мешпуха (американо-еврейский сленг) – тёплая компания.

7

Патмос (Пальмоза) – остров в Средиземном море. На нём жил и умер Иоанн Богослов.

8

qohelet (др. евр. Проповедник.), – Екклесиаст (др. гр.).

9

Торговец безделушками тебе шлёт поклон (феня).

10

st. germain, «La Tress Sainte Trinosophie». Единственная копия уничтоженного оригинала рукописи Сен-Жермена. Хранится в архиве Центральной Библиотеки Труда в Париже.

11

Архон (др. греч.) – правитель

12

Сен-Жермен. Автобиографический сонет.

13

Апостол (1Кор, II, 6, 7, 8).

14

Поймандр (др. греч.) – пастырь мужей. Соблазнитель.

15

Гермес Трисмегист, «Песни Поймандра».

16

Пламя онгона – адский огонь.

17

Очуры – королевская гвардия.

18

В. И. Ленин.

19

В. С. Высоцкий.

20

Моген-Давид – шестиконечная звезда, символ иудаизма.

21

Бафомет – одно из имён Сатаны.

22

А. Кроули, «Книга законов».

23

Шикльгрубер, «Майн кампф».

24

Эймармена (др. египт.) – судьба.

25

Гермес Трисмегист.

26

В. И. Ленин.

27

Клошар – бездомный.

28

Хор-Сет (др. египт.) – Юпитер.

29

Хор-Ка (др. египт.) – Сатурн.

30

Эхсмун (др. египт.) – Полярная Звезда.

31

Шагуб – из этой лианы готовят сильный наркотический напиток.

32

Кизяк (турк.) – бараний помёт. Используется для топки при приготовлении пищи.

33

Ка (др. египт.) – жизненная сила человека, оставшаяся жить на поле Осириса.

34

Бачи (араб.) – мальчики для удовлетворения сексуальных надобностей.

35

Повелитель злых духов в ламаистской религии Бон По.

36

Крики вакханок во время мистерий.

37

Заимствовано из Упанишад.

38

Полиандрия – многомужество.

39

Заимствовано из Упанишад.

40

Одно из имён Сатаны.

41

Тетраскеле – изображение античной свастики.

42

Речь Афродиция в храме Соломона. «Книга о рождестве блаженной Марии и детстве Спасителя». Апокриф.

43

Откровения Даниила, Еноха и Ездры. Апокриф.

44

Наби (др. евр.) – пророк.

45

(Ис., lxvi, 10–13, 18)

46

sor lemahela haschar (др. евр.) – возвратись певец к началу.

47

Ашрам (др. Иран.) – внутренняя школа-интернат.

48

Алеф – первая буква еврейского алфавита.

49

Миропомазание – Духовный талант, жизненный Крест, дарованный Духом Святым.

50

Спасение, Спаситель – древнееврейское, данный перевод с древнегреческого.

51

Мшелоимство (др. евр.) – стяжательство, накопительство, суть, ростовщичество.

52

Сабациус (др. Иран.) – Аполлон.

53

Йезиды – религиозное ответвление Бон-По, связанное большей частью с поклонением злым горным духам.

54

Старорусские боги, существовавшие на Руси ещё за 20 тысяч лет до Рождества Христова.

55

Ашторет, Иштар – богиня любви в Египте и на Ближнем Востоке.

56

Второе «я».

57

Заимствовано из Упанишад.

58

Крики вакханок, славословие. Заимствовано из Упанишад.

59

Полиандрия – многомужество.

Content

Александр Холин
Екклесиаст
Мистико-криптографический детектив

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Примечания