Александр Холин

Дневники сына человеческого или Хроника Кумранских манускриптов

Апокриф

Как ни злы люди, они всё же не осмеливаются открыто преследовать добродетель. Поэтому, готовясь напасть на неё, они притворяются, будто считают её лицемерной, или же приписывают ей какие-нибудь преступления.

Франсуа де Ларошфуко

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Глава 1

Этот день почти ничем не отличался от сотен и сотен предыдущих, проскользнувших по столице суматошными суетливыми тенями. И всё-таки среди мешанины важных и не очень заметных событий можно было обнаружить крупицы чистой истории, из которых природа ткала полотно минувшего прошлого. И, может быть, именно такой крупицей была встреча любопытной парочки за столиком одного из многочисленных московских ресторанов.

Они пришли в ресторан вместе, но, кажется, не совсем близко были знакомы, ибо пока читали меню, выбирая кушанья, нет-нет, да и бросали украдкой оценивающие взгляды друг на друга.

– Я не знаю, интересной вам покажется моя книга, или же попадёт в разряд проходных шаблонов, – решился нарушить парень затянувшееся молчание, – но я всё же очень благодарен вам хотя бы за то, что не отказались разделить со мной трапезу.

– Ух ты, как оригинально, – улыбнулась девушка. – Но, кстати, женщины редко отказываются от ни к чему не обязывающих подарков. Или ваше угощение – это всё-таки путь к благосклонности редактора?

– Видите ли, – смутился парень. – Я действительно рад, что вы согласились на моё предложение, только не вызывайте меня на неоткровенность. Думаете, я начну отнекиваться, мол, что вы, что вы, никакой задней мысли у меня нет, и не было? Ведь так? Все равно не поверите, да и неправда это будет. Но честно скажу, я рад вашему обществу и надеюсь, что книга моя вам понравится без ресторанных подарков, авторских ухищрений и прочая. С другой стороны, у меня была всё-таки весомая причина пригласить вас в ресторан. Сомневаюсь, что просто так вы бы согласились пойти отобедать с первым встречным. Ведь так?

– Так, так, – кивнула его собеседница. – Я действительно давно не была в ресторане, поскольку не хожу по приглашению первого встречного.

– А второго?

– И второго тоже, – рассмеялась девушка. – Но вы уже не первый раз штурмуете наше издательство. И почему именно у нас вы захотели издать свою книгу? Сейчас издательств много и можно найти, где вас примут с первого предъявления.

– Да, я знаю, – согласился парень, – но вы, Настенька, ой…

Парень поперхнулся, потому что до сих пор он свою спутницу называл только Анастасией Николаевной – к главному редактору довольно крупного столичного издательства по-другому нельзя. Девушка тоже заметила промашку потенциального автора и с усмешкой наблюдала, как тот наливает себе в стакан минералку, запивает всё спасительными глотками и отыскивает весомые оправдания.

– Ничего, Ярослав, ничего, – пришла она к нему на помощь. – Мы ведь не на территории офиса. Зовите меня просто Анастасией. Так на чём мы остановились?

– На издательствах, – отдуваясь, напомнил Ярослав. – Я хотел сказать, что вы, Анастасия, заработали своему издательству рейтинг исторически правильного, неподкупного центра, не соглашающегося на публикацию того же американского Дэна Брауна, которого и писателем-то назвать можно с большим трудом, но которого большими тиражами выпускает АСТ. Или, скажем, Донцову, Шилову, Маринину, которых веером штампуют в издательстве «Эксмо».

– Ну, вы, положим, не знаете, что и у нас мусору много выходит…

– Но не так много, как у ваших коллег, – перебил даму её собеседник. – Что ни говори, а заработать статус благородного издательства – на это надо много сил, возможностей, желания и, главное, умения. У вас это получилось на все сто, поэтому, зачем мне искать что-то или кого-то, если есть королева издательского мира?

– М-да, – хмыкнула Анастасия. – Но, если хочешь, чтоб рядом была королева, постарайся сначала сам стать королём, как говорят в народе. Или вы уже считаете себя королём литературы или развлекательного бизнеса, как, скажем, заграничный Стивен Кинг или его коллега Стивен Спилберг?

– Вовсе нет, – мотнул головой Ярослав. – Просто в руки обыкновенному человеку попадают иной раз такие материалы, что не поделиться полученным знанием с ближними – это просто преступление.

– Именно такова ваша книга?

– Ну, может быть, она не так уж необходима нечитающим. Может быть, лишь думающим найдётся здесь пища для ума. Мне так кажется. Причём, я постарался преподнести сюжет с криптографическим уклоном, дескать, мне никогда не добраться до логики вещей, тем более до настоящей истины, а вот мой читатель, думающий и сообразительный, всё поймёт, обо всём догадается и, может быть, укажет когда-нибудь мне на решение проблемы, то есть на незамеченную истину.

– Да, я вас понимаю, – кивнула его собеседница. – Только за годы работы в издательстве я по роду службы не раз сталкивалась с авторами всех ранжиров и апломбов. Так вот, ни одного из авторов нет, не было и не будет, который не станет утверждать, что его книга – наиболее актуальна, интересна и нужна на сегодняшний день бедному голодному читателю. Что именно его труды вызовут небывалый, даже глобальный интерес, под который срочно и просто необходимо увеличивать тираж минимум до ста тысяч экземпляров.

– Хорошо, хорошо, – согласился автор. – Только слыхали ль вы, чтобы кто-то, где-то рассказывал о жизни Иисуса Христа до тридцати лет? Ведь в Евангелие, по сути, описаны последние три года жизни Сына Человеческого.

– Почему? – удивилась Анастасия. – В Евангелии от Иоанна описывается, как родители впервые привезли мальчика в Иерусалим на праздник. Тогда Иисусу было всего двенадцать лет. Он всенародно обличал в храме саддукеев и фарисеев. Все удивились, откуда у ребёнка такой ум? И далее написаны были апокрифы, Евангелие от Фомы, от Марии, где разные свидетели, либо сподвижники описывают жизнь юного Сына Божия. К сожалению, многие из апокрифов утеряны, а оставшиеся не были канонизированы на Никейском соборе, поэтому к ним мало кто обращается. Но они всё-таки существуют.

– Да, я знаком с этой литературой, – вздохнул Ярослав. – Только в том-то и беда, что все существующие «свидетельства» написаны много позже пребывания Сына Человеческого на земле. Никто или почти никто из именитых летописцев не вспоминает о том, когда мальчик учился в монастыре ессеев, не упоминают его паломнической поездки на Тибет, а оттуда – в Аркаим, столицу Сибирского царства Десяти Городов. Никто даже не упоминает о том, что Иисус умел писать и сам иногда заносил свои мысли на пергамент.

– Ого! – воскликнула девушка. – Вы, я вижу, дали волю своей фантазии и внесли в книгу много таких вещей, проверить которые просто-таки невозможно. И если в ней речь идёт о младенчестве и юношестве Иисуса Христа, то где мне взять подтверждающий материал? Ведь Сын Божий – это не какой-нибудь агент 007 из Голливуда. Против исторически неподтверждённых материалов восстанет весь нынешний христианский мир, и католическая инквизиция постарается затащить на костёр не только автора, а так же и редактора, посмевших замахнуться на неприкасаемое.

– Я понимаю вас, – горько улыбнулся Ярослав. – Ещё как затащат. Недаром инквизиторы до сих пор хвастаются, что всего за сто пятьдесят лет сожгли более тридцати тысяч опознанных ими еретиков. Но никто из них не упоминает о том, что первая реальная церковь возникла только 140 году новой эры. Её основателем был богатый судовладелец Марцион. Он полностью отвергал Ветхий Завет и впервые обозначил все воспоминания апостолов словом Евангелие, то есть Благая Весть, но признавал только труд апостола Луки. В его церкви появилось первое Священное Писание, где очень большое внимание уделялось апостолу Павлу. По мнению Марциона христианство должно вытеснить всё, связанное с еврейскими традициями Ветхого Завета, в том числе и книги пророков.

Он говорил, что Иисус явился, чтобы указать Новый путь, но не оглядываться на старый. За это Марцион, как первый основатель церкви Христовой и первый еретик был отлучён официальной церковью в 1141 году. А всякое упоминание о нём считается с тех пор богохульством.

Почти в то же время, кажется в 180 году Ириней Лионский выпустил пятикнижие «Против ересей», в которых впервые были собраны вместе только четыре Евангелия, существующие поныне. Также впервые Ириней Лионский даёт понять, что объединённая и централизованная Церковь является мерилом истины. Всякая децентрализация являлась свидетельством заблуждений. Под этот ярлык угодила и Россия, несмотря на то, что христианство на Руси зародилось не от князя Владимира, внука княгини Ольги, а от апостола Андрея Первозванного. Вспомните, некоторые гарные украинские парубки до сих пор не отрицают, что Киев-град зарождён был с лёгкой руки Андрея Первозванного, воздвигнувшего крест на киевской возвышенности.

К тому же, вы сами, Анастасия, только что упомянули о Никейском соборе. Он, вроде бы, состоялся в 320 году. Именно на нём были сформированы критерии, по которым впоследствии стали отбираться тексты Нового Завета, а остальные рукописи обозначались как еретические апокрифы. Всё противное Никейским догмам подлежало уничтожению.

– Вы, молодой человек, отменно владеете историческим материалом, – хмыкнула Анастасия. – Похоже, в архивных анналах вы докопались до сути религий различного толка и готовы эту информацию преподнести народу как небольшой атомный взрыв местного значения, не задумываясь при этом, что может произойти переворот сознания у большей части населения планеты. Этого в первую очередь не допустит католическая церковь, ибо «разделяй и властвуй», но не покушайся на догмы. Может, вы готовы объявить преступниками, еретиками и стяжателями власти все известные ныне конфессии?

– Ну, не все конечно, – пожал плечами Ярослав, – но довольно многие совершают преступления «во славу Божию». Скажем, те же иезуиты и масоны, прикрываясь крестом и именем Божьим, до сих пор совершают настоящие убийства, попирая шестую Заповедь – Не убий! Иезуиты отличились тем, что ранее с 1234 года они были известны как орден доминиканцев, основанный Домиником де Гусманом. Чувствуете?

– Что именно?

– Фамилия настоящего заинтересованного лица. Гусман – испанский еврей, поставивший своей целью уничтожение всех еретиков попавших в его лапы. Но костры «святой» инквизиции наибольшее распространение получили только в пятнадцатом веке. Кстати, французы тогда же радовались сожжению Жанны д`Арк, ведьмы, избавившей страну от английской интервенции.

А масоны, бывшие тамплиеры, впервые проявили себя уничтожением катаров.

– То бишь, еретиков? – ядовито усмехнулась Анастасия.

– Да, если клан катаров, где люди воспитывали детей исключительно с любовью к ближнему, можно назвать еретическим. Катары принимали в свою веру любого, кто отказывался от погони за властью, насилия и поклонения Золотому тельцу. Развалины их последней крепости Монсегюр в Пиренеях между Францией и Испанией сохранились по сегодняшний день. Но масоны после сожжения Жака де Моле, тамплиеровского гроссмейстера, никогда уже не были отдельным органом социального значения. В ложи масонов входят люди различных сословий, каст и верований. Да-да, я не оговорился. У этого вида человекоподобных каннибалов одна задача: поставить весь мир на колени и контролировать дыхание каждого, живущего на земле. Поэтому для достижения цели у них все средства хороши. Недаром же промасонская еврейская Америка 11 сентября 2001 года «позволила» совершить террористический акт бен Ладену. После этого Усаму бен Ладена объявили террористом номер один, а ФБР и ЦРУ вместе с правительством США получили возможность безнаказанно хозяйничать в любой стране нашей планеты, прикрываясь борьбой с терроризмом. То есть в силу вступил старый иезуитский приём: делать собственные делишки, прикрываясь чем-то значимым, например, крестом.

Тут уж выбор за вами: либо всю жизнь дрожать перед насильниками, либо делиться с благодарным читателем фактами, случайно попавшими к вам в руки.

– Но я не хочу, чтобы меня кто-то распинал за непроверенные факты! – снова воскликнула Анастасия. – Умирать за фантасмагорическую идею – это удел, скажем, тех же коммунистов, но никак не издателя, мечтающего поделиться с читателем радостью.

– Ваше восклицание очередной раз подтверждает, что вы совсем не знакомы с учениями Сына Божия, – усмехнулся Ярослав. – Вот вы сейчас с жаром воскликнули, дескать, «не хочу, чтобы меня кто-то распинал за непроверенные факты». Смею вас уверить, что для Всевышнего не существует человеческого «хочу» и «не хочу». Мысли ваши возносится к Богу только реальными существенными образами. И, если убрать из вашего восклицания «не хочу!», то мольба примет диаметрально противоположный смысл. А когда вас распнут, то есть Всевышний выполнит вашу просьбу, вы опять воскликните: «За что?!». Теперь понятно за что Бог чаще всего наказывает? И ещё. Кто вам сказал, что факты, изложенные мной в книге, не проверены?

– У вас есть подтверждения или исторические источники?

– Есть, ещё какие, – утвердительно кивнул Ярослав. – Я сейчас вам кое-что расскажу. Но наш стол уже ломится от всякой всячины, даже испанскую «Мадеру» принесли, а мы с вами играем в труса перед какими-то страшными масонами, грозящими вам из-за шторы корявым пальцем.

С этими словами парень кивнул в сторону ресторанного окна, завешенного плотной муслиновой шторой цвета нежного персика, и Анастасия невольно оглянулась, чем явно развеселила своего собеседника.

– Вы простите, что я без галстука, – извинился Ярослав. – Ведь в ресторан особенно с дамой положено ходить в «протоколе».

Костюм хорошего покроя и красивая рубашка явно свидетельствовали о том, что одежда куплена Ярославом не в магазине фабрики «Большевичка». Анастасия тоже выглядела для ресторана неплохо: строгий брючный костюм и блузка с затейливой рюшечкой. Но девушка всегда на работу являлась, так сказать, при параде, потому что в таком виде можно было пойти и в театр, и куда-нибудь на приём.

– Вы, молодой человек, немного отстали от жизни, – улыбнулась девушка. – Сейчас в нашем государстве в рестораны и театры уже давно пускают мужчин без галстука, лишь бы он не шокировал своим видом отдыхающих соседей.

Тут к их столику повара в белых колпаках и таких же передниках подкатили тележку на колёсиках, уставленную всевозможной кухонной посудой, баночками со специями и пузырьками с уже готовой подливой. Спутница Ярослава непритворно удивилась, так как не ожидала никакого шоу от поваров местной кухни и вопросительно вскинула глаза на своего улыбающегося кавалера.

– Я решил удивить вас, Анастасия, и заранее заказал кушанье, которое будет готовиться прямо у нас на глазах, – пояснил он. – Признаться, я и сам ещё не пробовал то, что нам должны приготовить, но необычное блюдо носит такое же необычное название.

– Интересно, и что это такое? – глаза девушки светились неприкрытым женским любопытством. Надо же! Повара примутся готовить кушанье прямо на глазах у зачарованной публики! Такого в русских ресторанах ещё никогда не было. Во всяком случае, в те времена, когда Анастасия нет-нет, да и посещала ресторацию, аналогичных проделок не выкидывали даже самые искусные повара.

– Перед нами будет сейчас запечён «Хвост дьявола», – объявил Ярослав.

– Что?! – ахнула девушка.

– Вы не ослышались, – улыбнулся её собеседник. – Тутошние повара запекут перед нами рыбу, которую в Италии называют «Хвост дьявола». Не знаю, откуда у рыбы появилось такое одиозное название, но говорят, что этот «хвост» чертовски вкусен, даже пальчики оближешь.

– Да уж, удивлять вы умеете, – покачала головой девушка. – С одной стороны – книга о юности Иисуса Христа и возникновении христианства, с другой – «Хвост дьявола». Это, так сказать, на закуску. Отведав такое, поневоле задумаешься: а какому Богу или идолу молится сам автор?

Ярослав с улыбкой проглотил её маленький укол, но продолжение разговора к месту было отложить на потом, потому что трое итальянских поваров принялись колдовать над диковинной рыбой. Прямо возле стола заказчиков они разожгли огонь на небольших «поленьях» сухого спирта, лежащих в изящном медном тазике, который водрузили на верхнюю полку тележки на колёсиках. Сверху на тазик постелили тонкий металлический лист, выполняющий, видимо, роль жаровни, набросали на него множество уже нарезанной овощной приправы, полили каким-то остро пахнущим соусом и в этот овощной винегрет поместили две тушки уже потрошеной рыбы.

– Это и есть хвалёный «Хвост дьявола»? – с сомненьем спросил Ярослав у одного из поваров.

– Не извольте сомневаться, господин хороший, – на ломанном русском заговорил повар. – Эта рыб есть у нас в судке.

Повар ловко вытащил из-под крышки судка из нержавейки, стоящего на нижней полке столика ещё неосвежёванную рыбу, устрашающий вид которой запросто мог вызвать дрожь в коленках любого нервного рыбака, попадись эта рыбка ему на крючок.

– «Хвост дьявола»! – повар картинно подцепил рыбину под жабры одной рукой и в то же время показывал на неё указательным пальцем другой. – Очистить новый рыб?

– Не надо, – мотнул головой Ярослав. – Я вам верю. Хотелось только взглянуть на саму рыбу. Ведь ни я, ни моя дама не то, чтобы не видели, а даже не слыхали о вашей удивительной рыбе.

– О, это ещё один необыкновенный историй! – снова улыбнулся повар. – Говорят, сам Апулей когда-то любил кушать этот рыб прежде, чем работать.

– Вот-вот, – хмыкнул Ярослав. – А потом сам превратился в Золотого осла, и все его приключения записал только после того, как снова стал человеком.

– А что? Это любопытная идея! – воскликнула Анастасия. – Вот будет здорово, если вы, отведав этой удивительной рыбы, тоже превратитесь в Золотого осла!

– Не получится, – парировал Ярослав. – Кто же тогда в Иерусалим к Шиману поедет? Осла без хозяина сейчас ни один пограничник через кордон не пропустит. Времена нынче не те.

– Вот тебе раз, – удивилась девушка. – Вы собрались в Израиль ехать?

– О, Господи! – закатил глаза Ярослав. – Я же вам уже несколько раз рассказывал, что та книга, которую я вам принёс, написана на настоящем историческом материале.

– Каком?

– Историческом!

Ярослав на минуту замолчал, покачал головой, дескать, с бабой свяжешься – сам бабой станешь, но ничего не сказал. Лишь только через минуту, стараясь подыскать какие-то проникновенные слова, начал снова:

– Дело в том, что в Израиле у меня работает друг детства Шимон. Он профессиональный археолог, хороший парень, но несколько лет назад его родители решили вернуться на свою историческую родину и сына, конечно же, с собой прихватили. Только Шимон и в Иерусалиме нашел, чем заняться. Там, оказывается, есть археологический университет, с находками и разработками которого считаются даже в заносчивых научных кругах Соединённый Штатов и Англии. Так вот, вскоре после окончания Второй Мировой в предгорьях возле Мёртвого моря израильские археологи обнаружили в одной из тамошних пещер глиняные амфоры, в которых было не вино, не золото, а множество пергаментных и папирусных свитков, почти прекрасно сохранившихся до наших дней, потому как амфоры были наглухо запечатаны сургучными печатями. И вот, израильские археологи сломали печати на библейских сосудах, а перед очами у них предстало такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

– А можно поточнее?

– Послушайте, Анастасия, неужели вы ни разу не слышали об этих нашумевших манускриптах? – удивился Ярослав.

– Слыхала, конечно, – кивнула девушка. – Однажды даже в интернете наткнулась на досужие сплетни по этому вопросу, но не обратила на проходное словоблудие особого внимания, поскольку приняла это за очередную журналистскую «утку», приперчённую и политую соусом.

– А зря, – мотнул головой Ярослав. – Такие исторические факты упускать из виду не следует. Если интересно, то загляните как-нибудь в тот же интернет и найдите труды о кумранских рукописях австралийского востоковеда Барбары Тиринг. Эта женщина всерьёз взялась за расшифровку попавших в её руки документов и обнаружила тот факт, что летописцы кумранской общины писали о деяниях тех же людей, о которых упоминают четыре известных евангелиста. Только имена этих исторических личностей скрыты под псевдонимами. Может, в кумранской общине так было принято, может, ещё что, но сопоставляя Евангелие, Деяния апостолов и их письма, стало доподлинно ясно, что тексты писаны об одних и тех же личностях.

– Интересно, а о ком, если не секрет?

– Ну, скажем, – продолжил Ярослав. – Скажем, кого вы сможете узнать в Истолкователе закона, или в Праведном наставнике, или же Нечестивом священнике?

– Погодите, так сразу определить что-нибудь довольно трудно, – возразила Анастасия. – Это можно, наверное, но только ознакомившись с трудами вашей Барбары Тиринг.

– Не так-то это и трудно, – улыбнулся Ярослав. – То есть, не так страшен чёрт, как его малюют. Доподлинно известно, что Иисус Христос не раз произносил одну любопытную фразу в спорах с саддукеями, дескать, не уничтожать пришёл я ваш закон, а дополнить. Исходя хотя бы из этого определения, можно проследить путь Истолкователя закона, запечатлённый в кумранских рукописях. И, странное дело, деяния этого неизвестного Истолкователя полностью совпадают с жизненным путём Иисуса Христа.

– Да, любопытно, – задумчиво ответила девушка. – А вот, скажем, Праведный наставник – это кто по вашему мнению?

– Праведный наставник – это, конечно же, Иоанн Креститель. Кумраниты считали его тем самым Мессией, которого в Израиле ждали тогда, а некоторые ждут до сих пор. Кстати, Барбара Тиринг упоминает, что один из важнейших манускриптов, попавший в её руки, «пешер Хаваккук».[1] Это тоже один из чудом уцелевших апокрифов от лап централизованной Церкви. И Барбара даёт к манускрипту пространственные комментарии.

– Постойте-ка! Неужели найдена настоящая рукопись пророка Аввакума?

– Не только она одна, – воскликнул Ярослав. – Там, в этих археологических документах, можно встретить такое, что в очередной раз перевернёт мир вверх тормашками. И это сделаю совсем не я, а исторические документы самим Господом сохранённые для нас!

– Вверх… чем, простите?

– Вверх тормашками! Ну, вы меня понимаете, – отмахнулся Ярослав. – Именно отталкиваясь от фактических документов, я создал книгу, которую и предлагаю вам для ознакомления, а, может быть, и для печати.

– То есть, ваша книга может потрясти мир? – попыталась уточнить Анастасия. – Произвести фурор и даже хуже?

– Несомненно, – кивнул Ярослав. – А для любого издательства очередная скандальная книга – это интерес широкой общественности. Отсюда совсем иные системы реализации и прочее, связанное с книгоиздательским делом. Вы, думаю, в этом лучше меня разбираетесь.

– Но вы упомянули, что собираетесь поехать в Иерусалим? Или я что-то путаю?

– Нет-нет, всё так и есть, – кивнул Ярослав. – Дело в том, что как раз в этом институте, где хранятся рукописи, работает нынче мой друг Шимон. Он выходец из России, я уже говорил вам, но мы связь не потеряли до сих пор. И есть возможность не только познакомиться с уже добытыми материалами, но и отправиться на поиски новых. В тех местах очень неспокойная сейсмическая зона и, может быть, снова рухнет какая-нибудь гора и среди базальтовых обломков мы обнаружим что-то новое, неизведанное.

– Постойте-ка, – пыталась уточнить Анастасия. – Вы полагаете, что найденные документы – это лишь небольшая часть того, что ещё хранят горы Мёртвого моря?

– И даже не просто предполагаю, а на сто процентов уверен, – Ярослав для убедительности даже стукнул ладонью по столу. – В этом так же уверен и мой друг Шимон. Я не такой уж профессиональный археолог, но навыки всё же кой-какие имеются, поэтому смогу оказать помощь своему приятелю. А для вас, думаю, привезу очередную книгу.

– Да уж, предложение заманчивое, – резюмировала Анастасия. – Но позвольте, я сейчас отойду на несколько минут в дамскую комнату, а потом мы продолжим наше удивительное знакомство.

Ярослав кивнул, и его собеседница отправилась по своим женским делам. К тому же, повар уже закончил приготовление чудесной рыбы с аппетитным названием. Значит, впереди Ярослава и его девушку ожидало любопытное знакомство с местной кухней итальянского происхождения. А к изящному обеду можно было добавить продолжение разговора о всколыхнувших мир кумранских рукописях.

Меж тем Анастасия прошла в дамские комнаты. Убедившись, что она одна, достала из сумочки свой мобильный телефон и, хмурясь, набрала чей-то номер. Телефон ответил не сразу, поэтому она ещё сильнее нахмурилась и даже в нетерпении топнула один раз каблучком по кафельному полу.

Но вот на той стороне раздался мужской бархатный голос, и лицо девушки сразу разгладилось от излишних морщин. Даже приняло какую-то протокольную подобострастность, будто девушке предстояло отчитаться перед родителями за все пакостные и не очень делишки, сотворённые вместе с весёлой дворовой компашкой, или убедить начальство, что она опоздала на работу из-за страшной аварии трамвая.

– Учитель! Это я вас беспокою, учитель. Я сейчас в ресторане с одним потенциальным автором. Но материал, который он предлагает, думаю, довольно серьёзен и я не могла не доложить сразу. Что? Какой материал? Хроника, касающаяся кумранских рукописей… Что? Познакомить вас с автором? Он сказал, что чуть ли не завтра отбывает в Иерусалим на поиски остальных исторических манускриптов… Что?

Видимо собеседник на той стороне телефонного соединения сказал женщине что-то такое, от чего она просто-таки поперхнулась. Но, к счастью, не сказала ни слова в пику выволочки учителя, потому что чувствовала какую-то свою вину во всём происходящем. Хотя никакой реальной вины за нею обнаружить было просто невозможно.

Тем не менее, Анастасия кротко ответила:

– Хорошо, учитель. Я всё поняла.

В трубке уже монотонно раздавались короткие гудки. Анастасия поджала губы, явно не очень довольная ответом учителя, но возражать, а тем более разводить дискуссию было уже не с кем. Она подошла к зеркалу, висевшему над умывальником, внимательно осмотрела отражение своего лица, опять поджала губы, снова выражая недовольство, но вдруг отшатнулась от зеркала как ужаленная. У противоположной стены, где был вход в дамскую комнату, она ясно увидела фигуру своего учителя. В дамской комнате!

Анастасия резко повернулась, стреляя глазами по всем углам сантехнического узла, но никакого учителя, конечно же, не было. Вероятно, мысли, обронённые потенциальным автором, внесли такую сумятицу в достаточно спокойную размеренную жизнь девушки, что ей в самый неподходящий момент стали являться видения пусть знакомых людей, но не очень желательных для общения в этот момент.

Анастасия на всякий случай сплюнула через левое плечо три раза, закрыв, как положено глаза, и обернулась назад к зеркалу. Но его плоская блестящая поверхность больше никаких видений посетительнице предъявлять не собиралось. Девушка смочила холодной водой носовой платок, промокнула виски и решительно направилась назад в зал, где её дожидалась ещё неиспробованная итальянская рыба с чудесным завораживающим названием «Хвост дьявола».

Глава 2

День клонился к вечеру, за которым должна была обрушиться на землю густая звёздная ночь, укутав природу своим тёплым непроницаемым покровом. Небольшой караван купцов и паломников остановился на ночь в оазисе, приютившимся у подножия Ливийских гор. Самым бесценным среди пальм, кипарисов и тамарисков был источник, небольшое озеро. Вода на Ближнем Востоке ценилась больше всех мировых богатств. Земля полупустыни была богата растительностью и плодородием почвы, но не везде, поэтому и называлась полупустынею. Настоящая живая земля не только создавала неповторимый контраст с такырами, песчаником и мёртвым базальтом, а дарила всё же радость жизни народам, облюбовавшим эти места.

Может быть, в этом присутствовала какая-то своя прелесть, но никакой кочевник не получит доступ к мудрости. Так говорили жрецы, так и было на самом деле. Племена кочевников постоянно бывали в городах, но к осёдлости привыкали не все и далеко не сразу. Каждый житель этой страны получал что-то своё и успокаивался.

Значит, не совсем ещё Бог осерчал на непослушных кочевников. Значит, даёт ещё один шанс понять, прославить и донести всему миру Божественную Истину. А Истина, какая она? Если честно, то везде разная, то есть, у каждого человека – своя. Вот здесь, например, в оазисе, Истина – это то, что в полупустыне была и есть животворная влага, приносящая радость не только животным, но и людям, паломникам в священный Иерусалим. Там, в священном Иерусалиме, тоже есть Истина, но она так непохожа на здешнюю, что сравнивать две истины просто не имеет смысла.

Пока мужчины поили верблюдов и ослов, жёсткими щётками расчёсывали им шкуры с короткой, но свалявшейся от поклажи шерстью за время пути, женщины готовили трапезу, а многочисленные детки, предоставленные на время самим себе, занялись играми. Те, что постарше, деловито помогали либо матерям, либо отцам. А совсем маленькие мастерили из глины и песка крохотную дамбу в спокойной заводи пресноводного источника.

В караване дети путешествовали отдельно от отцов и даже от матерей. Детская беззаботность позволяла им воспринимать этот мир немножечко по-другому, не как остальным взрослым. Под присмотром нескольких женщин все они находились в обозе, но в различных местах. Мальчики обычно шли за повозками, или увязывались за верховыми впереди каравана. Подражая воинам, мальчишки с детства обучались выносливости, военным играм и привыкали к дисциплине. А девочки, особенно младшенькие, находили себе место в огромных повозках среди тюков с барахлом, овсом, ячменём и крупой, зарывались, как мышки в поклажу, вили тут же временные гнёздышки и даже умудрялись играть в ладушки.

Одна из путешественниц решила проведать своего сына на «детской половине», но, сколько ни искала, среди больших и не очень подростков мальчика не было. Не оказалось его среди строителей глиняной дамбы на берегу водоёма, ни среди детей, присматривающих за овечьим стадом. Паломники на священный праздник Пасхи пригоняли с собой в Иерусалим целое стадо овец, потому как Господу надо было принести жертву во время праздника и в Красную неделю месяца Адар[2] каждый день полагалось приносить жертву. Поэтому овечье стадо было неотъемлемым атрибутом паломников. Но мальчика не было и здесь. Женщина, не на шутку встревоженная, подошла к детской половине, высматривая сына. Может, она просто его проглядела?

– Сестра моя, – обратилась она к одной из караванных воспитательниц. – Не знаешь, куда запропастился мой сын?

– Да что ты, Мицриам, – отвечала та, округлив глаза. – Я думала, он с тобой. Иисус такой удивительный и чуткий ребёнок, что вытворить какое-нибудь хулиганство просто не может. Не в его это характере. Ведь ты же знаешь, как я слежу за детьми, и твоего-то я бы никогда не упустила из виду. Пойди, спроси у мужчин. Может, он затесался среди них? А здесь твоего мальчика со времени выезда из Иерусалима вообще не было.

Мицриам поспешила по совету подруги к мужчинам, которые занимались своими важными делами, а в основном вовсю уплетали приготовленную женщинами еду, так что мешать мужской трапезе нельзя было, и мамочка, потерявшая своего мальчика, остановилась немного поодаль, высматривая: нет ли сорванца среди взрослых. Сюда воспрещалось заходить только девочкам, а мальчики, беря пример с отцов и копируя их, играли друг перед другом роль совсем взрослых, участвовавших в караванных заботах мужчин.

Мицриам вскоре заметили и тут же сообщили мужу, так как ни одна из жён не осмелилась бы самовольно нарушать вечернюю трапезу мужчин. Если пришла, значит, действительно что-то случилось. Её муж не заставил себя долго ждать, понимая: жена просто так не придёт.

– Что случилось, женщина? – голос у него был усталый, но ласковый. – Или что-то надо сделать?

Она поклонилась мужу, как положено, скрестив руки на груди, и ответила не скрывая тревоги:

– Я нигде не могу найти сына!

– То есть как? – поднял брови Иосиф. – О чём ты говоришь, женщина? Мальчик должно быть, где-нибудь со сверстниками. Ты везде посмотрела?

– Его нигде нет. Никто его не видел, – голос женщины готов был сорваться в истерический вопль. – Многие думают, что он со мной и не волнуются. Но мой сын никогда не исчезает, не сообщив о делах своих.

– А среди погонщиков смотрела? – опять нахмурился Иосиф. – Мало ли, может, искать ребёнка вовсе не надо, никуда не денется.

– Ещё нет, у погонщиков не спрашивала, – потупилась Мицриам. – Но что ему там делать? Мальчик никогда не интересовался верблюдами, быками или же ослами, хотя от ухода за животными никогда не отказывался.

– Мало ли! Наш сын как раз где-нибудь там, значит, волноваться не стоит, – пожал плечами мужчина и зашагал к источнику, где прямо на берегу расположились погонщики.

Жена семенила за ним. Но, ни среди погонщиков, ни среди вновь проверенных детей, ни среди женщин мальчика не было.

– Яхве! – воскликнул мужчина, подняв обе руки к уже потемневшему небу, на которое неспешно высыпались крупные разноцветные как драгоценные камни, звёзды. – Яхве! Помилуй нас!

Он так постоял некоторое время, молча в позе оранты, воздев руки к небесам, потом повернулся к стоявшей неподалёку жене.

– Наш сын остался в городе, – спокойно сказал Иосиф. – Но с ним ничего не случилось.

– Как! Не может быть! – воскликнула женщина.

– Я сейчас как бы услышал голос, – начал объяснять её муж. – Голос ангела сказал мне, что он там, и вспомнил: наш мальчик всё время не выходил из святилища. А когда караван тронулся в путь, ни ты, ни я не посмотрели, присоединился ли он к нам. Ведь так?

– Что же делать? – задрожал от волнения голос женщины.

– Как что, Мицриам? – воскликнул Иосиф. – Мы должны вернуться. Мы снова поедем в Иерусалим. И это добрый знак, потому что Яхве не хочет отпускать нас просто так. Но животным хоть немного надо отдохнуть. Да и нам тоже. Иди, я разбужу тебя рано.

Но сколько женщина ни старалась хоть немного забыться, уговаривая себя, что всё будет в порядке, что обязательно надо отдохнуть – всё было тщетно. И когда с первыми лучами солнца вместе с погонщиками к Мицриам явился муж, она уже была готова.

Её посадили на одного из взятых в караване ослов, и группа из шести человек отправилась в ту сторону, откуда скоро должно было в полный рост выползти на небосвод древнее дневное светило. В той стороне находился священный город, где оставили потерянного мальчика.

Маленький караван продвигался довольно резво. Ослики, почувствовав возвращение, шагали весело. Причём, им сейчас не мешали ни верблюды, всегда степенные и величавые, поплёвывающие на осликов свысока, ни тягомотные упряжные быки, не шибко величавые, но такие же неспешные, как и верблюды. Без этаких попутчиков дорога складывалась гораздо веселее. Тем более, возвращение в город обещало хоть небольшое, но всё-таки угощение в конюшнях постоялого двора, поэтому ослики старались вышагивать во всю.

Ещё солнце не задумывалось спрятаться на ночь в потустороннюю обитель покоя, а справа уже показалась живописная, богатая тамариском и пальмами долина Енном, выходящая прямо к заветному Змеиному пруду. Этот водоём получил такое название из-за окунающихся туда после удушливой засухи змей, не нападающих в это время ни на кого. Более того, прокажённый, отваживавшийся в это время искупаться вместе со змеями, мог выздороветь даже от своей тяжкой неизлечимой болезни. Оттуда рукой подать было до Яффских ворот, которые открывали путь прямо к священному пруду Езекии и к лежащему за ним храму Иеговы.

Казалось, город радуется возвращению паломников, несмотря на то, что издалека выглядел не очень радостно. Всё равно как распластавшаяся на горе величественная мрачная крепость, где прямо у входных ворот был выстроен богомерзкий амфитеатр Ирода, а на вершине господствовала над окружающим миром башня Антония. На стенах, как всегда, виднелись закованные в латы легионеры, соблюдающие и наводящие в городе давно заведённый римский порядок.

Путешественники по-своему радовались скорому разрешению проблем, хотя радоваться ещё было рано, поскольку, где искать мальчика, не знал никто. Предположение, что Иисус находится в храме Соломона, оставалось пока только предположением, не опирающимся ни на какую основу, кроме голоса ангела, услышанного Иосифом.

Вскоре дорога вывела возвращающихся людей в предместье, и узкими улочками путешественники поднялись к храму. Оставив на безлюдной в этот час площади осликов, все шестеро поспешили в святилище, а войдя в храм ко всеобщей радости обнаружили потерявшегося Иисуса, стоящего в центре между двух групп взрослых мужчин, которым мальчик что-то увлечённо рассказывал. Но поскольку взрослые очень внимательно слушали молодого проповедника, значит, говорил он вещи весьма серьёзные. Хотя, если подумать, что может сказать мальчик? Какими речами он может заинтересовать степенных, богатых и уважаемых жителей этого города?

А он говорил и говорил непростые вещи:

– … так исполняется то, что говорил пророк Исаия: «Вот Господь грядёт на облаке, и все творения руки египтян затрепещут при виде Его».

– Не хочешь ли ты сказать, дитя, – раздался голос одного из фарисеев. – Не хочешь ли ты убедить нас, что пророк говорил именно про тебя? Да, обе статуи богов в нашем храме упали, – говорящий показал на восточную стену храма, где на полу распростёрлись две свалившиеся с постаментов статуи богов. – Да, эти статуи упали. Но у одной подгнил постамент, а другую нечаянно задели служки. Ведь не может такая нелепая случайность свидетельствовать о пришествии Машиаха! Мальчик либо смеётся над нами, либо сознательно идёт на преступление!

– Не обвиняйте меня в том, что вы никогда не сможете доказать, – пожал плечами Иисус.

Вдруг при входе в храм раздались испуганные голоса, по толпе людей прокатилась волна ропота. В храм вошёл в сопровождении двух центурионов начальник этого города Афродиций. Видимо всаднику римских легионеров вовремя доложили о происшествии, поэтому он решил полюбопытствовать лично и убедиться в могуществе иудейского бога, о котором ему постоянно приходилось слышать от окружающих.

Всадник Афродиций твёрдым шагом прошёл прямо к валявшимся на полу божественным статуям, потрогал носком сандалии осколки, потом повернулся к Иисусу, сделал шаг в его сторону и отвесил мальчику глубокий поклон. По залу опять прокатилась волна ропота, но на этот раз подкрашенная пеной изумления.

– Я, Афродиций, говорю тебе Каифа, – обратился он к иудейскому первосвященнику. – Говорю тебе и твоему народу. Если бы младенец сей не был Богом, ваши боги не пали бы на лица свои при виде обыкновенного мальчика и не простёрлись бы перед ним; таким образом, они признали отрока за собственного Владыку. И если мы не сделаем того, что видели, как сделали эти боги, – он указал на разбитые статуи, – мы подвергаемся опасности заслужить Божие негодование и гнев. И все мы погибнем смертию, как случилось с царём фараоном, который презрел предостережения Господа.[3]

В храме на сей раз, прокатился явный ропот саддукеев и фарисеев, не соглашающихся превратиться так вот запросто в поклоняющихся пророку и верных слуг его. Машиах, думали все, не приходит к народу запросто, и пророки никогда не приходят из Галилеи. Но откуда должны или обязаны прийти пророки – не знал никто.

– Мне доложили, что мальчик знает закон, – продолжил военачальник. – А не вы ли, служители бога, должны как зеницу ока оберегать закон? Послушаем, что скажет младенец.

Иисус стоял посреди храма некоторое время, не проронив ни слова, потом всё же решил продолжить беседу с мудрыми мужами земли сей, тем более, что совсем неожиданно получил заступничество и поддержку от человека, рождённого в чужих землях, но считающего ответственным себя за славу и процветание страны обетованной.

– Пророчество Отца моего исполнилось на Адаме, – начал снова говорить мальчик. – Исполнилось по причине непослушания его, и всё свершившееся – по воле Отца моего.

Вам ли не знать, законникам, если человек преступает предписания Бога и исполняет дела Диавола, совершая непростительный грех, – его дни исполнились; ему сохраняется жизнь, чтобы он мог ещё покаяться и укрыться от обязательной смерти.

Если же он упражняется в добрых делах, время жизни его продлится, дабы слухи о его преклонном возрасте возросли и люди праведные, а тем более грешники, подражали бы ему. Ведь только через добрые дела даётся человеку сила радости и постижения истины.

Когда вы видите перед собой человека, чей дух скор на гнев, душа раскрыта для ярости и ум согласен совершать не только пакости, но и убийства, – дни его сочтены, ибо такие погибают во цвете лет.

Иногда злобные, свирепые и похотливые люди выживают. Иногда даже получают власть. Но всякое пророчество, которое изрёк когда-либо Отец мой о сынах человеческих, должно исполниться во всякой вещи.

Жития Илии и Еноха написаны неправильно, – они живы и по сей день, сохранив те же тела, с которыми они родились…

Мальчик на несколько минут замолчал, поскольку по залу опять прокатилась бесперебойная штормовая волна ропота. Ворчание больше всех исходило со стороны, где собрались саддукеи. В их среде очень чувствительно относились к родовым признакам человека, тем более пророка Иерусалима. Но, ни Енох, ни Илия к знатным родам не относились, хотя и были живыми взяты на небо в царство Божие.

– А что касается отчима моего Иосифа, – снова продолжил Иисус, – то ему не дано будет, как пророкам остаться в теле; если бы человек прожил много тысяч лет на этой земле, всё-таки он должен когда-нибудь расстаться с бессмертием, то есть сменить жизнь на смерть, ибо человек только тогда получает жизнь и рождается в этот мир, когда соглашается заранее на принятие смерти, ибо она есть ступень завершения дел. А что с человеком случается в потустороннем мире, могу знать только я. Но что случается за потустороньем, за тем, что способен видеть глаз твой, ответить может только Отец мой.

И я говорю вам, о братья мои, нужно было, чтобы Илия и Енох снова пришли в этот мир при конце времён и чтобы они утратили жизнь в день ужаса, тревоги, печали и великого смятения. Ибо никто в конце времён не будет иметь этой жизни, она не пригодится уже никому.

Ибо антихрист умертвит четыре тела и прольёт кровь, как воду, из-за позора, которому эти четверо его подвергнут, и бесчестия, которым поразят его при жизни, когда откроется нечестие его.[4]

– Воистину! – вскричал Афродиций. – Воистину, этот мальчик – наби[5] Израиля! Кто скажет, что это не так?

Но желающих возразить военачальнику не было ни среди фарисеев, ни среди саддукеев. Очередной раз воодушевлённый такой сильной поддержкой, Иисус продолжил свою речь. На этот раз он обратился непосредственно к собравшимся здесь фарисеям:

– Чему учите вы в своём храме? Вы стараетесь сохранить еврейские традиции и составить свод законов, установленных древними пророками, не участвуя в храмовых богослужениях. Но кому вы поёте божественные гимны и совершаете жертвоприношения, если не можете облегчить хотя бы часть, хотя бы малую толику страданий вашего народа? Вот вы, – показал он на группу фарисеев, стоящих в правом приделе храма, – все одеты в пурпурные богатые одежды, все в золотых украшениях, все с сытыми и довольными лицами. Вы никогда не познавали невзгод и лишений, не знаете ни болезней, ни страданий своего народа, как же вы можете судить и осуждать ближнего своего? Как же не хватает у вас смелости задать вопрос себе самому: а прав ли я?

Но дело не в этом. Вы точные блюстители законов, которые никак не отражают и никогда не отражали Божественного духа и любви Господа к людям. Вы всегда готовы публично покаяться перед народом, совершая благочестие во многих ритуалах и церемониях, но не в обычных бытовых спорах.

Можете даже пройти по улицам к храму с лицами, покрытыми пеплом и по дороге притворно выкрикивать молитвы. Нищим, попавшимся на пути, раздаёте милостыню. Но в действительности вы ищете только власти, которая никогда не будет Божественной, которая поклоняется только Золотому Тельцу. При помощи своей власти вы приметесь, скорее всего, отбирать у нищих деньги, подаренные вчера вами же. Ведь право, зачем нищему деньги, он и так проживёт, на то он и нищий? А деньги счёт любят и должны быть собраны вместе – шекель к шекелю, лепта к лепте.

Один из фарисеев, покрасневший, как его одежда, вскинул руку с указующим перстом в сторону выхода и завопил:

– Вон отсюда, мальчишка! Не дорос ещё, чтобы указывать мне, как совершаются моления! Мал ещё, чтобы в моём кошельке деньги считать! Подрасти, пока ума наберёшься!

Но его бешеный крик потонул в радостном всеобщем приветствии новоявленному риторику от толпы саддукеев, занимающих левый храмовый придел. Те вовсю радовались помощи, пришедшей неожиданно из уст мальчика, которого они сами же совсем недавно хотели изгнать из храма за нелицеприятные речи. Пощёчина фарисеям сделана как нельзя кстати. Поэтому со стороны саддукеев не слышалось ни одного недовольного отклика – тем просто нечего было возразить. Когда же всеобщие крики стали немного утихать, мальчик снова привлёк к себе внимание, но уже речью против другой половины собравшихся в синагоге людей.

– А что же вы, саддукеи, радуетесь? – продолжал Иисус. – Если каждый из вас потомок рода богачей, и вы с малых лет считаете, что по наследству от родителей должны иметь священнические обязанности и право, которое существует со времён царя Давида, то все вы жестоко ошибаетесь. Священничество по наследству не передаётся. Это духовная обязанность человека, умеющего пасти стадо своих овец.

Не ту же ли букву закона почитаете и вы, как ваши противники? Кто из вас не отвергал предсказания пророков и не кидал в него камень? Кто не поносил бессмертие души и посмертное воскрешение, хотя без этого жизнь человека становится бессмысленной? Кто из вас не преступал веры, боясь преступить закон? Ведь только вера объединяет людей, а религия приносит вражду, злобу и ненависть.

Вы смеётесь пусть даже над пустым и показным верованием фарисеев, а всё служение Иегове для вас заключается только в храмовых церемониях, но никак не в искренней вере во Всевышнего. И ваша вера так же пуста и бездонна, как пропасть преисподни.

Неужели это игрище похоже на настоящую Божественную веру? Ваша вера – это собственное превосходство над всеми и то же самое стремление сохранить власть Золотого тельца. Все вы забыли мысли Божьи, управляющие миром, а они неизменны и никакое ваше властолюбие не искалечит их. То есть, хранители законов забыли законы, либо искажают их как кому надобно. А законы даны Моисею не для искажений по собственному разумению. Каждый человек призван, чтобы понимать Божественные мысли, чтобы делать их живыми в этом мире. После того, как мысль получит жизнь и только тогда, человек сможет понять, для чего ему дарована эта жизнь.

Вспомните, что сказывал Исаия:

«Возвеселитесь с Иерусалимом и радуйтесь о нём, все любящие его!

Возрадуйтесь с ним радостью, все сетовавшие о нём, ибо так говорит Господь: вот, Я направляю к нему мир как реку, и богатство народов, как разливающийся поток, для наслаждения вашего; на руках будут носить вас и на коленях ласкать. Как утешит кого-либо мать его, так утешу Я вас, и будете утешены в Иерусалиме… Ибо Я знаю деяния их и мысли их; и вот, приду собирать все народы и языки, и они придут и увидят славу Мою».[6]

Вот видите, каждый из вас и все вместе можете родить драму, но никто не может переделать её. Поэтому человек должен понять, что всё невидимое вечно, а наша мысль спокойно может видеть это невидимое, потому что она сама невидима, но существует. А существо мысли никаким изобретённым для этого законом доказывать и подтверждать не надо.

Творец сотворил весь этот мир не руками, но Словом, ибо сказано в заповедях: Вначале было Слово! Нужно понять Господа нашего, как существующего ныне и вечно, как существующее слово, как существо мысли. Но никто не вправе переделывать Его творения, направлять всё по какому-то изобретённому разумению. А от кого заумные разумения приходят – известно. Каждый человек должен знать, кому он возносит молитву, кому служит. И только тогда станет ясно, какой силой он пользуется, что может и что не может. Внимания заслуживает совсем не тот человек, что поддался искушению, а кто смог победить его, уцелеть и даже перешагнуть. Только никогда не следует изображать для себя реальный мир по собственному образу и подобию. Каждый человек – только Сын Божий, но никак не сам Господь.

Под сводами храма повисла гнетущая тишина. Этим и воспользовались мужчины, пришедшие за отроком. Они помогли Иосифу буквально утащить мальчика из храма, пока все многоуважаемые мужи были ещё ошарашены обличениями младенца и переваривали сказанное каждый в силу своего восприятия.

Мужчины вывели Иисуса на крыльцо храма, и отец набросился на него тут же, решив отвратить мальчика от раннего повзросления:

– Как ты позволяешь себе разговаривать с уважаемыми людьми? Что они тебе сделали? Этот мир у нас такой, каким сотворил его Господь, и не надо противиться Промыслу Божьему, ибо слова Первосвященника всегда были и останутся законом Единого Яхве! Обвинять же в ересях, не заслуживших никаких обвинений – это воистину человеческий грех! Все мы стараемся обвинить окружающих в нелицеприятных поступках, не замечая ничего за собой. Подумай, так ли ты чист, чтобы мог учить уму-разуму и обличать ближних, старше тебя по возрасту и по уму?

Мальчик при строгом внушении старшего, которого он обязан был слушаться беспрекословно, поднял на него глаза и чуть слышно произнёс:

– Людям всегда нравится выглядеть намного лучше, чем они есть на самом деле, поэтому любому из нас полезно возвращаться к исходным темам, то есть, как говорят мудрецы: sor lemahela haschar.[7] Только разобравшись в начале – откуда всё происходит, человек сможет познать себя и принести этому миру часть радости.

Потом Иисус, будто продолжая давно начатый разговор, совсем уже не к месту рассказал Иосифу, как провёл в Иерусалиме вчерашний день, пока не началась служба.

– Увидеть Иерусалим, храм Иеговы – это ли не мечта каждого! – мальчик не отводил взгляда, и его отцу даже стало немного не по себе. А тот, как ни в чём не бывало, продолжил:

– Я видел этот город, видел амфитеатр Ирода, башню Антония и всюду вооружённых пиками стражников. Этому городу дано стать отправным местом молитвенников и Божьих проповедников. Именно отсюда Слово Божье начнёт растекаться по всему свету. Но вооружённые злобой люди выполняют здесь нечеловеческую службу. И грех убийства может принести нашему народу проклятие на все времена.

– Да как ты можешь так говорить о воинах! – воскликнул один из мужчин, пришедших вместе с Иосифом. – Любой воин выполняет только то, что должен! Такие обязанности были и есть у воинов во всех странах и во все времена.

– Грех убийства не прощается ни на том, ни на этом свете, ни сейчас, ни в прошлом, ни в будущем, – заупрямился мальчик. – Я знаю, что это так, потому что каждому из этих солдат всё равно кого убить. Значит, много раньше была убита душа каждого из них. Ведь Господь создал человека не для убийства и завоевания, не для насилия, зависти и жадности, не для обжорства и похоти, а для того, чтобы принести хоть толику радости ближнему.

– Неужели всё так, как ты говоришь? – робко спросил ещё один из шестерых, помогающих плотнику Иосифу в поисках сына.

– Я не просто говорю, – принялся рассказывать Иисус. – Я прошёл днём по городу и видел квартал язычников, из которого когда-то прольётся возмущение, потому что Бог – един, и никто не вправе указывать каким путём человеку идти к Божественному чертогу. Может быть, эти язычники провозгласят свою веру самой верной, и правильно сделают. Потому как нельзя евреям считать себя единственными и величественными избранниками Божьими, ожидающими появления Машиаха, не верящими в способность постижения Божьего пути другими насельниками мира сего.

– Да что ты говоришь?! Ты в своём уме, мальчик? Какая муха тебя укусила? – послышались возмущённые восклицания спутников Иосифа.

– Не знаю, была ли это какая муха, – упрямо продолжал рассказывать мальчик. – Но я видел у жёлтого Силоамского источника множество искалеченных жизнью людей, в глазах которых не осталось ничего, кроме надежды. Только надежда помогает выжить человеку и надежда на Господа – вот всё, что у бедных калек осталось.

Только и надежда осталась уже не у всех. Толпы изувеченных, искалеченных, прокажённых, ищущих в Иерусалиме путь к исцелению, и просто стариков просили помощи, сострадания, протягивали худые искалеченные руки, заглядывали мутным неживым глазом мне в душу, но я ничем не мог помочь им. Сейчас не мог…

– Да кто тебе разрешит помогать несчастным, и где ты найдёшь для этого силы? – хмыкнул один из мужчин. – Лучше учился бы ремеслу своего отца и не создавал для нас нерукотворных забот.

– Вот жилище моего Отца, – мальчик указал на храм, откуда они только что вышли. – И только там я мог найти общение с Ним.

Воспалённый возглас мальчика прервался голосом ещё одного взрослого, разговаривавшего до тех пор чуть в стороне с матерью отрока. Женщина не мешала мужчинам, поучающим Иисуса, как будто знала, чем должно всё закончиться. Недаром же она с младенчества воспитывалась в храме, значит, знала те Божьи истины, о которых не всегда могут догадаться мужчины.

– Да будет радостным день ваш, – приветствовал собеседник Мицриам искателей потерявшегося Иисуса. – Я обратил внимание на мальчика ещё вчера, и ничего бы в храме с ним не случилось. Он стал мне даже более любопытен после того, как только что показал свои настоящие места фарисеям, и саддукеям. Такого не делал ещё никто. Устами младенца глаголет истина. А эти уважаемые люди давно заслуживают наказания за своё неверие, недоверие к другим и продажность. Я поговорил уже с Мицриам, она ничуть не против, чтобы мальчик воспитывался у нас, в нашей школе.

– А кто вы? – запоздало поинтересовался отец нашедшегося Иисуса. – Чему обучаете вы и имеете ли благословение от первосвященника?

– О себе я расскажу вам обязательно, но немного позже, потому что задерживаться возле храма сейчас не стоит, – мужчина указал на выходящих из дверей святилища оскорблённых фарисеев. – Поэтому прошу всех вас посетить наш ашрам ессеев.[8] Это недалеко отсюда, на полпути к Гефсиманскому саду.

– Вы не ответили, чему можно обучиться в вашей школе? – вдруг поинтересовался Иисус. – Надеюсь, не станете спрашивать, что такое алеф?[9]

– О нет, Иисус, – улыбнулся мужчина. – Меня зовут Закхей. Я владею божественной магией и наукой изучения человеческого сознания. Но уже сейчас во многом мне самому нужно учиться у тебя и объяснять что такое алеф, а не объявлять, что могу научить многому.

Послушай, Иисус, уже давно в наших землях люди почитают Иуду Галилеянина и Цаддока. Оба они ненавидели киттиев,[10] старались освободить наши земли от римского владычества и прослыли освободителями не только среди зелотов.[11]

Даже фарисеи, саддукеи и последователи нашей общины называли их поступки мессианскими. И тот и другой были мешидами, то есть Машиахами. Ты же по отцу принадлежишь к роду Давида, а по матери к колену Аарона, поэтому ещё вчера в храме я понял, что ты и есть тот Сын Божий, который должен будет явиться в земле Обетованной, как сказано в Писании значит, твоё имя должно звучать как Бани Машиах! Ты в будущем должен будешь обязательно явиться в Иерусалим на белой ослице, как потомок первосвященника и Великого царя.[12]

– Но я не Бани Машиах, – возразил мальчик. – И почему я должен приехать в Иерусалим на осле?

– Так сказано в Писании. Когда наступит срок, ты должен явиться на праздник Пасхи в Иерусалим, но не пешим, не конным, а верхом на белой ослице, ибо так говорят пророки. И не забудь, Иеремия говорил, что Господь спрашивал у него: «Не сделался ли вертепом разбойников в глазах ваших дом сей, над которым наречено имя Моё?».[13]

Ты должен соблюдать таинство, которое получишь у нас, а также не уклоняться от сказанного пророками.

– Но как народ Иерусалимский узнает о моём прибытии? – удивился Иисус.

– Не печалься, ибо неисповедимы пути Господни. Всё будет происходить так, как предписано Богом. Но это не есть безысходность, к которой тебя приговорил Отец Небесный. Это подвиг во имя человечества, ибо ты должен совершить жертву за други своя. Множество разных религий на земле будут призывать человечество к вечной междоусобице и взаимному уничтожению. А вера в Тебя спасёт и объединит людей. Вот только сам ты не поддавайся ни на какие уговоры и соблазны, поскольку Отец верит в Тебя, если ты согласишься показать людям путь веры в Бога, путь любви, а не религиозного насилия и повсеместного обвинения в ересях.

– Я чувствую, учитель, что должен сделать это, – согласился Иисус. – Ничего в этом мире не происходит случайно. Значит, и я пришёл Сыном Человеческим, дабы желающие видеть, увидели малую толику Истины.

– Именно так, – кивнул Закхей. – Именно так. Но это ещё не всё. Третьим подтверждением от тебя как от Машиаха, потребуется восхваление Тебя всеми излеченными тобой, прозревшими слепыми, хромыми, получившими способность ходить и малыми детками, ибо в одном из псалмов Давида сказано: «Из уст младенцев и грудных детей ты устроил хвалу», а Книга мудрости Соломона добавляет, что мудрость открывает уста немым и даёт речь младенцам.[14]

– Но я не умею исцелять! – ошеломлённо пытался отговориться мальчик.

– Исцелений будет достаточно, – улыбнулся ессей. – Главное, чтобы ты всегда помнил своё предназначение. И ещё: мистерию познания и посвящения тебе предстоит изучить вместе со мной в ближайшее время. Это написано в книге откровений, об этом говорил Исайя и тебе, Иисус, предстоит познать структуру человеческого сознания, ибо в этом, и есть смысл существования Вселенной. Ибо сейчас в храме, обличая саддукеев и фарисеев, ты допустил несколько ошибок, которые могут сказаться и на твоей судьбе. А допускать ошибки среди человеков неправедно и неправильно, поскольку ни один из человеков не прощает ошибок, пусть сделанных непреднамеренно. Поэтому тебе необходимо думать, о чём говоришь и говорить не всегда, о чём думаешь. Даже в этом есть определённый смысл жизни на земле и исполнение той цели, во имя которой ты живёшь. Я могу многому научить тебя, равно как научиться у тебя, что ещё неизвестно мне.

– Неужели для этого надо куда-то ехать? – засомневался мальчик. – И где можно встретить ангельское откровение?

– О, во многих странах есть двери в потусторонние миры. Допустим, священный город в глубинах Тибета, между Индией и Китаем, – ответил Закхей. – Там, в храме города находится дверь в потусторонний мир. Именно там тебе предстоит познакомиться с Рудрой Чакрином, царём Шамбалы. Это тоже было предвещено пророками. Ведь только там можно познать жизненную силу этого мира. Туда со времён зарождения человечества стремились попасть многие, но не каждому дано войти в поток Божьей силы и уцелеть потом.

– А вход туда только один, но не для каждого? – предположил Иисус. – Что ж это за страна такая, где нет ни выхода, ни входа?

– Нет, ты не прав, – рассмеялся Закхей. – Ещё один вход в Шамбалу есть в Аркаиме, столице гиперборейского царства Десяти городов. Но нам незачем путешествовать так далеко. Хотя, после познания тибетских истин, всякая протяжённость расстояний исчезнет.

– Когда же мы отправимся на Тибет? – глаза у мальчика загорелись в предчувствии настоящего приключения. – Я уже хочу отправиться в такое путешествие.

– Ишь ты какой, – снова улыбнулся учитель Закхей. – Сразу подавай ему всё и как можно больше. Никогда не надо спешить, ведь только тот никуда не опаздывает, кто не спешит.

– Зачем мальчику куда-то ехать? – вмешалась Мицриам. – Я хочу навещать его во время учения.

– А вот обо всём этом мы и поговорим в ашраме, – согласно кивнул Закхей. – Идёмте, путь наш недолог.

Мальчик шагал по городу с мужчинами уже как равноправный, но не эти мысли будоражили его сейчас. Он понял через видимые страдания других, что должен всё-таки расстаться с тем Божественным блаженством, которым хотел поделиться со всеми и сразу. Прежде, чем делиться блаженством, надо научиться что-то терять.

Ничего не исчезнет бесследно, но необходимо понять дарованную Богом возможность общения с себе подобными. Тем более что рядом незримо следовала новая спутница, имя которой Человеческое Страдание. А, следуя рядом, эта женщина не уставала твердить мальчику, что не покинет его больше никогда и никуда не скроется.

Глава 3

От раскалённых под солнцем Иудейской пустыни камней поднимались струи горячего воздуха, зачастую закручиваясь в невообразимые спирали, будто всплески Сибирской пурги на Крещенские морозы. От таких видений, да и от спёртого воздуха, когда нечем дышать, когда дыхательная система перекрывается удушливыми тромбами, с ума свихнётся любой бедуин, а не только прибывший завоёвывать Палестину хилый россиянин. Шимон с усмешкой следил за страданиями изнывающего от жары москвича Ярослава Кузнецова и радовался, что земля Обетованная приняла его самого, как родного в отличие от русского приятеля. Во всяком случае, Шимон ничуть не страдал от перегрева на солнышке и от болезненной одышки.

Илона, тоже бывшая россиянка по её словам, и даже коренная москвичка, сама сидела за рулём «джипа», истаскавшегося по Палестинским пустыням в поисках археологических ценностей. Нельзя сказать, что археологические находки нужны были именно «джипу». Скорее всего, это было хотение хозяев машины, многочисленных работников Иерусалимского исторического института. Во всяком случае, Илона «пришпоривала» машину, как заядлый ковбой американских прерий. Видимо, такая погода пришлась по вкусу бывшей москвичке, и она чувствовала себя, как рыба в воде.

Собственно, Шимон тоже до недавнего времени считался россиянином. Вот только с ума сошедшие родители как-то раз решили отправиться на покорение исторической родины. Юноша был уже довольно взрослым и мог остаться в России, но тяга к новым приключениям, страсть по неизведанным землям и простое стремление найти что-то получше, чем есть сейчас, сыграла свою роль. Поэтому Шимон почти не задумываясь, согласился сопровождать родителей и переселился вместе с ними на родину своих предков.

Но родина родиной, а жить на что-то надо! Шимон потыкался по Тель-Авиву и Хайфе в поисках работы, потом перекочевал в Иерусалим. Там Шимон попытался устроиться в простой хедер,[15] но всё безрезультатно. Его как историка и археолога принимали с большой настороженностью, тем более, что образование он получил в Москве. Многие из «коренных» израильтян тоже были выходцами из ненавистной России, но никогда и ни кому не признались бы в этом даже за сто шекелей или за калач с маком в голодный год.

Родители Шимона обосновались в Тель-Авиве и получали государственный пенсион, как перенёсшие холокост или фашистский геноцид во время Второй Мировой, а их ребёнок так и оставался не у дел. Но даже полагающийся пенсион родителям Шимона не получить бы вовек, не помоги им профессор Университета востоковедения в Хайфе Меделак. Шимон вторично за помощью к родственнику обращаться не хотел и рассчитывал сам выпутаться из сложившейся ситуации.

Почти во всех ресторанах и кофейнях юношу бесплатно кормили, когда владельцы общепита узнавали, что посетитель – беженец из России. Так долго продолжаться не могло. Только вот специалисты, тем более историки, были сейчас никому не нужны. Можно было, правда, устроиться на работу посудомойщиком или уборщиком в какой-нибудь ресторан, но и только. Работы ни для кого нигде не было. Разве что самой востребованной профессией была в земле Обетованной проституция, но Шимона пока что тошнило от всех видов предлагаемой работы по этому статусу.

И всё же Господь никогда не даёт того, что не в силах унести, как говорят в России. Столовая Центрального исторического института в Иерусалиме чем-то напоминала московские общепитовские «едальни» в пережитом советском прошлом. Скорее всего, воспоминания навевались аппетитным кухонным запахом и хорошей студенческой ценой на незатейливо приготовленную пищу. Шимона как раз цена в данный момент устраивала больше всего, потому что наличности в кошельке не прибавлялось и больное сознание начинало раздувать огонь незатухающей депрессухи.

Тут к нему за столик подсела не очень шикарная и вполне миловидная девушка, телесные формы которой послужили бы, вероятно, для украшения страниц какого-нибудь модельного женского журнала. Только важно было не это. Важным оказалось то, с каким вопросом и как обратилась девушка к юноше, уже поглощающему за столом добытую порцию еды!

– Простите, у вас не занято? – спросила она на чистом русском и где-то даже с московским акцентом.

Шимон от неожиданности поперхнулся. Потом откашлявшись и запив всё спасительной минералкой, он выдавил:

– Ни фига себе! Ой… конечно садитесь. Столик свободен, как и я, впрочем. Но вы, насколько я понимаю, тоже из Москвы?

Девушка утвердительно кивнула, уселась напротив и с интересом взглянула на соседа. Наверное, она и не думала встретить здесь в палестинском пекле никого из покинутой незабываемой родины.

– Простите, что я пристаю к вам с вопросами, – снова отважился на беседу Шимон. – Но я здесь уже больше года и не встречал никого, говорящего по-русски.

– Так прямо и никого? – недоверчиво усмехнулась девушка. – По-моему, три четверти израильского населения – выходцы из Жмеринки, как та же Голда Мейер.

– Может быть и так, не пересчитывал. Только здесь все стараются навсегда забыть русский язык и не поминать его при общении. А вы давно из Москвы? И надолго ли?

– Не очень давно, – призналась девушка. – Во всяком случае, ещё не стараюсь отвыкнуть от русского языка.

– Это заметно.

– Но я приехала по вызову. У меня дядя работает в этом институте и заочно договорился о моём трудоустройстве на кафедре археологии. Я специалист по древнееврейскому и арамейскому языкам.

– Выходит, в Иерусалиме даже специалистов не нашлось, – глубокомысленно заключил Шимон. – Все, у кого ещё осталось серое вещество в голове, либо вернулись в Россию, либо зарабатывают золотой кусок хлеба в каком-нибудь из американских штатов. А здесь только торговля бытом и торговля телом.

– Значит, вы торгуете бытом? – язвительно поинтересовалась девушка. – Потому что для второго вида занятий нужно иметь другой статус хотя бы по одежде.

Шимон опять поперхнулся и одновременно отметил, что его собеседнице палец в рот не клади, откусит. С другой стороны он, хоть и еврей, но рождён был в России. А это значило, что любой русский любит знакомиться с умными девушками. Вот только заводить любовные романы с умницами опасно. Умные женщины чаще опасны, чем полезны. Впрочем, чем чёрт не шутит, когда Господь почивает?!

– Это хорошо, что вы обладаете наблюдательностью, – опять попивая минералку, отметил юноша. – Вот только не пойму, неужели я выгляжу как заправский московский бомж? Неужели не сойду за гламурного мальчика по вызову? Или за простого охотника-сердцееда?

– Успокойтесь, до московских бомжей вам ещё далеко, – улыбнулась девушка. – Но очередную экипировку произвести не мешало бы, если желаете походить на мальчика по вызову.

– Учту, – кивнул Шимон. – И сразу же приоденусь, когда появятся деньги.

– Проблема с работой?

– Как это ни тривиально, но факт – не реклама. Мне родители обещали золотые горы на исторической родине. Только здесь кроме раскалённого солнца и еврейской чопорности ничего нет. А еврейская чопорность испокон веков любым англичанам на сто очков вперёд фору даст. Хотя легенды о богатстве еврейского государства гуляют из года в год по всем странам.

– Постойте-ка, – оживилась девушка. – Вы, я полагаю, в институте оказались не случайно. Так? Приходили предлагать свои услуги. Так? Значит, вы, по меньшей мере, историк. Так?

– Так, согласился Шимон. – Историк, да ещё со стажем, да ещё археолог к тому же. Но здешний ректорат очень осторожно и вежливо обещает рассмотреть моё резюме, обсудить кандидатуру на каком-то ихнем совете. Лишь потом, вполне вероятно, мне предложат что-нибудь подходящее, если будет свободное рабочее место. Но до тех пор беспокоить и справляться о грядущем решении не рекомендуется. Вот и весь сказ.

– Археолог вы говорите? – сдвинула брови девушка. – Вот это да! Может быть, вам меня или мне вас сам Бог послал!

– Что вы такое говорите? – не понял Шимон.

– Подождите, – нетерпеливо перебила собеседника девушка. – Вы когда-нибудь слышали о Кумранских рукописях?

– Безусловно, – пожал плечами Шимон. – В 1947 году пастух-бедуин Мохаммед ад-Диб пас коз в предгорьях недалеко от Мёртвого моря. Известно, что те места – это сейсмически активная зона, хотя и с небольшой амплитудой колебания. Так вот, либо по тамошним пещерам до этого времени никто не лазил, либо входы открылись после очередного землетрясения. Только козы любят шастать по пещерам. А пастух, чтобы выгнать своих коз наружу, просто бросил в один такой пещерный провал камень. Капризные животные выбрались, но звук от брошенного камня поразил пастуха. Это было похоже на звук лопнувшего кувшина. Бедуин, конечно же, сам забрался в провал и обнаружил там с десяток амфор, запечатанных сургучом и смолой ливанского кедра. Из внутренностей уже разбитой амфоры он вытряхнул древние, но целые и читабельные манускрипты. Некоторые из пергаментных и папирусных свитков он успел продать городским антикварам. Но остальные рукописи были конфискованы у старика израильским правительством. Где они сейчас и куда попали, не знает никто. Может быть, они давно уничтожены, как нашумевшие манускрипты Наг-Хамади.

– Отлично! – удовлетворённо кивнула девушка. – Вижу, недаром вы обучались в России. Если у вас остался ещё интерес к работе, предлагаю вам заняться со мной поиском таких же амфор, которых в расселинах скал возле Мёртвого моря можно ещё отыскать не мерянное количество.

– Так уж не мерянное?

– Может, и ничего не найдём, – парировала девушка. – Но если удача улыбнётся, нам выпадет приличное денежное вознаграждение. Кстати, мы ещё не познакомились. Меня Илоной зовут.

– Шимон, – представился юноша. – Похоже, вы официально принимаете меня на работу?

– Конечно, – девушка вскинула на собеседника зелёные глаза и машинально поправила прядку каштановых волос. – Вы же ищете работу? Или я ошибаюсь?

– Нет-нет, – поспешил её уверить Шимон. – Не ошибаетесь. Тем более, работа по специальности – что может быть лучше! Но кроме будущего шикарного вознаграждения за ещё не найденные рукописи, от вашего института что-нибудь ожидается?

– Конечно! – воскликнула Илона. – Оклад рабочего поисковой экспедиции. Это не слишком густо, но гораздо ощутимее, чем в России. Согласны?

– Да кто ж от такого откажется? – вопросом на вопрос ответил Шимон. – Надеюсь, позже вы объясните мне, откуда ветер дует, то есть кому всё это надо?

– Тому самому правительству, у которого где-то хранятся рукописи Наг-Хамади. В этом государстве ничего не исчезает бесследно и ничего просто так не уничтожается. Если вам кто-то из приятелей рассказал такую душещипательную детективную историю, то простите ему дилетантство и неосведомлённость. Наш институт ничуть не хуже разбирается в архивных документах, чем американские конкуренты. Думаю, вы скоро в этом сами убедитесь.

– Но почему же тогда не просто от любопытных, а от учёных всего Земного шара прячутся найденные исторические документы? – искренне удивился Шимон. – Естественно, средства массовой информации сразу же раздули вселенский пожар вокруг обнаруженных документов, к которым не подпускают никого из любопытствующих и даже прямых специалистов, стоит ли удивляться, что Кумранские рукописи сразу были обозначены баснословными ценами на чёрном рынке, и такие криптографические свитки нет-нет, да и мелькают среди интересующихся. Только большинство из них – прекрасные подделки под старину. В наше время технического прогресса стало возможным изготовить за короткое время всё, имеющее спрос на чёрном рынке.

– Вы, я вижу, владеете настоящим фактическим материалом, касающимся археологических находок? – серьёзно спросила женщина, но серые глаза с поволокой откровенно смеялись над новым знакомым.

– Не знаю, насколько верны мои сведения, – растерялся Шимон. – Только так говорят сами продавцы и тут же предлагают купить «настоящий» «истинный» документ, случайно сохранившийся у него среди различного рода древностей.

– Эти слухи в большей мере распускают те же журналюги, оставшиеся без любимых косточек, которые и перемывать-то просто некому, – резюмировала Илона. – Я, например, тоже не склонна допускать средства массовой информации в специфику своей работы. А вы?

Где-то в селезёнке или другом внутреннем органе юноши заскребли когтями испуганные кошки. Так ведь и работу потерять можно ещё не получив её и не отведав из старинных свитков живительный глоток истории, доживший до нашего времени. Но в это время Илону отвлёк один из сотрудников, обратившийся к ней с какой-то рабочей бытовухой. Пока женщина решала текущий вопрос, Шимон уже готов был к бою, и когда Илона снова обернулась к нему, то увидела на лице юноши вежливо-ослепительную улыбку Чеширского кота:

– Похоже, я действительно попал под влияние жёлтой прессы. Но вы правы, журналистов надо всегда держать на безопасном расстоянии. Мало ли что им в голову взбредёт?!

– Вот и хорошо, – согласилась женщина. – Другого я от вас услышать не хотела бы. А сейчас, если вы окончили трапезу, предлагаю пройти в мой отдел. Там познакомимся с предстоящей работой, и я предоставлю вам текущие обязанности. В скором будущем нас ждёт Израильская пустыня, побережье Мёртвого моря и несколько населённых пунктов, где понадобится ваша способность в выуживании жаренных сплетен у местных кумушек, торгующих глиняными черепками, либо у охотников за жёлто-историческими фактами.

Это нужно, чтобы обнаружить по народным пересудам места, где могут быть археологические захоронения, либо ускользнувшие от внимания летописцев подземные капища или иудейские храмы.

– Разве такие существуют? – удивился Шимон.

– Сколько угодно! – Илона поднялась из-за стола, сделала знак рукой собеседнику, и отправилась по коридору вглубь института, не прерывая своего рассказа:

– Подземных капищ и храмов вокруг Иерусалима сколько угодно. В своё время Цаддок, царь зелотов, позаботился о том, чтобы такие места были и чтобы мало кто мог бы донести фарисеям и саддукеям о действующих святилищах. Там религиозные обряды совершали Осе ха-Тора[16] и никакой киттим не должен был пронюхать о тайных сборищах зелотов, особенно на священный Шавоут.[17] У зелотов этот день чтился особо, но до сих пор никто не знает почему. Достаточно будет знать, что на сегодняшний день институтом обнаружено уже не менее шести бункеров. А один из них в районе Айлаво в Галилее длиной в шестьдесят пять метров и к тому же с вентиляцией. Каково?!

– Поразительно, – согласился Шимон.

Сейчас он вспоминал это по старой студенческой привычке иногда прокручивать всё происшедшее, дабы составить из анализа определённую картину, которая внезапно может показать происходящее ныне под другим ракурсом. А именно:

сидя в джипе рядом с шофёром, Шимон дарил взгляды не только задыхающемуся от жары на заднем сиденье Ярославу, а не оставлял без внимания и саму Илону, которая уверенно вела машину в нужном направлении. Но откуда ей известно, куда надо ехать, ведь она говорила, что совсем недавно приехала из России, что в институте работает её дядя, предоставивший девушке работу?

Машина вырулила к Байт-Лахм,[18] и вскоре перед глазами молодых людей возникло место, где новорожденного Иисуса нашли пришедшие сюда волхвы. Но сейчас в этом месте высилось строение виде часовни. Вероятно, евреи не брезговали посещениями христианских паломников, желающих взглянуть на конюшню, где увидел свет Христианский Машиах или Мешиха. Но пусть себе любуются и платят деньги: шекель к шекелю готовит дорогу настоящему Пришествию настоящего Мешиха.

Машина затормозила у строения. Илона обернулась к мужчинам:

– Мне нужно навести здесь кое-какие справки, касающиеся наших поисков. Вы, Шимон, можете показать пока место рождения Иисуса своему приятелю. Там работают кондишены, и можно будет отдышаться, а то он совсем уже обезумел от здешнего климата.

Илона была права. Ярослав выглядел, как мокрая курица, к тому же часто и прерывисто дышал. Не случилось бы с ним чего! Тут уж не до реверансов!

– Послушай, Ярик, ты хоть передвигаться можешь? – заглянул в глаза приятелю Шимон. – Давай, выползай из машины. Пока Илона утрясает свои дела, пойдём в музей. Там можно отдышаться. Не заставляй меня пожалеть, что я вытащил тебя из России и уламывал Илону. Ведь она со скрипом согласилась принять тебя в команду поисковиков.

– Только поисковиков что-то я не вижу, кроме нас с тобой, – буркнул Кузнецов, вылезая из джипа. – Ты не беспокойся, Шимон. У меня это не болезнь, а просто акклиматизация. Ведь я, по сути, попал с корабля на бал. Так что уж, извиняйте и подвиньтесь, милый друг.

– Ладно, чего уж там, – отмахнулся Шимон. – Спасибо, что по первому зову откликнулся. Мне с тобой будет легче заниматься поисками иголки в стоге сена. Хотя Илона иногда довольно мудрые мысли высказывает, как ни странно.

– Ты, Шимон, прекрати своё женоненавистничество! – Ярослав даже остановился у входа в музей и взглянул в глаза еврейскому другу. – У вас, видимо, считают за доблесть принижать женщин, а у русичей отродясь женщин почитали как Берегинь и хранительниц домашнего очага. К тому же не забудь, кто тебе работу дал! И мне тоже.

– Да я ничего против Илоны не имею, – принялся защищаться Шимон. – Наоборот, я ценю её! Хочешь, когда она вернётся, прямо в лицо ей скажу это?!

– Может быть, Шимон, такой поступок для тебя и подвиг, но не надо из пушки по воробьям стрелять. Я верю, что Илона знает, где искать и как искать. Просто чувствую, нам повезёт и точка! Ладно, пошли в музей.

Но Илона не дала долго «отдыхать» своим подчинённым и машина вскоре снова наматывала километры прожаренных солнцем израильских дорог.

– Сейчас нам надо проскочить Эль-Халиль,[19] – поделилась добытыми сведениями Илона. – За городом есть малоизвестная, но проезжая дорога в Эть-Геди, что на берегу Мёртвого моря. Оттуда прямо по побережью до горной развилки Мецада.

– Ага, – отозвался пришедший в себя Ярослав с заднего сиденья. – В этой Мецаде, как я понял, на развилке стоит камень и на нём надпись: налево пойдёшь – ни хрена не найдёшь, направо…

– Не ёрничайте, Ярослав, – Оборвала его Илона. – Именно там в последнее время происходили мелкие землетрясения. Именно там, в заливе за полуостровом Эль-Лисан были обнаружены на дне обгорелые камни городских стен. Наши учёные полагают, что это те самые камни, оставшиеся от Содома и Гоморры.

– Значит и в нашем деле без Содома и Гоморры никак не обойтись, – не сдавался Кузнецов.

– Ну, будет тебе, – одёрнул его Шимон. – Илоне родственник дал, я полагаю, точные координаты поиска, и мы обязательно чего-нибудь найдём!

– Какие там точные, – хмыкнула девушка. – Пойди туда не знаю куда, найди то, не знаю что. Но найдём обязательно! Я тоже это чувствую.

– Ваши бы слова да Господу Богу в уста, – проворчал Ярослав, но больше возражать не стал.

Холмы Иудейской пустыни ближе к Мёртвому морю постепенно превращались в скалы, только ни одного кустика рододендрона, ни стрелок пустынного осота нигде не было видно. Иудейская пустыня была прообразом народа этой страны когда-то уничтоженной, но искусственно возрождённой к жизни.

Причём, большинство населения возрождённой страны разговаривало либо на запрещённом русском, либо на идише. Мало кто из правоверных евреев знал настоящий иврит. Впрочем, с лёгкой руки Голды Мейер во всех школах иврит был уже давно включен в обязательные программы обучения, но современный иврит был ничуть не похож на давно забытый и почти утраченный еврейский язык. То же касалось и арамейского, на котором большинство населения Израиля разговаривало две тысячи лет назад в годы распятия Христа.

Поэтому изначальные переводы Пятикнижия Моисея на греческий оставляли желать лучшего. То же касалось и Библии, особенно более поздних переводов на греческий, русский и английский языки. Следует отметить также, что примерно через поколение после распятия Иисуса Иерусалимский храм был потерян для иудаизма. Еврейским центром стала раввинская школа в Иавнее. Тогда же появились первые христиане, у которых Саваоф приравнивался к Иисусу, то есть впоследствии узаконенное Триединство. Нельзя забывать, что сам Иисус Христос, находясь на земле, то есть в человеческом теле, никогда не был христианином, а жил и умер как иудей, чтущий Законы иудаизма.

Так или почти так думал по дороге Ярослав. Одышка его уже перестала мучить, сознание прояснилось и в голове стали возникать не только воспоминания прочитанных текстов, а целые образы, будто живописные иллюстрации к вычитанному и запомнившемуся содержанию мистической книги природных Истин.

– «Когда вы познаете себя, тогда вы будете познаны, и вы узнаете, что вы – дети Отца живого»,[20] – машинально произнёс Ярослав.

– Вижу, Ярик, у тебя башка заработала, – обернулся к нему Шимон. – Значит, в недалёком будущем нас точно ждёт успех. Илона права.

– Если что-то найдём, я буду рад, – пожал плечами Ярослав. – Только иметь бы представление: что мы ищем?!

– Считай, что клад, – парировал Шимон. – Ведь кладоискателям всё равно, в каких сундуках или кувшинах к ним в руки попадёт вожделенное сокровище. Важно, чтобы попало.

– Наш случай гораздо тоньше, – возразил Кузнецов. – Нам важно не только найти сохранившиеся до наших дней рукописи, но и суметь перевести их на современный читабельный язык.

– О, Господи! – хлопнул себя по лбу Шимон. – Я в суете кромешной забыл похвастаться, что Илона – не только наш прямой руководитель. Она профессиональный и проверенный знаток исчезнувших языков, особенно еврейских. А к тому же знает криптографическую историю этрусков.

– Это правда? – недоверчиво обратился Ярослав к Илоне.

– Конечно, – кивнула та, не оборачиваясь. – Я с раннего детства изучаю еврейский язык. Так вышло, что юные годы мне пришлось провести в московской коммуналке. Это, к сожалению, участь большинства москвичей. А наши соседи были евреями девяносто шестой пробы. Соседка тётя Циля умела на свой лад пересказывать Талмуд и все дети, кто её слушал, полюбили еврейский народ не за склочность, не за чопорность, не за поклонение Золотому тельцу, а за то, что именно этот народ считался почему-то избранным Богом. И Господь пришёл к людям виде обыкновенного еврея, который до зрелых лет не мог до конца поверить, что является Богом во плоти…

Тут машину понесло юзом по каменистому склону, но Илона ловко сумела выровнять и вернуть машину на почти проезжую горную тропу.

– Илона! – воскликнул Шимон. – Вы не на лекции сейчас по языковедению! Поверьте мне на слово, что некоторые поисковики из вашей команды ещё не готовы отправляться на тот свет!

– Ладно, не шуми, – попытался успокоить его Ярослав. – Не перевернулись же!

Тем не менее, Шимон ещё несколько минут что-то ворчал себе под нос, но попутчики не обращали на него внимания, поскольку перед ними открылся вид Мёртвого моря. Машина археологов находилась сейчас на плоскогорье, но с этого места знаменитое Мёртвое море просматривалось и манило к себе как голубое Средиземное или бирюзовое Адриатическое.

На побережье раскинулся небольшой городок. Видимо, это и был тот самый Эть-Геди. Илона туда заезжать не собиралась и повернула на дорогу, уходящую к югу от города.

– Похоже, скоро мы окажемся у заветного камня на перепутье, – не обращаясь ни к кому, высказался Кузнецов. – Кажется это в Мецаде?

Но поскольку он высказывал соображения ни к кому не обращаясь, то и спутники его не посчитали нужным поддерживать бесцельную болтовню. Ясно было, что именно в Мецаде должно что-то произойти, если должно…

– Кстати, я думал возле Мёртвого моря воздух похож на морской, а здесь он больше смахивает на московский.

– Что вы имеете ввиду? – полуобернулась к нему Илона.

– Всё очень просто, – поспешил ответить за приятеля Шимон. – По всей земле средняя составляющая воздуха представляет 78 % азота, 16 % кислорода и остальные 6 % – всякие примеси, включая углекислый газ. Но в Москве углекислый газ из-под машин съедает половину отпущенных природой 16 %. Поэтому Москва попросту задыхается и степень загазованности ничуть не отличается от здешней, хотя сильного автомобильного движения нигде не видно.

– Над Мёртвым морем иногда случается серная загазованность, – пояснила девушка. – Во всём этом, как оказалось, виновна береговая почва, равно как и морское дно. Еврейские медики вовремя обратили внимание на это и сейчас продают грунт для грязевых ванн по всему миру. Неужели не слыхали?

– В России вообще-то, излечиваются древними народными средствами, – философски произнёс Ярослав. – К чему русскому мужику чужая грязь, когда у него своей хватает?

Плоская шутка вызвала улыбку на лице сидящей за рулём женщины, и Ярослав остался доволен. Меж тем впереди действительно показалась развилка. Только вместо камня у дороги высился столб со множеством указателей. Илона даже притормозила, чтобы разобраться с надписями и не спутать направления. Но перекрёсток был именно тот, потому что девушка удовлетворённо кивнула на уходящую в ущелье дорогу:

– Нам туда. Есть информация, что именно здесь наблюдались небольшие сдвиги земной коры, значит, надо будет исследовать все имеющиеся на сегодняшний день провалы, гроты и пещеры.

– Позвольте, мы же не спелеологи? – возразил Ярослав.

– А никто вас в глубину пещер и не гонит. Важно только осмотреть – нет ли чего любопытного в самом начале. Ведь случай нахождения Кумранских рукописей повторялся не однажды. Это ущелье прославилось тем, что здесь не единожды собирались зелоты. Правда, никакого подземелья в этих местах ещё не обнаружено, а вот рукописи могут храниться где угодно. Я полагаю, что у зелотов было в обыденности закладывать для сохранения документы в керамические сосуды, запечатывать их наглухо и складывать в каком-нибудь гроте или пещере. Потом вход наглухо заваливался, а место хранения документов передавалось изустно. Но с гибелью Иисуса Галилеянина и Цаддока сведения о пещерных хранилищах были утеряны.

– Что ж, – согласился Шимон, – За нами будущее, как говорил пророк Михей. – Что не нашли до нас, то мы не упустим.

– Вернее, постараемся не упустить, – поправил его Ярослав.

Илона решила оставить машину в начале ущелья и разделила участки крутых скалистых склонов на три части. Поисковики разбрелись по своим участкам, но никому из них не попадалось предполагаемое начальницей археологическое сокровище, хотя пещер, гротов и провалов здесь было хоть отбавляй. Видимо, зелоты использовали для хранения документов пещеры в других ущельях, либо у них были причины не оставлять никаких сакраментальных бумаг в местах общих сборищ.

У всех троих не исключая Илоны после долгого, упорного и бесплотного поиска веры в находку поубавилось, но она ещё не потухла совсем, поэтому все трое продолжали трудиться, не обращая внимания на давно уже пропущенное время обеда. Начальница поисковой группы, как и её подчиненные, была одержима во время поисков, особенно в те моменты, когда выполняемая работа обещала обернуться творческим процессом. Ведь именно этого все трое ожидали в будущем.

Но время тянулось, солнце склонялось к западу и надо было решать: либо возвращаться ни с чем, либо отыскать ближайший населённый пункт, где можно рассчитывать на ночлег, либо прямо здесь в ущелье разбить походный бивак с костром, печёной картошкой и байками о разных разностях в археологическом прошлом, переплетаемых ссылками на малоизвестные исторические факты.

Но вдруг застойную тишину ущелья разорвал человеческий крик, тут же отразившийся эхом и поднявшийся высоко в небо, как взбалмошная птица. Илона как раз вышла из очередного, осмотренного ею грота и увидела на одной из противоположных скал ущелья суматошно подпрыгивающего и машущего руками Шимона. К нему со всех ног уже бежал Ярослав Кузнецов, тоже что-то крича на ходу.

– Неужели нашёл?! – спросила вслух сама себя Илона, и сердце у неё предательски сжалось, будто пролетающий мимо ангел пропустил через девушку электромагнитную искру высокого импульса.

В следующее мгновенье она уже побросала на землю куртку, рюкзак, альпеншток и также бежала на ту сторону к прыгающему и орущему благим матом Шимону. Изрядно запыхавшись, Илона наконец-таки добралась до своих подчинённых. Оба возбуждённо что-то обсуждали, поочерёдно тыкая пальцем в видневшуюся неподалеку горную расселину.

– Что у вас тут? – прервала их споры прибывшая на место происшествия начальница.

– Нашёл! Я нашёл, Илона, то, что вы предвидели! – страстно выпучив глаза, доложил Шимон. – На дне этой расселины стоят несколько кувшинов!

– Вы уже достали хотя бы один?

– Нет, он только увидел горшки, – ответил за Шимона его друг. – Надо опускаться с подстраховкой, как положено.

– А есть ли там чего? Вы не ошиблись?

– Конечно, есть! – принялся горячо доказывать Шимон. – Я сначала влез в щель насколько возможно. Затем попытался осветить лучом фонарика дно и уронил его. Фонарик упал, но так удачно, что любой может увидеть бок амфоры в луче света. Да вы и сами загляните, не бойтесь.

Илона так и сделала. Протиснувшись насколько можно в горную расселину, женщина ясно увидела далеко на дне луч света, в котором виднелся округлый бок глиняного кувшина. Камень не мог оказаться просто отполированным куском базальта, потому что такую овальную форму не могли принять даже камни, веками пролежавшие под мускулистыми струями горных рек.

Девушка вернулась назад к мужчинам и утвердительно кивнула:

– Похоже, там действительно что-то есть. Но поскольку вы, Шимон, первооткрыватель, вам и карты в руки. Полезете в расселину, а мы вас подстрахуем. Тем более, что вам по телосложению легче будет там протискиваться, чем нам с Ярославом. Вот только удалось бы кувшины вытащить.

– Вытащим, куда они денутся, – хохотнул Шимон, достал из своего рюкзака моток альпинистской верёвки и пристегнул к поясу, не забыв пропустить контрольный захват между ног.

– Готов? – осведомился Ярослав. – Тогда пойдем. Нечего терять время. Если получится, то надо поднять наверх всё, что там есть до темноты.

– Успеем, – уверил его Шимон и направился к расселине.

Надо сказать, что на дне горного провала находились такие же сосуды, какие нашёл когда-то бедуин Мохаммед ад-Диб. Всего их оказалось шесть. И пока мужчины были заняты подъёмом керамических посудин, Илона не утерпела и вскрыла один из кувшинов. Это категорически воспрещалось уставом института, но женское любопытство зачастую бывает сильнее всяческих запретов и ограничений. В глиняном кувшине оказалось несколько туго свёрнутых пергаментных свитков.

Развернув один из них, Илона впилась глазами в прекрасно сохранившиеся тексты. Увлёкшись, она и не заметила, как её подчинённые окончили поднимать из расселины найденные кувшины, как уставший, но радостный Шимон поднялся наверх и как оба мужчины подошли к своей начальнице, развернувшей на брезенте заинтересовавший её пергамент.

Илона стояла на четвереньках в довольно авантажной позе, читала, шевеля губами, текст на пергаменте и тут же делала записи на чистом листе бумаги. Мужчины деликатно молчали, наблюдая за увлёкшейся начальницей, но Ярослав, то ли случайно, то ли понарошку кашлянул в кулак. Илона подняла на них сияющие глаза:

– Ребята! Вы не представляете, что мы нашли! Я уже принялась переводить. Это похоже на устав общины ессеев. Представляете?

– Нет, – честно признался Шимон.

– Ессеи никогда и никому не сообщали о внутренней жизни общины, то есть не выносили сор из избы, как у нас говорят. Но известно, что в этой общине провёл детские и юношеские годы сам Иисус Христос! Более того, он со своим учителем однажды ездил на Тибет в Лхасу. А оттуда, говорят, ещё куда-то, то есть посещал Шамбалу!

– Вот это да! – присвистнул Шимон.

– Я тебе говорил как-то об этом, – включился в разговор Ярослав, – да ты слушать не захотел. Давно уже стало известно, что Иисус посещал царство Десяти Городов, что когда-то было в нашей Западной Сибири. От этого царства уцелела только столица – Аркаим. Но об этом после как-нибудь. Я хочу знать, что нам перевела Илона.

– Извольте, – улыбнулась девушка и подала мужчинам исписанный ею лист бумаги:

«…весь этот Устав пусть исполнят они в тот [день], стоя против станов каттийских. А после того как священники протрубят им в трубы напоминания, раскроются по[ходы боевые, и будут вы]ходить бойцы. И протрубят им священники вторичный клич [для сбли]жения. И когда они восстанут вблизи шеренги киттиев, достаточно для метания, каждый поднимет свою руку с орудием. А шесть [священников затрубят клич в т]рубы сражения гласом резким и тревожным, чтобы управлять боем; и левиты и весь народ, держащий рога, затрубят [боевой клич] громкогласно. Когда раздастся этот глас, руки их начнут валить сражённых киттиев».[21]

– В скобках мои авторские дополнения, – сразу же объяснила Илона. – Арамейский текст довольно сложен, а еврейские летописцы в то время иногда позволяли себе допускать вольности в документе.

– Вот как? – прищурился Шимон. – Может быть я не прав, но этот документ, скорее всего, относится не к Уставу ессеев, а к жизни секариев.[22] Кстати, Иуда Искариот тоже принадлежал к секариям и предательство его объясняется тем, что зелоты разочаровались в Иисусе, как в своём земном царе. Ведь за день до распятия он был помазан миррой, как истинный владыка, но не взбаламутил народ против римлян, а наоборот сказал, что если на монете изображён император, то отдайте ему монету: Богу – Богово, кесарю – кесарево.

– Погоди-ка, друг мой, – перебил его Ярослав. – Выходит, предательство Иуды – это воля иудейского народа, а не вожделенные тридцать серебряников кем-то одним?

– Конечно! – воскликнул Шимон. – В те времена существовали такие же политические течения, что и сейчас! Народ в Иерусалиме другой, а законы всё те же. И недаром зелоты вопили из толпы: «Распять Его! Пусть кровь Его будет на нас и детях наших!».

– Ладно, смеркается уже, – прервала их беседу Илона. – Надо отнести всё в машину. Начало есть. Дальше видно будет, что это за документы, и какие исторические факты мы сможем раздобыть через века.

Глава 4

Любой, живущий на земле, понимает своё Божественное начало и верит в него, только не каждый к нему стремится. Хотя душа человеческая может развиваться в физическом теле только за счёт внутреннего огня. Давно известно одно откровение, считающееся иногда просто апокрифом: «Я есмь огонь внутри себя, огонь служит мне пищей, и в нём моя жизнь».

Это ли не ответ на многие вопросы, возникающие во все века средь человеков? Но даже во времена Гермеса Трисмегиста люди иногда говаривали, что человек только тогда и стал свободным человеком, когда взял в руки палку и приручил огонь! Приручил?! Разве можно приручить нечто, находящееся самоё в себе? Разве можно управлять по воле своей движением солнца, луны и звёзд? Человек даже в отдалённые времена своего существования просто жил и просто размножался по велению Божию. Зачем ему на тёплой планете нужен огонь? Не реальнее ли будет предположить, что любой разумный просто убежал бы от огня, как все остальные животные.

Меж тем, человек всегда находит в огне часть себя самого. Он тянется к нему, как ребёнок к матери. Не странно ли? И это в то время, когда другие земные твари убегают от огня, как… от огня.

«Огонь и тепло дают ключ к пониманию самых разных вещей, потому что с ними связаны неизгладимые воспоминания, простейший и решающий опыт каждого человека.

Огонь – это нечто глубоко личное и универсальное. Он живёт в сердце. Он живёт в небесах. Он вырывается из глубин вещества наружу. Он прячется в недрах материи, тлея под спудом, как затаённая ненависть и жажда мести.

Из всех явлений он один столь очевидно наделён свойством принимать противоположные значения – добра и зла.

Огонь – это сияние Рая и онгоновое пекло Преисподней, ласка и пытка. Это кухонный очаг и будущий конец мира… Огонь противоречив, и поэтому он был, есть и будет универсальным началом объяснения Божественного мира».[23]

Так, или почти так думал молодой человек, стоящий на коленях в пещере у огня. Воздух был свеж, но не сквозил пронзительным холодом, а огонь нужен был затем, чтобы неофит познавал сущность человека в этом мире и принимал или же отвергал понятое им и выдвигал своё определение природы внутреннего человеческого огня, которым живёт каждый на этой земле и который загорается от энергетического потока земли.

В пещере, где множество гротов использовались как отдельные кельи, жили послушники. Этот храм ессеев был не каким-нибудь катакомбным убежищем от окружающего мира, Собственно, именно в этом мире никуда и ни от кого не убежишь, как ни старайся. Но у каждого народа есть свои жизненные правила, которые необходимо соблюдать, если не хочешь превратить свою жизнь в сплошной хаос.

Днём и вечером неофиты пещерного храма собирались на молитву, послушание, учёбу собственного духовного «я» и для созерцания путей в запредельное прошлое, будущее и настоящее. На ночь каждый из учеников оставался в отведённом ему месте и во сне также пытался понять истину, без которой земное существование было бы ничтожным.

Ведь не поняв себя, никогда не поймёшь произносимой молитвы. Не научившись жить и думать добрыми мыслями, будешь постоянно подвержен искушениям, страстям, неистовой лжи. К такому пониманию тоже приходили не скоро, а иные и вообще не находили пути. Но среди ессеев старались не допускать промашек, ибо в таком случае страдает не только один человек, а всё общество, принявшее ученика, переносит опустошение.

И после такого опустошения каждый из ессеев испытывал долгое время нехватку внутреннего огня, потому что мощный поток биологической энергии космоса становился недоступен. А поток земной и космической энергий – это есть та самая цена жизни, на которую согласен человек.

Другими словами, цена жизни – это сплошные безвозвратные потери. И у каждого живущего есть награда жизнью, то есть предварительное соглашение с Богом на будущую смерть. И любая мать, родив дитя, обрекает тем самым его на будущую смерть, поэтому женщины бывают чаще опасны, чем полезны не по незнанию, а по природе своей.

Тело послушника было покрыто белой льняной тогой. Такие в Египте носили только жрецы, а в этом месте… в этом месте в белые одежды полагалось одеваться всем посвящённым. В чём здесь была мистерия посвящения? Не через обычный ли огонь получали адепты доступ к космическому или райскому огню?

Про это не принято было говорить, но посвящённый получал свыше способность общаться с Царствием Небесным. И когда впервые обычный до этого человек начинал разговаривать с ангелами и с потусторонним миром, это мог перенести и принять на себя далеко не каждый.

Вся мирская жизнь бледнела пред таким общением. Чтобы понять существование других миров, необходимо было увидеть их соседство. Ведь человечество на земле не может же быть единственным на раскручивающихся кольцах космической и временной жизни.

Ангелы тоже не могут жить и постоянно находиться среди нас. Просто им тут темно. Адепт во время мистерии сразу начинал различать множество других цветов и запахов, поэтому сознание не всегда выдерживало такую нагрузку. Но каждый из неофитов стремился к познанию истины, иначе, зачем жить на этом свете? Если человек сам себе задавал такой вопрос, значит, он готов до конца пройти путь посвящения. А откроется ли после этого истина или же придётся расставаться с жизнью – этот вопрос уже ни кого не интересовал.

Настоящая истина вспыхивала в душе белым лотосом, подогревающим духовное единство с Богом. Внутренний мир послушника получал это единство, когда на ночь тот оставался наедине с самим собой, а лучше с частицей внутреннего и внешнего пламени. Именно тогда человек познает себя и сможет передать что-то другим. Внутренний огонь никогда не станет пламенем онгона,[24] если сам человек на это не согласится. Именно здесь происходит договор с инфернальными силами, отнюдь не соблазняющими человека на что-то злобное, а просто ставящего перед ним дилемму двух дорог. Какой сделает выбор человек – это знает только он сам, и только на своём выбранном пути ему предстоит собирать одуванчики, незабудки, розы или же простой чертополох, переплетённый ветвями шиповника.

Послушник, дав волю духовному пламени, мог созерцать весь мир одновременно и каждого человека в отдельности. Если адепт шёл с открытой душой навстречу космическому огню, то душа Вселенной была раскрыта перед ним, как обыкновенная книга. Более того, душа любого человека также раскрывалась, как тот самый цветок лотоса.

Но постичь такое, и понять можно было только в одиночестве. Может быть, поэтому прошедшие мистерию посвящения в храме ессеев были всегда одиноки, поскольку путь Екклесиаста[25] исполняется только в одиночестве. Давно известно, что одиночество – великая вещь! Только всегда нужен кто-нибудь рядом, чтобы можно было поделиться со слушателем, что одиночество – великая вещь! Она действительно становится великой, когда хоть один человек тебя понимает и высказывает согласие. И только тогда Екклесиаст может понять, что проповеди его не пропали даром.

Но сейчас над миром сущим склонялись прозрачные небесные существа, послушник чувствовал их любовь, заботу и стремился ответить тем же, хотя ещё не знал, как это сделать. Потусторонние ангелы хотели всегда хранить его, оберегать от призрачных мрачных теней нашего графического мира, где инфернальная сила имеет свою неделимую власть, но пока не получили на это права. Каждый из живущих должен был понять свое происхождение и смысл воссоединения всего живого.

– Мы умоляем Тебя поразмыслить, – говорили они послушнику, – над тем, что существует и над тем, что необходимо для будущего. Только в этом мире ты сможешь получить доступ к той безраздельной живительной энергии, за счёт которой живём и мы.

Исходящий с небес чистый свет вызывал любовь и нежность ко всему сущему. Волны удивительного света действительно несли и дарили настоящую любовь. Никакой человек, прикоснувшись к такому потоку, никогда уже не смог бы смиряться с насилием или агрессией, так расплодившимися среди живых. Это было одним из первых великих откровений, и послушник понимал духовную связь между прошлым и будущим.

Слова, приходившие сверху, становились плотью и разливались по телу волнами благодати и истины. Становилось понятным, что только через любовь можно коснуться истины. Это было особым религиозным сознанием, которое возникало совершенно независимо от физического существования.

Не было и не рождалось никаких сомнений в таком единичном союзе, потому как душа послушника с получением света и помощи, одновременно училась смирению во всемирном духе, во всемирной истине, которая являла собой всеобщий поток, струящийся в какую-то волшебную неизвестность. Когда человек, засыпая на ночь или навечно, попадает в другой мир, другое пространство, он видит то, что является только в тот краткий миг. Поэтому все живые с уверенностью утверждают, что после смерти человека ожидает либо ад, либо рай. Третьего не дано! Только такого просто не может быть. И никто не знает, что будет там, после ада и рая? А там – та самая неизвестность, имя которой Любовь!

Что могло дать проповедническое одиночество во снах? Братья, с которыми он жил в пещере, быстро заметили его соотношения с Вышним миром, поэтому он получил особую благодать посвящения, дар пророчества и неприметное для глаз общение с потусторонним миром, куда принимали не каждого.

Это для жителей пещеры было отметиной во всех делах и на всяческих умственных решениях сказывалось тем ощущением связи с вышним миром, которое имел не каждый. Нужно было научиться справляться с человеческими страстями, с ненавистной ложью, с печальными помыслами и унынием. Умение бороться со страстями давалось от Бога только тем, кто обладал небесным союзом.

Послушник был принят сюда, как брат и приветствовался, как Избранник. Кто его родители и откуда он родом не знал почти никто. Только Закхей, первосвященник ессеев, приведший мальчика в храм, знал кто он и откуда родом. Но за все годы учения к неофиту не приезжали родители, чтобы проведать своё дитя. И мальчик тоже никуда не отлучался, за исключением одного раза. В то время Иисус, а это был он, числившийся в учениках и исполняющий законы храмового послушания, был уже довольно взрослым и вместе с первосвященником ездил в Индию и царство Десяти Городов, что раскинулось в Западной Сибири. Никто не знал зачем Иисус и Закхей посещали древний Тибет и Аркаим, но что побывали там не зря, понимал каждый из адептов и монахов этого духовного святилища.

Теперь Иисус обрёл ещё какие-то страницы мистического посвящения. Он умел теперь оказывать непреодолимое влияние на своих учителей и прочих неофитов благодаря исключительному превосходству над всеми живущими в этом мире. Но сам не ощущал и не выказывал никакого превосходства, потому как человек не рождён командовать, или распоряжаться судьбами окружающих, равно как и своей судьбой. Хотя знал и понимал он, что каждый из живущих выбирает сам свою дорогу. Часто оставшись один в келье, стоя на коленях у пламени, Иисус произносил только одно:

– Отец мой, я не делаю то, что хочу, а чего не хочу – то делаю! Да будет воля Твоя, а не моя. Не даждь мне уснути во греховной смерти!

Надо сказать, что в этой храмовой пещере, находящейся недалеко от Мёртвого моря, уже с древних времён была школа ессеев, но никто их пока не трогал. Внешние переселенцы-кочевники и даже осёдлый народ Малой Азии не знали и не интересовались, почему ессеи устроили школу в пещере, превратив её в свой монастырь.

Это всегда осталось исторической тайной, потому как ессеи никогда никому не говорили о своих делах. Многие из них жили совсем недалеко, в городке Енгадди, тоже находящемся вблизи Мёртвого моря. Также людей этих можно было встретить в любом конце Израиля, а практически о них никто ничего не знал. В мир обычных людей доходили только отдельные разномастные слухи, но никто толком сказать ничего не мог. А сами ессеи не любили промывать косточки своему племени среди любопытствующих чужаков. И этого неписанного правила никто не нарушал.

– Они служат Богу с великим благочестием, – старались высказать своё мнение израильские мудрецы об этом народе. – И чисты перед Единым Яхве совсем не какими-то внешними жертвоприношениями, а очищением своего собственного духа. Они бегут из городов и прилежно занимаются мирными искусствами. У них не существует ни одного раба, они все свободны и работают одни для других.[26]

Но что для внешних насельников этих мест было чуть ли не чудом, для самих ессеев являлось обычными жизненными обязанностями. В общине присутствовали довольно строгие правила. Ессеи даже не каждого принимали в свою школу. А то, что почти каждый из них обладал пророческими инстинктами, было для них ничуть не удивительно.

– Что делать в мире, если многие там продолжают поклоняться либо Мамоне, либо Золотому тельцу, что, в сущности, одно и то же? – не раз повторял Закхей. – Человек может только тогда считать себя человеком, если живёт и работает не ради денег. И тогда деньги сами начинают работать на этого человека. Ведь любая денежная сумма – это та самая бессмысленная энергия, которая направится только туда и послужит тому, что скажет и сделает управляющий этой силой человек. Если же любой из живущих подчинится волне бессмысленной энергии, то в потоке безысходности почти сразу же отыщет свой конец.

Эту фразу послушник запомнил, как один из первых уроков, сделанный учителем. Ведь если Закхей привёл его к себе ещё мальчиком, видимо ни у кого среди учителей не возникало никогда сомнения в содеянном. А именно: Иисус рождён был для постижения мира через учения старцев. Подрастая, послушник понимал, что должен исполнить те повеления Отца Небесного, ради которых люди приходят в эту жизнь. Ради которых была жизнь дана и ему самому, но до конца своей роли, какую надобно было исполнить, он пока ещё не знал.

Самым важным постижением для него было обучение вечерним молитвам, недопускание в сознание лжи, словоблудия, и умения ловко выворачиваться из затруднительных ситуаций. Послушник почти сразу обучился честности, открытости, поскольку от рождения был серьёзным ребёнком, за что его, вероятно, взяли в школу, которая находилась в пещере ещё и потому, что только в таких условиях человек постигал кротость и молчаливость.

Правда, поначалу пришлось всё-таки побороться с возникшими откуда-то словоохотными демонами, пытающимися отвлечь и оторвать мальчика от учения, мол, не всё и не всегда получается сразу и не лучше ли самые важные дела вместе с мистериями отложить «на потом», как вещи, которые должны дождаться своего часа. Но не для этого отпустили его родители, и не для этого соглашался он сам на посвящение тайных наук. Только тогда он сможет что-то сделать для этого мира и умножить уже существующие знания.

Что ожидало его после обучения, Иисус пока не представлял и не задумывался. После прохождения обучения ессеи могли жить в любом месте, в любом городе, но ни один из них никогда не был ни купцом, ни ружейным мастером. Неофит тоже никогда не смог бы стать купцом.

Но он знал, что Отцом Небесным ему уготована необыкновенная дорога. А что его ожидает – станет известно, как только настанет срок. Ведь и мать с раннего детства то же самое говорила. Иисус был уверен, она никогда не оставит сына и к мистерии Великого Посвящения прибудет, вероятно, сюда. Первосвященник Закхей знает это, только пока ничего не говорит. Значит, время ещё не настало, и не промелькнула небесная звезда, предсказанная Гермесом Трисмегистом.

С самого начала обучения Иисус, пришедший в мир Сыном Человеческим, знал, что мог только здесь, именно в земной школе узнать мудрость посвящённых, которая стала много веков спустя матерью любой религии, не допускающей ненависти и церковного лицемерия. Ведь не религия нужна Богу, а вера человека! Как раз религия может и сумеет людей разобщить, превратить их в братоубийц, извращенцев и садистов, прикрывающимся крестом для оправдания насилия, но вера и любовь объединят всех. И это было главным законом.

Радостным развитием знаний Иисуса послужило знакомство с Божественным величием мысли Моисея, которому без благословения ничего не было бы дадено. Ведь религиозное единство пока что существовало только в Израиле, а человеческая сущность – есть образ и подобие Бога. Если человек подходит к падению в бездну, его необходимо спасти. Тайны, раскрываемые ессеями перед молодым послушником на берегу Мёртвого моря, казались ему и чудесными, и знакомыми.

Особенно когда-то уже слышанное, узнавалось потом, как истина от рождения, или пришедшее от Бога знание:

– От начала Сын Человеческий был в тайне. Всевышний хранил Его у Себя и проявлял Его своим избранным…[27]

Послушник уже долго жил у ессеев, которые делились с посвящённым не только знаниями, но учили познавать тайны земной природы и существующее всюду Божественное сознание.

Здесь он узнал, что Иерусалим – не самый священный из городов. Что много севернее, за Пелопонесским Понтом, есть страна Гиперборея, где человеки спаслись от потопа. И там, на юге Рипейских гор,[33] была когда-то столица Семиречья или царства Десяти Городов Аркаим. Иисус побывал там вместе с Закхеем, но даже учитель не ведал того, что открылось Сыну Человеческому по ту сторону дверей пирамиды, стоящей в Аркаиме рядом с городским храмом. А кроме этого, что можно было узнать в древнем опустевшем городе, испытавшем на себе пламя онгона?

И город Аркаим, и пирамида со входом в запредельное пространство – только отдельные эпизоды царства земного. Не для этого Иисус пришёл на землю. Ведь каждому даётся жизнь, чтобы сумел человек взрастить свою душу, чтобы смог научиться дарить радость окружающим. Иначе, зачем нужна эта жизнь?

Удивительно, что в той же Гиперборее у скрещения двух рек, впадающих в Пелопонесский понт, находится вход в Аид. Это знают многие из живущих, потому что даже один из греков написал когда-то про виденный им вход в тёмное царство:

«Судно дошло до предела глубокой реки Океана

Там находится город народа мужей кимеррийцев»…[29]

Адепт много думал о том, как народ этой земли сумел жить между входом в подземные владения тёмных ангелов и дверью в обитель Отца Небесного? Может быть, правду о них говорят, что люди задумали всё же принести солнечный свет и тепло в свои жилища. Они бегали по киммерийским полянам, пытаясь собрать свет в ладошки, но у обычных смертных это получается не всегда и довольно плохо, поэтому многие из них от горя обратились в камни и выстроились перед входом в царство тёмных теней и нехороших мыслей.

Почему Иисус не уставал вспоминать об этом? Просто потому, что когда он гостил у Отца своего в царстве света и благодати, мальчик узнал о будущих испытаниях, которые придётся ему перенести ещё здесь, на земле. Значит, надо будет спуститься в то царство темноты. Это не просто испытание мистерией посвящения, а нечто гораздо большее. Но когда это случится, Иисус пока не знал, значит, ещё не настала пора. Значит, жизнь надо принимать такой, какая дадена сейчас и здесь, в этом заветном храме ессеев, не так далеко от священного Иерусалима. Хотя, этот город, скорее готов к предательству, чем к чему-то большему, как и каждый житель этого города.

Иисус подозревал, что жители той страны, где ему пришлось увидеть Божий свет, не готовы ещё к подвигу. Ему пришлось беседовать с тамошними священниками на Пасху. Он тогда ещё совсем мальчиком был, но Всевышний Саваоф с ранних лет позволил Иисусу понимать и принимать мир таким, как есть, а не смотреть на всё происходящее в розовом цвете. Может быть, это для людей тоже было бы намного лучше, потому что любой человек должен чувствовать себя с самых ранних лет личностью, а не живой игрушкой родителей.

Когда-то мама, услышав это соображение, пыталась возразить, что человек тогда разучится радоваться жизни и удивляться всему, что происходит вокруг. Но ведь Иисус не разучился же?! Разве остальные дети этого мира не такие же? Не сыны Божьи? А если дети Вседержителя, то и бояться нечего. Господь не выдаст – свинья не съест. Хотя с самого детства свиньи подкидывают столько рогаток, что мало не покажется.

Дети, именно дети когда-нибудь сумеют не замыкаться в безвыходном треугольнике. Уже сейчас возникает повсюду потаённая война родителей со своими отпрысками, ведь умудрённый битый жизнью взрослый не согласится на то, что какой-то малыш соображает больше, лучше и вернее, чем он, видавший виды и вкусивший невкушаемого?

Перед человеком есть каждый день выбор: как поступить! И только человек может сделать выбор, только он строит жизнь так, как выбрал. Зачем же тогда в самые трудные моменты обращаться к Богу и даже обвинять Всевышнего во всех, выбранных человеком, грехах? Или очень нужен «ответственный мальчик для бития», на которого свалить все свои проделки просто необходимо?!

Господь Саваоф не предлагает сынам своим ничего мерзостного, пакостного и отвратного. Зачем же человек, выбрав свой путь, обвиняет всех, и даже Господа, только не себя самого? Так принято в этом мире? так положено? так все делают? так поступают?.. Может быть, и все. Только дети, ещё не сломленные развращёнными родителями, сумеют найти правильный выход и беспечальное решение, которое устроит всех.

Возможно, это чувство и умение принимать решения – самое первое, что узнал Иисус, родившись на свет. Видеть то, что не могут увидеть взрослые, это не только дар, но и ответственность пред теми, кто обратится за помощью.

– В этом нет ничего сверхъестественного, но есть в природе преодоление каких-то явлений, – делился однажды с послушником один из старцев. – Это преодоление, неуловимое для наших физических чувств, должно стать для тебя родственным.

Объединение души и материи на гранях видимого и невидимого, представляющий собой две стороны единой жизни, заключается в Духе, ибо если мы поднимаемся к вечным началам, к первопричинам, мы найдём, что истина природы объясняется законами разума, а законы жизни постигаются только самопознанием, опытным изучением души на той же грани.

Это просвечивание невидимого на границах видимого. Поскольку всё, невидимое нами, существует без нас, оно не должно доказывать своё существование, ибо все доказательства и стремления убеждать кого-то в своей правоте – это стрельба из пушки по воробьям. Поэтому в войне доказательств никаких побед тоже не бывает.

Иисус вспомнил, что в одной древней сказке дух тьмы, Кощей Бессмертный, показывает похищенной красавице дерево, хвастаясь при этом, мол, вот дерево, на котором листья серебряные, а яблочки золотые. Девушка подняла удивлённые брови и просто спросила: «А зачем?». Дух тьмы ничего не мог ответить девушке, кроме как, вот листья серебряные, а яблочки – золотые.

Что же касаемо нереального, неосязаемого, то тут тем более сложно, потому как человек чаще всего не соглашается верить в материальное существование Взгляда, Запаха, Мечты, Мысли.

Каждому живущему при одном только физическом состоянии сознания очень трудно понять реальность невидимого. Но для высшего духовного сознания физические и ощутимые явления кажутся такими же нереальными, несуществующими. Соединение же материи физической с душой нашей происходит только с помощью Духа Божьего. И если мы поднимемся к нашим вечным началам, то поймём, что вся природа объясняется законами Разума, а законы Жизни познаются с изучением души нашей.

Любому разумному отпущена своя доля и своё постижение мира, поэтому послушник ничуть не удивился, когда старейшины приказали ему готовиться к четвёртой ступени посвящения. Каждый из общины мог получить только три ступени. К четвёртой же допускались в общине очень редко, и только те, кто особенно заслуживал такого доверия в повседневной человеческой жизни. Существуют ли после этой высшей ступени, ещё какие элементы посвящения, Иисус не знал, но подозревал, что действительно существуют и далеко не одна ступень. Иначе не было бы в народе такого понятия: век живи – век учись.

О, это была самая заветная мечта адепта, потому что именно с познанием приходит умение чувствовать мир во всех его гранях. Но знание без духовной чувственности и проникновенности ничтожно само по себе, поэтому необходимо воспитать и разбудить в себе те чувства, которые помогут дальнейшему познанию и отдачи себя самого для указания дороги в тот самый потерянный рай, о котором продолжают тосковать люди.

Мистерия посвящения должна была произойти в том же храме, но перед этим обязательно должно было быть исполнено литургическое Богослужение. Перед такими великими праздниками никто из ессеев не спал, да и не смог бы, наверное, потому что энергетика предстоящего посвящения заражала всех.

Молитвословие началось с раннего утра, когда ещё ни один петух в Енгадди не прокричал к заутрене. В одном из пещерных залов, высеченных в недрах горы, куда в начале мистерии не допускался почти никто, собралась вся община. Возле пещерных стен находилось несколько сидений, вырубленных из камня, на которых сидели старейшины. Одетые в расшитые красными узорами льняные одежды и закрывшие по случаю праздника головы тяжёлыми покрывалами, а лица шёлковыми сударитами,[30] старейшины выглядели величественным собранием судей во время поднебесных свершений.

Послушника, одетого в такую же льняную рубашку, только без расшитых красной нитью узорчатых письменных знаков, но зато подпоясанную широким голубым поясом ввели под руки в зал двое сопровождающих. Иисус шёл, опустив голову, не глядя по сторонам.

Сопровождающие поставили его перед каменным треугольным алтарём в центре зала, и каждый из присутствующих старцев по очереди прочитал священную молитву. Из середины алтаря вверх поднимался огромный символ креста, сколоченный из двух кипарисовых брёвен, а над крестом, где-то под самым пещерным сводом, блистал пятью яркими светящимися камнями венец, который, так казалось снизу, парил над крестом в воздухе без всякой поддержки. Светящиеся камни давали бледное ровное освещение всему залу, но по стенам, ко всеобщему довершению, были воткнуты в кольца массивные факелы.

Пока читались молитвы, зал постепенно заполнялся допускаемым в этот час народом, ведь у каждого в начавшейся мистерии была своя исполнительная роль. За алтарём возле глухой стены появились откуда-то с маленькими факелами в руках и пальмовыми ветвями несколько пророчиц, одетых в такие же льняные одежды, как старцы и послушник.

Девушки потихоньку запели песню на каком-то неизвестном языке. Причём, ни одну из них послушник никогда раньше в школе не видел и не слышал таких песен. Пение становилось всё громче и уже разносилось по пещере бравурным эхом, вносящим в действо какое-то необъяснимое опьянение. В первую очередь это почувствовал на себе Иисус и даже встряхнул головой, освобождаясь от колдовства священного женского песнопения.

Девушки пошли хороводом вокруг алтаря, и в этом кругу оказался сам посвящаемый. Пророчицы недолго водили хоровод вокруг Иисуса. Часть девушек отделилась, и разместилась возле алтаря таким образом, что женские спины составляли живую лестницу на сам алтарь. Иисус смотрел на это, не решаясь даже что-нибудь сказать.

– Взойди на алтарь, сын мой, – послышался сзади голос Закхея.

Адепт обернулся. Позади действительно стоял первосвященник, одетый в длиннополую мантию, с таким же плотным покрывалом на голове и сударитом на лице, но Иисус не мог не узнать священника по голосу. Неофит сделал то, что от него требовалось. Взошедши на алтарь по спинам девушек, Иисус почувствовал, что именно сейчас перед ним откроется будущее, которое он ещё не знал, но которое уже не раз давило его сознание своим наступлением.

К алтарю в круг девушек вошли двое старцев. Один держал в руках чашу с вином, другой большой кусок хлеба. Они тоже поднялись по спинам девушек на алтарь, к Иисусу. Держащий в руках потир,[31] взошёл первым, второй следовал за ним с большой лепёшкой хлеба, выпеченной в тандыре.

– Преломи хлеб, – сказал один из старцев. – Возьми себе кусочек, а остальное раздай ближним, как сделал царь Салимский.

– Прими чашу, – произнёс второй. – Сделай глоток и передай ближним, как сделал Мелхиседек.[32]

Иисус, стоящий лицом к символу креста, встал на цыпочки и дотянулся губами до перекрестья. Поцеловав крест, неофит отщипнул кусочек хлеба, запил из чаши вином и передал всё жрецам, которые тоже повторили Причастие посвящаемого.

Чашу с освящённым вином и хлебом пустили по кругу. Когда каждый из присутствующих сделал глоток и съел кусочек хлеба, вдруг откуда-то в закрытом пещерном гроте возник ветер, и факелы в руках пророчиц погасли. Не погасли только пять светящихся камней под сводом пещеры. Они, как пять сияющих звёзд на чёрном небосклоне сияли над головой послушника, предрекая ему путь, который он должен будет пройти в этом мире.

Ведь звезда из пяти лучей совмещает в себе истинно Божескую Любовь и Познание. Именно к этому и стремился адепт. Хотя после посвящения на алтаре он не был уже адептом, он был жрецом, но не религии, а веры. Веры в Бога и в Божественное начало. Без этого ни одна религия не могла существовать на земле.

В навалившемся внезапно молчании вдруг прогремел сильный нечеловеческий голос:

– Жизнь Твоя предстоит, чтобы вывести братьев из темноты. Восстань и говори!..

Иисус так и сделал. Спрыгнув с алтаря, он принялся каждого по отдельности выводить из молитвенной залы за руку, а сам ушёл последним, но на всю жизнь запомнил слова, прозвучавшие в темноте пещерного грота, тем более что фразу эту не произносил никто из присутствующих ни в годы обучения, ни после посвящения.

За всё время, проведённое в храме ессеев, Иисус мог с закрытыми глазами определить голос каждого, а этот, прозвучавший ниоткуда… послушник даже не мог определить направления, откуда прозвучало жизненное благословение.

– Спасибо, Отец мой! Ты не оставляешь меня, – наконец произнёс он. – Не ведаю мыслей Твоих, Господи! Но пусть будет не моя воля, а Твоя. Сделай так, как должно мне.

Глава 5

Ярослав шёл по ночному Иерусалиму впервые и находил его ничуть не хуже ночной Москвы. Но никак не лучше российской столицы, во многом американизированной при помощи современного правительства. И всё же трудно отыскать на планете другой город, содержащий подобную энергетическую ауру. Ярослава Кузнецова радовало в настоящий момент совсем другое, а именно, что даже в далёком зарубежье пришлось работать в одной команде с бывшими москвичами. Ярославу это казалось предзнаменованием чего-то грандиозного.

Собственно, грандиозное уже произошло. Привезённые в израильский исторический институт кувшины с найденными документами оказались ценнейшей находкой, когда-либо попадавшей в руки археологов.

При возвращении назад в Иерусалим, вёл машину Шимон по просьбе Илоны. А девушка забралась на заднее сиденье джипа и всё колдовала с переводом уже добытой из кувшина рукописи.

– Да хватит вам, – полуобернулся к ней Шимон. – Успеем ещё ознакомиться с найденными документами в лаборатории.

– Кстати, – подняла на него глаза Илона. – В институте никто не должен знать, что один из документов я уже достала из амфоры. Договорились?

– Это ещё почему? – не понял Шимон.

– А потому, – ответил за Илону Ярослав. – По идее сосуды должны вскрываться только в специальных боксах. А перед этим все горшки должны быть обработаны высокочастотными волнами и просвечены рентгеновскими лучами и чем-то там ещё. Всё это входит в обязательную программу работы с древними рукописями. И чтобы они не рассыпались при вскрытии, применяют всяческие околонаучные операции. Нашей начальнице здорово повезло, что документ оказался в великолепной сохранности, иначе за такой пергамент ей голову оторвали бы. Я прав?

– Ещё как, – вздохнула Илона. – Не выдавайте меня, мальчики!

– Замётано! – в унисон обещали оба.

А когда прибыли в институт, мужчины даже меж собой, не сговариваясь, старались не упоминать небольшой прокол их начальницы. Работали в лаборатории с утра и до утра. Проводили вскрытие кувшинов как положено, по всем правилам. Сразу же знакомились с содержанием очередного текста, и параллельно решили сделать углеродный анализ самих пергаментов.

Такое решение было принято после очередного вскрытия одного из керамических сейфов: бумаги в кувшине при вскрытии просто рассыпались, превратились в песок. Но это произошло потому, что в амфоре хранились только папирусы. Оказалось, папирус гораздо больше подвержен эффекту полураспада, чем пергамент.

Остальные рукописи не особо капризничали и предъявляли искателям много новых фактов о временах двухтысячелетней давности. Здесь действительно нашёлся Устав ессеев с обрядовыми богослужениями, а также летопись хозяйственного существования общины. Казалось бы, что можно интересного выудить из хозяйственно-бухгалтерских отчётов? Однако Илона из ничего не значащего на первый взгляд учёта сумела выделить и составить реальное житие общины ессеев в первом веке до новой эры и в первом веке уже после Рождества Христова. Получалось, что если Иисус в юношеском возрасте жил среди ессеев, то вполне возможно было обнаружить хозяйственные затраты либо на него самого, либо на первого учителя мальчика первосвященника Закхея.

Правда, Ярославу идея восстановления быта общины казалась довольно-таки сомнительной, а Шимон наоборот, загорелся от неадекватной искры и сорил этими искрами, где надо и не надо.

Ярослав зашёл в ночное кафе, взял себе бокал аперитива, присел за столик и по своему обыкновению начал прокручивать события минувшего дня. Но вспоминать, в общем-то, было нечего. Ближе к полудню ему пришлось уехать из лаборатории института, чтобы навести справки и получить заверенные заключения из криминалистической лаборатории углеродного анализа. Работа криминалистов-углеродчиков тоже была интересной, только очень уж тягомотной. Больше семи часов убил Ярослав на окончательные заключения экспертов. Зато сейчас не оставалось никакого сомнения в том, что найденные документы двухтысячелетнего возраста и что написаны они были именно в то время, когда Сын Божий явился на землю в человеческом теле.

Ярослав забрал все заключения с собой, но возвращаться в институт уже не имело смысла, поскольку стражи порядка, наверное, давно разогнали всех сотрудников. Правда, Илоне удавалось иногда задерживаться чуть ли не до утра, потому что она приходилась племянницей проректору исторического института и на её женские капризы охранники старались не обращать внимания. А вот Шимон, вероятно, уже давно в гостинице. Ярославу не терпелось поделиться с другом своими новостями, а заодно узнать, что нового появилось в работе с документами, пока он отсутствовал. Ярослав набрал на мобильнике номер Шимона и тот почти сразу же ответил:

– Ярик, привет, дружище! Хорошо, что не забываешь. Как дела?

– Да, я друзей не забываю, а вот у кого-то память отшибло, что не мешало бы немножко пораньше звякнуть и спросить – как дела?

– Ну, не ворчи, старик, не ворчи, – примирительно забормотал Шимон. – Ты же знаешь, без твоего ведома мы с Илоной никаких ответственных шагов предпринимать не стали.

– Каких шагов? Что ты мелешь? – не понял Ярослав. – Что там у вас сегодня стряслось?

– Да ничего особенного, в общем-то…

Ярослав Кузнецов не один год знал Шимона. Вместе им приходилось не раз выкручиваться из сложных бытовых ситуаций. Но у них всё получалось слаженно. Только пару раз не удалось удачно преодолеть жизненные рогатки, и оба раза Шимон начинал нести примерно такую же чушь.

– Так, Шимон, – в голосе Ярослава зазвучали стальные нотки. – Значит так, либо ты немедленно и подробно мне всё рассказываешь, либо считай, что наша дружба тебе просто приснилась.

– Ладно тебе, Ярик, не кипешись, – попытался успокоить друга Шимон. – У нас действительно кое-что случилось сегодня… Ну и нюх у тебя!

– Колись, не заставляй меня превращаться в чайник без свистка!

– Послушай, я ничего не собираюсь скрывать, – в тоне Шимона чувствовалось искреннее желание поделиться с другом душещипательными новостями. – Но согласись, не по телефону же мне всё рассказывать!

– Хорошо, – согласился Ярослав. – Я сейчас завис в кафе недалеко от гостиницы. Быстро подруливай сюда, а я пока закажу тебе «Бурбон» со льдом.

– Лады, – буркнул Шимон и отключился.

Ярослав снова хотел набрать номер Шимона, потому что не успел сказать ему название ночного кафе, но передумал, поскольку ближайшее к гостинице ночное заведение было только это. К тому же друзья несколько раз уже «зависали» здесь и вряд ли Шимон будет искать Ярослава где-либо ещё. Так и случилось. Шимон показался вскоре, но растрёпанным видом своим смахивал вовсе не на избранную личность избранной нации, а на видавшего виды московского бомжа. Ярослав окинул друга удивлённым взглядом и даже присвистнул:

– Шимон! Я подозреваю, что в университете сегодня действительно произошло что-то грандиозное. Или я ошибаюсь?

– Да нет, наверное, ничего особенного…

– Постой! Так могут говорить только настоящие московские евреи. На данный момент ты говоришь «да», «нет» или «наверное»? Или три в одном, как положено? Рассказывай, что случилось.

Только Шимон и не думал так вот сразу сообщать любопытные новости, тем более, что его откровенно назвали московским евреем. Он хитро посмотрел на приятеля, отхлебнул глоток «Бурбона» и делано откашлялся.

– Знаешь, Ярик, я не хотел беспокоить твоё сознание до утра, потому как утро вечера мудренее и сегодня не предугадать завтрашнего утра, но твоя проницательность…

– Оставь в покое мою проницательность, – перебил его Ярослав. – Не заставляй клещами вытаскивать из тебя в час по чайной ложке. Не буди во мне зверя.

– Хорошо, хорошо, – согласился Шимон. – Я же хотел как лучше…

– А получается как всегда.

– Ты дашь мне хоть слово сказать, наконец-то в конец?

– Говори. Я тебя внимательно слушаю.

– В общем… В общем, когда ты ушёл, мы приступили к вскрытию очередной амфоры. Илона как всегда просвечивала сосуд рентгеновскими лучами, то есть делала своеобразную томографию предмета, а я… в надеждах жизнь прошла, а светлых дней так и не увидел…

– Ты о чём это?

– Об Илоне.

– Слушай, Шимон!..

– Нет, это ты слушай! – заупрямился Шимон. – Сам вынудил меня к честному признанию, а когда я к этому уже вполне готов, то ты слинять хочешь?! Не получится!

– А я думал, что…

– Индюк думал, да в суп попал, – в свою очередь перебил друга Шимон. – В общем, честно тебе скажу, таких девчонок, как Илона, я никогда не встречал!

– Погоди, – Ярослав уставился на друга неморгающими глазами. – Я тебе про селёдку, а ты мне про баню.

– Какую баню? – искренне удивился Шимон.

– Тьфу на тебя, влюблённый пингвин, – скривился Ярослав. – Что случилось, когда Илона открыла очередной кувшин?

– Я её отважился поцеловать.

– А потом?

– Потом она отважилась заехать мне по уху.

– Замолчи! – Ярослав даже замотал головой и обхватил голову руками. – С тобой всё ясно: ты в очередной раз невозвратно, как тебе кажется, влип, то есть попал в силки, которые расставляет любая женщина, хочет она этого или не хочет. Ты конкретно влюбился, а она?

– Она съездила мне в ухо и сказала, что не время и не место.

– Правильно сделала, – согласился Ярослав. – Но я вовсе не о том. В новом кувшине были какие-нибудь документы?

– Конечно, были, – кивнул Шимон. – Илона как всегда открыла один из свитков, уткнулась в него, примерно час что-то выписывала, потом бросилась ко мне и поцеловала…

– Сама? – озадаченно спросил Ярослав. – А ты, как настоящий избранный настоящего избранного народа тоже съездил ей по уху?

– Идиот! – взорвался Шимон. – Просто Илона обрадовалась, что в этом кувшине хранятся не апокрифы, не уставы и хозрасчётные документы, а дневники самого Иисуса Христа.

– Что? – захрипел Ярослав. – Чьи дневники?

Для Ярослава эта новость действительно была столь важной и необыкновенной, что неожиданной хрипоте в голосе не приходилось удивляться. К счастью, это не задержалось надолго. Хлебнув аперитива, откашлявшись и украдкой взглянув на Шимона, уничтожающего свой «Бурбон», Ярослав снова постарался осторожненько возвратиться к дневному происшествию:

– Послушай, дружище. Что, говоришь, у вас там произошло?

– Илона меня тоже поцеловала. И очень страстно. Но это не был поцелуй влюблённой женщины.

– Ну, вот опять! – сплюнул Ярослав. – Кто про что, а вшивый про баню!

– Что ты привязался ко мне со своей баней, – взвился Шимон. – Нету в Израиле никаких русских бань и не предвидится! Если желаешь кому-то мозги припарить, езжай назад, в Россию!

– Ты забыл к этому добавить – «москаль поганый», – усмехнулся Ярослав. – Я же не против твоей влюблённости. Влюбляйся, сколько хочешь, но дела на безделье не меняй. Что там Илона говорила про дневники?

– Говорит, очень похоже, что эти свитки сам Иисус Христос писал. Но мало ли таких свитков во всём дошедшем до нас историческом наследии?! Пруд пруди – я уверен. Так что ничего нового, скорее всего, там нет, и не ожидается.

– Погоди-ка, – Ярослав попытался чётко выговаривать слова, чтобы до Шимона дошёл смысл сказанного. – Погоди-ка, а раньше Илона радовалась так при прочтении какого-либо документа и бросалась ли с поцелуями ко мне, к тебе или к кому-нибудь из лаборантов?

В рухнувшей на ночной столик тишине ясно сквозили ещё не мучившие нового «влюблённого пингвина» бытовые вопросы. Лишь из другого конца кафетерия, где стоял музыкальный автомат, доносилась какая-то музыка в стиле французского шансона, разбавляя тем самым немудрёные думы, посетившие голову Шимона.

– Ты, вероятно, не в курсе, – продолжал Ярослав, – но нигде и никогда не выплывали на историческую арену манускрипты, сочинённые самим Сыном Божьим. И ни на одном апостольском свитке нет фразы, подписанной Иисусом, дескать, с моих слов записано верно и мною прочитано. Так что не зря Илона подарила тебе неожиданный поцелуй. Если она не ошиблась, то эти пергаменты пока что единственные в мире, через которые Сын Человеческий решил связаться с нами. Чувствуешь, чем пахнет?

При этих словах Шимон сделал гримасу, будто действительно нюхал воздух. Ярик улыбнулся, видя это, но ни слова не сказал. На лице Шимона наоборот играли все мыслимые и неизведанные ещё соображения, воспоминания и выводы. Наконец, столкновение стихий нашло выход во фразе:

– Значит, она не меня любит, а… Тьфу ты, я хотел сказать, что эта находка прославит нас всех. Как считаешь?

– Именно так, – кивнул Ярослав. – Но запомни, что ты для Илоны являешься частью находки мирового значения. И если не желаешь снова угодить в лапы женоненавистничества, то надо всего лишь утвердить в женском сознании истину, что без тебя у неё ничего бы не получилось, что дальнейшая жизнь будет складываться только в твоём присутствии. Если она в этом уверится, то сама тебя никуда не отпустит. А сам ты захочешь ли этого к тому времени? Насколько я помню, женщинам удавалось пленить тебя только до утра. На большее у них сил не хватало. А скорее всего, утром у тебя на роже всегда присутствовала еврейская скотская улыбочка, так что девочки уносили ноги и радовались, что дёшево отделались.

– Скажешь тоже, – отмахнулся Шимон. – Но если уж на то пошло, то я всегда с тебя пример брал. Вспомни свою подленькую пословицу, мол, наше дело не рожать, сунул, вынул и бежать.

– Из тебя хороший ученик получился, – не растерялся Ярослав. – И с этой, навсегда пленившей твоё сердце, то же самое получится. Так что выкини из башки свои любовные бредни и не мешай нашей работе.

– Нет, ты ничего не понимаешь, – возразил Шимон. – Мне хочется окунуться в её волосы, вдыхать тонкий аромат женского тела. Хочется целовать каждый её пальчик, заглядывать в глаза и шептать на ушко какие-нибудь глупости. Хочется любоваться её походкой, слушать, как она говорит, и знать какие мысли рождаются в её изящной головке под аккуратно постриженной каштановой шевелюрой.

– «Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе! – в тон приятелю подхватил Ярослав. – Со мною с Ливана, невеста! со мною иди с Ливана! спеши с вершины Аманы, с вершины Сенира и Ермона, от логовищ львиных, от гор барсовых! Пленила ты сердце моё, сестра моя, невеста! пленила ты сердце моё одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей. О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста! о, как много ласки твои лучше вина! и благовоние мастей твоих лучше всех ароматов! Сотовый мёд каплет из уст твоих, невеста; мёд и молоко под языком твоим, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана! Запертый сад – сестра моя, невеста, заключённый колодезь, запечатанный источник: рассадники твои – сад с гранатовыми яблоками, с превосходными плодами, киперы с нардами, нард и шафран, аир и корица со всякими лучшими ароматами; садовый источник – колодезь живых вод и потоки с Ливана. Поднимись ветер с севера, принесись с юга, повей на сад мой, – и прольются ароматы его!..».[33]

– Именно так, Ярик! – обрадовался Шимон. – Я до сих пор восхищаюсь твоей памятью. Ты ведь Песню Песней Соломона процитировал, так? Но всё равно, как раз во время и к месту!

– Эх, чего только для друга не сделаешь, – притворно вздохнул Ярослав. – Хорошо, если эта влюблённость перерастёт у тебя в нечто большее. Гораздо хуже будет, если ты после первой же внебрачной ночи на Илону смотреть не захочешь.

– Этого не будет…, – нахмурился Шимон. – То есть, я хотел сказать, никакой внебрачной ночи, как ты говоришь, не ожидается. Зачем я ей, нищий российский выкрест? Ей дядя посолиднее может жениха найти. Он всё-таки «шишка» в нашем институте, проректор! Эх, да что я…

– Вот это верно, – согласился Ярослав, потом подозвал официанта и заказал ещё порцию «Бурбона» для приятеля и аперитив для себя. – Вот это верно. Никогда нельзя бежать впереди паровоза, теряя тапочки. Но нам по любому не следует надолго зависать здесь, потому что надо успеть в институт прямо к открытию. Вероятно, Илона осталась там, потому что случай исключительный, и она не упустит шанс поработать с документами, которые писал сам Иисус! И чтобы завтра быть свеженькими, нам необходимо хоть немного поспать.

Так и произошло. Парни ещё час-другой зависали в ночном кафе, радуясь постигшей их удаче, потом отправились в гостиницу на опохмелочное отдохновение. И рано утром оба бодренькие и весёлые, друзья шагали навстречу своему заветному будущему, то есть в институт.

Надо сказать, что работники Центрального Иерусалимского исторического института появлялись на службу не раньше десяти с неопубликованного соглашения начальства. К тому же еврейская нация очень трудно раскачивается по утрам. В общем, кроме двоих рекрутов-археологов в институте пока никого не было. Охрана пропустила их беспрепятственно, однако в лаборатории Илоны не оказалось.

Друзья обследовали все близлежащие кабинеты, но всюду натыкались либо на запертые двери, либо на пустой кабинет.

– Куда же её черти унесли? – досадно буркнул Ярослав.

– Опять потащила документы на дополнительные анализы, – высказал предположение Шимон. – В таком случае, наша начальница покажется только к обеду, а то и совсем к окончанию рабочего дня. Пойдём лучше в лабораторию. Там на столе Илоны ещё осталось пара свитков из последнего керамического контейнера.

– Так что ж ты молчал до сих пор! – возмутился Ярослав.

В лаборатории ещё никого не было, но на этот раз Ярик сразу же бросился к столу Илоны. Свитки действительно лежали на столе. Рядышком, будто двое близнецов.

– Вот они! – вздохнул Ярослав. – Шимон, ты можешь перевести текст?

– Прямо сейчас?

– Ну, да! Тебе что-то мешает?

– Да нет, наверное…

– Так «да», «нет» или «наверное»?

– Ладно, переведу, если ты просишь, – отмахнулся Шимон. – А не лучше ли дождаться Илону? Всё равно перевод у неё точнее получается.

– Знаю, знаю, – согласился Ярослав. – Только вот нетерпячка замучила. Ведь никто же ещё никогда не читал документов, написанных Сыном Божьим!

– Хорошо, уговорил, – опять отмахнулся Шимон. – Я сначала у ночной охраны узнаю, где Илона, пока они не сменились.

– Знаешь что, – глаза у Ярика хищно блестели, как у волка, когда тот взял след убегающей газели. – Знаешь что, я в охрану сам смотаюсь, а ты пока никто не мешает, садись и переведи хоть немножечко. Ну, что тебе стоит? Лады?

– Лады, – недовольно буркнул Шимон, взял один из свитков и уселся работать за письменный стол Илоны.

Ярослав выскочил в коридор, пробежал авантажными пируэтами до лифта и даже сделал несколько кругов по лифтовой площадке. Но отчаявшись ждать прибытия лифта, он кубарем скатился на первый этаж и поспел в охранное отделение института как раз к смене караула. Самое важное было то, что отдежурившие сутки охранники ещё не разъехались по своим делам.

Быстренько наведя справки о дежуривших ночью в корпусе и на этажах, Ярослав принялся расспрашивать их об Илоне. Но никто ничего толкового сообщить не мог. Лишь один из охранников заметил:

– Да, знаем мы вашу Илону. Ей отпущено персональное разрешение дирекции насчёт работы в ночные часы. Она и сегодня всю ночь в лаборатории просидела. Только за час до открытия института в спешном порядке куда-то ретировалась. Даже тубус свой в дверях обронила.

– Какой тубус? – не понял Ярослав.

– Как какой? – удивился охранник. – У Илоны в руках был тубус, в которых чертежи носят.

– А там, в тубусе этом, действительно чертежи были? – прищурил глаза Ярослав.

Охранник сразу же закашлялся. Видимо, не ожидал такого оборота событий или надеялся на неписанный закон, что близкие родственники руководителей института вещевому досмотру на выходе-входе не подлежат.

Было ясно, что от охранников ничего больше не добьёшься. Ярослав снова поплёлся в лабораторию, но уже не такой лёгкой летучей походкой. По дороге смутная сакраментальная мыслишка вздумала посетить его мутную после вчерашнего голову. Ведь Илона никогда не позволяла себе лично ездить по каким-либо дополнительным лабораториям и учреждениям. Для этого хватало рядовых лаборантов. На худой конец, она вполне могла задействовать Шимона с Ярославом, как своих прямых подчинённых. Однако дождаться открытия института у неё не хватило терпения, либо документ оказался таким интересным и уникальным, что девушка решила не выпускать его из рук до заключения лабораторных работ.

– Интересно, что же в манускрипте написано такого, что Илона рискнула подпольно вывезти его из института? – вслух размышлял Ярослав, поднимаясь в лифте на этаж, где находилась лаборатория.

Не найдя на свой вопрос вразумительного ответа или хотя бы объяснения, Ярослав вернулся к Шимону. Правда, его шокировал вид какого-то мужчины в гражданском, который стоял возле входа в лабораторию с видом неподкупного охранника.

Ярослав давно знал, что парни с такими каменными лицами встречаются только в правоохранительных организациях. Этот был далеко не исключением из правил, потому что преградил могучим торсом доступ в помещение.

– Простите, – вежливо начал Ярослав, хотя пламя онгона бушевало у него в сознании с бешеной силой. – Простите, позвольте пройти, я здесь работаю.

– Не положено, – заученно пробубнил каменный верзила.

Вдруг дверь кабинета открылась, и в коридор выглянул господин Яффе, заместитель проректора института по общим вопросам. Ярослав не был близко знаком с этим человеком, но почему-то изначально испытывал к нему отвращение. Чем такая отрицательная гамма чувств была вызвана, Ярик вряд ли смог бы сходу сформулировать, но даже смотреть без содрогания в лицо чиновника было выше его сил. Вероятно, причиной, прежде всего, был особый запал тела у заместителя проректора и обильный снегопад из перхоти, непрестанно покрывающий плечи чёрного двубортного пиджака.

У каждой народности, а тем более, у каждой личности есть свой природный запах тела, а от господина Яффе очень часто несло, будто из отхожего места. К тому же, заместитель проректора, скорее всего, пользовался мылом с резким запахом ливанского кедра, чтобы перебить природный запах тела. Но это было практически невозможно и у большинства создавалось впечатление, будто кто-то нагадил в лесу под ёлкой.

– Вот вы где! – обрадовался господин Яффе, увидев Ярослава. – Заходите в лабораторию, у нас тут имеется несколько серьёзных вопросов к вам и вашему товарищу по работе.

Ярослав теперь уже без стеснения отодвинул дуболома-охранника в сторону и проскользнул в помещение. Там царил всегдашний внутренний беспорядок, приукрашенный стараниями «гостей» в гражданском, успевших осмотреть значимые места в лаборатории. За рабочим столом Илоны, наполовину заваленном бумагами, папками с документами и рулонами кальки, сидел щуплый мужчина в чесучовом пиджаке серого цвета и что-то писал. А перед ним напротив стола стоял Шимон. Он оглянулся на звук открываемой двери и Ярослав заметил в глазах друга смятение и страх.

– Всё не так уж хорошо, – отметил Кузнецов, – потому что Шимона до такого состояния вряд ли кто способен довести. Значит, эти люди из какого-нибудь Моссада, КГБ или ФБР.

Что здесь в Израиле могут безраздельно хозяйничать ребята из штатовского ФБР, Ярослав ничуть не сомневался, потому что еврейское государство в Передней Азии давно уже считается если не отдельным членом Соединённых Штатов, то послушной исполнительной колонией. Здесь без ведома ФБР не случается ничего. Значит, ребята осведомлены уже об очередной находке Кумранских рукописей и постараются всё прибрать к рукам.

Тщедушный человечек перестал писать и посмотрел на Ярослава. Глаза у него были такого же серого цвета, как чесучовый пиджак, к тому же водянистые. С точки зрения психологии и физиономистики такие глаза бывают у потенциальных убийц или садистов. Вот почему Шимон стоит перед этим карликом с растерянным видом и беспомощно оглядывает лабораторию.

– Кстати, убрал ли ты со стола подлинники? – чуть было не спросил Ярослав у приятеля, но вовремя спохватился.

Шимон, видимо, понял не прозвучавший вопрос и подал знак глазами в сторону бумаг на столе. Видимо, Шимон успел-таки засунуть ценнейшие рукописи под рядовой хлам. Кто ж знал, что ФБРовские Моссадовцы пожалуют ни свет ни заря!

Ярослав в ответ подмигнул приятелю и вдобавок мотнул головой в сторону стола, чтобы Шимон не сомневался.

В критических ситуациях никогда не бывает случая для обсуждения и прогнозируемого планирования. Приходится надеяться на то, куда кривая вывезет. К счастью, Шимон всегда понимал Ярика с полуслова. Важно, чтобы и сейчас он ничего не перепутал.

– Ярослав Кузнецов? – осведомился тщедушный человечек.

– Я-то Кузнецов, а может просто Птицын, – с вызовом отозвался Ярослав. – А вот ты кто? Прыщик на ровном месте?

Человечек болезненно поморщился, но не перестал не мигая разглядывать Ярослава серыми водянистыми глазами.

– Мы представляем курирующую организацию института, – человечек перевёл взгляд на господина Яффе и тот подобострастно кивнул.

– Да-да, они имеют необходимые полномочия…

– Какие полномочия?! – вскричал Ярослав. – Посмотрите, что вы натворили!

Ярослав показал пальцем на стеллаж в другом конце лаборатории, на котором вместе с ворохом кальки лежало несколько пергаментных манускриптов – подделок с чёрного рынка.

– Вы посмотрите, посмотрите! – продолжал возмущаться Ярослав, всё также указывая в сторону стеллажа. – Такое никогда не позволят себе настоящие ответственные лица!

При этих словах карлик даже встал из-за стола и поднял вверх руку, пытаясь образумить кричащего на него лаборанта. Но не тут-то было. Ярослав сделал несколько шагов в сторону стеллажа, указывая пальцем на пергаменты и продолжая истошно орать:

– Разве так поступит кто-нибудь из исполнительных органов?! Да никогда! Заместитель проректора либо ошибся, приглашая вас, либо он с вами в сговоре!

После этих слов лицо маленького человечка покраснело как трансгенизированный помидор, и он направился к пергаментам, на которые указывал Ярослав. К тому же, дверь в лабораторию открылась, и на пороге вырос верзила-охранник. Он так же непроизвольно сделал несколько шагов в сторону стеллажа. На «гостей» действовал проверенный психологический приём психоза толпы.

Шимон понял затею приятеля и стал бочком продвигаться к письменному столу Илоны, где под различными документами он успел спрятать настоящие пергаментные свитки. Ярослав краем глаза заметил дислокацию приятеля и усилил атаку на неприятеля.

– Что это такое, я вас спрашиваю?! Что это?! Ценнейшие документы, где они?! Я о ваших действиях немедленно доложу господину проректору! Что вы сделали?! Вы просто мошенник!!

С этими словами Ярослав ухватил за шиворот тщедушного человечка, рванул на себя, оторвал от земли и что было сил, швырнул в господина Яффе, оказавшегося неподалёку. Тут же послышался утробный рёв верзилы-отморозка, который одним прыжком оказался возле Кузнецова и пустил в ход резиновую дубинку. Последнее, что успел заметить Ярик перед тем как вырубиться, фигуру Шимона, выскальзывавшего в открытую дверь лаборатории.

Глава 6

«Восстань и говори, восстань и говори…» – отзывалось в душе Старшего Послушника при каждом очередном шаге. Память будущего, прошлого и настоящего просыпались в нём, как удары церковного колокола. Ессеи впятером подходили к Енгадди, что вблизи Мёртвого моря. Возвращались после Крещения в Иордане.

Туда нельзя было не сходить, потому как не только в Израиле, а даже во многих близлежащих государствах Малой Азии разнеслась весть о том, что на реке Иордане, совсем недалеко от Иерусалима, появился пророк, который возвещает Слово Божие! Который крестит во Славу Господа нашего! Давно уже было предсказано, что пройдёт по земле иудейской Сын Божий. А этот крестит прямо в реке во Имя Господне!

Недаром тысячи людей стекались к Иордану, чтобы встретиться под небом Израиля с Божьим Сыном, изволившим спуститься на землю и овладеть земной властью, поскольку никто, кроме Бога, не достоин править людьми в этом грешном мире и распоряжаться человеками по своему усмотрению.

В городке Енгадди тоже жили иудеи. Но вот беда, в отличие от столичных саддукеев и фарисеев, оберегающих власть, тутошние иудеи не делили человечество на избранных и неизбранных, на филистимлян и самаритян. Не сеяли раздор меж собой и соседями, лишь бы быть поближе к трону, когда появится Машиах и заставит народы всей земли поклониться иудеям.

Более того, ессеи никогда не признавали ни миротворной, ни воинственной, ни деспотичной власти в человеческом мире, ибо любая власть – есть насилие. А никаким насилием человек просто не способен создать благодатный мир и дарить ближнему доброе и вечное.

Проповедники ессеев говорили всегда: «Взгляните, люди, и одумайтесь! Ведь на наших землях от века в век вспыхивают войны, несущие только временное обогащение кучке победивших. Но Единый Иегова сразу же показывает, что ни в одной войне нет, и не будет победителей, а насилие обернётся тем же насилием к так называемому победителю! Такой путь никогда не приведёт к Богу. Но путь может быть показан Сыном Божьим, который должен прийти на землю в образе человеческом». Так сказывают пророки!

И вот сейчас один из Сынов Божьих пришёл в этот мир, но пришёл вовсе не для того, чтобы поставить иудеев выше других. Где те весы, на которых может быть взвешен человек? Где та мерка, по которой определяется рост его души? Но пророк всё-таки пришёл. Более того, он крестит всех, пожелавших обрести Слово Божие. Послушники знали, что необходимо сходить в Иорданскую купель, дабы не терять на земле путь, обозначенный Богом.

Но до этого… до этого столько всего произошло в жизни молодых послушников, что и описать невозможно. Все они с малых лет жили безвыездно в храме ессеев и постигали науку общения с человеком. С одним из них, Иисусом Нозореем, первосвященник Закхей посетил как-то царя Рудру Чакрина[34] на Тибет. А после этого они подались ещё в далёкое гиперборейское царство Десяти Городов, и вернулись, будто оба были отмечены Богом за поиски истины.

Тогда множество было разговоров и предположений даже среди ессеев, ведь приглашение пришло от самого Гензин-Гьяцо, четырнадцатого Далай-ламы тибетской религии ламаистов. И сам Далай-лама благословил их путь в Аркаим, столицу царства Десяти Городов.

Возвратившись из поездки в Шамбалу, ни первосвященник Закхей, ни послушник Иисус не сказали об увиденном на Тибете и в Гиперборее ни слова. Лишь Иисус обмолвился, что Гензин-Гьяцо проживёт ещё долго в этом миру и эта жизнь – послушание Далай-ламы перед Всевышним.

Сейчас послушники одеты были в льняные одежды, значит, все являлись посвящёнными ессейского храма и в первый раз покинули монастырскую школу самостоятельно с благословения того же патриарха Закхея.

Идя по твёрдому суглинку, Иисус вспоминал, какие слова говорил патриарх на прощание:

– Вспомни, – говорил он Старшему Послушнику. – Вспомни, вспоминай и не забывай пророчество в книге Еноха: «От начал Сын Человеческий был в тайне. Всевышний хранил его у Себя и проявлял Его своим избранным. Но владыки земные испугаются и падут ниц, и ужас обуяет их, когда они увидят Сына Жены сидящим на престоле Славы. И тогда Избранник призовёт все силы неба, всех святых свыше и могущество Божие. И тогда все Херувимы, и все ангелы Силы, и все ангелы Господа, то есть Избранника, и другой силы, которая служит на земле и поверх вод, поднимут свои голоса».[35]

Эти слова были сказаны Енохом, потому как было явлено ему пришествие Сына Человеческого. Помни и также не забывай нашего путешествия в Лхасу и Аркаим. Ведь недаром Всевышний готовит нас к подвигу, ибо даже к подвигу каждый из нас должен быть готовым. Человек очень слаб и спонтанно никакого подвига не получится и не должно. А ты, Иисус, подошёл к той черте, за которой живущие там, за чертой. И надо показать этому миру дорогу, ибо каждый должен сделать свой выбор, а не ждать приходи Машиаха и незаслуженного поклонения. Более того, ты обязан будешь расстаться с жизнью, чтобы посетить царство Гадас,[36] и вернуться в наш мир, ибо только так люди смогут узреть свой путь.

Слова первосвященника до мельчайших звуков отпечатались в голове Старшего Послушника. Иисус осмысливал сейчас, прежде всего, готов ли он сам к подвигу? Наставление Закхея – это ли не настоящее благословение в путь? Кто же всё-таки предсказанный Избранник? Когда Избраннику должно появится в Палестине? И действительно ли надобно въезжать в Иерусалим на белом осле, как ему было велено в Аркаиме?

Сакраментальные мысли терзали не только Иисуса, а всех пятерых по дороге, ведущей к юго-западу, на реку Иордан. Там, куда они шли, проповедовал Иоанн Креститель – настоящий пророк Израиля. Фарисеи и саддукеи боялись его, потому как он один проповедовал страшные вещи. Но никто ничего не мог сделать, поскольку в проповедях пророк предсказывал скорое появление на земле Мессии, идущего следом, который подобно Маккавею поднимет народ, изгонит римлян, и жестоко накажет виновных.

И фарисеи, и саддукеи, хоть были властителями, вершителями многих судеб, но боялись страшного наказания. Тем более, в предсказаниях Иоанна каждый раз звучало, что Мессия восстановит царство Израильское в мире, спокойствии и вознесёт его выше всех народов мира.

А как же без крови можно добиться мира? – этого не знал никто, и представить себе не мог. Поэтому многие боялись пророчеств Крестителя. Но странное дело: принять Крещение на Иордан приходили даже легионеры, не говоря уже о ханаанцах, персах и индусах. Как тут не поверить в пророчество? Причём, это пророчество провозгласили многие мудрецы из других стран, даже из Великого Египта, и первосвященники Иеговы на много раньше, чем это случилось. Как тут не поверить?

Проповеди Иоанна Крестителя стали известны не только в Израиле. Иногда просто послушать пророка и принять таинство Крещения приезжали сюда люди со всех даже очень отдалённых стран Африки и самой странной страны мира Гипербореи. Возле Иорданского залива возник целый палаточный городок, где жизнь ни денно, ни нощно не утихала. Многие стекались принять мистерию Крещения целыми семьями. И перед царём иудейским Иродом встала проблема отрядить когорту охранников к Иордану – а вдруг бы чего не вышло?! Царю невдомёк было, что на земле сей ему лучше б себя охранять научиться, чем других, не нуждающихся в охране.

Каждому человеку в этом мире дан свой крест, свой талант, своя дорога:

Старшему Послушнику пришло время креститься. Он это почувствовал во время ночных бдений у пещерного костра и разговоров с Отцом Небесным. Иисус отправился на Иордан вместе с четырьмя братьями ессеями, которым тоже было пора. Так сказал первосвященник Закхей.

К вечеру, когда обычно кровавое солнце уже склонялось к закату, они добрались до Иордана. Идя меж наспех сделанных шалашей из пальмовых и баньяновых веток, заселённых разным людом, паломники лишний раз убедились, что Иоанн Креститель настоящий посланец Бога на земле в этот час, ибо никому ещё не удавалось зазвать к себе на проповеди потомков разных стран и разных народов. Более того, пророк и не зазывал никого. Не ему нужны люди, а он нужен многим.

На той стороне под навесом, покрытым шкурами и ветками сикомор, паломники разглядели человека в верблюжьей шкуре, накинутой поверх обнажённого тела. Никогда и ни один пророк ещё не являлся народу таким, но, видимо, для постоянного жития в пустыне никаких одежд больше не требовалось.

Иоанн Креститель встречал каждого вновь пришедшего, выслушивал каждого и каждому в отдельности что-то советовал.

Затем он подводил к реке пришедших принять таинство, черпал глиняной плошкой воду из Иордана, обливал пришедших с головы, читая при этом молитву Всевышнему. После исполнения Крещения Иоанн провозглашал воистину жгучим голосом проповедь, которая поражала в сердце любого пришедшего. Это ли не разговор самого Иеговы со своими творениями через уста пророка?

Все знали и понимали сказанное. Никто не задавал пророку глупых бытовых вопросов и не требовал предсказаний природных тектонических бедствий, ибо всё, что даётся, приходит от Бога. Люди приезжали сюда, чтобы получить Крещение и жить с благословением и любовью, ибо любовь не бывает в прошлом, она всегда присутствует только в настоящем и будущем!

Паломники из Енгадди тоже подошли к воде. Хотя водяные струи Иордана не казались чистыми родниковыми струями, но от воды веяло такой блаженной человеку энергией, что каждый сразу понимал: с Крещением ему будет дарована человеческая возможность разбираться хотя бы в своих житейских поступках и казусах.

Старший Послушник первый вошёл в воду, чтобы принять таинство Крещения. Сначала всё было, как всегда, и пророк не сразу заметил Иисуса среди пришедших. Но когда Иоанн Креститель окропил Иисуса водой, Старший Послушник поднял голову. Взгляды их встретились, и непонятная дрожь охватила пророка, тем более что совсем рядом, прямо над головой окрещенного паломника, пролетел белый голубь.

– Не ты ли Мессия? – всё ещё дрожа, спросил Креститель.

Окрещенный им Незнакомец ничего не ответил, или просто ему пока что нечего было ответить пророку. Иисус лишь попросил благословения у Крестителя, скрестив руки на груди. Пророк Иоанн, ничего больше не говоря и не спрашивая, простёр над головой новоокрещённого свои руки, и обряд был закончен. А когда крестились и остальные, все пятеро тут же отправились назад в Енгадди, стараясь не задерживаться в Иорданской купели. Так просил Закхей.

– Послушай, Иисус, – обратился один из спутников к Старшему Послушнику, – почему ты ничего не ответил Иоанну Крестителю? Ведь он не спрашивал тебя ни о чём несусветном.

– Мне пока нечего ответить, – Иисус даже опустил глаза, отвечая на вопрос брата. – Мне действительно нечего ответить, потому что я – такой же, как и вы, Сын Человеческий. Но готовит ли меня Отец к подвигу задруги своя – этого не можем знать пока ни вы, ни я. Никогда нельзя бежать впереди стада верблюдов и оглашать воздух ненужными беспричинными криками. Это знал даже предтеча Крестителя Моисей, поэтому пока не поднялся на Эльбрус и не получил скрижалей с Заповедями Господа нашего, он не спешил никому об этом сообщать. Всему своё время.

– Может, я и ошибаюсь, прости меня, – возразил один из послушников. – Но человек всегда что-то должен отвечать, ежели выбрал свой путь. Тем более, тебя спрашивал не простой прохожий, а пророк. Или я не прав?

– Мне пока нечего ответить, – кротко повторил Старший Послушник.

Надо сказать, вопрос Крестителя тревожил Иисуса с самого раннего детства: когда он был ещё несмышлёныш, но уже чувствовал Бога в себе и вокруг; когда задавал этот же вопрос матери и доподлинно знал, что Саваоф – настоящий Отец. Только говорить об этом!..

Во всяком случае, мама никогда не приветствовала таких разговоров. И недаром. Просто она всегда чувствовала то, что Иисусу ещё предстояло познать и почувствовать. Что ему надо вырасти в человеческом теле как человеку. Всему своё время.

Мудрецы Енгадди угадали сразу необычность мальчика, когда встретили его в кафедральном храме Иерусалима на Пасху. Он за годы жизни в монастыре прошёл пять посвящений и сам стал Иерофантом, но считал себя лишь Старшим Послушником – никогда не садись сам в Красный угол. Если достоин, то и место найдут, и честь окажут.

Между Енгадди и Мёртвым морем в одной из пещер была отшельническая келья, куда и хотел отправиться Иисус после принятия Крещения. Первосвященник с радостью принял вернувшихся паломников, а, выслушав Иисуса, одобрительно кивнул головой.

– Тебе после принятия Крещения надо побыть одному, – промолвил Закхей. – Потому что с нами Господь разговаривает только, когда мы отделяемся от толпы, от стада и стремимся познать путь Небесной истины. А путь у каждого один, и только свой. Дорог и тропинок много, но свой путь никогда нельзя переплетать с остальными. Знаю, именно сейчас тебе, Иисус, будет дан выбор, каким путём идти. Готов ли ты?

– Да, я знаю, что должен принять решение и прошу благословить меня, – Иисус скрестил руки.

Первосвященник встал в позу Оранты, произнёс молитву и жестом отпустил Старшего Послушника.

Иисус шёл из Енгадди и размышлял о грядущем. Мало кто из молодых обращается мыслями к грядущим временам. Камо грядеши? – этот вопрос возникает обычно в критических ситуациях, либо от самой банальной человеческой безысходности. Иисус же чувствовал, что Крещение станет переломным моментом его земной жизни. А выбор переломного момента должен состояться именно сейчас. Но будет ли то, что он ожидает?

Тропинка вилась между кунжутом и виноградником, потом круто стала подниматься в гору. Не так далеко от города возвышавшийся горный массив звал подняться ближе к небу и в то же время предупреждал крутизной склонов об опасностях, стерегущих человека в любой момент жизни. В одной из скал находился неприметный с виду вход в пещеру, обрамлённый вырезанными в скале дорическими колоннами. Много позже примерно такие же были вырублены в Иосафатской долине в Убежище Апостолов.

Войдя в пещеру, Иисус огляделся. Несмотря на помпезный вход с колоннами, сама пещера была крохотной. Скорее не пещера, а живописный грот, частично висевший над пропастью. В сторону Мёртвого моря в скале было прорублено отверстие. Водная морская гладь простиралась далеко к северу и действительно своей неподвижностью очень походила на мёртвое пространство, но никто и никогда не смог бы ответить, когда это море умерло.

Между морем и скалой виднелось ущелье, где приютилось множество ухоженных виноградников и кустов кунжута, среди которых затерялась тропинка, невидимая из кельи. По ней совсем недавно прошагал Иисус, отправляясь навстречу будущему. Но уже сейчас казалось: как это было давно!

Пещера, хоть и маленькая, но славилась своей намоленностью. Сюда приходили ессеи, если надо было побыть наедине со Всевышним. Являлся ли Саваоф к кому-либо здесь на свидание? – это было неизвестно. Во всяком случае, о беседах с Господом, тем более личных, разглагольствовать в общине не разрешалось.

В гроте на деревянной подставке были сложены свитки с изречениями и молитвами пророков. Тут же лежали сухие фиги, изюм и плоды сушёного кунжута, а из стены струилась чистая родниковая вода, заполнявшая выдолбленную в гранитном полу чашу или миниатюрный бассейн. Недалеко от водоёма место занимала циновка, в головах которой лежал вместо подушки большой гладкий камень.

Прежде всего, Иисус совершил молитву за всех верующих в Господа Бога и пронёсся мысленно по всему миру. Полёт над странами, морями, островами и горными кручами новокрещеному удался, всё получалось преотлично. У Иисуса даже поднялось настроение и пропало чувство всякого опасения за всевозможные рогатки, подставляемые демонами каждому человеку и в каждый день существования.

Израильский народ получил от Моисея священную миссию: передавать по времени и по различным странам веру в Единого Бога Отца и Святого Духа. Но получилось ли это у народа, царей, первосвященников? Удалось ли? Скорее всего, нет, так как иудеи до сих пор считали себя избранным народом, готовым править над всем остальным человечеством. Про избранность евреям не мешало бы забыть ещё и потому, что в Израиле царствовал Рим, поделившийся с коренными жителями многими существующими пороками, на которые очень охочи все римляне без каких-то исключений. Пророки нескольких стран открыто называли Иудею царством сатаны, поэтому Израиль медленно погибал, съедая самого себя под присмотром легионеров.

Но если Иисус в действительности Мессия, если Он посланец Отца Небесного, то стоит ли воскликнуть, как воскликнул Исайя:

«Я растопчу народы во гневе моём, я напою их моим негодованием, я опрокину их силою на землю»?

Поскольку в словах пророка просвечивает правда, то можно ли уничтожить насилие насилием и кровь кровью? Не лучше ли научить людей любви, смирению и терпению? Сможет ли растоптанное, опрокинутое и раздавленное человечество принять Божественные истины? Вероятно, сможет, если каждый человек будет понимать, что только через чувства любви, смирения и терпения можно получить Благодать Божию. Но останется ли он человеком и творцом, подобно Отцу своему?

Но царство Закона не сможет противостоять царству Благодати. Когда человек узнает свою душу, близко познакомится с ней, силы зла сгинут бессильно. Только что следует сделать Иерофанту, чтобы проповедь услышали в городе, в стране, в народе? Чтобы сгинули духи злобы, демоны жадности и ненависти, надо научить людей обращаться прямо к Божественным духам, а не через инфернальных тёмных посредников. Господь живёт в сердце каждого человека, поэтому путь к Нему много короче, чем думают люди. Просто те же человеки сплошь и рядом творят дела несусветные, а обвиняют во всём только Бога? А кого же иначе? – ведь не себя же.

Когда-то Иисус уже слышал голос: «Восстань и говори!». Это ли не самый правильный путь к спасению Души? «Восстань и говори!». Говори, покуда ты это можешь. Восстань, если ты не хочешь превращаться в безвременный прах. Только Словом ты можешь либо спасти себя, либо растерзать намертво этим же Словом.

Только надо ли спасать Душу от себя самого? Не лучше ль обратиться прямо к ней, да спросить, что человеку надобно для спасения? Нельзя за Душу решать то, в чём она понимает много больше. Это происходит даже оттого, что Душа человека владеет интуицией, то есть Божественным предупреждением. Иисус чувствовал, что Истина должна быть в Слове и только Слове. А Словом, прежде всего, владеет не сам человек, владеет Душа!

В это время перед Иерофантом стали возникать картины насилий над братьями, над Мицриам, единокровной его матерью, над всеми, кто готов пойти за Иисусом, и тёмное сырое облако, окутавшее всё видимое пространство над Мёртвым морем, стремилось тут же прорваться в сознание, чтобы овладеть заветным Словом, как оружием. А, значит, Интуицией, Истиной и, в конечном счёте, Душой. Он слышал голос: «Откажись!» Но тут же возникал другой: «Искупление неизбежно!». Два голоса, сливаясь в один, звучали неразрывной волной, уничтожая на пути друг друга. Никогда не бывает безвыходных положений, только где же он, этот выход? Как разорвать две человеческие ипостаси, увлечённые борьбой и живущие уже исключительно ради борьбы?

Сознание обволакивало, в нём прорисовывалась чёткая и страшная по своей сути картина: Мать, распростёртая на каменном полу под плётками палачей, вдруг обратила к нему залитое кровью лицо. Спина у женщины давно уже превратилась в сплошное кровавое месиво, но она до сих пор всё старалась вытерпеть, вынести, лишь бы не покоряться палачам. Любые человеческие страдания невозможно выносить постоянно. И вот Мицриам обратилась к сыну. Голос её срывался и хрипел так, что нельзя было ничего понять. Одно слово только разобрал Иисус:

– Откажись!..

И это говорила его мать?! Неужели с ней могло такое случиться? Или случилось? Но, если бы случилось, Иисус узнал бы давно и никак не здесь, а там, в Енгадди. Но могли ли знать братья ессеи о случившемся? В этой пещерной келье демоны старались обмануть Иерофанта видениями мучений матери, родных и близких.

И точно! Иисус увидел своих братьев по вере, братьев по крови, сынов Иосифа, которых легионеры усердно распинали на крестах, вкопанных вдоль дороги, ведущей в Иерусалим. Запах крови заполнил всё окружающее пространство, приманивая летучих мышей и вездесущих воронов. Стон запёкся на губах Иисуса, как проливаемая легионерами человеческая кровь:

– Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! Сколько раз уже хотел я собрать чад твоих, как птица птенцов своих под крылья?..[37]

Казалось, две силы именно сейчас сцепились где-то за обладание его душой или хотя бы сознанием. Мокрая тёмная туча, клубящаяся над Мёртвым морем, разрослась, заполнила всё обозримое пространство, не давая нигде промелькнуть чистому прозрачному небу, как будто тем самым, утверждая, мол, никого ты, человек, полюбить не сможешь, кроме меня, поскольку всё в этом душном мире моё и даже небо!

Но вдруг из обволакивающей обозримое небо тёмной тучи стал накрапывать весёлый живой дождик, такой желанный в этих краях и для растений, и для людей, что вместе с ним испарились все страхи и неприятности. Облако в нескольких местах прорвалось, а сквозь образовавшиеся дыры на землю удивлённо поглядело солнышко. Капли дождя на листьях кунжута и виноградника засверкали яркими неразменными адамантами. Весь мир сразу же преобразился, стал похож на разменный начищенный алтын.

Вдруг скала задрожала, словно от вулканического толчка. Перед глазами Иисуса замельтешило окружающее пространство, и он в одно мгновенье оказался на крыше кафедрального Иерусалимского Храма. По огромному городу разливалась радость и веселие, весь народ с восторгом вопил: «Слава царю Израиля! Слава великому Иисусу!».

Всенародное прославление ничуть не обескуражило Иерофанта и не прельстило. Он оставался просто равнодушен к таким человеческим радостям. Но всё же с любопытством разглядывал, на какой психоз ещё способны жители Иерусалима?

– Ты будешь царём не только этого царства. Ты будешь царём мира, если поклонишься мне, – неожиданно прозвучал ласковый голос. – Власть над всем и навсегда! Такого ещё никогда в этом мире не было. Ты сможешь править землёй, как захочешь, и творить такие дела, которых никто себе не позволяет. Например, оживлять умерших и дарить радость печальным.

– Кто ты? Предстань! – громко произнёс Иерофант.

Но снова какая-то неведомая могучая сила перенесла его на вершину Синая. С неё он увидел земные царства в золотом сиянии, в великолепии и в неувядаемой славе. Земля сияла благополучием, ровной радостной жизнью и морем человеческой радости.

– Кто ты? – повторил Иисус. – Приказываю, явись!

– Я – князь мира сего! – прозвучал игривый голос. – Я владею видимым и невидимым. Я могу дать или отнять. Я – всё сущее, желаемое и интересное. Я также спасение и отчаянье. Какого желаешь ты меня увидеть?

– Знаю тебя, знаю, кто ты, – ответил Иисус. – Предстань предо мной в земном образе.

Далеко в небе появилась миниатюрная четвёрка коней, запряжённых в золотую колесницу. Кони быстро приближались, разметая копытами попавшиеся на пути облака, и на вершину Синая вскоре изящно спрыгнул красивый бледный юноша, одетый в диковинный длиннополый кафтан, с царской короной на голове и покрывающей плечи порфирой, обшитой собольим мехом с горностаевыми хвостиками.

– Я не пожалею ничего для Тебя, если Ты поклонишься мне, – снова промолвил юноша, стеснительно улыбаясь.

О, как этот пришелец смог двумя-тремя движениями сыграть роль скромного, уважаемого и уважающего всех неприметного юноши! Воистину, все трагики, комики и обыкновенные скоморохи позавидовали бы такому таланту! Но взгляд! Взгляд изгнанного ангела, принявшего человеческий облик, не мог скрыть его настоящего внутреннего мира.

Там, в глубине тёмных спокойных глаз, можно было разглядеть проблески всё сжигающих молний, потопы, обрушивающиеся на города и в одно мгновенье слизывающие с лица земли целые народы, Что этому отпрыску ангельских кровей надо, кроме мучающей его гордыни? Ни-че-го. Хотя нет, Удушающую волну жадности и предательства удалось разглядеть Иисусу в глазах явившегося. Именно ей он хотел и мечтал поделиться с каждым насельником этого мира в отдельности. Именно этими смрадными страстями хотел он заразить только что принявшего Крещение!

– Изыди, искуситель! – чётко выговаривая слова, произнёс Иисус. – Ибо написано: «Ты будешь поклоняться лишь Вечному, лишь Богу Твоему». И написано это также для тебя, Бафомет,[38] ибо поклоняться Отцу моему тебе предстоит вечно. И не сможешь ты никак избавиться от такой муки, всяк достоин только того, что заслуживает.

Лицо явившегося перекосилось в страшной гримасе. Он попытался дотянуться когтистой лапой до горла Иерофанта, но, как истинно подметили человеки, руки у него оказались коротки. Юноша куда-то пропал, исчез, а Иисус оказался снова в отшельническом пещерном гроте.

Ощутив себя снова в монашеской келье, Иерофант постоял немного, затем подошел к жертвеннику, упал на колени и взмолился, поскольку знал, что если попросит искренне, Саваоф никогда не откажет в помощи.

– Господи! Отец мой! – взмолился он. – Как могу я одержать победу над земными владыками?! Чем я смогу усмирить их?

– Знамением Сына Человеческого, – зазвучал под сводами пещеры странный голос, похожий на раскаты грома, прокатившегося в воздухе.

Иисус снова увидел землю с высоты небес. И людей, живших по городам, деревням и кочевым кибиткам. Люди занимались всяк своим делом, копошились без надобности или трудились во Славу Божию. Все были чем-то заняты, и никто не обратил свои очи вверх, к Богу.

Но вот одного из пахарей ужаленный оводами конь лягнул прямо в пах. Мужчина заорал, завертелся клубком на земле, не отнимая рук от больного места. И почти сразу же раздались его надрывные слова:

– За что, Господи?! Я ли тебе десятину не отдавал? Я ли тебе не молился нещадно? Я ли не отдал тебе детей своих?

Тут же на разных концах земли поднялось множество голосов. Люди тянули к небу руки и жаловались, исповедывая свои горести; стонали, прося помощи; проклинали небо, не получив тут же какого-либо ответа. Но никто из них, зарываясь в собственных проблемах, не покаялся, не высказал сожаления за содеянное им в жизни намеренное или нечаянное. Все до единого хотели только помощи для себя и тяготились Бытием.

Но всё же, кое-кто из земных насельников принялся молиться за други своя, вознося чистосердечную молитву Единому Богу. И, значит, не все люди копаются только в своём скарбе. Есть и такие, кто готов пожертвовать собой, лишь бы слепленным из глины Сынам Божьим удалось сотворить в порыве творчества благодарение Господу. А это не малых трудов требует.

Но сам Иисус, способен ли он найти в себе человеческие силы, чтобы совершить подвиг за други своя?

И в небе над Мёртвым морем тут же возникло видение креста. Иисус сразу узнал знак, потому что в Египте его можно было увидеть в каждом храме, а у ессеев без него молебны вообще не совершались. В самом начале жизни сыновья Иафета стали поклоняться кресту, как знаку земного, небесного огня и внутреннего огня, как знамению Божественной Любви и радости, разместившейся в человеческом сердце. А в Египте жрецы узнали в нём образ Троицы: символ и жизни, и смерти, и Воскресения. Крест становился явственней, ощутимей. Затем стал приближаться, и на его четырёх концах вспыхнули четыре ярко-белые звезды.

– Это знак Жизни и Бессмертия, – снова зазвучал тихий, но громоподобный голос. – Жизнь и Бессмертие было даровано людям, но они всё потеряли в суете своей. Согласен ли ты возвратить крест людям? Согласен ли показать жаждущим дорогу в потерянный рай, который вовсе не потерян для них?

– Согласен, – Иисус наклонил голову.

– Вот Твоя судьба, Твоё миропомазание.[39] Никто не покусится на него, потому что такого достоин только ты. Но ты, как человек, сам должен принять решение. Крест будет только твоим, – голос постепенно становился тише, но Иисус слышал и воспринимал каждую буковку.

Согласие! Каким оно должно быть, согласие?! И чем он, незрелый послушник, сможет помочь братьям своим?

В молитвенной келье на какое-то время стало тихо, только из Мёртвого моря стала подыматься гора чёрного камня с поблескивающими на воздухе оскольчатыми острыми гранями. Крест укрепился на вынырнувшем из глубин базальтовом острове и тоже почернел, а звёзды по четырём концам потухли. На кресте стал виден распятый истерзанный человек.

Именно так римляне предавали позорной смерти отребья человечества, поскольку преступник не заслуживал даже удара копья и избавления от мучений. Но вдруг на дороге, протянувшейся у подножия Распятия, появились несколько человек, скованных тяжёлой звенящей при каждом шаге цепью. Иисус вдруг понял, что скованные цепью ко Кресту подходят Понтий Пилат, Пифагор, Вергилий, пророк Заратустра со своей внучкой Чернавой. А шествие замыкал создатель Пятикнижия – Моисей. Иерофант не видел никогда их в лицо, не знал, как они жили, но твёрдо знал, что все они скованы одной тяжёлой цепью, нести которую дали свое человеческое согласие.

Кандальники брели, понуро опустив головы, и только поравнявшись с Распятием, исполнили земной поклон, что должны были сделать, раз согласились пронести по миру кандальные цепи знания и человеческой мудрости.

Неожиданно из Мёртвого моря выполз огромный змей и стал, извиваясь подбираться к подножию распятия.

– Ес-сли-и ты дейс-стви-ительно Мес-си-ия, с-спас-си с-себя, – зашипел змей. Откуда-то снизу раздался рёв толпы, охваченной бешенством:

– Распять! Распять! Даже если Его кровь будет на нас и на наших детях до девятого колена!

Иисус всё понял. Победа может прийти только через распятие. Сразу же побежала боль по всему истерзанному телу, вонзаясь иголками в каждую клеточку человеческого тела, гася сознание страхом потерять жизнь и раствориться в небытие, принося снизу жаркое дыхание онгона, как будто всё человеческое тело вначале было предано огню, а затем уже распято на кресте.

– Ты можешь принять жертву или отвергнуть, – произнёс невидимый голос. – Ты – Человек, тебе решать. За сие решение никто никогда упрекать тебя не будет, но решение должно быть твоим.

Призрак видения чёрного Распятия рассыпался мозаикой, и всё исчезло в дымном мареве, кроме змея. Тот аккуратно сложился кольцами, зевнул и аппетитно шлёпнулся в Мёртвое море, рассыпав по округе сотни брызг.

Но видение на этом ещё не кончилось. Пред глазами снова возник Иерусалим с его тесными каменными улочками, с храмом Соломона, с Гефсиманией, прилепившейся к городу. Иисус увидел Силоамскую купель, у которой мальчиком бродил когда-то на священную Пасху, а возле неё целую армию измученных душ, стонущих безнадёжно и жалобно:

– Без Тебя мы погибнем…

– Спаси нас Ты, который умеет любить…

– Если можешь, не дари нам ничего. Только жизнь…

– Не позволяй демонам издеваться над верящими в Тебя…

Иисус встал с колен, взгляд его сверкнул уверенностью и он развёл руки в стороны:

– Принимаю крест. Да будут они спасены!

Тут же очередное землетрясение возникло под горой, а откуда-то сверху прозвучал радостный звонкий голос. Нет, даже тысячи голосов пролились на грешную землю:

– Сатана побеждён!

– Слава Сыну Человеческому!

– Осанна Сыну Божьему!

Теперь Он знал, что решил загадку Своей жизни. Он завоевал мир, и великая уверенность посетила его. Восходящее солнце играло в небе. Светило тоже радовалось победе над врагом человечества. От Мёртвого моря поднимался чёрный туман, но восходящее солнце быстро разогнало этот сгусток. Вскоре весь мир засиял, радуясь победе над дьяволом.

Иисус почувствовал, что сам уже совсем не тот. Нечто, влияющее на судьбу, свершилось в неисповедимых мирах, глубине сознания и на мускулистых струях животворной энергии, окутывающих отныне все царства, все пути, все дороги и даже весь призрачный мир.

Но ничего не изменилось вокруг: Как всегда, приветствуя восход, по полу Енгаддийской кельи, уже бегали шаловливые солнечные зайцы, как всегда лёгкий белый туман поднимался над морем, как всегда виноградники и кунжут блестели очередной утренней росой под восходящим солнцем.

Всё было как всегда.

Страх от грядущей смерти сгинул, его место заняла восхитительная небесная радость. Иисус понял, что с этого дня Он действительно Мессия – Сын Божий.

Ведь каждый в этот мир является не только для того, чтобы когда-нибудь умереть. Если живущий поймёт и примет свой удел, значит, уже не будет злобных демонических побед, уже человечество сделает очередной шажок к пониманию и принятию радости Божьей.

Совершив, как обычно, утреннюю молитву Иисус спустился в селение ессеев. Казалось, он отсутствовал только одну ночь, но в земном временном витке солнце поднималось уже сорок раз без малого. За сорок дней, проведённых в отшельничестве, произошло много событий.

Первое и самое главное – это арест Иоанна Крестителя царём Иродом Антипой. Дочь Иродиады своим танцем соблазнила Ирода, и тот обещал ей выполнить любое желание. Тогда девушка потребовала, чтобы Крестителя заключили в темницу крепости Макеру. Это известие опечалило Иисуса, но пора было приступать к делу.

Он объявил братьям, что начнёт проповедовать повсюду, и первым местом будет Галилея. Одного человеческого сострадания к ближним недостаточно. Надо чтобы люди знали Благую Весть Царствия Небесного.[40] Тогда каждый пусть выбирает себе дорогу. Выбирает и решает сам! На то ты и человек, на то ты и личность, если таковой себя считаешь и чувствуешь.

…Никто кроме тебя не в силах соединить Божественное естество с человеческим, ибо человек должен получить не страх, но Спасение.[41] Чудодействие Духа Святого неведомо никому, даже ангелам.

Глава 7

Сознание возвращалось медленно, словно спешащий увидеть солнышко подснежник прорывается сквозь подтаявший наст на волю. И в какое-то мгновение ещё не окрепшие струи сознания всё-таки разрушили лёд и мутный поток мыслей, воспоминаний, бессмысленных страхов и самых умных умозаключений вырвался из-под контроля мёртвого покоя как вода в паводок.

Инцидент в лаборатории кончился для Ярослава на удивление мягко. Вероятно, причиной была неустрашимая «бдительность» рядового работника исполнительных структур, который применил в отношении иностранца ощутимое физическое вмешательство. Что ни говори, а Ярослав не менял подданства и даже не просил политического убежища, числясь официально вольнонаёмным работником Центрального Израильского института истории, приехавшим из России. К тому же потребовалось реальное медицинское вмешательство, дабы не позволить преставиться российскому гражданину от стараний исполнительной власти Израиля.

Поэтому, очнувшись, Кузнецов обнаружил себя в больничной палате, несмотря на то, что у него не было медицинской страховки. В окно, задёрнутое белой кисейной шторой, проникал утренний свет. Прежде всего осмотревшись и не найдя на теле очень серьёзных повреждений, Ярослав попробовал сесть. Получилось. Мешал только шнур от капельницы, но он был уже не нужен. Освободившись от медицинской опеки, Ярик осторожно выглянул в коридор. Но там никаких столов для дежурных, а также предполагаемых охранников не наблюдалось. Видимо, весь служебный персонал находился в ординаторской, а охрана – на выходе.

Ярослав, несмотря на острую головную боль, мучившую левый висок и затылочную часть, решил удрать из палаты босиком, в одной больничной пижаме. Для этого, прежде всего, подходило окно. Отдёрнув штору, Ярослав увидел балконную дверь, которая довольно легко открылась.

Небо, подёрнутое серыми утренними сумерками, ещё не проснулось. Город тоже. Значит, есть реальная возможность добраться до гостиницы в пижаме, а там Шимон. Вдвоём они что-нибудь придумают. Тем более, приятель смог незаметно удрать из лаборатории, прихватив с собой древние манускрипты.

Обширная балюстрада, куда выходила дверь из больничной палаты, имела два лестничных марша, по которым можно спуститься в парк и дальше – в город. Ярослав так и сделал, поскольку засевшая в голове мысль об обязательном бегстве из больницы не давала покоя.

К тому же на руку было раннее утро, когда поздние пташки уже ложатся почивать, а жаворонки ещё не проснулись. Во всяком случае, до гостиницы Ярослав добрался без всяких происшествий, несмотря на то, что был босиком и в больничной пижаме. Правда швейцар гостиницы подозрительно уставился на беглеца, но Ярик на всякий случай высказал бдительному служащему всё, что он о нём думает на чистейшем русском нелитературном языке. Швейцар сразу всё понял, и возражать не осмелился.

Шимон оказался в постели. К тому же проснулся быстро и с лишними вопросами не приставал. Однако сам не преминул доложить, что благополучно вынес из института уникальные пергаменты и даже додумался арендовать ячейку в банке «Америкен Корпорэйшн», где и спрятал капсулу с документами.

– Первым делом отправляйся в ванну и приведи себя в порядок, – распорядился Шимон. – Потом будем соображать, как выпутываться из этой проблемы.

– Думаешь, у нас действительно проблема?

– Ещё какая, – убеждённо кивнул Шимон. – Илона недаром незаметно уехала из института.

– Конечно, недаром, – согласился Ярик. – Она умудрилась прихватить с собой один или два ценнейших пергамента, продав которые чёрным археологам сможет обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь.

– Вот за что я не люблю русских, – взорвался Шимон, – так это за врождённый сучий характер. Если Илона еврейка, так она обязательно должна либо что-то украсть, либо выменять своё благополучие за сексуальные услуги, либо…

– Хватит, хватит! – перебил его Ярослав, картинно подняв обе руки вверх. – Сдаюсь! Конечно же, Илона выкрала документы не с целью обмена на бобло. Она, скорее всего, выполняла ответственное поручение по заданию российского ГРУ. Или по поручению самого президента Перепутина. «Не думай о секундах свысока, наступит время, сам поймёшь, наверное…», – в заключение стал фальшивить Ярослав. – «…свистят они, как пули у виска…».

– Заткнёшься ты или нет? – вскипел Шимон. – Если тебе исполнитель мало по башке настучал, так я добавлю. Марш в ванную!

На этот раз русский решил послушаться своего еврейского меньшого брата и прошмыгнул в ванную, где с удовольствием отдался на милость массажного душа.

Однако давно уже мучившая его подлая мыслишка не захотела так сразу сдаваться и оставлять поле боя. Действительно, почему Илона исчезла, прихватив документы? Может быть, опасалась, что с этими рукописями правительство Израиля поступит точно так же, как с теми, найденными в 1947 году? Ведь о тех документах никто и никогда больше не слыхал. Всё так. Но если они в одной команде, то исчезать по-английски просто неразумно. Хотя… хотя у неё, может быть, просто не было времени, чтобы предупредить о возможной конфискации манускриптов.

Как подтверждение, вспомнилось, что заместитель проректора Яффе привёл карлика-следователя в сопровождении охранника-отморозка раньше начала рабочего дня, чтобы успеть беспрепятственно ознакомиться с уже извлечёнными из керамических сосудов пергаментами, а заодно и конфисковать оставшиеся две амфоры.

Следовательно, вполне возможно, что заинтересованные структуры уже наложили лапу на ещё нераскрытые амфоры и археологам их не видеть как своих ушей. А Илона владеет более полной информацией. Недаром же она была племянницей проректора института! Это походило на правду. Во всяком случае, заставляло задуматься. Мысль из сволочной и негативной на глазах превращалась в реальное и весомое предположение.

Вымученными соображениями Ярик сразу же, вернувшись в номер, поделился с приятелем. Тот слушал немного нахмурившись. Потом морщины мгновенно разгладились, но даже не из-за реального объяснения ситуации, а из-за неожиданного оправдания поступку Илоны. Что ни говори, а Шимон влип по уши в свой очередной роман, и будет почитать Илону как несравненную богиню вплоть до первой внебрачной ночи. После этого у Шимона то ли интерес пропадал к бывшему предмету вожделения, то ли в нём бурлило природное чувство брезгливости, но именно поэтому он не был до сих пор женат.

Ярослав Кузнецов тоже не стремился потерять мужскую свободу, хотя несколько раз серьёзно задумывался: а зачем она нужна такая свобода? Ведь никто не поможет умным или непроходимо глупым, но нужным советом; не примет участия в судьбоносных решениях, даже просто не пожалеет; не успокоит умным или непроходимо глупым словом, но, конечно же, необходимым как воздух.

Только, видимо, ещё не родилась такая на свет, чтобы понять и принять бродягу-писателя и несостоявшегося археолога, таким как есть. Будет, конечно, здорово, если Шимон найдёт свою звезду, только Илона ли это?

– Слушай, – сосредоточенный вид Шимона не предвещал ничего хорошего. – Слушай, ты после побоев действительно уже способен на какие-либо активные действия?

– Собственно, голова немножко побаливает, а так – в полном порядке, – признался Ярослав. – А что нужно?

– Нужно рвать когти отсюда, пока доблестные исполнители не пожаловали к нам прямо в номер.

– Послушай, не гони волну, – Ярослав попытался успокоить приятеля. – Я в больнице выглядывал в коридор. Никто мою палату не охранял. И через больничный парк я прошёл без проблем. Так что опасения твои излишни. Кстати, «доблестные исполнители» как ты их называешь, давно пожаловали бы в гости…

Миролюбивый монолог Ярослава был прерван настойчивым стуком в дверь номера. Приятели замерли, как два сеттера в стойках, но стук повторился. Более того, дверь из коридора кто-то пытался взломать. На крепость замков и створок рассчитывать не приходилось. Опасения Шимона полностью подтвердились, и пора было уносить ноги, если ещё не поздно.

К счастью, друзья уже были одеты. Шимон покидал в маленький рюкзачок какие-то бумаги, тряпки, железки, закинул его за плечо и показал Ярославу на балконную дверь.

– Здесь же высоко, – страшным шёпотом прохрипел тот. – Восьмой этаж! Я пока ещё летать не умею.

– Научишься!

Видимо, Шимон знал, что делал, поэтому он просто толкнул друга к балконной двери и подтвердил толчок хорошим пинком. Это подействовало. К тому же, входная дверь под мощными осадными ударами не выдержала и с грохотом рухнула. Вместе с этим раздались несколько пистолетных выстрелов. Но друзей спасло то, что меж ними и нападающими было целых две комнаты гостиничного пространства. Шимон даже балконную дверь аккуратно притворил за собой, чтобы погоня задержалась на время в номере.

Балконная лоджия была огорожена ажурной решёткой, по которой спокойно можно было взобраться на крышу. Так друзья и сделали. Но оказавшись на крыше, Ярослав всё ещё не мог сообразить – что же дальше?!

– Ярик, ты меня удивляешь, – обиженно мотнул головой Шимон. – Мы с тобой в ситуёвинах и похуже бывали. Ничего ведь, выбирались же!

– Ага, выбирались, – кивнул Ярослав. – Только в России нам по пяткам никто из пугачей не палил. Или на вашей исторической родине без этого никак нельзя?

– Ладно ты, антисемит поганый. Я тебе это припомню! А теперь топай за мной и помолчи немного.

Нырнув в чердачное окно, Шимон уверенно направился в торец здания, где в зыбком свете аварийных фонарей видна была огороженная панелями часть чердачного пространства. Но самое главное посредине панелей виднелась дверь, которую Шимон открыл, будто фокусник.

– Это лифтовые шахты, – объяснил он. – А в шахте грузового лифта имеется дополнительная пожарная лестница. Как видишь, я успел разведать пути отхода на непредвиденный случай, и это оказалось не лишним.

– Ты прав, – согласился Кузнецов. – Однако как мы внизу выкручиваться будем?!

– Вот там и увидим.

Приятели спустились вниз по хлипкой пожарной лестнице, сумели без проблем проникнуть в полуподвальное хозяйственное помещение гостиницы, но вынырнув на улицу через служебный вход, всё-таки срезались. Беглецов заметил кто-то из «охотников», дежуривших на улице. Сразу же раздалось несколько пистолетных выстрелов, но, к счастью, было слишком далеко и пули просвистели мимо.

Друзья со всех ног бросились в единственный переулок, соединяющий гостиничный тупичок с автомобильными артериями города. И, выскочив на трассу, оба чуть не попали под колёса затормозившего «джипа».

Вдруг дверца машины открылась и до боли знакомый голос скомандовал:

– Молодцы, что вовремя удрали! Живо в машину!

Друзья, ещё плохо соображая, ввалились в «джип», рванувший с места и оставивший в каком-то далёком прошлом только что случившееся опасное приключение. Сейчас важным было только одно: Илона появилась! Она рухнула, как снежная лавина, как торнадо, сметающее всё на своём пути, появилась как раз вовремя – ни секундой позже! Это было удивительно. Удивительно и непредсказуемо.

– Илона! Откуда ты? – прохрипел Шимон, глядя на девушку восхищёнными глазами.

– Потом, мальчики, потом, – отмахнулась та. – Главное, что успела!

– Да уж, если это чутьё женщины, то я искренне снимаю шляпу, – засвидетельствовал своё почтение Ярослав. – Выходит, ты нам жизнь спасла. А то эти жиды поганые точно бы нам в шкурах дырок понаделали.

При этих словах Илона резко затормозила и оба беглеца, сидевшие на заднем сидении, ткнулись носами о передние кресла. Машин в этот момент на трассе не наблюдалось, и никто сзади в неожиданно затормозивший автомобиль не врезался.

– Между прочим, – Илона обернулась к Ярославу и глаза её сузились. – Между прочим, я тоже еврейка, однако спасла твою шкуру от лишних дырок, как ты изволил только что заметить. Кстати, твой друг тоже еврей!

– Не обращай на него внимания, Илона, – подал голос Шимон. – У Ярика в печёнке иногда просыпается ген великодержавного русского шовинизма, но это скоро пройдёт. А за спасение благодарим. Оба благодарим. Так что либо поехали, либо мы прямо здесь выйдем.

– Сидите уж, – проворчала Илона, и машина рванула с места как застоявшаяся лань. – Свалились на мою голову. С вами хлопот не оберёшься!

Ярослав нащупал руку приятеля на сидении автомобиля и пожал, выражая молчаливую признательность за заступничество перед начальницей.

Собственно, такие выходки с детства были привычным делом для Ярослава и Шимона. Когда один делал страшные глаза и начинал на чём свет стоит проклинать и хулить евреев, второй то же самое проделывал в отношении русских. Это поведение меж друзьями сложилось уже в своеобразный ритуал, не рассчитанный на болезненное восприятие посторонней женщины.

Но судя по тому, что Илона встряхнула головой, как собака после купания, мимолётная злость уже покинула её. Девушка даже сочла нужным обернуться к мужчинам и одарить их улыбкой.

Меж тем «джип» вырулил на окраину Иерусалима, выглядевшую как коттеджный район. Ворота одного из домов, спрятавшегося за высоким забором, девушка открыла ключом-фотоэлементом, въехала во двор и картинно принялась отдуваться:

– Никогда бы не подумала, что мне придётся выручать вас из каких-то там проблем! У меня самой этого добра предостаточно.

– Стоп! – оборвал её Шимон. – Чьи, говоришь, проблемы? Ты за помощь в поисках неизвестных рукописей обещала нам не то, чтобы золотые горы, но реальное безбедное существование. А что в результате? В результате за нами охотятся какие-то «исполнительные органы»! Кстати, может, они и исполнительные, только органами назвать трудно. Ты, вероятно, ничего не знаешь, а Ярослав уже физически пострадал от рук этих отморозков. К тому же, мы с Кузнецовым представления не имеем во что ввязались и за какие провинности на нас всё это обрушилось?!

– Ну, ладно, будет вам, – удержала девушка Шимона от стремления поскандалить. – Пошли в дом, перекусим с дороги, а заодно и обсудим всё.

Она первая поднялась на крыльцо, переходящее в веранду, опоясывавшую дом по окружности, и открыла входную дверь на первый этаж. Прямо от дверей лестница в два пролёта поднималась на второй этаж, справа находилась большая гостиная, а слева – кухня и столовая. Именно туда прошла Илона и сразу же принялась готовить настоящий кофе, благо, что даже печка с горячим песком на кухне присутствовала.

Пока Илона возилась у плиты, мужчины уселись за круглый стол и огляделись. Столовая и кухня были экипированы довольно дорогой мебелью. А на стене висело большое полотно в золочёной раме с изображением бурного моря и небольшой двухмачтовой фелюки, борющейся с волнами и пробивающейся в порт по указаниям далёкого маяка.

– Это один из подлинников Айвазовского, – подала голос Илона, заметив, что гости заинтересовались картиной.

– Ого! – Ярослав даже щёлкнул пальцами. – Если в столовой развесили подлинник известного художника, то страшно подумать – что же можно увидеть на втором этаже!

– Увидите, – пообещала Илона. – Это дом моей тёти и пока безопасен.

– Насколько безопасен?

– Не знаю, – пожала плечами девушка. – Меня в доме у дяди уже искали. Наверное, те же заинтересованные лица. К счастью, этот дом перешёл к тёте по наследству и оформлен был ещё на девичью фамилию, так что «исполнительные органы», может быть, вообще сюда не заявятся.

– Вряд ли, – хмыкнул Ярослав. – Кстати, откуда ты узнала про то, что нас в гостинице окучивать будут?

– Что будут делать? – Илона подняла на него удивлённые глаза. – Очухивать?

– Не очухивать, а окучивать, – повторил Кузнецов. – Сразу видно декоративную горожанку, для которой деревня или кибуца – это где-то на Луне. Да, наверное, там растёт картошка, только зачем её окучивать, ведь она же на деревьях, будто апельсины. Так что ли?

Безобидная на первый взгляд насмешка Ярослава произвела на Илону непредвиденную реакцию. Девушка скуксилась и готова была разрыдаться, как несправедливо обиженный маленький ребёнок. Шимон сразу же пододвинул свой стул поближе и попытался успокоить хозяйку мирными рассудительными речами не мальчика, но мужа:

– Я же говорил, что на Кузнецова не стоит так реагировать. Он добрый, но не ведает сам, что творит. Право, он вовсе не хотел обидеть такую красивую девушку, тем более спасшую нас от расправы. В нас же стреляли! Просто и мы, и вы ещё угнетены тем, что на данной охоте оказались для кого-то дичью. Согласитесь, для человека неприятно всё время ощущать себя чьей-то добычей. К тому же, неизвестно за что нас ловят.

– Известно, – голос Илоны ещё чуть дрожал, но она сумела вовремя взять себя в руки. – Меня дядя всё-таки любит и если бы не он, то мне никогда бы не узнать о готовящемся на гостиницу набеге. Дядя даже примерное время сообщил.

– Фантастика! – Шимон ещё ближе пододвинулся к Илоне и постарался беззаботно положить руку на спинку её стула. Девушка остро глянула на «успокоителя», ничего не сказала, но отстранилась от спинки и облокотилась о стол.

– Да, я совсем забыла! – Илона резко поднялась и подошла к экстравагантному буфету карельской берёзы. – У нас же хороший коньяк имеется. Если хотите – в кофе, а я так вообще от рюмочки не откажусь.

Коньяк «Хеннеси» оказался кстати и ко времени. Все трое пропустили по рюмочке и не противились даже пропустить по второй. Только после этого спиртное начало действовать и свело на нет неуклюжесть Ярослава и обидчивость Илоны.

– Вот теперь настала пора перекусить. Никто не против? – осведомилась хозяйка. – Заодно я вам расскажу одну нашу семейную тайну. Совершу, так сказать, мистерию посвящения!

Мужчины были не против. Тогда девушка извлекла из холодильника три увесистых пакета лозаньи с сыром и отправила их в микроволновку. Пока еда разогревалась, Илона успела настругать блюдо салата из помидор, огурцов и болгарских перцев, приправить всё смесью из семи трав, чеснока, бамбука и поставить на стол.

Обед получился на славу. Тем более, что наша троица перед принятием пищи не отказалась пропустить ещё по одной рюмочке. Трапеза подействовала на всех, как заветный эликсир от тысячи болезней. Недаром когда-то сам генералиссимус Александр Васильевич Суворов сказал: «Я для армии – ничто! Армией управляет желудок. И лишь тот полководец выиграет сражение, у которого солдат сыт и уверен в себе».

– Ну, так. Вернёмся к нашим баранам, – начала свою исповедь Илона. – Я недаром приехала в Израиль, недаром работаю у дяди в институте, потому что являюсь прямым потомком Понтия Аквилы Пилата.

– Кого-кого?! – хором переспросили мужчины.

– Понтия Пилата. Вы не ослышались, – улыбнулась Илона. – Он был не только прокуратором Иерусалима, но также этнархом[42] плодородных земель. В частности на этих землях сейчас находится кибуц Калия, а в то время недалеко оттуда стоял город Кумран. Мой знаменитый предок встречался с Иисусом гораздо раньше, чем описывается в Евангелии. Сын Человеческий доподлинно знал свою долю, даже знал, кто и как будет причастен к его смерти. Недаром в Гефсиманском саду состоялось его моление о чаше: «Господи! Елико возможно, да минет меня чаша сия! Но да не будет воля моя, а только Твоя, Отец мой!».

– Да-да, этот момент многим известен, – поддакнул Шимон.

– Так вот, – продолжила девушка. – Иисус знал, что личность Понтия Пилата будет всегда присутствовать рядом. Не так станут вспоминать апостолов и дела их, сколько человека, умывшего руки свои после приговора к смерти, приведённого в действие. Более того, многие учёные сейчас выдвигают гипотезу, что Иисус был спасён от смерти на кресте тем же Понтием Пилатом.

– Что? Кем спасён? – Ярослав даже закашлялся от такого неожиданного заявления. – Ты соображаешь, что говоришь? Недавно один американец заявил, что Иисус Христос был женат на Марии Магдалине. Его и писателем-то назвать трудно потому что, не зная истории, он принялся описывать исторические факты, выдавая их за действительность.

– Ты Дэна Брауна вспомнил? – вмешался Шимон.

– Да, именно этого записанца и засланца в литературу с помощью того же ЦРУ, – подтвердил Ярослав. – Ведь в своём «Коде да Винчи» он утверждает, дескать, именно так и было. Более того, у Сына Божия имеются потомки!

– Ну и что? – попытался угомонить друга Шимон. – Собака лает – ветер носит. Дался тебе этот графоман, на то он и американец.

– Мне может быть, и наплевать было бы, кабы не прямое одурачивание населения планеты! Ведь многие философы ухватились за эту мысль и принялись муссировать в разных кругах и кулуарах. Но никто не обратил внимания на тот простой факт, что Дэн Браун называет пророка Даниила сыном царя Соломона!

«Он человекоубийца бе искони, и во истине не стоит, яко несть истины в нем: егда глаголет лжу, от своих глаголет: яко ложь есть и отец лжи».[43]

– Ого! Ты Евангелие цитируешь, – восхитилась Илона.

– Приходится, – буркнул Ярослав, остывая. – Потому что словоблудник Дэн Браун открыл своеобразный ящик Пандоры и про Христа теперь все сочиняют – кто во что горазд.

– Ага, камешек в мой огород, – уточнила девушка. – Но не забывай, что я всё-таки потомок прокуратора Иудеи. Значит, могу владеть реальной информацией о своём предке. Понтий Аквила Пилат послал на Голгофу одного из лучших своих копьеносцев Лонгина. Зачем? Затем, что тот убил Сына Божия, не убивая. То есть нанёс умелый укол копья, но не в левый, а в правый бок. И после этого объявил, что распятый мёртв. Поэтому избавил Христа от перелома обеих ног. В это же время Иосиф Аримафейский явился к прокуратору с просьбой отдать ему тело Иисуса. Понтий Пилат не возражал. Тогда Иосиф Аримафейский и Никодим отправляются на Голгофу, чтобы снять с креста тело. С ними была ещё Мария и любимый ученик Иисуса Иоанн, у которых имелись какие-то снадобья для умащения мёртвого тела.

Но вполне можно предположить, что снадобья им вручил всё тот же прокуратор и не для умащения мёртвого, а для приведения в чувство ещё не умершего Иисуса Христа.

– Бред, – убеждённо возразил Ярослав. – Зачем Понтию Пилату понадобилось инсценировать смерть Иисуса? И стоило ли прибегать к таким сложностям?

– Я и сама сначала сомневалась, но чем дальше вникаю в хозяйственную и политическую жизнь Израиля две тысячи лет назад, тем больше возникает вопросов, на которые ответы найти достаточно трудно. К тому же, несколько документов, которые мне удалось вынести из института, оказались действительно бесценными.

– А в лаборатории института мы проводить исследования уже не могли? – снова вклинился Шимон. – Ведь если бы Илона не исчезла в неизвестном направлении, то возможно никаких посторонних не пожаловало бы.

– Наивно рассуждаешь, – усмехнулась девушка. – Информацией о незапланированном визите в лабораторию со мной поделился дядя. Если бы не он, то никаких манускриптов вынести не удалось бы. В институте вы попали в руки Нахимана Авигада, эксперта и консультанта Папской библейской комиссии. Это человек хитрый и жестокий во всех отношениях, имеющий неограниченную власть под кураторством Ватикана. Не знаю, как вам удалось вырваться из его лап, но случай в гостинице, наверное, убедил вас, что с ними шутки плохи.

Когда Илона поделилась с друзьями любопытной информацией, то парни непроизвольно переглянулись. Они ещё не успели подробно рассказать девушке о институтской заварушке и о похищенных ими ещё нескольких документах. В это время Илона встала из-за стола, отправилась в гостиную и вскоре вернулась с папкой, открыв которую принялась перебирать исписанные листы.

– Я вам покажу сейчас один перевод манускрипта, который мне удалось вынести. Слушайте внимательно:

«Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадёжен для Царствия Божия. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царствие Небесное человекам, ибо сами не входите и хотящих войти не допускаете. Царство Отца Небесного уже достижимо для тех, кто хочет найти туда дорогу, ибо там нет времени и нет суеты. Когда вы сделаете двоих одним, и когда вы сделаете внутреннюю сторону, как внешнюю сторону, и внешнюю сторону как внутреннюю сторону, и верхнюю сторону как нижнюю сторону, и когда вы сделаете мужчину и женщину одним… – тогда вы войдёте в Царствие Отца Моего».

Девушка взглянула на слушателей и продолжила:

– Текст манускрипта написан Иисусом Христом и какими-то путями оказался у Понтия Пилата. Представляете, Иисус говорил, что Царствие Божие есть, что в него можно войти в любое время. Это не будущий тысячелетний закон для человечества. Просто он объясняет, что вход в Царствие Божие внутри нас. Но как попасть внутрь себя? Хотя фраза «познай себя – познаешь Бога», давно стала шаблоном. Но когда-то Платон говорил, что для достижения Царства Божия всё равно необходимо умереть. А умереть – значит быть посвящённым. Тогда перед глазами возникает не городское святилище, а огромный храм всех богов, именуемый миром. И ещё. Евангелист Лука говорил: «…не придёт Царствие Божие приметным образом, и не скажут: „вот, оно здесь“, или „вот, там“. Ибо вот Царствие Божие внутрь вас есть».[44]

Но опять же отмечаю: прокуратор владел полной информацией о заповедях Иисуса. Более того, не сомневаюсь, что даже перед распятием Пилат спрашивал у будущей жертвы о дороге в запредельное Зазеркалье.

– Хорошо, допустим, что так всё и было. Только зачем прокуратору Царство Небесное, если сам он в Бога не верил?

– Ну, ты даёшь, Шимон, – хмыкнул Ярослав. – Понтий Пилат сам тебе признался в неверии? Или тебе озарение было, как настоящему еврейскому пророку? Заметь, наихудший пророк состоит в незнании Божественного.[45]

– Думаю, всё было гораздо проще, – задумчиво произнесла Илона. – Моему предку стало известно, что тот, кто посетит Шамбалу, будет одарён неимоверной силой и, вернувшись, сможет покорить весь мир. Это далеко не делёж отнятых денег, как рисуют почти все современные писарчуки, а то самое единство мира под властью нескольких человек, к которому стремились фашистская Германия, СССР, Англия, Франция, Америка и даже Куба.

Об этом можно долго и безрезультатно дискутировать, но нам сейчас не время. Надо решать: как поступать дальше? Что скажешь, Ярослав?

– Вообще-то первым делом надо забрать нашу капсулу с документами из ячейки в «Америкен Корпорэйшн» и уносить ноги из Израиля.

– С какими документами? – насторожилась Илона.

– Мы с Шимоном разыграли в институте великолепную трагикомедию. Я вызвал огонь на себя, а Шимон в это время стащил несколько пергаментов и по примеру начальницы вынес их из института. Затем заказал ячейку в американском банке и положил туда капсулу с документами, так сказать, на сохранение.

– Ну, молодцы, ну, удружили! – девушка даже картинно взялась обеими руками за голову. – Теперь нам из страны точно не выбраться. Манускрипты, вынесенные мной, в учётном реестре не значатся. Как говорится, ловкость рук и никакого мошенничества. А те документы, что украли вы, будут искать! К тому же, не только в банки, но в аэровокзалы и в порты уже сообщены наши приметы. Соображаете? Умудрились! Спасибо, мальчики!

– Послушай, Илона, может, всё не так страшно, как рисуешь ты? – подал голос Шимон.

– Не страшно, как же! – крылья носа у хозяйки трепетали, как у скаковой лошади, сошедшей с дистанции. – Маген Броски, директор Храма Книги в Иерусалиме, где выставлены все имеющиеся рукописи Мёртвого моря, в своё время приложил массу усилий, чтобы запретить вывоз из страны любых исторически ценных документов и предметов. В 1970 году состоялась конференция ЮНЕСКО, целью которой было предотвращение нелегальной торговли древностями. А в 1995 году под эгидой UNIDROIT, международного юридического агентства была создана координация национальных достояний и разработана конвенция на основе конференции ЮНЕСКО за 1970 год. Эта конвенция посвящена возвращению украденных предметов, даже если эти предметы кем-то были законно приобретены ранее. Я автоматически попадаю с вами под юрисдикцию преступника, похитившего народное достояние. Таких повсеместно разыскивает Интерпол и удаляет в места, в противовес которым советские лагеря Магадана покажутся волшебным раем.

– Вот это номер, – Ярослав даже встряхнул головой, как собака после купания. – Что же делать?!

– Подожди, приятель, – снова подал голос Шимон. – Знаешь, на нашей исторической родине ещё не умерла пословица, что из всякого безвыходного положения имеется не меньше двух выходов.

– Ну и что?

– А то, – Шимон сделал театральную паузу. – В Хайфе живёт один из моих родственников. Зовут его Меделак. Он профессор на кафедре востоковедения в тамошнем университете. Именно с его подачи мои родители перекочевали сюда. Именно он обещал нашей семье всяческую поддержку и помощь. Но с просьбой о помощи я к нему ещё не обращался.

– Нет вопросов. Собираемся и едем!

– А как же я? – капризно надула губки Илона. – Про меня вы сразу же забыли?

– По-моему, мы давно уже – одна команда. Так что реверансы и восхитительные «па» в мармезонском балете не принимаются, – отрезал Ярослав. – А для тех, кто не понял, доподлинно сообщаю: мы с Шимоном никогда своих не бросаем. Вопросы есть? Вопросов нет.

– Но мне же собраться надо!

– Вон, возьми Шимона. Он старый еврейский фетишист и живо соберёт тебе все лифчики и трусики, а меховые прокладки с крылышками мы по дороге купим.

– Знаете, господин Кузнецов, вы пока не в своём доме находитесь, – фыркнула девушка и картинно снова перешла на «вы». – Это всё-таки моя территория. Так что прошу не хамить!

– Виноват! Исправлюсь! Ещё раз и больше не буду!

– Хватит вам, – буркнул Шимон, до сих пор молча наблюдавший за словоблудной полемикой. Мне вспомнилось высказывание одного из таких же американских записанцев: «Вся история – это миф, созданный для того, чтобы придать смысл тем немногим фактам, о которых нам известно; прошлое представляет собою гипотезу, служащую для того, чтобы объяснить и оправдать настоящее». А наша история продолжается. И она будет именно такой, какой мы её напишем.

– Согласен, – кивнул Ярослав. – Только, ребята, нам надо сматываться отсюда на автобусе, потому что на «джипе» Илоны проедем только до первого полицейского и не сумеем даже выехать из города.

Глава 8

Геминий шёл за патрицием, проклиная его постоянство. Дело в том, что маленький Понтий любил гулять по Везувию. Такие прогулки длились довольно-таки долго, только за хозяином следовать было необходимо. Геминий, давно уже получивший вольную, продолжал всё-таки оставаться с малышом. Мало ли куда ребёнка потянет?

Тем более хождение в горных районах по окаменевшим сгусткам лавы не обещало ничего хорошего. А мальчику нравились такие прогулки. Мать с младенчества наделила его страстью к путешествиям, и с этим приходилось соглашаться. За мальчиком с детства присматривали многочисленные рабы и няньки, но он редко обращал внимание на их заботы.

Изодранная в тамариске туника выглядела на нём не очень-то, но попрекать одеждой было вроде бы не с руки. Вдруг малыш схватил с земли попавшуюся под ноги палку и повернулся к слуге.

– Защищайся, смерд! – свирепо закричал мальчик.

– Что ты, Понтий? Что ты? – миролюбиво осадил его Геминий. – Понтию Аквиле не след бросаться ни на кого, даже на слугу. Переступив через это искушение, ты начнёшь взрослеть, а ведь именно этого ты хочешь, разве не так?

Мальчик ещё некоторое время нерешительно подержал в вытянутой руке палку, потом, всё-таки швырнув уже ненужное оружие в сторону, остался стоять лицом к лицу с выдуманным противником, вероятно, желая вставить шпильку в воспитательское лекторство слуги.

– Геминий, ты не успел ещё получить разрешение на свободу, а уже я слышу твои поучения, – брюзгливо напомнил мальчик. – Ты пока в своём уме, или мне подыскать другого слугу?

– Прости, хозяин, я хотел как лучше, – потупился слуга.

– Да ладно тебе, – малыш отвернулся и последовал своим заветным, известным только ему, путём по крутому каменистому склону Везувия.

Ближе к вершине каменистый склон ничем не был привлекателен на взгляд стороннего обывателя, но Понтий Пилат любил эти дикие места не из-за природной сглаженности, а из-за такой вот неразберихи, дикости и неповторимого природного безмолвия.

Ему с малых лет нравилось бродить по окаменевшей лаве, не обращая внимания на попадавшиеся под ноги увесистые камни, которые иногда даже приходилось обходить стороной. Много ниже по склону цвели розмарины, олеандры, мирты и горная дорога спускалась к Помпеям. Но там нигде нельзя было отыскать такой первозданной дикости и хаоса, какая являлась украшением вершины неприручённого вулкана.

А древние Помпеи не представляли собой ничего интересного. Этот город разлёгся у подножия великой горы, как манящая, ленивая, притягательная женщина. Но ребёнка мучило равнодушие к зелёным зарослям и заодно к городу. А вот здесь, возле самой вершины, мальчику становилось благодатно, и после таких прогулок он на долгое время утихал и даже не капризничал. Тем более, что никого из людей на вершине Везувия нельзя было встретить, никто не мог помешать уединённым прогулкам.

Слуга не спешил отстать от хозяина, только в походке его прыти явно не прибавилось. Взрослому ничуть не нравилось бить ноги о попадающиеся на пути камни и путешествовать за мальчонкой по горам, тем более что Везувий постоянно ворчал. Кто может сказать определённо: имеются ли во внутренностях горы какие-либо намеренья. А если сонное жерло вулкана выплюнет густой кусок раскалённой лавы, кто тогда сможет прибежать из города на помощь одиноким путешественникам?

Понтий Аквила обожал приезжать в Помпеи и часто обращался с этой просьбой к матери, хотя Геминий больше любил Рим и с удовольствием никуда не уезжал бы оттуда. Тем более что он с недавнего времени был полноправным гражданином Рима, то есть, настоящим римлянином.

Всё случилось по вине мальчика. Надо сказать, с детства Понтий Аквила всегда стремился к самостоятельности, иногда даже в ущерб своему благополучию, а слуга прилепился к нему по воле случая. Мальчик довольно рано и трезво оценил доброе к себе отношение, поэтому упросил мать подарить рабу вольную.

Это жизненное приключение не оставило Геминия неблагодарным, и, будучи уже вольным римлянином, он остался верным слугой при мальчике. А как же иначе?

Мать Понтия, Эмилия Тальпа, не оставляла слугу вниманием ни на секунду. Он тоже нравился женщине, как и её сыну. Хотя в некотором отношении даже больше, чем нравился. А отец?

Родитель малыша, Публий Понтий Аквила действительно был настоящим отцом ребёнка, но в их семье не выглядел никем. Вернее выглядел нескладным, всегда неуместным и надоедающим даже ребёнку. Вероятно, Публий Аквила привык всегда получать пинки от окружающих за путанье под ногами, и он в какой-то момент безропотно с этим смирился. Случается в жизни и такое.

Геминий, заменяя отца, старался научить и привить мальчику настоящее мужское воспитание. Понтию это нравилось. Тем более что ребёнок с малолетства приучался и приучился к оружейному и кулачному бою. Мальчик виртуозно овладел мечом, к тому же пользовался своим умением одинаково обеими руками.

Единственно кто его в этом опережал – друг детства Кассий Херея…

Этот мальчик был не только другом детства, а постоянным конкурентом. Кассий тоже относился к патрицианскому, но слишком бедному роду. И всё же он старался перещеголять друга хотя бы в гимнастических упражнениях. Именно на это Херея делал ставку и верил в удачу.

Но Понтий Аквила никогда не мнил для себя другой карьеры, кроме военной. И Геминий постоянно приучал будущего воина к схватке, заставляя мальчика почти в каждой схватке мечи держать сразу в обеих руках. Слуга с давних лет прекрасно владел оружием и кулачным боем. Но судьба распорядилась, – так уж случается, – стал римским рабом. И хотя он до недавнего времени фактически был рабом, но рядом с Понтием Пилатом таковым себя никогда не чувствовал.

Случается так иногда с той же судьбой, которой вдруг надоедает плеваться ядом и она уже старается вовсю и перед всеми смертными показать, что она не только недобра, скучна и выглядит заплесневелым сухарём, но способна на другие съедобные судьбоносные вольности. Так однажды и случилось: Геминий по просьбе Аквилы получил вольную. Тем более что матери вдруг очень понравилось предложение сына.

Она всегда, будучи настоящим полководцем семьи, принимала быстрые решения, и, являясь к тому же женщиной слишком римского поведения, привадила бывшего раба к себе. То ли ей надоедливо было общаться с сыном, то ли что-то другое. Но вследствие этого материнского хотения Понтий Аквила получил нового отца, то есть воспитателя.

Признаться, мамашка не давала им спуску и постоянно шокировала своими недомоганьями. Вот и сегодня, притворяясь очень больной, она с утра позвала в свою комнату малыша и чуть ли не целый час выспрашивала, – любит ли он её. А, если любит, то насколько сильно? И во имя любви сможет ли дитятко подарить возлюбленной мамочке сыновний поцелуй?

После того, как мальчику удалось отделаться от неврастенической мамочки, она оседлала Геминия. Хотя приезд её мужа был не за горами, тому пришлось несколько часов провести на дамской половине. Тем не менее, мужчинам вскорости удалось благополучно удрать из дому, их ждал Везувий.

Камни не жаловали путников прохождением, а выбирать, кстати, пока не приходилось. И всё-таки слуге во время вспомнилась важная причина, из-за которой можно было почти беспредметно покинуть путешествия по неизвестным ещё прогулочным тропам. К тому же, Понтию Пилату не следует забывать о своих обязанностях, а заодно отложить на другой раз долгие вулканические похождения.

– Хозяин, – так Геминий привык обращаться к мальчику. – Хозяин, ты совершенно забыл, что нам сегодня обязательно надо посетить Клавдию Прокулу. Ты обещал быть, а мужское слово значит многое.

Мальчик остановился, обдумывая услышанное предупреждение. Надо сказать, что в Помпеи он возвращался не только по разрешениям желанных родителей, просто среди местных девиц ему вдруг удалось познакомиться с Клавдией Прокулой, и после этого малец, несмотря на возраст, потерял голову. Воспоминания о первой Даме Сердца никогда не оставляли мальчика даже в столичном далеке, и приносили с собой на берега Тибра запах дикого пахучего миндаля, растущего по склонам Везувия. Любовь, в каком бы возрасте она не пожаловала, всегда питается горечью. Не обязательно миндаля, но горечью. Иного запаха у первой любви никогда не бывает.

– Что ты хочешь сказать? – поднял глаза Понтий Аквила.

Вопрос мальчика был слишком прямолинеен, Геминий даже не сообразил что ответить, хотя отвечать надо было. И лучше напомнить хозяину о той, может быть, уже забытой девочке, чем допустить не выполнение обещания.

– Я полагаю, все твои заботы довольно разрешимы, – осторожно начал Геминий. – Не стоит им уделять мало внимания. Хотя также не стоит забывать своих обещаний. Я прав?

– Возможно, – кивнул Понтий Пилат.

Потом постоял немного в нерешительном раздумье, будто оказавшись перед неразрешимой дилеммой, и в упор взглянул на спутника:

– Мне очень кажется, Геминий, что в имение Клавдии ты зовёшь меня только из-за своих личных интересов.

– То есть как? – изобразил слуга искреннее удивление. – Какой интерес может вызвать у меня предмет твоей любви? Скорее, я забочусь о том, чтобы патриций никогда не забывал своих обещаний.

– Не только я, – ядовито хмыкнул мальчик. – Даже мои безобразные родители заметили твоё космическое внимание к Дориде – служанке Клавдии. В особенности моя мать. Ведь так? Кому же из нас необходимо посещение таких гостей? Или ты совершенно забыл о странном внимании, которое оказывает тебе прекрасная хозяйка нашего дома, моя мать?

Геминий, обличённый как мелкий воришка на месте преступления стоял, не зная, что и сказать. На воре, говорят, шапка горит, а у него что? Слуга машинально потрогал свою причёску – не загорелось ли? – чем вызвал улыбку Понтия Пилата.

– Прости, хозяин, – виновато и на сей раз, действительно искренне стал отпираться слуга. – Прости я недостоин оказывать никому космического внимания и обращать внимание Космоса на себя, поскольку это достояние богов или полубогов, но никак не обычного воина.

– Что ты знаешь о Космосе? – в глазах мальчика загорелись огоньки любопытства. – Много раз я слышал уже, что наша жизнь и умение жить приходят оттуда. Это правда? Что действительно известно тебе?

– Не много, – мотнул головой Геминий. – Я с детства познавал науку о Вселенной, поскольку мои родители были пифагорейцами, это единственная, хотя и неугасимая память о них. И ещё я усвоил важную вещь, что Космос представляет собой извечную борьбу богов за власть внутри себя. А весь окружающий мир – нескончаемое соперничанье характеров. Но та же борьба проходит и в сознании человека. Значит, чтобы понять этот мир, чтобы научится разбираться в людях, не достаточно овладеть мастерством боя. Гораздо значительнее будет, если, ещё не сражаясь, будешь определять силу противника и умение побеждать. Тогда никакой бой будет не страшен.

– А скажи, любезный, только не лги. Чем тебя обольстила служанка? – мальчик постарался свести разговор на более понятную для него тему. – И успокойся, матери я ничего не расскажу. Никогда нельзя доверять и доверяться женщине. Если будешь разбираться не только в мужском разуме, то любая битва тебе покажется пустяком. Помни это. Но тебя, видимо, чем-то прельстила обаятельная Дорида? Мне важно узнать, какие способы применяют женщины, чтобы пленить мужчину?

Бывшему рабу, прямо скажем, нечего было ответить на прямой вопрос, а, тем более, на вполне мудрые и совсем не детские наставления мальчика, которые тот преподнёс в пику о советах познавания внутренней Вселенной. Геминий постарался все набегающие беспощадными волнами жизненные проблемы оставить без внимания. Хотя бы на время. Но всё-таки не оставил вопрос, заданный мальчиком, без ответа.

– Видишь ли, хозяин, – осторожно начал слуга. – Ты довольно наблюдательный, чего воистину не хватает многим другим, но толком понять жизнь нельзя, даже наблюдая её со стороны. Чем тебе не понравилась Дорида? Или женщина в твоём понимании – вещь применимая и значимая только ради твоей собственной амбиции, ради её беспрекословного послушания, ради опять твоих же зачастую глупых прихотей? А ведь только женщины могут понять на земле, что такое любовь, тем более любовь Свыше.

– Надо же! Но откуда Свыше? – усмехнулся Понтий Аквила. – Свыше Божьего разума ничего нет, и не было. А именно Божий разум дарован человеку от рождения. Никто из людей не достоин называть себя Сыном Божьим, если он сам в этом не уверен и не верует в свой разум, данный ему Отцом Небесным. И теперь, скажи мне, что же такое Свыше?

Вопрос остался без ответа, потому что землю потрясло содрогание вулканических внутренностей, и обоих мужчин природа бросила на землю. Вулкан готовился ожить, и напоминал о себе. Этого и боялся Геминий, когда приходилось сопровождать Понтия Пилата в прогулках по Везувию.

– Хозяин, не пора ли уходить? – голос слуги явно дрожал и не похож был на уверенные догмы, высказываемые только что уверенным в себе человеком. – Не гневи богов, хозяин, а то нам никогда не простят таких прогулок. Человек, даже если он и Сын Божий, должен, просто обязан не гневить создавшего его и давшего ему увидеть свет.

– Думаешь, нам необходимо непременно уйти? – весело рассмеялся мальчик. – Ну, что ж, пойдём, если не шутишь. А все-таки, неужели для тебя женщины нелишни?

Ответом послужил очередной подземный толчок, поэтому нашим путешественникам пришлось поневоле повернуть назад и более поспешно, чем хотелось бы. Но по дороге слуга, не утерпев, высказал застрявшее в глотке, не дававшее покоя соображение:

– Без женщин боги ничего бы не значили!

– Так уж? – опять рассмеялся Понтий.

Казалось, подземные толчки Везувия не оказывают на него никакого давления и привлекают разве что, как постороннее, неизведанное, нездешнее. Пусть что-то должно случиться, но только не здесь, не рядом. А если вдруг из-под земли выплеснет где-нибудь фонтан неприхотливой лавы, то всё равно не здесь. И бояться, вообще-то нечего, но переполошившегося слугу до конца расстраивать не стоит.

Тот особо не паниковал, но считал нужным и необходимым убраться от жерла вулкана как можно дальше.

– Право слово, – Геминий попытался вернуться к перемыванию женских косточек. – Достаточно внимательно обратиться к истории, сразу всё станет ясно. Хозяин, вспомни хотя бы Клеопатру или Елену, ставшую единой причиной разрушения Трои! Таких всеобъемлющих примеров забывать никак не стоит. Иначе все твои достижения в оружейном искусстве будут никчёмными. Даже Александр Великий больше внимания уделял пополнению знания у того же Аристотеля, чем воинским упражнениям.

– Да с ним-то всё ясно, – усмехнулся малыш. – Хоть он и завоевал полмира, но, к сожалению, был под башмаком у Таис Афинской. Мудрецы говорят, что огнём пробуют золото, золотом – женщину, а женщиной – только мужчину. Или я что-то путаю?

– Вроде бы ничего не путаешь, – слуге явно понравилось воспоминание мудрецов. – Но ты сам же только что сделал вывод о роли женщины в нашем грешном мире. В основном, везде играет роль женское начало. Из ничего не может появиться нечто. Душа приходит в мир из воздуха, воды и огня, но человек появляется через тело женщины, а, значит, от влияния земли. Величайшее соприкосновение очень тонких богами данных вещей, которые когда-то вернутся туда же, но именно в этом проглядывается неумолимость природы. Исторические законы нужны, чтобы познать их и покориться им. Неужели мы пойдём против течения истории?

– Согласен, – кивнул Понтий. – Только никакая женщина не сможет отвлечь меня от воинского искусства! Бросать под ноги женщине свою судьбу – будет просто безумством. И человек никогда не станет человеком, если постоянно будет оглядываться на мнение женщин. Покажи, что ты умеешь, что знаешь, и любая почтит за честь даже просто пообщаться с тобой, не говоря уж о каком-то определённом внимании.

– Хозяин, мне нравятся твои мысли, – ехидно ухмыльнулся Геминий. – Но посещение Клавдии, мне кажется, не окажется лишним ни для твоих воинских успехов, ни для грандиозных побед на полях великих сражений. Я могу даже оставить тебя одного, если ревнуешь.

– Геминий, не пользуйся словоблудием, – нахмурился юноша. – Ты же знаешь, мы пойдём в гости. И смею уверить, как я тебе уже сообщил, моя мать Эмилия, ничего не узнает о наших приключениях, если, конечно, сам не проболтаешься. Между прочим, ты на это способен, но я не буду мстить за твоё притворное ораторство.

Геминий при этих словах благодарно склонился перед хозяином, но тот не обратил на это внимания. Его отвлекли начинающие попадаться на пути колючие кустарники. Ближе к вершине Везувий был довольно-таки скальным, непроходимым. Поэтому там практически никто не бывал. Да и незачем: полюбоваться на ещё не оживший кратер охотников не находилось, вот разве что молодой патриций со своим слугой.

Чуть ниже, больше половины горы опоясывал дикий рододендрон и тамариск, в зарослях которого благодатно паслись дикие кролики. Кустарники были довольно-таки колючими зарослями, а среди колючек ни лисе, тем более волку или шакалу, не пробраться. И кролики безопасно жили под покровительством природы, ничуть не опасаясь за свою шкуру.

Именно такая животина привлекла внимание юного путешественника, но его слуге не хотелось бы заниматься охотой в сей секунд, потому как совсем ещё недавно вулкан ворчал на гуляющих по склону, как будто делал одно из последних предупреждений, прежде, чем разразиться свирепыми огнедышащими потоками гнева.

В это время новый вулканический толчок достиг того места, где пробирались путешественники. И толчок оказался намного сильнее, чем предыдущие. Это было так неожиданно, что Геминий не удержался на ногах, споткнулся, проехал на животе по каменистой тропке и угодил в такую же каменистую канаву, где плескалась и пузырилась вулканическая грязь.

Видимо, в этом месте потоки клокочущей под землёй лавы довольно близко пробились к поверхности. Мальчик удержался на ногах, но, сделав несколько шагов, наткнулся вдруг на невидимую стенку, неизвестно откуда возникшую прямо поперёк тропинки. Понтий Аквила непроизвольно вытянул руки вперёд, чтобы не удариться лицом и ощутил под ладонями упругую твёрдую воздушную стену, остававшуюся такой же прозрачной, светлой и чистой, как весь остальной горный воздух.

Из придорожных кустов в нескольких шагах от невидимой стены показалась женская фигура, опирающаяся правой рукой на длинный дорожный посох, увенчанным на конце маленьким чёрным, но впечатляющим крестом. Это было так неожиданно, что Понтий Пилат открыл рот от удивления, не в силах ни пошевелиться, ни крикнуть о помощи.

Только какая могла быть оказана помощь и кем? Слуга, скатившийся в канаву и до сих пор ещё барахтающийся где-то там, не услышал бы ничего. Мальчик попытался взять себя в руки и проанализировать случившееся. Это у него иногда получалось.

Одета женщина была в длинный мафорий[46] с головным покрывалом из тонкой материи голубого цвета. В левой руке удивительная странница держала большой лоскут материи, похожей на ослепительно белый шёлк. Она остановилась посреди тропки в нескольких шагах от отгороженного прозрачной стеной мальчика. Потом взглянула на него долгим неподвижным взглядом ярких серых глаз.

У Понтия Пилата по спине пробежали неприятные мурашки, потому что никогда ранее он не видел такого выразительного взгляда, и ни одна из женщин не позволяла себе так бесцеремонно разглядывать патриция. Может, эта странница просто пользовалась тем, что слуга мальчика свалился в канаву?

Вдруг женщина вытянула вперёд левую руку с зажатым в ней лоскутком белого шёлка.

– Вот сударит с Его головы, – глухо произнесла странница. – Зачем ты принял на себя Его кровь, Понтий Аквила? Этот грех известен и в прошлом, и в будущем мире. Он равен Иудиному. Зачем тебе нужна кровь Его, ведь Он не сделал тебе ничего плохого? Не казни Иисуса, если не хочешь казнить себя. В Лхасе и в Аркаиме ваше спасение.

Мальчик явственно увидел, что на белой материи, зажатой в руке женщины, видны тёмные пятна крови. Даже не тёмные, а ещё только недавно успевшие засохнуть. Лоскут развернулся, как вымпел кентурии, в руке женщины, качнулся под невидимым выдохом горного воздуха, и пятна крови ещё раз полыхнули будоражащим цветом, словно символ, венчающий принесённую жертву.

– Геминий! – испуганно закричал Понтий. – Геминий! Немедленно ко мне! Где ты пропал, собака!

Тот уже выбрался из канавы и был почти рядом. Мальчик обеими руками схватил слугу за рукав, даже попытался почему-то спрятаться за спину мужчины, хотя, сколько Геминий ни оглядывался, а вокруг никого так и не заметил. Может быть, подземный толчок так повлиял на мальчика?

– Ты видел?! Ты видел?! – мальчик смог только указать рукой, где только что была женщина.

– Хозяин, да тебе никак привиделось что? – пожал плечами слуга. – На Везувии такое случается. Велика ли напасть? Я давно говорил, нечего нам бродить, где не ступала нога человека. Вот что может получиться, когда идти в поводу у своеволия.

Дорога дальше оказалась свободной и никаких очередных приключений не обещала. Поэтому пережитое приключение Понтию Пилату очень скоро показалось просто нелепым видением, прилетевшим откуда-нибудь из прошлого. Из прошлого?

Понтий обратил внимание на откровенное равнодушие слуги к окружающей природе, к привидевшейся ему женщине и просто вздохнул, но возражать не стал. Оба они скоро выбрались к довольно ровной дороге, где никакая дичина старалась просто не показываться, не говоря уже о кроликах. Между прочим, даже возмущённые вулканические толчки здесь были не слышны, хотя путешественники отошли ещё совсем недалеко от странного места. Разговор между спутниками пока прекратился, вернее, тишина просто отвоевала себе законное уважение и почитание. Свалившееся молчание можно было понять: оказалось, им обоим есть над чем подумать. Тем более, обоих впереди ожидало любопытное свидание. Вернее, два свидания.

– Надо же, к нам вернулся Понтий Аквила Пилат! – наигранно воскликнул Кассий Херея. – Я думал, ты навсегда покинул Рим, после того, как я победил тебя в честном бою.

– Я же не первый раз езжу в Помпеи, мой друг, – удивился Пилат. – Тем более что у меня там давно уже живёт невеста. – Родители её захотели породниться с нашим семейством, и жрецы высчитали благоприятные для свадьбы календы и ноны. Девять свидетелей уже есть, а наперсником я хотел взять тебя. Или ты не согласен Кассий?

Тот от свалившихся на него новостей открыл рот, но быстро справился.

– Ты хочешь жениться, Понтий? – решил уточнить Кассий. – А как же воинская повинность? Ведь у воина не должно быть семьи. Да и сам-то ты все уши мне прожужжал о важном изучении воинской науки, дисциплины и тактики. Где же всё это? Неужели я вижу совсем другого человека? И как же теперь быть с карьерой воина?

– Меня карьера не очень интересует, – делано пожал плечами Понтий. – Лучше заниматься государственными делами, чем воевать. Согласись, что махать мечом может научиться каждый, а вот чтобы к твоим речам прислушались в сенате – это дано далеко не каждому.

– В сенате?! – откровенно удивился Херея. – Ты здесь не прав, Понтий Аквила Пилат. Существует закон, который гласит, что занять государственную должность никто не может прежде, чем не совершит десять годичных переходов. Или ты не знаешь известных законов?

– Но ведь законы существуют только для черни. Или ты не знаешь известных законов? – передразнил друга Понтий Пилат. – Моего деда тоже звали Понтий Аквила, и он один раз выкинул такое, что удивил весь Рим. Дед просто не встал, когда Цезарь вошёл в сенат.

– Я об этом не слышал, – признался Кассий. – И что же тогда произошло? Вероятно, твоему деду отрубили голову?

– Ты не угадал, – улыбнулся Понтий. – Конечно же, Цезарь подошёл к моему деду и спросил:

– Не вернуться ли тебе восвояси, Аквила?

– Рад бы, но не знаю, где они, эти свояси, – парировал дед.

Тут же Цезарю, как водится, начали нашёптывать, что неплохо бы казнить дерзновенного, мол, другим неповадно будет.

– Не советуйте мне делать глупости! – ответил владыка. – Цезарь не карает храбрецов!

Кассий Херея немного помолчал, потом задумчиво произнёс:

– Не всегда следует потакать своим желаниям. Если боги спасли твоего деда, то могут наказать тебя. Поэтому не стоит предавать воинское искусство забвению, ведь не для этого ты посвятил ему все свои юношеские годы?

– Ты, мой друг, – мягко парировал юноша. – Ты не знаешь одной простой вещи. Как-то раз в Помпеях мне на берегу попалась чайка, сидящая прямо на камне. Я осторожно подошёл к ней, протянул руку, чтобы погладить, а она в это время пробила насквозь клювом мою ладонь.

Понтий Пилат протянул правую руку ладонью вверх и Кассий увидел крупный рубец. Друзья часто занимались воинскими науками и кулачным боем, но раньше на ладони никаких шрамов не было.

– Так вот, – продолжил Пилат. – Образ чайки принимает только богиня Левкотея. Она не столь могущественна, как Минерва, но быть под крылом богини, согласись, подарок судьбы. И этот подарок ожидает нас сегодня вечером. В моём доме ночью состоится праздник. Я должен участвовать в жертвоприношениях. Не откажешься ли ты помочь мне?

– Я никогда не могу не помочь другу, – воскликнул с пафосом Кассий. – До сих пор я никогда не предавал тебя. Не предам и на этот раз.

– Тогда я вечером жду тебя у праздничного портала, – удовлетворённо кивнул Пилат.

Перед наступление полночи ко дворцу, где должно состояться жертвоприношение богам, стекались патриции, жрецы и приглашённые вольнонаёмные. Возле одной из колонн тивалейского[47] мрамора стоял Понтий Пилат в белой мужской тоге. Хотя юноша еще не прошёл школу мужества и мистерию посвящения, но по праву патриция носил мужскую тогу для взрослых.

Он стоял сейчас, ни о чём не думая, просто ожидал прихода друга. Тот не заставил себя долго ждать: ведь жертвоприношения для грядущей свадьбы бывают не каждый день, тем более на них приглашают немногих.

– Вот и я. Надеюсь, не поздно? – вынырнул из темноты Кассий. – Скажи, как я выгляжу?

Пилат окинул с головы до ног внимательным взглядом своего друга, заметил и прикоснулся к массивной золотой брошке на правом плече Херея и поощрительно кивнул.

– Нет, ты не опоздал. Выглядишь прилично. Нам пора, – Понтий Аквила приглашающею рукой показал на вход.

Во дворце их ждало живописное общество, разложившееся на коврах за трапезными столами, уставленными виноградом, грушами и кувшинами с Фалернским вином. Слуги уже разносили по столам тушёных в ореховом масле индеек, запечённых с имбирем куропаток, прожаренных целиком белуг с подливкой из каперсов и другие солидные кушанья.

Пиршество должно было пройти на высоком уровне, тем более, что у Пилата, впрочем, как и у Херея, это был первый выход в свет. Понтий Аквила получил разрешение заключить обручальный союз со своей избранницей, что ему сейчас было на руку, а Кассий Херея ещё ни разу не был приглашён на пиршества взрослых, поскольку родители его по роду причислялись к более низшему сословию.

Это мальчика болезненно обижало, но против принятых правил и законов, вынесенных Советом Сената, возражать бесполезно. В каждой стране люди живут только по законам, придуманных власть имущими.

Оба мальчика, обычно гуляя по берегам Тибра после занятий в гимасиях, не раз фантазировали изобрести и узаконить что-то более жизненное, как им казалось. Но детские фантазии всегда умирают еще, не родившись, а всё общество живёт по навязанным ему законам.

Кассий с Понтием Аквилой, не задерживаясь среди остальных римлян, прошли в один из боковых портиков, где среди подруг их ожидала Клавдия Прокула, наречённая невеста несложившегося военачальника. Девушка сидела в окружении подруг и выглядела испуганной птахой, которую скоро должны отправить на вертел.

Понтий Пилат подошёл к девушке и взял её за руки.

– Ты боишься, Клавдия? – на всякий случай спросил Пилат свою избранницу. – Поверь, я тоже впервые на такой церемонии, но следует ли всё из-за этого отменять?

– Нет, я не против, – подняла на него глаза Клавдия. – Любая женщина посчитает за счастье, когда возле неё окажется такой мужчина и настоящий воин!

Клавдия Прокула хотела сделать комплимент своему наречённому, однако наступила на самую больную рану юноши. Ведь женившись или даже обручившись, никакой юноша не мог надеяться на воинское продвижение. Клавдия, конечно же, знала существующий закон, но ведь какими-то путями его обходили почти все римские военачальники, не говоря уже о всадниках.

Пока Понтий Пилат заглядывал Клавдии в глаза, и что-то щебетал девушке на ушко, друг его, Кассий Херея, взял в руки лежащие на низком столике два миртовых венка и под ободряющие возгласы гостей украсил ими головы влюблённых. Пора было приступать к церемонии обручения. Собственно, обручение не обязывало обоих поклявшихся следовать только к исполнению своей клятвы, но накладывало обязательства взрослых. Херея взял влюблённых за руки и повёл к установленному в центре пиршественного зала жертвеннику.

Жертвоприношения и поклонение богам исполнялись только в храмах, но в таких случаях, как обручение, жертву можно было сделать и во дворцовом зале, предназначенном для пиршества.

Такой жертвенник пятиугольной формы, обложенный мрамором молочного цвета, высился посреди залы. С южной и северной стороны жертвенника сооружены были из такого же мрамора две низкие скамеечки, на которые влюблённые должны стать ногами – каждый на свою.

Кассий постарался выполнить всё в точности, хотя ещё ни разу не видел церемонии обручения: поставив парочку по разные стороны от жертвенника, лицом друг к другу, он, как это требовал ритуал, сделал знак приглашенным по случаю жрецам, и встал чуть-чуть в стороне.

Священники, служители Юпитера, подошли к молодым, держа каждый в руках по белой голубке. Такие жертвоприношения исполнялись и в Египте, и в Передней Азии, и во многих других странах, но жертву по возможности должен был совершить служитель богов под их неусыпным покровительством. Только тогда будущий брак между влюблёнными обещал обоим светлую и радостную жизнь.

Жрецы, взмахнув одновременно короткими мечами, разрубили у влюблённых над головами двух голубей. Хлынувшая кровь из птиц пролилась на лбы юноши и девушки.

Понтий Пилат, почувствовал, как тёплые струйки стекают по его лицу, и тяжёлый запах солёной крови наполнил собой не только всё окружающее пространство, а и гаснущее сознание. Понтий Аквила постарался тут же встрепенуться и открыл глаза. Сознание, подчиняясь усилию воли, не погасло. Но юноша увидел по ту сторону алтаря не Клавдию Прокулу, а ту самую женщину, явившуюся ему когда-то на пустынной дороге Везувия. По лицу женщины стекала яркая кровь. Казалось, она плачет кровавыми слезами.

Спазм подступил к горлу Понтия, но он не смог произнести ни звука.

Клавдия Прокула от страха зажмурилась. А когда снова отважилась посмотреть, увидела по ту сторону алтаря своего возлюбленного с облитым кровью лбом. Вниз по правой щеке стала проливаться ещё одна струйка живой крови. Веки на его лице вздрогнули, и юноша вскинул глаза на невесту. Но какие это были глаза, о боги! Всегда серые, глубокие, сейчас они были чёрные, как угольки, сверкающие пламенем онгона!

Девушка не выдержала такого видения и сдавлено вскрикнула.

Тогда Кассий, обмакнув в блюдо с молоком большой клок шерсти, принялся обтирать лица обручённых под восхищённые крики присутствующих. Очистив от крови их лбы, друг Понтия снова взял обоих за руки, и подвёл к атриуму. Эта купель должна была принять обручённых. Так и случилось. А пока влюблённые купались, Кассий взял кубок Фалернского, облегчённо вздохнул, и удовлетворённый выполненными обязанностями, с чувственным вожделением промочил горло.

Это было началом пиршества, продлившегося семь дней.

Глава 9

Рейсовый автобус – не слишком удобный вид транспорта, но зато самый безопасный. Во всяком случае, Ярославу удалось убедить своих друзей в более долгой но менее экстремальной переброске в Хайфу. Однако все трое с кислыми озабоченными лицами благополучно разместились в автобусе, а Шимон с Илоной настолько расслабились, что даже задремали.

Илона, сидевшая рядом с Ярославом, откинулась на спинку кресла и безмятежно посапывала. Но пальцами правой руки перед тем как заснуть девушка машинально перебирала зелёные камушки на своём ожерелье. Видимо, она никогда не снимала этого украшения, и перебирать камни на сон грядущий стало для неё тайным ритуалом с детских лет.

Ярослав и раньше обращал внимание на необыкновенное колье, но не придавал этому хоть какого-то серьёзного внимания, потому что любая женщина для него служила прототипом новогодней ёлки. Особенно те, кто без разбору надевал на шею по нескольку цепей, а на руках не хватало пальцев для различных перстней и колечек. Таких любительниц «Золотого тельца» Ярослав сразу причислял к известной касте новых русских нуворишей.

Илона же по уму, характеру и женской непосредственности к таким явно не относилась. И всё же изумительное ожерелье из хорошо обработанных смарагдов заставляло задуматься. А, может, девочке действительно такое драгоценное колье тонкой работы перепало как подарок от предков? Это более походило на правду. К тому же украшение вовсе не уродовало внешний вид хозяйки. Наоборот, изумруды особенно при дневном свете подчёркивали и выделяли женскую необычность Илоны и своим присутствием на её шее заставляли собеседника вести себя более сдержано.

Любуясь камнями, Ярослав в очередной раз дал себе слово поинтересоваться происхождением изумрудного ожерелья при первом удобном случае. Правда, он сам не представлял, будет ли когда этот удобный случай или в сложившейся ситуации всем троим предписано стать «вечными жидами», то есть скитальцами, спасающимися от хищных лап неизвестных преследователей.

С заднего сиденья послышался голос Шимона. Он из автобуса общался с кем-то по мобильному телефону. Связываться со знакомыми или родственниками ничуть не запрещалось, но Ярослав недовольно поморщился. Ему казалось, что чем меньше людей знает и вспоминает о существовании команды археологов, тем спокойнее они смогут добраться до профессора Меделака, родственника Шимона.

Но может быть, Шимон как раз звонил этому неизвестному родственнику и сообщал о приезде.

Так оно и оказалось. Шимон привстал, просунул свою голову в широкую щель меж спинками сидений, чем сразу же разбудил Илону, и зашептал громким «таинственным» голосом:

– Ребята, я только что дозвонился до профессора Меделака, к которому мы едем. Илона права. Моему родственнику приватно сообщили, что три археолога Иерусалимского института истории сбежали из Иерусалима, прихватив с собой бесценные манускрипты из общего числа известных Кумранских рукописей. Так что на автовокзале в Хайфе нас будут поджидать.

– Вот к чему привели ваши выкрутасы с зарегистрированными документами! – таким же «таинственным» шёпотом прошипела Илона. – Недалеко же мы удрали!

– Постойте, – Шимон сделал многозначительную паузу. – Профессор говорит, что в Хайфу ведут две основные дороги: северная проходит через пригород Кирьят-Моцкин, а южная через предместье Нешер, которое располагается рядом с аэропортом. Мы, скорее всего, едем в Хайфу с юга мимо горы Кармель. Вон она, уже видно! – Шимон ткнул пальцем в сторону огромного лобового стекла автобуса, через которое близлежащее пространство очень хорошо просматривалось. – Так вот. Надо уговорить шофёра высадить нас в Нешере, дескать, надо в аэропорт и тому подобное. Не думаю, что это будет сложно. Там на развилке нас будет ожидать профессор на своей машине.

– Хорошо, – кивнула Илона. – Шофёра я беру на себя, потому как на вас мужиков надежды никакой. Уговаривать могут только женщины!

С этими словами девушка встала и отправилась по проходу меж автобусными сиденьями к водительскому креслу, которое располагалось за прочной стеклянной перегородкой. Водитель не сбавляя хода, приоткрыл дверь, выслушал Илону и что-то начал ей объяснять. Переговоры затягивались, а гора Кармель неуклонно приближалась, закрывая собой горизонт.

– Ну-ка, дай я попробую, – буркнул Ярослав и отправился вслед за Илоной.

Шимон наблюдал, как Ярик отстранил девушку, как сам протиснулся к водительскому сиденью и как стал что-то внушительно втолковывать шофёру. Его переговоры заняли много меньше времени, чем у Илоны, но оба возвращались назад с довольными лицами. Только Илона всё же позволила себе немного поворчать по этому поводу:

– Подумаешь! Этот водила оказался тоже из сбежавших русских, поэтому ни в какую не соглашался остановиться в пригороде, боясь потерять работу.

– Как видишь, твоё женское обаяние потерпело полное фиаско, – ухмыльнулся Ярослав. – Зато бывший россиянин не смог устоять перед всем известными тридцатью серебряниками. Вот что такое настоящий жид!

– Молчал бы ты, москаль поганый, – вклинился Шимон. – Он только в России от коренных москалей мог научиться продажничеству!

– Заткнитесь вы оба! – одёрнула их Илона. – Научился и Слава Богу. Иначе нас под белы рученьки и…

Водитель автобуса действительно высадил их в Нешере у развилки дорог, выгрузил вместительный чемодан девушки, сумки мужчин и воровато оглянувшись по сторонам, снова выехал на трассу.

Вскоре Шимон отыскал своего родственника. Тот приехал за беглецами в шикарном «Лексусе» ожидавшем их неподалёку. Перезнакомившись с похитителями народного достояния, профессор загрузил вещи в багажник и тоже выехал на трассу.

– У меня недалеко отсюда есть дом, в котором вам троим, удобнее всего будет пожить некоторое время, – Меделак на секунду обернулся к приятелям. – Можно было бы и в моей городской квартире, но там вы мне будете просто мешать. Единственная к вам просьба: не вступать в разговоры с соседями, не открывать случайным посетителям и не отвечать на звонки по мобильным телефонам, ибо в наше время местонахождение мобильного телефона можно легко вычислить. Связываться с вами я буду по городскому телефону. В общем, отдыхайте пока. Пообщаемся, когда у меня выпадет свободное время.

Автомобиль свернул влево, оставляя позади аэропорт. Дорога пролегала как раз посередине меж горой Кармель и Хайфой, но выходила по всей вероятности прямо к морю чуть южнее города. Однако до моря автомобиль не доехал и свернул ещё раз на малопроезжую дорогу, ведущую к коттеджному посёлку, ограждённому высоким глухим забором. Само двухэтажное здание с прилегающим к нему садом, открытым бассейном и полем для гольфа показалось беглецам раем, в котором прятаться от государственных ищеек одно удовольствие.

Профессор Меделак при отъезде больше ничего вразумительного беглецам не сказал, да и что говорить, когда всё происходящее надо было сначала взвесить и оценить. Единственно в чём признались беглецы – это несколько документов, вероятно написанных самим Иисусом Христом, которые Шимон успел припрятать в банке «Америкен Корпорэйшн». Ключ от банковской ячейки и код замка Шимон назвал профессору без малейших колебаний. Он почему-то доверял родственнику, как самому себе. Илона и Ярослав не возражали. Только девушка недоверчиво покачала головой, дескать, ничего из этого не выйдет. Любого, кто попытается забрать документы из банка, тут же арестуют и навесят столько нераскрытых однотипных дел, что любой суд, а тем более Израильский, засудит безвинно на всю оставшуюся жизнь.

И через две недели безвыездного проживания в доме профессора Илона опять вернулась к интересующей всех теме. А скорее всего на девушку повлияло вынужденное бездействие, когда одним реальным занятием для всех был только телевизор, музыкальный центр и бассейн. Ярославу с Шимоном бездействие тоже не нравилось. Шимон даже несколько раз пытался дозвониться до родственника по городскому телефону, но безрезультатно.

Правда, у Илоны где-то среди багажа имелись ещё не совсем исследованные документы, так сказать «дневники», написанные Иисусом Христом, но девушка старалась не вытаскивать пергаменты в неизвестной обстановке. Ярослав вполне понимал свою начальницу, так как сам не любил выполнять какую-либо работу в подвешенном состоянии. А на Илону неизвестное будущее оказывало довольно-таки отрицательное давление.

– Вам не кажется, что профессор Меделак отправился в банк за капсулой с документами, которую припрятал Шимон, и его давно уже арестовали? – обратилась она к друзьям как-то за завтраком.

– Илона, ты из-за этих бумаг начинаешь меня просто ненавидеть! – взвился Шимон. – А украли мы эти бумаги с Ярославом вместе! Так что нечего на мою больную голову всё сваливать, лишь бы найти козла отпущения!

– Успокойся, Шимон, тебя никто не обвиняет, – прихлёбывая кофе, спокойно произнёс Ярослав. – Просто Илона волнуется за твоего родственника. Ведь, правда?

– Правда, – кивнула девушка. – И ещё, не вечно же нам здесь сидеть?! Я тоже по работе соскучилась, но делать что-либо здесь не хочу. Вся работа пойдёт коту под хвост.

Илона до этого помешивала свой кофе миниатюрной серебряной ложечкой, но в сердцах бросила её на блюдечко, тут же откликнувшееся недовольным дребезгом. Вслед за этим пожаловала напряжённая тишина, которой, к счастью, недолго позволил царствовать в столовой не слишком громкий, но слышимый звук автомобильного мотора. Беглецы, не сговариваясь, повернулись к окнам. Беглецы увидели, что ворота автоматически открылись и впустили во двор ожидаемый «Лексус» Меделака. В следующее мгновенье у Илоны вырвался вздох облегчения, будто приезд профессора мигом решал все навалившиеся проблемы. Во всяком случае, Вера с Надеждой затрубили во все имеющиеся у них трубы и лица беглецов просветлели.

Троица высыпала на крыльцо встречать вернувшегося хозяина, а тот деловито вынимал из багажника автомобиля множество коробок, свёртков и банок различного калибра. Подоспевшие Шимон и Ярослав принялись помогать Меделаку, перетаскивая припасы в кладовую возле кухни.

Надо сказать, что профессор и на этот раз явился к беглецам в «протоколе», то есть в чистейшей белой сорочке с приспущенным красным галстуком и чёрных брюках в полоску. Такой же полосатый пиджак висел в машине. Видимо, одежда для хозяина дома была уже давно отработанным, запротоколированным и утверждённым каноном, да и звание к этому обязывало.

– Ну, как вы тут без меня? – улыбнулся Меделак Илоне, спускающейся к нему с крыльца. – Извините, что не предупредил по телефону, только в нашем положении лучше меньше высвечиваться. Не соскучились? Настроение бодрое?

– Как вам сказать…, – девушка ответила такой же очаровательной улыбкой. – Мы, конечно, не очень-то беспокоились, потому что у вас всё должно получиться без сучка и задоринки. Иначе вы никогда не стали бы профессором.

– Надо же, куда загнула, – покачал Меделак головой. – Хочешь, не хочешь, а с проигрышем не приходи. А знаете ли вы, как прощались с жёнами македонцы, уходя на войну?

– Что-то не припомню.

– Не удивительно. Это было во времена Александра Великого. Но воин говорил женщине: «Со щитом или на щите!», то есть либо с победой, либо мёртвым он вернётся домой. Третьего не дано.

– Ну а вы?.. – ноздри Илоны хищно затрепетали от участившегося дыхания.

– Но ведь я же вернулся! – профессор картинно ударил себя кулаком в грудь, будто на том месте должен был висеть щит и воин, ударяя мечом, возвещал о своей победе.

– Значит со щитом? – уточнила Илона.

– Ещё как! – браво подтвердил Меделак, и очередной раз ударил себя кулаком в грудь. – Но победа у меня грандиозная! То есть у нас.

Он снова отправился к машине, вытащил из кабины довольно вместительный портфель и вернулся в дом. Потом при всеобщем молчании он принялся медленно раскрывать кожаный сейф и вытаскивать из него какие-то пакеты. Три из них он сразу бросил на стол перед беглецами, внимательно следящими за его манипуляциями.

– Это для вас, – пояснил Меделак и в подтверждение своих слов показал пальцем на пакеты.

Шимон осторожно взял один из них, открыл и вынул оттуда израильский международный паспорт, чековую книжку, билет на самолёт и несколько проспектов гостиниц городов Ирака, Индии и Пакистана. В других пакетах было то же самое, только паспорта предназначались каждому из присутствующих беглецов, но под вымышленными фамилиями.

– Кто я теперь? – сразу поинтересовалась Илона.

– Сара Вульф, – хмыкнул Шимон. – А ты, – передал он паспорт Ярославу, – ты теперь Мойша Бондер. Так что поздравляю с новообращением из москаля в исторического предка. Кстати сказать, один из твоих родственников с укороченной фамилией Бонд до сих пор скрывается в павильонах Голливуда.

– Интересно, – Илона перехватила третий пакет. – Интересно, а кто же теперь у нас Шимон? Ага… Вот…

Девушка вытряхнула на стол все бумаги из пакета и раскрыла паспорт.

– Владимир Резун…, – прочла она. – Странно, почему не Резник?

– Резун? Владимир? Постой-ка, – прервал её Ярослав. – Это же настоящие имя и фамилия пытающегося прослыть писателем Виктора Суворова, сбежавшего в Англию ещё при Советской власти. Он, кажется, работал в ГРУ и прихватил из Советского Союза довольно много ценных бумаг, за что и получил в Англии гражданство. Так что поздравляю с новообращением из честного еврея в закоренелые предатели. И советую на всякий случай помнить, что мы находимся на военном положении, а в таких ситуациях с предателями всегда поступают однозначно.

– Хватит вам! – одёрнула приятелей Илона. – Мне и профессору Меделаку вовсе не хочется выслушивать ваш очередной словесный понос. Сейчас не время.

– Почему не время? – откликнулся Меделак. – Ярослав помянул одного из предателей вашей родины Виктора Суворова. Таких забывать нельзя, иначе всю Россию загонят в болото. Совсем недавно к вам вернулся ещё один «проповедник» Александр Солженицын, который призвал обустраивать Россию на местечковом уровне и «сберегать население». Но как? Загнав это население в то же болото и ждать, пока народ сам издохнет. Видимо, он послушный ученик дядюшки Сэма и выполняет его указания: для чего на русского мужика тратить водородные бомбы или напалм? Сам сгниёт и подохнет, пропивая последний рубль. Масонская Америка и Англия сразу таким записанцам на радостях всучает Нобелевские премии, ибо они всенародно уводят русский народ от стремления спасти человечество от американских монстров, которым всякие там солженицыны, горбачёвы, ельцины, зюгановы и чубайсы с гайдарами и отдали Россию не на обустроение, а на узаконенное разграбление, уничтожение, поругание.

– Позвольте?! – заносчиво обернулся к родственнику Шимон. – Незадолго до смерти Солженицын выпустил ещё пару своих опусов, где напрямую обвиняет в падении России евреев.

– Не перегибай палку, дружок, – оборвал его Ярослав. – Во-первых, не евреев, а жидов. Но это понятие давно уже наднациональное, потому что всякого кто продаёт родину, семью и душу можно с уверенностью назвать жидом. Это уже нечеловек. Во-вторых, Солженицын слишком поздно вспомнил, что он русский. Тебе не кажется ли, что память проснулась у покойника по той же просьбе дядюшки Сэма? Так что молчи уже, жидовский прихвостень.

– Ну, я тебе это припомню! – прошипел Шимон, глядя исподлобья на усмехающегося Ярослава. – Когда время настанет.

Последнюю фразу он промолвил исключительно для Илоны, потому как та стрельнула в Шимона строгим взглядом. Хозяин дома отрешённо наблюдал перепалку друзей и не оставлял вниманием внутренности портфеля. И вот на стол из него легла металлическая капсула, которую Шимон умудрился «похоронить» в сейфе «Америкен Корпорэйшн». В комнате сразу стало тихо. Но через секунду Шимон всё-таки не выдержал и тихонечко высказал глубокомысленное соображение:

– Ой!..

– Вот те «ой»! – передразнил его Ярослав. – Похоже, это та самая капсула с украденными документами?

– Та самая, – подтвердил Меделак. – Более того, капсула до сих пор числится в том же банке, в той же ячейке, то есть никуда не пропавшей. Как мне это удалось – не спрашивайте. Не скажу. Считайте, что это моя профессиональная тайна. Но я себе позволил всё же взглянуть на документы. И получается очень интересная картина. И Библия, и Новый Завет в некоторых местах противоречат подлинникам, написанным самим Сыном Божьим!

– Вот как? – переспросила профессора Илона. – Я тоже заметила некоторые неточности, но не думаю, что эти факты могут повлиять на христианство в целом.

– Может быть, в чём-то вы правы, – согласился профессор. – Но, к сожалению, Новый Завет, предлагаемый ныне, выглядит довольно приглаженным цензурой и нередко как взгляд дилетанта на исторические события вывернутые наизнанку. Достаточно помнить, что Иисус никогда не был христианином, а также и умер как иудей, как ярый политический противник римлян, иначе его не распяли бы, а просто побили камнями.

Но самое важное, что христианство в новой эре предназначалось не для евреев, а для язычников всех стран и народов, поэтому нуждалось в новых Законах и догмах, носящих антисемитский оттенок. Появился «Иисус веры» и «Иисус истории». Очевидно, что Еврейский Закон был отброшен вместе с исполнением субботы, обрезания и настоящей истории, которая выпала на долю Сына Человеческого.

– Вот это номер! – осмелился вставить слово Ярослав. – Вы, профессор, какой веры будете? А то за всякие там ереси во все века полагался костёр, не меньше!

– Ах, полноте, – отмахнулся Меделак. – Я христианин. Православный христианин. Но я историк! И когда какие-то нелюди пытаются повернуть веру в Бога для своей личной потребы, меня архангел Гавриил наделяет такой силой, что иной раз самому страшно становится. Если хотите, я поделюсь с вами кое-какими мыслями, только давайте сначала приготовим что-нибудь перекусить.

– Конечно, – согласилась Илона. – Перекусить давно пора. А вы, профессор, верно и вовсе ещё ни крошки за сегодня не отведали.

– И за вчера тоже, – признался Меделак. – Так что берегитесь слоны! Скушаю всех!

Общими усилиями обед вскорости был приготовлен. Хозяин дома в очередной раз решил удивить своих гостей и с помощью Илоны запёк в гриле целого индюка, привезённого с собой. К тому же, птица была набита яблоками, как рождественский гусь и снабжена несколькими порциями соуса Марешаль, приготовленного хоть и в домашних условиях, но с неменьшим искусством и желанием. А Ярослав с Шимоном запекали пока на сковородке кусочки севрюги в сметане с добавлением остреньких специй, что было ничуть не хуже французского соуса. В довершение ко всему прочему, Меделак спустился в подвал и подал к столу кувшин красного вина.

– Настоящее фалернское, – вскользь обронил хозяин.

Он, видимо, ожидал от гостей всяческих восхищений, но когда в ответ услышал лишь одно молчание, то неожиданно погрустнел и насупился. Это не укрылось от глаз Илоны, и она решила спасти положение:

– Вы сказали «фалернское»? То самое?

Профессор ко всеобщей радости сам попался на удочку и тут же рассказал историю красного сухого вина:

– Вы, Илона, единственная женщина, кто заметил, что наше вино несколько необычное. Такое готовят только в Греции. А в Израиль купцы стали завозить его с лёгкой руки Понтия Пилата.

– Кого? – закашлялась девушка, непроизвольно потрогала ожерелье из смарагдов на своей шее и уставилась такими же зелеными, как изумруды глазами на хозяина дома.

– Так! Это уже становится интересным, – автоматически констатировал профессор. – Я хотел удивить вас, а по существу вы удивляете меня. Откуда у вас это колье, за которое вы судорожно ухватились при одном упоминании о прокураторе Иудеи Понтии Пилате?

– Дело в том, – Илона вдруг смутилась, замолчала и опять потрогала ожерелье. – Дело в том, – подняла она глаза на Меделака, – что это ожерелье мне досталось в наследство от бабушки, а ей – от своих предков. Но у нас в семье укрепилось поверье, что старинное изумрудное ожерелье когда-то завещал своим потомкам сам Понтий Аквила Пилат, всадник Золотое копьё. И каждому потомку, то есть каждой девочке с детских лет вбивают в голову, что эта дорогая, но всё-таки безделушка сможет спасти нашу семью от гибели и очистить память моего предка от того, что он «умыл руки» послав Иисуса на крест.

Тут время пришло удивляться мужчинам. Все трое оживлённо переглянулись, но первым взял себя в руки хозяин дома:

– Признаться, я ожидал услышать нечто подобное. Но чтобы сама наследница прокуратора Иудеи оказалась у меня в гостях, да ещё в качестве беглеца, этого даже я не мог предположить. С другой стороны никогда не следует отмахиваться от семейных преданий. Они в частности и есть та сермяжная правда, то есть истина, за которой гоняются все народы во всех странах без исключения. Если можно сообщите нам, пожалуйста, подробнее о ваших семейных тайнах.

– Охотно, – согласилась Илона. – Если внимательно присмотреться к моему ожерелью, то можно заметить, что в центре камни выложены не просто виде какого-то цветка или же многолучевой звезды, как было принято у ювелиров древности. Смарагды начиная с самых мелких увеличиваются по спирали. Но самый последний круг спирали не обрывается, а успешно вписывается в свой предыдущий виток. Это примерно как ритуальное кольцо у масонов, где змея кусает себя за хвост.

– Да, я уже обратил на это внимание, – кивнул профессор.

– Так вот, – продолжила девушка. – У этого рисунка где-то имеется зеркальный отпечаток. То есть моё колье должно совпасть с отпечатком и мне надо будет произнести несколько слов.

– Каких? – в этот момент глаза профессора будто вцепились в девушку мёртвой хваткой, она даже передёрнулась.

– Это какой-то давно вымерший язык, – пожала она плечами. – Я в студенческие годы переворачивала архивные залежи московской «Ленинки», но самая крупная в мире библиотека не помогла мне. Если хотите я могу вслух произнести семейное заклинание. Не думаю, что какие-нибудь духи откликнутся и нам опять придётся спасаться бегством.

Вся компания давно уже перекочевала за стол, только заслушавшись мемуарными воспоминаниями, никто ещё не приступал к трапезе. Илона почему-то поднялась из-за стола, встала в позе «оранты»[48] лицом на восток. И вдруг ещё не начавшееся действо прервалось звуком упавшего на пол и разбившегося бокала. Это Ярослав как-то неуклюже повернулся, умудрившись смахнуть со стола уже наполненный сочным красным вином хрустальный бокал. С его стороны сразу же посыпались многочисленные и сумбурные извинения. Казалось, Ярослав настолько «убит горем», что готов наложить на себя руки.

– Как же так?! – растеряно бормотал он. – Как же так! Я нечаянно, поверьте мне! Самое интересное, что только хотел взять этот злополучный бокал и – на тебе! Я же, право слово, сейчас сам всё уберу. Простите ради Бога, видимо, хотел как лучше, а получилось как всегда.

– Да не переживай ты так бурно, – пыталась успокоить его Илона. – Я сама сейчас всё приберу.

Девушка отправилась на кухню за шваброй, щёткой и совком, а Ярослав увязался следом, не уставая бормотать, что он сам всё приберёт и всё вымоет. Но оказавшись на кухне наедине с девушкой, Ярослав тут же преобразился:

– Ты с ума сошла? – громким шёпотом обрушился он девушку. – Кто тебя просил устраивать представление перед мало знакомыми людьми и выдавать семейные тайны? Не мечите бисер перед свиньями, – вот заповедь оставленная Иисусом Христом апостолам!

– Где ты видишь свиней? – таким же громким шёпотом спросила Илона.

– Да я – та самая свинья! – взревел Ярослав. – И если ты не заткнёшься, я тебе глотку перережу.

Девушка в страхе отшатнулась от гневливого собеседника, ибо поняла, что тот вовсе не шутит. На голос Ярослава из столовой выглянули Шимон и Меделак. Но девушка встретила их дежурной улыбкой:

– Мы никак не можем решить, кому всё-таки убирать осколки. Профессор, хоть вы ему скажите, как хозяин, что у девушек уборка лучше получается.

– Нашли из-за чего ссориться! – недовольно буркнул Меделак.

– Я тоже так думаю, – поддакнул Шимон. – И вообще, любезный, – обратился он к Ярославу. – Ты, вероятно, забыл, что во всех странах просьбам женщин необходимо уступать. А в нашей России когда-то певица Нани Брегвадзе всенародно заявила: «…если женщина хочет, то метлу и совок отнимать не спеши».

– Прямо так и заявила? – усмехнулся Меделак.

– Так или почти так, – Шимон поиграл рукою в воздухе. – Но смысл, несомненно, такой!

Илона всё-таки забрала совок щётку и веник из рук Ярослава и отправилась убирать осколки. Меделак отправился за ней в качестве необходимого руководителя и куратора уборки, а Шимон, оставшись наедине с Ярославом, посмотрел на приятеля подозрительным взглядом и напрямую осведомился:

– Признайся, Ярик, ты специально это устроил?

– Ага, – Ярослав также не прятал глаза. – Ты с детства выучил мои повадки и понял, что просто так ничего не бывает. Особенно не разбивается бокал с Фалернским. Я уважаю твоего родственника как профессора, как влиятельного мужчину, имеющего силу воздействия на механизм жизни, но как человека я его ещё не знаю. Кажется, его действительно волнует случившееся с Россией дермократическое несчастье, но с другой стороны это ведь именно он переманил твоих родителей, да и тебя впридачу на историческую родину? Не хочу лишний раз обжигаться, а если помнишь, в России всегда говорят: обжегшись на молоке – на воду дуешь. Не хочу, чтобы Илона устраивала из семейной тайны балаган даже перед нами. Я верю, нет, точно знаю: придёт время, и она произнесёт это заклинание, но не здесь и не сейчас. К тому же, меня ещё насторожило, что Меделак страстно желал услышать, что Илона скажет. А если он в это время включит диктофон на своём мобильном телефоне? И тайна запросто может превратиться в орудие шантажа или порабощения.

– Да уж! – Шимон встряхнул головой. – Ты всегда убивал меня необычными способами аналитического мышления. Женской логике до твоих умозаключений – как до Луны пешком. Это уж точно.

– Не надо так преувеличивать! То есть не устраивай явный перебор! – принялся отнекиваться Ярик. – В картах я против тебя – слепой щенок, так что не передёргивай.

– А причём тут карты, дружок?

– В сущности, вся наша жизнь – игра в карты, – объяснил Ярослав. – Может быть, я и ошибаюсь, но для себя представляю рисунок нашей жизни именно таковым. Мошенники и своеобразные архантропы[49] всегда передёргивают и остаются в выигрыше. А счастья и удовлетворения от игры они не ощущают, потому что цель жизни – облапошить противника. Неважно, какой ценой, лишь бы устроить лохотрон. И лучше – не для одного, а сразу для нескольких. Мошенники живут по тому же общему закону толпы: отнять и разделить! А если кто-то не хочет участвовать в общей скачке баранов на длинную дистанцию с обязательными препятствиями или знает выход из этого, как наша Илона, то такого необходимо распять и уничтожить, крикнув при этом, дескать, пусть кровь Его будет на нас и на наших детях!

– Ты с ума спятил? – Шимон тревожно посмотрел на друга. – Илона – простой человек, хотя и очень красивая женщина каких мало. Но это не даёт никому права приравнивать её к Иисусу Христу.

– А я и не приравнивал, – усмехнулся Ярослав. – Её выбрали задолго до нас и вручили отметину из смарагдов. Соображаешь?

– Так ты думаешь, это изумрудное ожерелье действительно наследство от Понтия Пилата? – обескуражено прошептал Шимон.

– Я ничего не думаю. Только констатирую факты.

В этот момент на кухню вернулась девушка, выкинула в пластиковый мешок для мусора осколки разбитого фужера, поставила веник, совок и щётку на прежнее место и обернулась к друзьям:

– О чём это вы секретничаете, мальчики? Пойдёмте за стол. Я уже попросила профессора продолжить лекцию о возникновении христианства. Он не против. Ведь ни от кого из священников вы никогда не услышите того, что может сообщить нам историк. Я чувствую это.

Троица вернулась в столовую. Профессор не терял время даром, и пока его гости возились с уборкой, развалился в кресле, лениво потягивая из бокала то самое Фалернское, издревле ставшее камнем преткновения не только за этим застольем.

– Мы готовы слушать вас, профессор, – произнесла Илона, когда все снова уселись за стол.

– Что ж, извольте, – кивнул Меделак. – Я рад, что судьба меня познакомила с выходцами из России, потому что эта страна давно приковывает моё внимание, как историка. И не только меня. Протестантские Англия и Америка, где в основном свили свои гнёзда те самые жиды, о которых только что говорил Ярослав, видят своё существование в принципах: отнять и разделить. Племена дегенератов, то есть отбросов общества, способных и умеющих только убивать, ринулись заселять Америку ещё в постколумбовское время. Все племена индейцев, радушно встретивших заморских гостей, были уничтожены, а остатки загнаны в резервации, потому как индейцы погибали в рабстве и не могли работать. Израиль и Англия, неотъемлемые части образования США, сразу же откликнулись на потребность Америки в рабах. Результат вы знаете.

Клан дегенератов-убийц правил и до сих пор правит Америкой, но фишка в том, что дегенератам всегда нужна подпитка кровью. Это даёт право и денег срубить немалое количество, и оттянуться на человеческих жертвах. Но американцы всегда стараются либо уничтожить беззащитное население, либо сделать нападение с безопасного расстояния, то есть чужими руками. После этого идёт молниеносная интервенция, где убивают всех подряд. Достаточно напомнить вам такие названия: Хиросима, Нагасаки, Дрезден, Любек, Корея, Вьетнам, Спитак, Югославия, Ирак. Никакой Гитлер не смог бы уничтожить столько безвинного народа. Причём, идёт постоянная пропаганда об американских свободах и демократии! Недаром первая половина последнего слова отвечает сама за себя.

Это истинные слуги Сатаны и прочих инфернальных сил.

Профессор на минуту замолчал и сделал глоток вина.

– Я знаю, – поспешил заполнить паузу Ярослав. – Американских жидо-масонов в научном мире называют архантропами.

– Именно так, – согласился Меделак. – Это самый хищнический подвид хомо-сапиенс неандерталиенс. Любопытно, что протестантская религия разрешает нелюдям-архантропам человеческие жертвоприношения. И со времён образования США ваша страна была для архантропов как кость в горле, но до России им было не дотянуться, несмотря финансовое участие в Первой мировой войне, оккупации Архангельска и Мурманска американскими войсками в марте 1918 года и щедрое кредитование фашистской Германии во времена Второй мировой.

Россию архантропам пока сломить не удастся, ибо национальная идея вашей страны основывается не на «…измах», а на генетической природе русского человека от Вседержителя – вести за собой человечество. И наибольшей помощью в этом будет православие.

Надеюсь, не надо вам напоминать, что христианство зародилось в вашей стране вовсе не со времён князя Владимира, когда тот плетьми сгонял на «добровольное» крещение племена, чтущие Сварога, Велеса, Перуна и Ладу.

Но сразу обратите внимание, что христианство с самого начала предназначалось не для евреев исключительно, а для язычников всех стран и народов, поэтому нуждалось в новой «упаковке», носящей антиеврейский оттенок. Настоящим чудом является одно из Евангелий, дошедшее до нас почти неизменённым, где записаны фрагменты учения Христа:

«Тут опять иудеи схватили каменья, чтобы побить Его. Иисус отвечал им: много добрых дел показал Я вам от Отца Моего; но за которое из них хотите побить меня камнями? Иудеи сказали Ему в ответ: не за доброе дело хотим побить Тебя камнями, но за богохульство и за то, что Ты, будучи человек, делаешь Себя Богом. Иисус отвечал им: не написано ли в Законе вашем: Я сказал: вы боги? Если Он назвал Богами тех, к которым было Слово…».[50]

Иисус нёс в народ Слово Божие – Благую Весть, но это Слово не было канонизировано ни в конце Первого века, ни Второго. Значит, все апокрифические Евангелия, в том числе и от Фомы, приравниваются к четырём Новозаветным.

А спустя двести лет после распятия летописец Иустин Философ упоминает все существующие Евангелия, как воспоминания учеников Христа, но в то время они не были Священным Писанием.

Иустин Философ отмечает также, что Андрей Первозванный отвёз некоторые из воспоминаний апостолов на Русь, где бумаги стали действительно Священным Писанием и основой православной веры.

В результате изменения в Евангелии, допущенные европейскими христианами и оставленное без изменения Евангелие Андрея Первозванного привели к религиозному расколу православных христиан и католиков. Ведь вера и религия – вещи диаметрально противоположные. Но и Россия не избежала религиозных перемен от «новоделов» по притязаниям патриарха Никона, который добился утверждения Московским Церковным Собором в 1666 году существенных изменений в православной религии подобно католикам и протестантам. Обратите особое внимание на год, когда состоялось утверждение «новой православной веры» на Руси.

С тех пор новоделы крестятся, сложив пальцы в щепоть. Но самое важное, что священство новоделов совершает на Пасху Крестный ход вокруг церкви против часовой стрелки, то есть против времени, природы и против Самого Бога. Получается, что Россия с Семнадцатого века молится неизвестно кому. Ведь Иисус Христос, то есть Иешуа[51] и Кристос,[52] Машиах или Мешиха, пришёл в этот мир, дабы показать людям путь к Богу. А принять или не принять Его учение – исключительно выбор человека.

Это в своё время сделали те же «бедные рыцари», тамплиеры, альбигойцы, масоны и множество других религиозных каст. А самые отличившиеся из них – протестанты, которые оправдывают любой грех, прикрываясь крестом и благословляют прихожан на убийство. Вспомните, сам Христос гнал торгашей из храма, а шестая заповедь гласит «Не убий!». К чему же готовы на сегодняшний день протестанты, католики и американские евреи, называющие себя масонами? В результате, слушая их учения и молясь Богу, человек в действительности приносит молитву дьяволу: Сатане, Люциферу, Бафомету и легиону других проклятых аггелов, не находите?

– Да мы как-то не особо задумывались, – ответил за всех Шимон.

– А зря, – кисло скривил губы Меделак. – Нельзя не обращать внимания на учение апостола Павла, который не знал Христа лично, но уверовал гностически, то есть, испытав на себе: он на какое-то время лишился зрения по воле Иисуса и обрёл его снова по той же воле, но вместе с этим обрёл истинную веру. Недаром впоследствии Павел утверждает: «Не то обрезание, которое наружно на плоти и обрезание в сердце по духу… Человек оправдывается верою, независимо от дел закона. Итак, мы уничтожаем закон верою? Никак; но закон утверждаем».[53] Это полностью отвечает словам Иисуса в Нагорной проповеди: «Не думайте, что я пришёл нарушить закон или пророков: не нарушить пришёл Я, но исполнить».[54] Именно с ранних лет возникновения христианства, то есть в 1-ом году новой эры, произошёл водораздел двух основных течений. Первое – кто стремился к знанию, второе – кто довольствовался верой. Одним из наиболее сильных течений среди христиан были гностики, озабоченные не столько фактами об Иисусе и Боге, а также достоверностью различных записей и воспоминаний очевидцев, сколько познанием через личный опыт самого Бога. Об этом говорится, например, в одном из гностических текстов, найденных в Наг-Хаммади Евангелистами от Фомы.

– Вы всё-таки считаете, что Евангелие от Фомы следует считать подлинным? – перебил профессора Ярослав.

– Не только это Евангелие, но и все остальные, которые считаются до сих пор апокрифами! – подтвердил Меделак. – К тому же, никогда не следует забывать, что материал для обоснования любой из множества точек зрения отбирался при помощи богословского критерия: некая группа людей собиралась и решала – согласно своим взглядам и своему пониманию, – какая книга должна считаться «подлинной», а какая «фальшивкой», то есть правоверной или еретической. Любое решение на планете до сих пор принималось человеком в соответствии с человеческими взглядами. Особенно если решение касается вопросов контроля за деньгами или властью. Примером этому служат поступки тех же рыцарей тамплиеров, праотцев нынешнего масонства и стремление католичества к захвату власти над миром. И как заметил профессор Кестлер, «для раннехристианского периода определения „еретический“ или „правоверный“ не имеют смысла».[55]

Мы должны отмечать, что Евангелия сложились в Священное Писание далеко не сразу. Они передавались из поколения в поколение и всё же, наконец, уступили место другим, уже не устным, а письменным текстам.

Здесь наблюдается любопытная картина: ни одна из книг Нового Завета не является простой стенографической записью чьей-то речи или воспоминаниями об Иисусе; далее, все без исключения тексты Нового Завета содержат в себе целые пласты и блоки устного Предания, отредактированного или процитированного с определёнными целями, которые ставил перед собой писатель, записывающий или переводящий Благую Весть на общедоступный язык.

– Вот это да! – восхищённо покачал головой Ярослав. – Да вы, профессор, оказывается современный Савонарола и в Средние века вам от костра никак бы не отвертеться.

– Каюсь! – картинно поднял обе руки вверх профессор. – Не выдавайте меня своим преследователям. А то мне точно до завтрашнего дня не дожить.

– Так и быть, – решил подыграть ему Ярослав. – Так и быть, мы не выдадим вас, если хотя бы сообщите, куда и когда вы нас отправляете?

– Очень хорошо, что вы подняли этот вопрос, – улыбнулся Меделак. – Вы направляетесь на симпозиум по археологии Древнего Востока в Багдад, как археологи, но уже от нашего Университета Востоковедения. Честно скажу, симпозиум настоящий, вы – настоящие археологи, потому что таких находок ещё никто не делал и вряд ли сделает. Я уже говорил вам, что не удержался и просмотрел спасённые вами документы.

– Спасённые?! – переспросила Илона. – Вы не оговорились?

– О, нет! – воскликнул Меделак. – Я христианин. Но я не понимаю и не хочу понять поступки нелюдей, именующих себя тоже христианами, которые уничтожают уникальные документы. С одним из воинствующих католиков вы уже познакомились в институте.

– Карлик?! – в один голос произнесли Шимон и Ярослав.

– Карлик? – улыбнулся Меделак. – Ого! Вижу, он основательно успел потревожить ваше обоняние!

– Не то слово! – подхватил Ярослав. – От карлика на три версты воняет как от…

– От пархатого, – закончил Меделак. – Только прошу не забывать, юноша! – профессор сделал театральную паузу. И я, и ваши друзья – тоже евреи!

– Еврей еврею рознь, – возразил Ярослав. – Вы думаете, если бы Шимон с детства вонял всеми миазмами, как этот карлик, смогли бы мы дружить? Вы думаете, если бы от тела Илоны исходил какой-то смрадный дух, смог бы я ей восхищаться, как красивой женщиной? Вы думаете, если бы от вас исходили бы волны такой же амброзии, согласился бы я обедать с вами за одним столом? Наверное, никто не может сказать, почему такое происходит, но попробую.

– Интересно! – прищурился профессор.

– После того, как еврея Иисуса распяли, всё население страны разделилось: одни отреклись, прокляли распятого и до сих пор ожидают Машиаха, другие пошли за апостолами и стали истинными христианами. Но вот крестом и подрясниками пользуются чаще всего мошенники-архантропы, которые также пованивают, как и отрекшиеся. Я с детства много наслышан о «национальных вопросах», которые впервые в России начал поднимать тот же Лейба Бронштейн. Заметьте, до этого Россия всегда считалась многонациональной страной, и каждый, кто считает её родиной – русский. Но в семнадцатом году прошлого века власть в стране захватили отрёкшиеся, то есть вонючие. Поэтому с тех давних времён русский народ принялись планомерно уничтожать. До этого Россию смогли оградить царица Елизавета, Екатерина Великая, Павел Первый и Александр Миротворец. А вот при Николае II случился небольшой казус. Император во всеуслышание твердил вонючим инородцам – «обрусивайтесь»! А для любого архантропа – сие есть приговор к смерти. Поэтому в России возник и стал укрепляться терроризм под разными ракурсами, лишь бы уничтожить русскую нацию. Для достижения цели все средства хороши, особенно алкоголь. Ведь на сегодняшний день житель любой страны без запинки ответит, что русские – это очень странная нация потомственных алкоголиков. Ведь так? На что я когда-то публично ответил:

Это просто смех до колик

в установке наших дней:

если русский – алкоголик,

если трезвый – то еврей.

Коли так, позвольте вспомнить,

кто Россию погубил?!

Ленин-Бланк для нас, что Кромвель:

тут обрезал, там убил.

И могучая Россия

продаётся с лиганца

евро-денежным мессиям

от начала до конца.

Что ж, давайте жить красиво,

Божий суд судьбу вершит!

Если ты продал Россию,

значит, нерусь, значит, жид.

Я живу на минном поле,

будто дичь среди зверей.

Русский я! Не алкоголик!

И, представьте, не еврей.

– Браво! – профессор был явно рад такому афронту. – Вы не боитесь высказываться вслух перед какой бы то ни было аудиторией! Похвально. Это вам всем в будущем очень пригодится. Симпозиум состоится в Багдадской Академии наук и народу понаедет со всех концов земли видимо невидимо.

– А стоит ли нам показываться в таком людном месте? – усомнился Шимон. – Ведь Багдад до сих пор под неусыпным надзором блокпостов США. Да и на юге Ирака террористические банды пошаливают.

– Ещё как стоит, – утвердительно кивнул профессор. – Запомните навсегда: самое заметное место наименее заметно! Я сам туда приеду, но несколько позже.

Свяжемся по мобильнику. А встретимся либо караван-сарае хан Марждан, либо в мавзолее Мусы аль-Кадима, которую обычно называют Золотой мечетью. Там я познакомлю вас со следами, оставшимися от первой мировой религии – зороастризмом. Кстати, известно ли вам, что основателем этой религии был пророк Заратустра?

– Конечно, – ответил за всех Ярослав. – Я с детства слышал про Заратустру, только вот к позору своему до сих пор не знаю, что это такое и почему зороастризм исчез, как будто его и не было?

– В том-то и дело, что зороастризм вовсе не исчез, как думают многие, – покачал головой Меделак. – Кстати, сам Заратустра родом был из вашей страны.

– Как так? – ахнули гости.

– Да-да, я не шучу. Заратустра был родом из России, – повторил профессор. – Более того, в Западной Сибири за пять тысяч лет до Рождества Христова существовало сильное царство Десяти Городов со столицей Аркаимом, где родился будущий пророк. Умирать он вернулся в тот же город. Так что история – дама очень капризная. Иногда выкинет такое, что кажется воистину фантастическим.

Глава 10

Солнце не оставляло вниманием своим пустынные пространства Израиля, хотя неживая земля достойна только жалости. А в пустыне одинокий человек вообще выглядел как мираж, ибо никто даже из самых отважных не решился бы путешествовать в одиночку. Видимо, Иисус действительно был не такой как все, потому что шагал не задумываясь, сможет ли он в одиночку преодолеть неблизкое расстояние до Галилеи.

Впереди дорога огибала скалистый пригорок, на котором кое-где всё же виднелись редкие кустики рододендрона и остролистого осота. За пригорком чуть дальше начиналось нагорье. А что находится меж холмом и скалами, с дороги было не видно. Однако Иисус уверенно свернул туда, будто измерял эту дорогу не одну сотню раз за всю свою короткую жизнь.

За холмом притаилась удивительная низинка с родником, жимолостью и даже двумя деревцами шелковицы. Странно, что опытные караванщики проложили проезжую дорогу по другую сторону холма. А может быть, сам родничок пробился из-под земли на волю гораздо позже, когда дорога уже была протоптана.

Тем не менее, чутьё не обмануло одинокого путника. Он с радостью припал к живительным струям родника, потом умылся и прилёг под шелковицей, чтобы немного отдохнуть.

Видимо влага родника умиротворяющее подействовала на Иисуса. Вскоре он задремал и окунулся в далёкое прошлое, когда первосвященник общины Закхей выполнил своё обещание и повёл подрастающего послушника на далёкий Тибет, в Лхасу, где тамошний далай-лама сможет помочь будущему Спасителю человечества и показать путь к истине.

Воды полноводного озера мерно плескались, будто это был океан или хотя бы ворчливое море. Впрочем, виной всему был коварный Самум, жёлтое дыхание пустыни Анбар и живущих в ней призрачных демонов. Один из великолепных и красивейших городов Парфянского царства Мадиант ас-Салам, то есть Город мира, стоял недалеко от озера Тартар. Собственно, городом это поселение назвать можно было с большим трудом, но здесь имелось уже несколько крепких зданий из белого ракушечника и, как уважающий себя город, он мог похвалиться приезжим купцам настоящей крепостной стеной. Правда, дома по правому берегу реки Тигр ещё не были обнесены стенами, но левый берег уже внушал уважение.

Своими белыми стенами город оттенял окружающее пространство и выглядел как точка, соединяющая водную, воздушную и жёлтую стихию пустыни. Недаром аббисиды называли его Городом мира, ибо он являлся соединительной точкой меж странами Средиземноморья, Передней и Южной Азии. Но местные жители продолжали называть разрастающийся город Багдадом,[56] то есть подарком Всевышнего. Только вот жаркое дыхание ифритов из пустыни Анбар иногда беспокоило жителей.

Действительно, если Самум застигнет путника в незащищённом месте, то человек вряд ли спасётся от свирепого урагана. Но Самум честно предупреждал всех о своём приближении. Казалось, где-то далеко в небе невидимые ангелы звонят маленькими серебряными колокольчиками – вот-вот раздастся нежнейшее ангельское пение. И никакого пения, как правило, не раздавалось. Вместо этого налетал свирепый шквал ветра, засыпающий песком всё, что попадается на его пути. Такую дикую стихию сравнить можно разве что с американскими Торнадо или японскими Тайфунами.

От налетевшего из ниоткуда свирепого ветра Закхей, Иисус и ещё несколько путешественников успели укрыться в храме Ахурамазды, который находился в нескольких полётах стрелы от Города мира прямо на берегу озера. Отсюда до Багдада было рукой подать, но храм находился за такими же, как у города, крепкими стенами, видимо место на берегу озера считалось особенным. Надо сказать, что именно сюда лежал путь странников, посетивших обитель бога Ахура.

Ураган свирепствовал долго, пытаясь засыпать песком даже неглубокие норки здешних ихневмонов,[57] но в помещении все двери были плотно закрыты, поэтому даже факелы на стенах горели почти ровно. Единственно, что досаждало всех – это песчаная взвесь, кружившая под низкими сводами просторного храма. С восточной стороны общее помещение было отгорожено от малого плитами ракушечника. Именно там находился жертвенник, и жрец Манедшчехра возносил молитвы чистому огню, которые для Иисуса звучали пока ещё диковинно – Датисан-и-Диник.

К жрецу в малое помещение почти сразу после прибытия отправился Закхей и находился там довольно долго, почти до самого конца свирепства Самума. Зато когда первосвященник вернулся к прикорнувшим у объёмной колонны путешественникам, на лице его сияла благожелательная улыбка. Закхей сразу же направился к Иисусу:

– Радуйся, мой ученик. Жрец Манедшчехра благосклонно отнёсся к нашему паломничеству и согласился завтра на рассвете провести с тобой Шканд-Гуманик Вичар.

– Что сделать?

На лице послушника, видимо, играло столько гамм удивления, любопытства и даже страха, что Закхей простодушно рассмеялся.

– Шканд-Гуманик Вичар, – пояснил он, – это посвящение, то есть полное истребление всех сомнений. Утром мы поднимемся на Менар,[58] жрец Манедшчехра совершит Денхарт,[59] и ты познаешь первую ступень силы.

– Разве за годы обучения в нашей общине мне не было даровано никакой силы? – удивился Иисус.

– Настоящий Божий дар – само твоё появление на свет, – наставительно произнёс Закхей. – Сила изначально есть в тебе самом. Община ессеев тебе тоже многое дала и даст ещё. Но в паломничество мы отправились затем, чтобы ты понял, какие бывают люди на земле, ибо тебе предназначено быть Сыном Человеческим.

А человек может только тогда считать себя Человеком, когда будет готов на подвиг. И чтобы научиться готовности, мы отправились в это путешествие. Если смерть стала участью любого человека после грехопадения Адама, то она не минет и тебя рано или поздно.

Весь вопрос в том: зачем ты, Сын Человеческий, послан в этот мир? Перед тобой, как человеком, есть выбор. Либо ты, окончив нашу школу, станешь законопослушным жителем Иудеи и заведёшь семью, ибо каждый иудей обязан создать семью и продлить свой род. Таков закон. Либо ты готов будешь показать путь воссоздания человека через мистерию посвящения.

Иногда посвящение происходит через кончину твоего тела, ибо так ты сможешь спуститься в Тартар, закончить незаконченное, сделать несделанное и простить грешников. Так же всё свершилось, как в Торе в день шестой,[60] а завершилось в день седьмой Божиим покоем.[61]

Закхей замолчал. Иисус же серьёзно задумался. Ведь неизвестно, каков Денхарт в зороастризме и сам ли пророк Заратустра благословлял это деяние веры? Но если первосвященник говорит, что надо, значит надо. В общине ессеев не принято было сомневаться в словах первосвященника.

– Что ж, до утра ещё достаточно времени, чтобы отдохнуть и набраться сил, – в заключение произнёс Иисус. – Видимо, мне действительно необходимо знать, как идут к Единому последователи Заратустры.

Сказав это, послушник лёг спать тут же, у колонны, подложив под голову камень. Первосвященник, глядя, как безмятежно задремал его ученик, усмехнулся, присел рядом с Иисусом, переложил его голову с камня себе на колени, погладил спящего и задремал сам, опираясь спиной о базальтовую колонну.

Но отдыхать им долго не пришлось. С первыми лучами солнца к ним подошёл жрец Манедшчехра и растолкал спящих.

– Уже пора, – сказал жрец. – Будешь читать Датисан-и-Менок-и-Храт.

Он сунул Иисусу в руки настоящую книгу. Таких ещё не делали в Иудее и Египте, но в общине ессеев уже было два экземпляра священных пергаментов, скрепленных под деревянной обложкой.

Раньше Закхей говорил Иисусу, что мистическая мудрость книг несёт в себе понимание не только нынешней жизни, прошлого, но и будущего. Всё сущее есть символ Потустороннего мира, который содержит скрытую тайну существования. Если рассматривать тексты книг, как символ чего-то скрытного, что можно найти, если искать это скрытное, то неофит в процессе поисков сам обучается интуитивно чувствовать истину. Интуиция всегда помогала чуть приподнять Божественный занавес. Такое даётся не каждому, но мистическую задачу необходимо выполнить, ибо в этом сакральный смысл всего сущего.

– Но как я смогу читать священную книгу? – тайком спросил Иисус у Закхея. – Ведь я не знаю языка пехлеви?

– Не тревожься, – улыбнулся в ответ первосвященник. – Начинай читать и ты будешь отныне понимать все существующие языки мира, потому как среди избранного народа ты возник не как грозный царь Иудеи, но как истинный посланник Божий. Значит, будешь понимать все языки. Помнишь, я говорил тебе, что в процессе мистерии неофит сам обучается искать истину. Никогда не забывай этого. Исполняя Денхарт, тебе, скорее всего надо будет опуститься в Тартар и помочь тамошним обитателям избавиться от грехов. Тогда откроется путь назад, в наш мир.

Мистерия состоится на Менаре, башне молчания.[62] А сейчас, как неофит, слушайся жреца. Считай, что эту ступень посвящения даровал тебе Отец Небесный.

– Но ведь Тартар – это здешнее озеро?! Как же я смогу опуститься на дно? – удивился Иисус.

– Я не знаю обрядов зороастрийцев, – пояснил Закхей. – Но всегда помни, что Бог с тобой.

С этими словами первосвященник подтолкнул неофита и тот пошёл вслед за жрецом. Путь их был недолог: выйдя из храма, они прошагали по двору храма к высокой круглой башне. Каменная лестница поднималась вокруг Менара на самый верх.

Жрец, не оглядываясь, стал подниматься по ступеням. А Иисус, подойдя к каменной лестнице и поставив ногу на первую ступеньку, всё же оглянулся. За ним никто больше не шёл. Значит, мистерию посвящения жрец Манедшчехра будет проводить один. Выходит, что учиться искать истину действительно придётся самому. И каждый человек в этом мире, как неофит, всегда остаётся один и в одиночестве учится искать истину. Но какая она, эта истина?

Иисус пустился догонять жреца, уже изрядно высоко поднявшегося по лестнице. Но первое истинное удивление ожидало неофита наверху Менара.

Жрец и послушник поднялись на башню почти одновременно, но оба при входе на площадку на мгновенье остановились. Может быть, Манедшчехра не удивился, а вот Иисус от удивления чуть было не открыл рот. Посредине площадки на башне их уже дожидался Закхей. Как же он смог оказаться здесь, если он остался там, внизу? Ведь не по воздуху он вознёсся сюда, словно птица? Более того, первосвященник Закхей был одет в жреческую тогу, значит примет участие в мистерии посвящения.

Иисус постарался подавить в себе удивление и открыл данную ему книгу Датисан-и-Менок-и-Храт. Неофиту в это утро пришлось ещё раз удивиться, поскольку незнакомые слова почти сразу же становились понятными. Голос послушника выровнялся, а жрецы в это время принялись разжигать шесть костров, разложенных по кругу у бойниц башни.

Закхей и Манедшчехра подошли к центру площадки и встали за спиной у Иисуса. Затем кто-то из них, вероятно последователь Заратустры начал низким речитативом повторять:

– Ом – мани – пудме – хум, ом – мани – пудме – хум…

Пламя костров запылало сильнее. Жрецы подошли к Иисусу. У обоих в руках оказалось по небольшому кедровому бревну. Они сложили оба ствола вместе виде буквы «Х», связали их посередине и положили на площадку перед Иисусом. Неофит понял, что надо лечь на крест, что он и сделал. Жрецы привязали руки и ноги неофита к брёвнам верблюжьими ремешками и отступили к кострам не переставая читать молитву огню.

Вдруг камни площадки разъехались в разные стороны, и привязанный к брёвнам неофит рухнул вниз. Лететь ему пришлось не слишком долго. Важнее всего, что приземление оказалось удачным. Всё дно Менара оказалось заполненным водой и смягчило падение. К тому же ремешок при ударе о воду на правой руке лопнул и послушник тут же высвободил левую руку, а потом и ноги. На это понадобилось не так много времени и сообразительности. Во всяком случае, Иисус вынырнул на поверхность озера в башне вместе с кедрачами, которые только что исполняли роль распятия.

Неофит уцепился за одно бревно и огляделся. Свет откуда-то проникал в башню и от стены до стены пространство просматривалось. Иисус увидел на стенах множество каменных выступов, которые уходили вверх и терялись в темноте. По ним можно попытаться подняться наверх Менара, только откроется ли снова площадка?

И тут вода в башне резко пошла на убыль. Видимо, озеро башни было каким-то образом связано с Тартаром, и вода приходила оттуда. Вскоре дно башни обнажилось, и в сумеречном свете неофит увидел, что дно башни сплошь усеяно человеческими черепами. Он нагнулся, подобрал один череп, несколько минут держал его в руках, будто пытался разглядеть отражение души мертвеца в чёрных провалах, где раньше были человечьи глаза. Потом осторожно вернул череп на место и невольно вздохнул. Видимо, память напомнила послушнику слова Закхея о том, что надо будет опуститься в Тартар и помочь бывшим насельникам Парфянского царства очиститься и предстать перед Всевышним.

Иисус поднял руки к небу, постоял в позе «Оранты» некоторое время, читая молитву Отцу Небесному за ушедших в иной мир, но вокруг пока ничего не менялось. Однако и вода тоже не возвращалась в башню, а пространство вокруг Иисуса всё также продолжало светиться.

Неофит снова посмотрел наверх, пытаясь пронзить взглядом сумрак, но ничего интересного не увидел. Потом решил подойти к стене и осмотреть выступы, которые были похожи на маленькие каменные площадки. Во всяком случае, если забираться с одного выступа на другой, то можно попытаться забраться наверх. Только как перелезать с уступа на уступ? Каменные площадки находились друг от друга на таком расстоянии, что дотянуться руками с одной до другой было невозможно.

Иисус сделал несколько шагов по черепам и вдруг споткнулся об одно из брёвен, послуживших ему вначале распятием, а потом спасительной соломинкой. Что если одно из брёвен перекинуть с уступа на уступ и по нему осторожно забраться на пока ещё недоступную высоту? Послушник так и сделал. Мысль оказалась правильной. Он потихоньку стал перебираться с уступа на уступ. Затем, подтягивал бревно и перекидывал его уступом выше. Спешить было нельзя, потому что, если упустить бревно, то путь и вперёд и назад окажется отрезанным. Внизу уже не было воды, а прыгнув на чужие человеческие кости, можно было переломать свои, так и не преодолев дорогу наверх, в небо.

Сколько прошло времени с момента падения в озеро башни, послушник уже сказать не мог, потому как изрядно устал возиться с бревном, но другого выхода не было. Он уже почти достиг потолка, но никакого выхода наружу не наблюдалось. К тому же, сиреневый сумерк башни начал сгущаться, будто снаружи наступала ночь, и дневной свет уже не мог просочиться внутрь Менара. Но Иисус упрямо продолжал перекидывать бревно с уступа на уступ и подниматься на самый верх.

И вот, когда неофит перебрался на самый последний уступ, с которого дальше деваться уже было некуда, один из камней в стене отъехал в сторону и открыл вход, то есть выход из башни молчания. Для Иисуса это оказалось такой неожиданностью, что он чуть не сорвался вниз, в пропасть. Но крепкие мужские руки подхватили неофита и втащили в открывшееся отверстие. Вытащили послушника всё те же Закхей и Манедшчехра. Причём, Закхей откровенно радовался успеху Иисуса, знать недаром он почуял в мальчике с детских лет что-то необычное, необыкновенное. И понял, что это настоящий Машиах, то есть Сын Божий, когда узнал, что в момент рождения в хлев, где приютилась Богородица с новорожденным младенцем, приходили волхвы Каспар, Мельхиор, Бальтазар,[63] которые поклонились будущему Спасителю и принесли дары.

Сейчас Иисус прошёл своё первое мистическое посвящение и с этого момента мог свободно управлять энергетическими потоками земли.

– Вижу Его, но ныне ещё нет; зрю Его, но не близко. Восходит звезда от Иакова и восстаёт жезл от Израиля,[64] – вдруг произнёс Манедшчехра. – Так говорил Моисей и так свершается предсказание. Но путь твой, Иисус, ещё далёк и долог. И если око твоё будет чисто, то и всё тело твоё будет светло, потому что светильник для тела есть око твоё.

– Ты прав, жрец, – согласился первосвященник Закхей. – В нашей общине тоже давно знают о явлении Машиаха, который обязан быть потомком Аарона и Израиля, то есть потомственным первосвященником, или же царским помазанником из рода Давида. У нас в «Храмовом свитке» сказано: «И выберешь царя, выберешь его из братьев, поставишь царя – не чужого человека, который тебе не брат».[65]

– И откроются глаза слепых, и уши глухих отверзнутся, – согласно кивнул жрец Манедшчехра. – Сейчас посидите здесь, вам принесут еды и надо будет отдохнуть перед дорогой. Путь через пустыню неблизок. А дальше вас ждут Гималаи. Но Единый всегда помогает странникам.

С этими словами жрец удалился. Иисус только теперь начал приходить в себя от бесконечного путешествия с уступа на уступ и от пережитого страха, когда чуть не сорвался назад, в пропасть. Конечно, надо было поблагодарить жреца за то, что он успел втащить Иисуса в комнату, где они сейчас находились. Но потрясение от всего пережитого ещё не совсем оставило неофита.

Комната в башне, где первосвященник и послушник примостились на каменной скамье, ничем особым не отличалась от остальных комнат зороастрийцев. Разве что с восточной стороны стоял аналой. Такие обычно всегда есть в скиниях,[66] а на стене киноварью были выведены молитвы священному огню, с которых начиналось каждое Богослужение.

На лестнице за дверью послышались шаги. Один из иноков храма принёс паломникам блюдо с финиками, изюмом и кунжутом. Поставив блюдо с фруктами и кувшин с айраном на ковёр посреди комнаты, инок молча удалился. Но еда даётся человеку не для того, чтобы её отрицали, либо игнорировали. Первосвященник и послушник легли на ковёр возле блюда, и некоторое время усердно уничтожали пожертвованную им пищу. Потом Закхей решил просветить Иисуса, дабы тот на всю жизнь уяснил суть того мира, куда он послан был Отцом Небесным:

– Ты должен знать, Иисус, что основа нашего мира – это четвёртое измерение, носящее призрачное название.

– Разве это не одна из реальных особенностей всего сущего? – удивился Иисус. – Если так, то почему реальное имеет призрачное название?

– Ты прав, неофит, – согласился первосвященник. – Поэтому я подробно стараюсь рассказать тебе о четвёртом измерении. К несчастью время – не есть нечто целое. Ещё в Древнем Египте жрецы называли циклическое время нехех. Это та величина, которая отражается во всех природных явлениях от смены дня и ночи до смен времён года и движения звёзд. Величина нехех есть, мы её чувствуем, хоть она и невидима. А вот время джет, состояние вне времени, тоже существует, хотя человек не ощущает его. Вот ты сейчас, когда отхлынула вода из башни молчания, ничего особенного не почувствовал?

– Да, учитель, – кивнул Иисус. – Пока я летел вниз, привязанный к брёвнам, то до самой последней минуты надеялся, что вы с Манедшчехрой вытащите меня, не дадите упасть. Но когда брёвна ударились о воду, я тоже получил удар такой силы, что чуть не лишился сознания. К счастью, ремешок, стягивающий правую руку, порвался, и я быстро сумел освободиться от пут. Потом вода начала убывать, но ещё чувствовалось движение воздуха. А вот когда я почувствовал под ногами черепа живущих в башне молчания, то изменилось всё вокруг. Даже потоки воздуха оказались скованными какой-то сетью. Пока я сообразил, что выбраться оттуда можно лишь перекидывая бревно с уступа на уступ, пока перебирался вверх, меня не оставляло чувство, что скоро вообще дышать станет нечем. А под самой крышей пространство стало темнеть, и я понял, что день кончается, что если не найду выхода, то в скором времени опять сорвусь вниз. На этот раз навечно.

Закхей внимательно выслушал впечатления неофита, покачал головой и вздохнул. Затем разлил по глиняным кружкам айран и, сделав глоток, поднял на Иисуса глаза:

– Ты впервые осознал, что жизнь и время не одна и та же величина. Жизнь всегда идёт только прямо, а со временем человек иногда проделывает такие штуки, какие не под силу самой природе. Допустим, когда ты спишь, жизнь для тебя останавливается. А во времени ты можешь унестись назад, исправить какое-то своё дело, не очень хорошо выполненное тобой, о котором ты сожалеешь, или же унестись в будущее, которое ещё не наступило и вряд ли наступит, но ты как человек уже побывал там. Вот почему люди, привыкшие жить во времени и не замечающие жизнь, чаще всего боятся умирать. «Как же так?! – думает человек, – неужели пора уходить? Я не хочу умирать! Яхве, позволь мне пожить ещё немного, сделать то-то и то-то!». Но время – величина Вседержителя – отнимает у него жизнь, потому как отпущенное человеку время уже кончилось. И он никуда не может переместиться, ни в прошлое, ни в будущее. Не он уже играет со временем, а время спрашивает с человека за все дела его, которые он успел сделать, и которые не сделаны. Человек отвечает перед Богом.

– Как же мне, равви, научиться управлять временем?

– Будучи Сыном Человеческим ты научишься осознавать то, чего, казалось бы, не может быть. Допустим, сейчас ты поймёшь доподлинно, что такое нехех и джет. Эта комната, мой ученик, находится сразу под той площадкой, на которую мы взошли, чтобы начать мистерию посвящения. Вспомни: мистерия началась, были прочитаны молитвы огню и Всевышнему, затем плиты пола открылись, ты полетел вниз и упал в воды Тартара. Потом ты стал по уступам в стене подниматься наверх, и на это ушло довольно много времени. Ведь так?

– Так раввуни.[67]

– Однако мы с Манедшчехрой оставались во времени нехех и только лишь спустились с площадки, где началась мистерия. Жрец почти сразу же открыл проход к сердцу башни молчания, и мы еле успели ухватить тебя на последнем уступе. Пойдём, поднимемся наверх, ты убедишься, что сейчас ещё утро, что солнце только-только принялось отогревать остывшую за ночь землю. И что время здесь практически замедлилось, хотя для тебя уже прошёл целый день, а может и того больше.

Закхей встал и направился к каменной лестнице, ведущей на площадку. Иисус последовал за ним. На площадке гулял слабый ветерок, а поднимающееся над землёй солнце возвращало землю к дневным заботам.

– Видишь, – Закхей обернулся к Иисусу. – Здесь, в нашем мире, ещё утро. И не следующего дня, а того же самого. Всё получается из-за плотного соприкосновения времени нехеха с пространством джет. Именно поэтому, оставив меня внизу, в обители, ты вдруг обнаружил меня же на площадке башни, но уже одетого в жреческую тогу. Я научу тебя, мой ученик, владеть этими двумя основами времени, ибо познав их, ты сможешь постигать не только прошлое и будущее, но даже заглядывать в параллельные миры.[68]

Отныне знай, ничто в джет-вечности не умирает. Сама жизнь происходит из потустороннего мира, который пронизывает материальный мир и проявляется во всех формах, которые мы видим вокруг.

Первосвященник для наглядности повёл рукой, будто распахивал перед послушником пространство до самого горизонта. Вдали в утренней дымке горизонта проглядывались белые стены Багдада и ведущая к нему дорога, окружённая зарослями финиковых пальм, а вблизи Менара утреннюю тишину нарушали неспокойные волны озера Тартар, воды которого недавно приняли падающего вниз неофита.

– Там за Багдадом, – снова начал Закхей, – начинаются горы Загрос. Пройдя через хребет Кебир-Кух, мы попадём в Деште-Киевар, Большую Соляную пустыню. Надо будет присоединиться к какому-нибудь каравану. Дальше, в Афганистане, начинаются горы Гиндукуш, которые переходят в Гималаи. А за Гималаями будем искать дорогу к озеру Тэнгри-Нур. Оно находится недалеко от Лхасы. Именно в Лхасе мы пойдём к Рудре Чакрину царю Шамбалы. Пророками предначертано пройти тебе этот путь для постижения силы мира. Именно тогда ты сможешь понять связь времён и постичь знания, которые хранятся для тебя, ибо только Сыну Божьему, пришедшему в этот мир, суждено стать путеводной звездой в нашем тёмном времени нехеха. Даже ангелам здесь темно и душно. Значит ты, Сын Человеческий, должен будешь отыскать ту дорогу в потерянный рай, о котором знает каждый насельник этого мира, но не каждый верит, что возвращение к Богу возможно. Право слово, многие люди приходят в храмы на Богослужение только потому, что так надо, что так жили предки. И никто не сможет дать ответ: что он сделал хорошего в своей жизни? скольким нуждающимся смог хоть чем-то помочь? какою радостью смог поделиться с ближним? и сможет ли жить, чтобы не отнимать что-либо, не присваивать, а делиться, не требуя ничего взамен?

– Но чем я, не имеющий ничего, смогу поделиться человеком? – вопрос Иисуса прозвучал несколько странно, будто неофит заранее знал ответ, но всё-таки решил услышать, что скажет раввуни.

– Ты должен всегда возвещать, Иисус, – наставительно принялся объяснять Закхей, не чувствуя странности вопроса. – Ты должен всем проповедовать, что Божья благодать приходит к людям только с верой, а не с самоуважением и способностями купить себе место в Царствии Небесном. Смотри! Жрец, исповедующий зороастризм, увидел тебя, а увидев, поверил. Значит, благодать грядёт не только на избранный народ Израиля, а на тех, кто примет твою весть. Вера в эту весть и полное признание своего недостоинства попасть в Царство Божие без твоей помощи, а также покаяние, как решение изменить свою жизнь, откроет дорогу к истоку благодати.

Бог дарует благодать и прощение даром, а человек должен понимать, что получает это незаслуженно, поэтому обязан благодарно принимать дар.

Посмотри, после вчерашнего урагана над Багдадом повисла радуга. Эта радостная весть, каким должно стать каждое твоё пророчество. Ты должен дарить радость прощения грехов там и тем, кто уже давно не ждёт никакого прощения. Но получив его не из-за боязни наказания за совершённые грехи, а даром, грешники станут каяться более истово, чем всё фарисеи и саддукеи вместе взятые. И радуга эта, как благая весть, даётся даром, не требуя платы от тех, кто на неё смотрит.

Только всегда помни, что цвет радуги, как и слово, сказанное невпопад, может принести не только радость, но и смерть. Так что дари цвет радуги и слова свои только тем, кто может и способен принять их…

Иисус проснулся. Над ним всё так же склонялась шелковица, чуть шевеля листочками в безветренном пространстве, будто пела Сыну Человеческому колыбельную. Впереди лежала дорога в Галилею. Впереди ожидало то, что надо было сделать на этом свете.

Глава 11

– Знаешь, а этот Багдад действительно занимательный город, – Ярослав откинулся на подушки гостиничного дивана и вытянул ноги. – Недаром его со времён царя Гороха называли, чуть ли не центром Вселенной, а поначалу – Мадиантас-Салам, то есть Город Мира.

– Ну, до центра Вселенной ему как до Луны пешком, но городок действительно заслуживает внимания, – согласилась Илона. – По нему можно без устали бродить и не соскучишься.

– Что же ты сегодня не захотела составить компанию Шимону в поисках Золотой мечети? – вставил шпильку Ярослав. – Тем более, он в тебе души не чает и бросился бы полем цветов к твоим ногам или превратился бы в шкуру барса, чтобы ты прошлась по нему тонкими каблучками.

– Может быть, Шимону было бы хорошо со мной, не знаю. А мне с ним? – Илона резко оглянулась на Ярослава, посмотрела поверх дымчатых очков и скривила капризные губки. – Страсть не люблю, когда под ногами путаются. Особенно мужчины!

– Вот как? – удивился её собеседник. – Я полагал, что меж вами уже создалось какое-то взаимопонимание.

– Меж мной и Шимоном?! – чуть не поперхнулась Илона глотком кофе и поставила чашку на стол. – Да ты в своём ли уме, Ярик? – девушка демонстративно поиграла в воздухе пальцами. – Я и Шимон – вещи диаметрально противоположные, несовместимые, неподходящие друг другу. Поверь мне, как женщине, потому что женщины в таких вещах разбираются гораздо сильнее, чем мужчины. Хотя он твой закадычный друг, но с ним я бы в разведку не пошла.

– Почему?

– Мне почему-то кажется, что Шимон может предать нас всех в любую минуту. Вероятно, даже не осмысливая этого, – убеждённо произнесла Илона. – Вспомни хотя бы, как он чуть не засыпался в «Асаиш», пункте временной регистрации, когда машинально назвал своё настоящее имя, а не то, какое числится в паспорте. Дотошные чиновники, отрабатывающие американские деньги, чудом не обратили на это внимания. Мне, например, гораздо приятнее сидеть с тобой в номере отеля, попивая кофе, чем в здешнем зиндане.[69] Несмотря на то, что международный симпозиум археологов организован при непосредственном участии ООН, американские интервенты не станут считаться ни с кем. Достаточно того, что Саддаму Хусейну устроили казнь через повешение в святой мусульманский праздник Ид аль-Адха. Может быть, он и был диктатором, но издевательство над трупом автоматически приравнивает казнённого к святым мученикам.

Все прекрасно понимают, что наш симпозиум археологов в Багдаде организован для показухи, чтобы сгладить постоянное напряжение меж бывшими друзьями американцами, натравившими Хусейна на войну с Ираном, а потом резко изменившим политику отношений с Иракским правительством. Более того, американцы долго бомбили мирное население и поэтому неожиданно оккупировали страну. Американцы всегда лезли, лезут и не перестанут лезть в отцы существующего мира и все войны, разыгранные в истории американской военщиной, по сути, войны с мирным населением. Американцы просто не способны к боям с настоящим противником.

– Ну, ты даёшь, девочка! – восхищённо уставился на неё Ярослав. – Чувствуется российская школа!

– Да не в школе дело! – отмахнулась Илона. – Вспомни ещё никем не переделанную историю, ты же историк. В 1945 году в Хиросиме и Нагасаки были взорваны две атомные бомбы. Ни одного воинского подразделения на этих участках не было! Кто пострадал и страдает до сих пор? Вспомни Вьетнам! Сколько мирных жителей потравлено распылённым с американских вертолётов диоксином и сколько выжжено лесов напалмом? О Лаосе, Камбодже и Югославии я уже не говорю. Известен тот факт, что господин Буш решил очередной раз сыграть в дермократию и провёл народный референдум: стоит ли уничтожать Югославию? И, представляешь, 98,5 % всего населения Соединённых Штатов проголосовало за уничтожение! Вопрос на засыпку: достоин ли жизни народ, виртуально подписывающий смертный приговор целой стране? То же касается и нынешнего Ирака. Какое право имели американцы влезать во внутренние дела государства? В северном Курдистане так называемые «террористы» уже отбили свою независимость. На юге Ирана тоже не утихают боевые действия. Американцы ничего с этим поделать не могут, потому что воевать они умеют только против мирного населения. И сейчас на нашем симпозиуме обязательно поднимут вопрос о расчленении Ирана. Если спросят нашего мнения, то необходимо высказать категорическое «нет!» всяким там разделениям.

– Почему?

– Почему?! – снова вспыхнула Илона. – Почему?! И это говорит русский?! В тот момент, когда Михаил Горбачёв в восьмидесятых годах встречался возле Мальты на военном корабле с представителями американского правительства, им был подписан договор о расчленении Советского Союза. Каким бы плохим бывший Советский Союз мы не представляли, но держава была сильной и единой! А последыш-алкоголик этого генерального секретаря и вся его весёлая проамериканская мешпуха[70] узаконили распродажу государства, расчленили единую Россию и продолжают плясать под дудочку дядюшки Сэма, потихонечку распродавая страну по созданным ими же законам.

– Вот теперь я понимаю, почему ты уехала из России, – усмехнулся Ярослав. – Меня же чуть в Магадан не упекли, когда я в одной из своих книг высказывался почти так же как ты. Приятно встретить единомышленника!

– Взаимно, – парировала Илона. – Кстати, ты не единственный, на кого объявили охоту американские хозяева. В России недавно погиб от неожиданной «сердечной недостаточности» писатель Юрий Петухов. Я уже уехала из России к тому времени. Но мне передали книгу Петухова «Русский мировой порядок», где писатель вполне доходчиво рассказывает всем об уголовно-финансовых авантюрах Америки и предлагает реальные планы отделения России от гибнущего в собственном дерьме капиталистического монстра. Россия будет тонуть и погибнет, если не отделится от США. Я пока что не придумала ничего лучшего, как самой удрать от марионеток, вцепившихся мёртвой хваткой в штурвал тонущего корабля, но Юрий Петухов вернул мне надежду настоящего воскрешения России. В самом деле, даже смешно становится, когда самое богатое в мире государство должно заплатить всем, даже третьим странам неисчислимые долги, а вернуть России украденное у неё никто не желает, считая нынешнюю страну настоящей англо-американской колонией, с которой несерьёзно вести серьёзные диспуты о долгах и обязанностях. Вот во что превратили Россию правящие марионетки по скромной просьбе американских хозяев.

– Знаешь, я ведь тоже ухватился за предложение Шимона поработать в археологической партии Иерусалимского института истории, как за соломинку, – признался Ярослав. – Тем более, мы нашли продолжение Кумранских рукописей, то есть наоборот, не продолжение, а ядро всей проблемы. Не знаю, куда нас собрался отправить профессор Меделак, но материала для новой книги мне уже хватает. Кстати, пока Шимон не вернулся из разведки, хочешь, мы прогуляемся по Багдаду просто так, без определённых целей и всеобъемлющих задач?

– Идёт, – согласилась Илона. – Ты, вероятно, уже заметил, что я легка на подъём, но для прогулки необходимо переодеться. Так что я пошла в свою комнату, а ты пока сиди здесь и не вздумай подглядывать.

Наша троица, приехав в Багдад, остановилась по просьбе профессора Меделака на левобережье реки Тигр, которое называлось Расафа, в районе аль-Магриб. Живописный древний город ещё не совсем оправился от американских бомбёжек, и на улицах часто можно было увидеть солдат янки, одетых в пятнистую униформу. Несмотря на то, что указ о выводе регулярных войск США из Багдада был давно уже обнародован, но войсковые командиры явно не спешили. Днём американцы казались мирными безобидными оккупантами, но если кто попадал в их лапы ночью, то это запоминалось человеку на всю оставшуюся жизнь.

В отеле Ахира,[71] израильские беглецы нашли прекрасный номер из двух комнат, одну из которых Илона безоговорочно взяла себе, а во второй Ярослав с Шимоном долго делили меж собой угловой диван и канапе. Но жаркий спор друзей прервала всё та же Илона. Тоном, не терпящим возражений, она отправила Ярослава на диван, а Шимону досталось канапе, поскольку тот и ростом не вышел, и умещался на канапе без лишних проблем.

Выходя из отеля, Ярослав в очередной раз посмотрел на яркие буквы названия над подъездом, написанные по-английски и покачал головой.

– Тебе не нравится название нашего убежища? – поинтересовалась Илона.

– Ещё бы! – фыркнул Ярик. – Ты знаешь, что ахира в переводе с арабского звучит как бытиё после смерти?

– Конечно, – улыбнулась девушка. – И это название больше всего подходит для нашей команды в настоящее время. Не находишь?

– Действительно, – поразмыслив, согласился Ярослав. – Мы просто чудом ускользнули от иерусалимских хищников! Вот поэтому здесь в древнем сказочном городе я чувствую себя хорошо, несмотря на то, что где-то ещё совершаются теракты, что ещё полно на улицах бронетранспортёров и американских «пятнистых оленей». Но самое главное, что есть ты, ставшая душой наших Кумранских приключений.

Ярослав порывисто поцеловал Илону и не обратил внимания на то, что искренний поцелуй благодарности был воспринят его спутницей чуть-чуть по-другому, вызвав стыдливое покраснение щёк девушки.

– Мы сейчас прошвырнёмся по старому городу, – продолжал Ярослав. – Сегодня имеем полное право отдохнуть перед завтрашним заседанием археологов всего мира. Я думаю, нам на симпозиуме присутствовать необязательно, но поскольку профессор Меделак просил оказать ему эту услугу, то мы, так и быть, снизойдем, пожалуй. Что скажешь?

– Я согласна, – улыбнулась Илона. – Кстати, мне после всего этого хотелось бы съездить в городок Эль-Курна, который стоит на слиянии Евфрата и Тигра в районе Ди-Кар. Далее река называется Шатт-эль-Араб до самого впадения в Персидский залив. Мне хотелось бы увидеть именно место слияния. Говорят, что в этом месте иракские шииты и сунниты ведут настоящую партизанскую войну против оккупантов, то есть не соглашаются уступать американской интервенции райские кущи, хоть и потерянные.

– Кажется, я знаю, почему тебе хочется увидеть это место, – лукаво ухмыльнулся Ярослав.

– Ну и?

– Всё очень просто. Даже неверующие учёные предполагают, что именно в этом месте находился Эдем, то есть райский сад. И тебе хочется сорвать там наливное яблочко, чтобы подарить мне, дескать, откушай, Ярик, не отравишься.

Илона снова покраснела, и сейчас это не ускользнуло от внимательных глаз мужчины, но он промолчал. Наша парочка вышла на улицу Гарун ар-Рашида и перед ними открылся вид на удивительный по архитектурному решению минарет Сук аль-Газаль, уцелевший от американских бомбёжек. Увидев его, Ярослав завертел головой, стараясь определить место пребывания.

– Я знаю, где мы находимся, – произнёс он. – Вон там за углом в двух кварталах от нас находится Восточный вокзал. А нам надо в эту сторону.

– Ого, – удивилась Илона. – Ты знаешь город, ещё не побывав в нём? Или я ошибаюсь?

– Нет-нет, все верно, – сознался её спутник. – Я никогда раньше не бывал в Багдаде, но с детских лет зачитывался сказками «Тысяча и одной ночи», поэтому очень обрадовался, когда мне подарили карту города. Я изучал его старые улицы, переулки и знаменитые площади. А наша гостиница находится в излюбленном районе магрибских колдунов. Вон в той стороне, – Ярик махнул рукой на восток, – находится один из самых крупных здешних рынков Сук ас-Сарай. Но сейчас мы с тобой выйдем на площадь Революции.

– Такую же, как в Москве? – хохотнула Илона.

– Здесь революция состоялась 14 июля 1958 года, – невозмутимо пояснил Ярослав. – Этот праздник чтут местные арабы, курды, ассирийцы, армяне и евреи.

– Выходит, Багдад такой же многонациональный город, как и Москва? – уточнила Илона.

– Почти такой же, – нахмурился её собеседник. – Наш Третий Рим отдан на растерзание вандалам нынешним московским правительством. А здесь даже еврейские погромы давно уже не проводятся. Такова суровая правда жизни, если это можно назвать правдой.

Выложенная крупным тёсаным камнем улица выплеснулась на площадь Ат-Тахрир и Ярослав на несколько минут умолк. Перед ними посреди площади высился памятник виде огромного бесформенного панно, где на золотистом фоне чётко просматривались коричневые барельефы революционной борьбы за независимость.

– Знаешь, Ярик, – отметила девушка. – Мне здешний революционный барельеф напоминает наш Краснопресненский памятник, что на площади 1905 года. Не находишь?

– Возможно, ты права, – пожевал губами мужчина. – Но вон там за площадью начинается парк Нации. Там должен быть ещё один памятник, посвящённый революции. И, скорее всего, я уже знаю, с чем ты его будешь сравнивать.

– Не хочешь ли ты сказать, что можешь угадать мои чувства и мысли заранее?

– Ах, так! – Ярослав от досады закусил губу. Но быстро справился с собой, достал из кармана блокнот, авторучку и что-то там записал. Потом вырвал листок, аккуратно сложил его и отдал девушке:

– Вот то, что мне кажется. Но откроешь его после того, как мы отыщем в парке памятник. Лады?

Илона задорно кивнула, спрятала записку в дамскую сумочку и направилась ко входу в парк, увлекая за собой Ярослава. Тот, вероятно, не ожидал от девушки такой прыти и невольно придержал её. Она послушалась, пошла немного медленнее, но не сворачивала с центральной аллеи, ведущей вглубь парка Нации. Вскоре финиковые пальмы, окружавшие аллею, расступились, и перед глазами нашей парочки возник памятник женщине. Изображённая женщина в накинутом на неё абае[72] застыла в таком порыве страсти, будто звала за собой на невидимые среди пальм баррикады.

– Ничего себе, – удивилась Илона. – Прямо-таки настоящий прообраз нашей Сталинградской Родины-матери. Только меча ей не хватает.

Услышав это, Ярослав захохотал и рукой показал Илоне на сумочку. Та послушно вытащила оттуда записку, развернула и прочитала:

– Сталинградская Родина-мать…

Девушка помолчала немного и, когда её спутник прекратил хохотать, сдержано заметила:

– Подумаешь, Родина-мать! Это ещё ничего не значит. То есть, чтобы угадывать мысли женщины, мало одного раза. Отгадай, например, о чём я сейчас подумала?

Ярослав весело взглянул на девушку и показал правой рукой на северо-запад города:

– То, о чём ты сейчас подумала, находится в той стороне. Это Золотая мечеть, которую отправился искать Шимон. И ещё ты подумала: зачем Шимон куда-то ушёл, если я разбираюсь в городе без проводников и гидов. Верно?

– Верно, – призналась Илона. – Но как ты всё-таки…

Илона почему-то оказалась так близко от своего собеседника и влажные глаза девушки так восхищённо смотрели на умеющего отгадывать женские мысли настоящего мужчину, что тот не выдержал и осторожно поцеловал её в яркие, не требующие никаких помад губы. Она ответила на несовсем смелый поцелуй и, обняв Ярослава, сама принялась целовать его, будто боялась, что найденный и обретённый мужчина вдруг исчезнет, испарится и никогда уже не подарит ни поцелуя, ни ласкового слова.

– Ярик, я не знаю…, я сама не своя…, я просто почувствовала, что мне нужен именно ты…, – шептала Илона.

– Не говори ничего, – прошептал в ответ Ярослав. – Что случилось, то случилось. Мы оба ждали этого…

В это время мимо них по парку проходили двое арабов, которым объятия влюблённых на фоне памятника показались довольно одиозными и оба мужчины высказали вслух что-то не очень приятное. К счастью влюблённые их не поняли, но всё-таки поспешили ретироваться с «места преступления».

– В Багдаде государственными языками считаются Сориани и Курманджи, – Ярослав постарался отвлечь свою подружку. – Но я к своему стыду знаю только «беини баш», то есть доброе утро, и «хуа хафиз» – до свидания.

– Не густо, – согласилась Илона. – Можешь добавить к своим знаниям и мои: это – иншаллах – так называемое жизненное кредо или дословно – если будет воля Аллаха; и ещё – кака чони – то есть, как дела, господин.

– Существенная добавка, – ехидно ухмыльнулся Ярослав. – Теперь если что-то не получается, есть отдушина, через которую можно всё свалить на Аллаха.

– Не кощунствуй, – одёрнула его Илона. – Аллах всё-таки был пророком и не оставил после себя агрессивных заповедей.

– Не согласен, – сразу же возразил Ярослав. – Ты, девочка моя, забыла, что у них существует священное слово «газават», то есть убей неверного.

– Не у всех, только у ваххабитов, борющихся за «чистоту» веры, – поправила собеседника девушка. – К тому же, неверной признаётся в основном протестантская Америка, где убийство не только военных, но и мирного населения других стран возводят в геройство, отвагу и отличительные черты настоящего американца. Не удивлюсь, если эти настоящие американцы по ночам промышляют здесь обыкновенным мародёрством. Ведь недаром профессор Меделак предупредил нас, что ночью на улице лучше не показываться. Кстати, – перебила себя Илона. – Поскольку у меня появился собственный гид, то не объяснит ли он, куда мы идём и куда выйдем из парка?

– Издеваешься? – весело мотнул головой её спутник. – Вообще-то я готов идти с тобой, куда глаза глядят.

– А поточнее?

– Если память мне не изменяет, то сейчас мы должны выйти к мечам Кадисии.

– Не слыхала, – призналась Илона. – Что это такое?

– Вот те раз! – делано удивился Ярослав. – Мечи Кадисии знает каждый уважающий себя мусульманин.

– Пальцем в небо, – перебила его девушка. – По матери я еврейка, а по отцу – русская. Вернее, итальянка. Поскольку мои предки перебрались в Москву из Италии, спасаясь от крутых парней Муссолини ещё в начале тридцатых прошлого века. Но папа у меня был православным христианином, а не католиком и с детства водил по православным храмам, хотя мама иногда тайком тащила меня в синагогу, что в Марьиной роще. А первый мой возлюбленный был арабом и познакомил с мечетью. Помнишь, возле стадиона Олимпийский на проспекте Мира есть мечеть? Мы с Азратом учились в одном классе, и в него были влюблены все мои подруги.

– То есть, самые красивые девчонки из вашего класса ходили за ним толпой? – ехидно ухмыльнулся Ярослав. – Теперь понятно, откуда у мусульман с детства появляется полигамия!

– А ну тебя, – отмахнулась Илона. – Просто я поделилась с тобой воспоминаниями детства. Думала, тебе как записанцу-писарчуку станет интересна религиозная полигамность личности.

– Виноват! Исправлюсь! – Ярослав выполнил Илоне замысловатый поклон, чем действительно исправил своё словоблудие и вернул улыбку на лицо девушки. – Кстати, – продолжал он. – Вот мы и вышли на площадь, где бывший президент Ирака устраивал праздничные военные парады.

Илона увидела перед собой широкую площадь, по бокам которой из земли торчали две бронзовые руки. Эти руки сжимали каждая по мечу из блестящей нержавеющей стали, а мечи перекрещивались над площадью, создавая апофеозную арку.

– Тебе небезынтересно будет узнать, что мечи изготовлены по эскизу Саддама Хусейна архитектором Адилем Камилем, – Ярослав честно выполнял свою миссию экскурсовода. – В августе восемьдесят девятого, то есть ровно через год после прекращения войны с Ираном, по указу президента возведён этот памятник. Кстати, архитектор Камиль до того старался понравиться правящим этим миром, что на больших пальцах бронзовых рук, торчащих из земли, изобразил отпечатки пальцев Саддама Хусейна.

– Вот как? – заинтересовалась Илона. – И это пропустили оккупанты?

– Отнюдь нет, не пропустили! – констатировал Ярослав. – Более того, оккупационному режиму весьма хотелось разобрать памятник, изготовить из него брелоки или ещё какую-нибудь мишуру. Но арабы сумели отстоять это произведение искусства, поскольку не отворачиваются от своей истории и не разрушают памятники, как в России.

– Ты не прочь восстановить в каждом русском городе все памятники Владимиру Ильичу? – поперхнулась Илона. – Не слишком ли откровенное стремление снова заставить народное стадо молиться гипсовому идолу, прикрываясь культурой и народным достоянием?

– Ты опять за своё, – покачал головой Ярослав. – Мне весьма неприятно даже упоминание о Ленине, не говоря уже о его «заслугах». Но вот в чём казус: китайцы не оставили идею построения социалистического общества, хотя одно время у них тоже был свой Ленин.

– Председатель Мао Цзе Дун?

– Ага, председатель, – кивнул Ярик. – Так вот. Россия поверила Америке, посчитала, что лучше быть американской колонией, чему способствовали и продолжают своё дело правящие круги российской партии всё тех же воинствующих коммунистов, только перекрасившихся в американских демократов.

А в Китае сумели справиться с коммунистическим тоталитаризмом, не испрашивая помощи у добрых америкосов. Заметь, Китай выбивается на Мировой рынок самостоятельно и с этой страной считаются в правящих банках Вашингтона и Лондона. А наша родина гибнет от «забот» заокеанских хозяев.

– Что же делать? – Илона повернулась к собеседнику и внимательно посмотрела ему в глаза. – Не считаешь ли ты, что необходимо снова вздыбливать народ до революционного психоза?

– Отнюдь нет, – решительно мотнул головой Ярослав. – На крови мы никакой новый мир не построим. Кто был ничем, тот ничем и останется, только с гранатой. А что будет, если обезьяне дать настоящую гранату?

– Но у тебя есть какой-нибудь реальный выход?

– Тот же самый, который ты искала с детства по храмам различных конфессий.

– То есть?

– Вспомни Евангелие, то есть Благую Весть, – разразился наставлениями Ярослав.

– Христос заповедовал своим ученикам: «Истинно, истинно говорю вам: кто не дверью входит во двор овчий, но перелезает инде, тот вор и разбойник, а входящий дверью есть пастырь овцам».[73] Это как раз про тех, кто захватывает власть силой. Много ли смогли сделать для народа, напоившие страну человеческой кровью? Ты можешь возразить, дескать, коммунисты нашли верный социальный уклад для русского гражданина. Да, нашли, но не смогли удержать. Не даёт Господь того, что не в силах унести. И никакая Америка последышам большевиков не поможет, потому что сама задыхается без крови, без насилия и без очередного денежного вливания путём банковских кризисов.

– А ты сам-то веришь, что Христос поможет людям справиться с тупой финансовой энергией? – усомнилась девушка.

– «…кто верует в Меня, – снова процитировал Ярослав, – у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой».[74]

– Но в распятии России принимал участие даже нынешний патриарх, – не унималась Илона. – Вспомни, в смутные девяностые он, будучи тогда митрополитом Смоленским, получил какими-то скользкими путями лицензию от тогдашнего президента-алкоголика на ввоз в Россию импортных сигарет и пива. Весь этот товар долгое время беспрепятственно продавался малолеткам. Чувствуешь, кто занимался деградацией нынешнего населения России и под чьей опекой растут российские дегенераты, у которых способности мышления не поднимутся выше, чем у архантропов-каннибалов?

– Да, всё правильно. Всё так и было, – согласился её собеседник. – Только ты забываешь, что наше население просто так не сломишь. Для критической массы ещё достаточно не спившегося населения.

– Критическая масса? Что это?

– Ба! Да ты не владеешь важнейшей информацией?! Фантастика!

– Может быть, и не владею, – поджала губы Илона. – Только лучше было бы объяснить, что это такое, чем впустую подтрунивать. Не находишь?

– Верно, – согласился Ярик. – Итак, ты веришь, что сейчас русский народ начинает снова возвращаться к церкви, несмотря на то, что некоторым священников даже в храм допускать не стоит? Знаешь, что русскую культуру сохранила именно церковь?

– Конечно, – кивнула девушка. – Это давно известно.

Ярослав хитро посмотрел ей в глаза и удовлетворённо кивнул:

– Хорошо. Только представь, что русский народ, видя неспособность Ленинской «кухарки управлять государством», непроизвольно начинает просить Бога об избавлении от существующего строя. Казалось бы, утопическая надежда! Но энергия человеческого сознания настолько сильна, что если в одном месте все неосознанно или вполне сознательно станут желать избавления, то энергия таких желаний сублимируется и начинает заражать близлежащее пространство, превращаясь в критическую массу, которая уничтожает закон «отнять и убить». Конечно, это вопрос не одного дня, когда с шашками наголо или автоматами наперевес можно захватить власть в государстве. Но примеров перерастания такой энергии в критическую массу вполне достаточно. Это тот же самый социальный режим в Китае, это наше русское православие, это сублимируемая опять же русским народом любовь к окружающему пространству и многое другое.

– Знаешь, а я тебе верю! – Илона повернулась к Ярославу и снова нежно поцеловала его. – С тобой и у меня всё получится!

– У нас, – поправил её собеседник.

За разговорами парочка подошла к арке из мечей, под которой картинно сгруппировались американский танк «Абрамс» и парочка бронетранспортёров, возле которых кучковались «пятнистые» американцы. Солдаты посмотрели на гуляющих, но ничего не сказали.

– Кстати, забыл сообщить, – заговорщически снизил голос Ярослав. – Официально мы сейчас находимся в американской «Зелёной зоне», где, если чем-то не понравимся оккупантам, нас могут в любой момент причислить к террористам и арестовать. Правительство США после 11 сентября 2001 года объявило тотальную войну терроризму всего мира. Душой террористов, якобы, является Бен Ладен. Но сильно сомневаюсь, что это так.

– Правильно сомневаешься, – согласилась Илона. – Я внимательно изучила моменты взрыва и обнаружила удивительные вещи.

– Ну-ка выкладывай. Это интересно.

– Более, чем интересно, – девушка даже саркастически улыбнулась. – В Нью-Йорке пострадали три башни, хотя самолётов в них врезалось только два. Третья башня будто попала в зону цепной реакции и сама сложилась как карточный домик. У меня отснята целая плёнка этого странного происшествия. Если хочешь, вернёмся в гостиницу, покажу на ноутбуке.

– Хочу, – загорелся Ярослав.

– Мне все угоны самолётов показались довольно странными. К тому же, в третьем небоскрёбе, куда самолёт не врезался, всё равно прозвучал взрыв. А когда пожарные разгребали завалы, то обнаружили странную вещь: металлические несущие опоры всех трёх зданий были подрезаны под сорок пять градусов ещё до катастрофы.

– Хочешь сказать, запланированная диверсия? – уточнил Ярослав.

– Ещё какая! – Илона, не мигая, посмотрела на собеседника. – Ещё какая диверсия. Но вот вопрос: кому это нужно? Бен Ладану, который бьёт американцев их же оружием? А президент США объявил тотальную войну террористам! И на основании этого одиозного заявления американские солдаты могут в любой момент уничтожить любого мирного жителя любой страны, объявив его террористом. Да что там жителя, любая страна теперь в мгновение ока будет объявлена террористической и приговорена к тотальному уничтожению.

– Старый еврейский приём: если у человека есть понравившаяся тебе вещь, то нужно во всеуслышание объявить этого человека социально опасным для общества и спокойно забирать нужное, – констатировал Ярослав. – Наши первые «большевики» поднаторели на этом и собирались научить весь мир узаконенному грабежу. Недаром тогда слова Ленина – «…нам нужна Россия, как топливо для мирового пожара…» – стала крылатой и даже в школах преподаватели принялись учить детей к скрупулезному поиску и уничтожению внешнего врага.

– Погоди-ка, но в Москве тоже террористов хватает, – вспомнила Илона. – взорваны несколько жилых зданий с мирными жителями, прозвучали взрывы в переходе метро Пушкинская, на станциях Парк Культуры, Лубянка… да мало ли их будет ещё!

– Пользуясь твоей теорией, – подхватил мысль Ярослав. – Террористки-смертницы, взорвавшие себя в людской толпе, преследуют цель не нагнать страху на москвичей, не запугать ни в чём неповинный народ, а развязать руки правящей верхушке, как это сделали их американские хозяева. Чтобы простой народ меньше обращал внимания на узаконенную распродажу государства Российского, а больше и чаще устраивал арабские, еврейские и татарские погромы. Ты знаешь, мы с Шимоном друзья детства, но ни одна зараза не заставит меня впиться ему в горло.

– Даже я? – глаза девушки озорно блеснули.

– Причём тут ты? – не понял Ярослав. – Не думаю, что у тебя возникнет желание нас поссорить, потому что…

– …потому что это произойдёт автоматически, – докончила Илона. – Ты ведь серьёзно говорил мне, что Шимон влюбился в меня по уши. Ведь так? А я совсем недавно осознала, что неравнодушна к тебе. Вот только ты? Действительно ли мой рыцарь готов сложить сердце к ногам своей дамы? Или любовь друга помешает ему быть рыцарем?

– Не помешает! – Ярослав даже рубанул воздух ладонью. – Шимон настоящий друг. Он поймёт, что у нас всё серьёзно.

– Значит, у нас серьёзно, а у него нет?

– Не лови меня на словах, осерчаю, – проворчал Ярик. – Я с Шимоном поговорю сам. Но конечный выбор остаётся за тобой.

– О чём это вы здесь так оживлённо спорите, упоминая меня? – неожиданно раздался знакомый голос откуда-то сбоку.

Ярослав с Илоной резко обернулись и увидели перед собой Шимона, словно выросшего из-под земли или материализовавшегося из-подпространства. Влюблённые ошарашено глядели на Шимона, открыв рты, не веря собственным глазам и на какое-то время, лишившись дара речи. Тот подозрительно разглядывал обоих, но всё же решил первым разрядить обстановку:

– Я разузнал, что в Багдаде до сих пор существует мощная еврейская община, которая возглавлена наси.[75] Багдадский наси добился и утвердил еврейский суд Бет-дин. Именно там, в секретариате я узнал, что у профессора Меделака на улице Нидаль есть собственная квартира. Хотел разыскать его там, но профессор вдруг сам позвонил мне по мобильному телефону. Я пытался связаться с вами, да где там! У обоих телефоны не отвечают.

Услышав слова Шимона, девушка полезла в свою сумочку, а Ярослав принялся обшаривать свои карманы. Но тщетно. Телефонов ни у Илоны, ни у Ярослава с собой не было. Тут девушка посмотрела на мужчин осмысленным взглядом и прошептала:

– Ярик, мы с тобой включили мобильники на зарядку! Они так и остались лежать в номере на журнальном столике.

– Ну вот, – недовольно проворчал Шимон. – И это называется команда! Вы шляетесь по Багдаду, убивая время, а я должен за всех отдуваться?! Профессор Меделак сказал, что ждёт нас в Мавзолее Мусы аль-Кадима, который в народе называют просто Золотой мечетью.

– Когда? – насторожилась Илона.

– Сегодня. Прямо сейчас.

– Хорошо, – озадаченно согласился Ярослав. – Может быть, мы всё-таки вернёмся в гостиницу хотя бы за телефонами?

– Необязательно, – настойчиво произнёс Шимон. – Я обещал профессору доставить вас в мечеть, как только найду. Сам Господь подсказал, где мне вас искать.

– Почему такая срочность? – поинтересовался Ярослав и невинными глазами посмотрел на приятеля. – Разве мы не сможем увидеться, скажем, завтра или послезавтра?

– Не забывай на чьи деньги мы сюда прибыли, – резонно заметил Шимон. – К тому же, завтра первое заседание международного симпозиума археологов. Не забыл?

– Правда, ведь! – нахмурился Ярослав. – Это у меня напрочь из головы вылетело!

– Не удивительно, – Шимон ревниво взглянул на Илону. – В компании с такой девушкой можно забыть многое.

Глава 12

Глубокая ночь близилась к рассвету, когда текущий в это спокойное время такой же спокойный Тибр обратил внимание на двух молодых людей, идущих по его берегу и обсуждавших по пути что-то своё, мужское. Реке по большому счёту было наплевать на гуляющих, но в ранее рассветное время погулять решался не каждый римлянин.

На одном была тога, сшитая из китайского шёлка, поверх которой на груди покоилась массивная золотая цепь; на шее другого тоже болталась крупная цепь, хотя тога была попроще. Об этих путниках можно с уверенностью сказать, что оба они – римские патриции. И, скорее всего, так поздно или ещё рано возвращались с какой-нибудь молодецкой пирушки – эпикурейство в столице мира было в высшем почёте.

Гуляющая парочка всё же казалась несколько необыкновенной. Первый из них, юноша довольно рослый, давно уже носящий мужскую тогу, но разговаривал со спутником неохотно, думая о чём-то своём, сокровенном. Второй – малорослый, но очень подвижный Кассий Херея, был явно рад выпавшим на их долю сегодняшним приключениям. Единственное, в чём состояла его непривлекательность, – большой рот. Да, боги не дали ему изумительной красоты, но он с мальчишеского возраста жестоко наказывал сверстников, вздумавших над ним посмеяться. Никогда не издевался над ним только Понтий Аквила, и они дружили с раннего детства.

Правда, Понтия родители часто увозили в Помпеи или на родовой остров Пилат, но мальчик всегда возвращался в Рим. Какая жизнь достойна внимания без Рима? Только в этом городе возможно было настоящее обучение в гимнасиях настоящему воинскому искусству. Только здесь возможна истинная карьера и светское общество. Да и женщины самые красивые жили только здесь. Великий Рим давал жителям многое, но и спрашивал немало!

С ранних пор мальчиков интересовали лишь две главные темы: гимнастические воинские достижения и, конечно же, всё про это. Пилат очень хорошо и точно метал копьё. Тут ему не было равных. Но у Кассия тоже не было равных во владении мечами. Случалось, что Кассий Херея, держа в обеих руках по мечу, делал кувырок через голову и наносил противнику смертельный удар. В воинских упражнениях ни Пилат, ни Херея не уступали друг другу. Вернее, старались не уступать.

Как-то раз их приятель Терций познакомил обоих с гетерой Деметрой. Но, несмотря на свою профессию, она отличалась обходительностью, скромностью, даже иной раз удивительной женской стеснительностью. Что удивляло и поражало сразу же. Обычно гетера никогда не прибегала к благовоспитанности, да и некогда, верно, было.

С давних времён эта профессия наносила характеру любой женщины смертельный урон, превращая хозяйку тела в хищную, нервную, раздражительную, злобную и мерзкую особу. Из прошлого все знали только одну прекрасную, женщину – Таис Афинскую, что и помогло стать ей единственной подругой Александра Великого. Вот разве что с ней конкурировала известная всему миру Нефертити, но тайны женского сердца воистину неисповедимы, особенно если оно располагается не в груди, как обычно, а где-нибудь пониже, скажем, в гениталиях.

Деметра тоже была гречанкой, но родины не помнила. Родители малышкой привезли её в Рим и сначала семья жила довольно безбедно. Только несчастья обрушиваются на нас, не спрашивая: а можно ли? И мать, и отец Деметры попали под обезумевших, запряжённых в тяжёлую колесницу коней. Отец скончался на месте, а мать ещё какое-то время помучилась, но вскоре, не говоря ни слова, отправилась искать своего потерянного супруга по дорогам Нижнего или Тёмного царства, как его иногда называют.

Деметру взяли на воспитание соседи, у них не было детей, и девочка стала им приёмной дочерью. Всё бы, может быть, сложилось в жизни девочки по-другому, но её названный отец принялся тайком от жены обучать подрастающую куколку профессии, которая незаметно стала основной. Поначалу ученица с жадным любопытством исследовала все тайны мужского тела, интуитивно отыскивая те струны, звучание которых приносит любой женщине испытание блаженства и удовлетворения.

Но вот беда, её учитель оказался не таким уж грамотным, каким пытался изобразить себя поначалу. Его хватало лишь на серьёзное раздраконивание девочки, а дальше силы соблазнителя исчезали. Он и сам был уже не рад, что разжёг в теле девушки пожар онгона, который никогда уже не затухнет, но которым надобно научиться управлять. А названный отец способен был разве что на пышное словоблудие.

Деметру забавляли такие игры. Но она, мстя учителю за неспособность разбудить в ученице полный неутихающий костёр, часто издевалась над ним, доводя мужчину до сумасшествия. Вот это и послужило для девочки примером, как надо управлять мужчинами и стало одним из правил её профессии.

Занятие сексом не было для неё чем-то приятным или наоборот. Просто она работу стала воспринимать, как охоту… охоту на мальчиков. Ведь обычная охота – это выслеживание, это сражение со зверем, это убийство. Такие мерзкие шалости не привлекали девочку.

Её охота была совсем другой, намного интереснее, необычнее, азартнее обыкновенной. Здесь необходимо иметь особое чутьё, особый инстинкт, особенную чувственность. А когда в руки попадался мужчина, пришедший к женщине впервые, как Понтий Пилат, никоим образом нельзя было вогнать его в смущение. И всё же никто в этом мире не знает, не может понять, как женщина выбирает мужчину.

Деметра же выбрала его потому, что именно этот несмышлёныш в постельных делах, смог разбудить в ней тот поток плотоядного сжигающего огня, который она так давно искала, но не могла сама отыскать к нему дороги. А этот, совсем ещё неумеха, но такой пылкий и завораживающий, что Деметра просто не хотела выпускать его из своих рук.

Понтий Аквила смотрел на обворожительную девушку во все глаза. Он обнаружил в себе способность раздевать женщин глазами. Те, чувствуя необыкновенный взгляд, обычно краснели. Римлянки хотя и разучились испытывать стыд, но иногда даже многоуважаемые матроны стыдливо отводили глаза, боясь встретиться взглядом с Понтием Пилатом.

Кассий не отставал от друга, стараясь преуспеть на этом ещё неизведанном поле битвы, где в истинной битве встречаются две половины человечества. Терций с усмешкой наблюдал за всеми со стороны, но тоже отдавал должное хозяйке, а заодно и другим зашедшим в гости женщинам. Тем не менее, подруги Деметры увели мужчин с собой, оставив её наедине с Пилатом.

Она должна была стать его первой женщиной, вызвать желание и наслаждение. Она выбрала его сперва просто по просьбе Терция. Всё это так. Но Пилат… он просто полюбил. Любовь в этом мире совсем неразборчива и приходит иногда в удивительные места к удивительным людям в самое неуказуемое время. Только вот что интересно: оказывается, гетера тоже влюбилась!

Многие чёрствые тут же скажут, мол, не имела права. Или такого просто не может быть, потому что профессия и любовь несовместимы. А что в этом мире бывает совместимым? И кто для любви писал права и законы? Если настоящее чувство приходит, то его ничем не вытравишь, разве что ненавистью. Только вкусивший ненависти, никогда уже человеком не будет.

Пилат серьёзно подумывал остаться в жилище Деметры на следующий день, а, может быть, и больше, только у всего на этом свете есть начало и конец. Даже у кольца. Кассий Херея счёл нужным зайти за другом, когда ночь уже перевалила за половину, и вскоре должно было проснуться многообещающее солнце. Несмотря на то, что визит выполнялся от чистого сердца, Кассий мог заработать для себя огромные неприятности. Понтий Пилат не любил таких неожиданных визитов, но к нему на выручку поспешила сама хозяйка.

– Не смотри на своего друга с ненавистью, любимый, – улыбнулась Деметра. – Притом любовь любовью, а зарабатывать надо. У меня через час назначены клиенты. Так что Кассий вовремя тебя заберёт. А по дороге можете поделиться впечатлениями.

Пилат опустил горящие глаза. Затем отстегнул от пояса увесистый кошель и протянул подруге. У той тоже глаза налились гневом. Казалось, та самая искра онгона, сжигающая сердца, проскочила меж ними.

– Ты хочешь меня обидеть? – тихим зловещим голосом спросила Деметра. – Или я ночью тебе не понравилась? Если так, то не надо было говорить мне слов нежных, как твои поцелуи. Не дарить обольстительных поцелуев, как твои слова! Или этому ты учишься у Цицерона?

– Прости, – Понтий Аквила ещё ниже опустил голову, чего не случалось с ним никогда, даже если сама мать в раннем детстве отчитывала его за какие-то проступки.

– Хорошо, – согласилась Деметра. – Вечером пришлёшь слугу, и я скажу, когда можно меня навестить. Я не хочу, чтобы после меня у тебя в душе скапливалась горечь. Любовь не может питаться горечью – это яд, это горький запах миндаля, приносящий сердцу только разрушение, но не радость. Любовь от этого умирает. Я не хочу дарить тебе покойницу.

Идя по берегу Тибра, друзья сначала не разговаривали: каждый предавался собственным мыслям, нахлынувшим на сознание какими-то невообразимыми слоями. Понтий дивился свалившимся на него ниоткуда чувствам, когда в душе появляется стремление отдать всё на свете для любимой, когда ты понимаешь, что находишься всего лишь на волосок от смерти! А, всё равно! Лишь бы это чувство, поселившееся в душе, никуда не исчезло, не испарилось, не изгладилось! И всё же Понтий Аквила трезво понимал: охватившее его чувство так хрупко и нежно, что мало одних человеческих усилий для сохранения увиденного, познанного, но неразгаданного.

А Кассий продумывал и просчитывал маленькую месть: когда они придут, как обычно, в гимнасию и там на мечах он, Кассий Херея, докажет другу, что не всегда ему одному везёт в жизни. Хоть Понтий был и посильнее, и постарше, хоть Деметра выбрала его, а не Кассия, но не всё и не всегда даётся только одному. И он накажет Понтия Пилата в равном бою!

Сейчас его друг выглядел, как общипанный влюблённый голубь, даже ещё и повлюблённее, чем простая птица, но это, скорее, на руку. Всё же красивая у него теперь женщина. По настоящему красивая. Вчера, когда они втроём пришли к Деметре в гости, та встретила их на крыльце в пеплосе[76] зелёного шёлка и сразу почему-то посмотрела на Пилата. Даже заглянула ему в глаза. Это для Кассия было как скрип железа по венецианскому зеркалу!

А в уголках её глаз Кассий сразу же заметил карминовые пятнышки и такого же цвета губы. Она обвораживающе улыбнулась гостям. Хотя, какое там – гостям? Одному гостю. Деметра совсем не видела остальных, взяла Пилата за руку, повела в залу, где подала чашу с вином и персик.

Не удивительно, что Понтий Аквила в неё влюбился. Не удивительно, что влюбился и Кассий. Скорее всего, было бы удивительным, если б никто не отреагировал на прекрасную гетеру. Говорят, что часто так в жизни случается, когда два друга влюбляются в одну и ту же женщину. Но ведь она гетера! Значит, Кассий тоже может в любой момент воспользоваться услугами этой женщины! Но сам Кассий Херея знал, что не сможет и не должен предавать друга.

И всё же, как она хороша! Тем более, когда под утро он пришёл забрать Пилата – совсем скоро надо было идти в гимнасию – Деметра плавала в альковном бассейне обнажённая и мило смутилась, когда Кассий вошёл. Как можно не влюбиться в такую женщину!

Сейчас друзья шли на утренние занятия в гимнасии. Разговаривать не хотелось, но какие-то слова должны были прозвучать.

– Мне кажется, Кассий, – хмурясь, проговорил, наконец, Пилат. – Мне почему-то кажется, что ночное приключение сыграет в нашей жизни необъяснимый переворот. В жизни нас обоих. Но это мне только кажется, я же не авгур.[77]

– Странно, – Кассий даже на секунду остановился. – Мне кажется тоже самое!

Оба опять замолчали, подавленные необъяснимым совпадением мыслей и образов. Обоим было известно, что ничего случайного в этом евклидовом мире не случается. И всё же…

Снова в Рим свалился праздник Луперкалий, на который была назначена свадьба Понтия Пилата. Он любил свою будущую жену Клавдию Прокулу, однако не забывал и Деметру. Долгое время Пилат не знал, как объясниться с Деметрой по поводу предстоящего праздника, но девушка сама решила этот вопрос.

– Жениться тебе надо, Понтий Аквила, – будто вскользь сказала она в очередной раз, принимая любимого.

– Откуда у тебя такие мысли, – удивился он.

– Знаешь, я никогда не думаю о будущем, которого нет…, – гетера немножко помедлила и совсем тихо добавила. – У нас нет. Так вот. Ты сейчас мой! Я это знаю и мне хорошо. А завтра? Что будет завтра – не знает никто. Всё остальное в моей жизни – просто работа, которую мне дали боги. И я отдала себя богам. Это не выбирают. А тебя ожидает какая-нибудь война, мужчинам нельзя без этого. Потом женитьба и светское общество. От предназначенной жизни никуда не денешься.

Понтия Пилата смутила откровенность Деметры. Ведь гетера была права. Чтобы перевести разговор на какую-нибудь не очень скользкую тему, он спросил:

– Скажи, мы много встречаемся. А у тебя, кроме того, множество и других мужчин. Почему ты не беременеешь? И, если забеременеешь, обрадуешься ли новорожденному?

Деметра подошла к столику, разлила вино в стеклянные кубки, присела у ног любимого и в упор, глядя ему в лицо с чуть грустной улыбкой, ответила:

– Очень многих мужчин интересует тот же вопрос, не тебя одного. Но я никому не рассказываю. А тебе расскажу.

Девушка встала, прошла в альков и вскоре вернулась. В руках она несла затейливой резьбы шкатулку красного дерева. Подойдя к Понтию, молча протянула ларец ему. Он взял, открыл. Внутри, в объятиях китайского белого шёлка покоились два флакона. Пилат выудил один, открыл его, поднёс к носу. Воздух наполнился одновременным запахом мускуса и миндаля.

– Это снадобье привозят с Востока, – объяснила Деметра. – И хотя оно дороже золота, женщины пользуются им. Особенно гетеры. Только не открывай другой флакон, потому что он не для этого и, нарушив пробку, его уже ничем не закрыть.

– Что это? – насупил брови Пилат.

– Это другое снадобье, – мягко улыбнулась Деметра. – Но я применю его только тогда, если меня кто-нибудь обидит, – Деметра опустила глаза, забрала свою шкатулку и отнесла обратно в альков.

Пилат понял, что в любой момент может потерять свою подружку. Ему этого очень не хотелось, но такой момент всё же наступил – грядущая свадьба. Правда, после совета о женитьбе, оброненного вскользь Деметрой, она вряд ли прибегнет к помощи второго флакона, но кто сможет понять женщину и предсказать её поступки?!

И вот Луперкалий наступил. Ударами плетей в портике храма жрецы помогали оплодотворению женщин. Клавдия, одетая уже в белоснежную тунику, перетянутую под грудью шафрановым поясом, выгодно играющим на её фигуре, безропотно протянула руки для удара.

Кожа её пахла тонким лёгким запахом жасмина.

Понтий Пилат чувствовал, что мальчишество оставляет его сегодня навсегда. Тревога и вожделение – дети неизвестности – уступают место решительности и мужественности. Авгурами давно уже были просчитаны неблагоприятные для праздника календы и ноны. В это время их не ожидалось, и в Риме в это время случалось множество свадеб. Клавдия перед свадьбой должна была отдать Фортуне какую-нибудь одну из самых своих любимых игрушек, но, судя по тому, что она была уже одета в праздничную тунику, жертвоприношение куклы состоялось без сожаления.

В храме два авгура ждали жениха и невесту возле жертвенника. Когда те вошли, откуда-то из глубины храма появился хранитель священных кур. В руках у него была клетка с белым петухом и курицей. За ним шли флейтисты, а в конце шествовал служитель с белой овцой, с шеи которой свисали ленты, сотканные из красной и белой шерсти.

В четырёх резных чашах вокруг алтаря служители воскурили фимиам, клубы которого сначала расплывались по храму, как утренний туман. Но туман скоро развеялся и возле алтаря как бы ниоткуда возник жрец в белом хитоне и остроконечном головном уборе. Перед алтарём был низкий столик с глубокой чашей, вмонтированной прямо в столешницу. К этому столику служитель и подвёл жертвенного агнца.

Жрец взмахнул рукой, в которой оказался зажат короткий меч и рассёк резким ударом горло овце. Хлынувшая кровь заполнила чашу в столешнице. Жрец, продолжая жертвоприношение, разложил на столике внутренности овцы и то же сделал с белым петухом и курицей, но уже на алтаре.

По алтарю были разбросаны выщипанные перья кур и странным образом все перья сложились в какой-то узор, очень напоминающий паутину. Жрец приблизился к жертвеннику и принялся обеими руками ощупывать перья. Казалось, он пытается сыграть какую-то мелодию на огромном клавесине из птичьих перьев. Понтию Пилату даже послышалось что-то похожее на музыку.

Жрец продолжал играть. Вернее, свет в храме начал почему-то необъяснимо гаснуть и освещёнными оставались только руки жреца, его голова, склонённая над алтарём и паутина, сложившаяся из птичьих перьев. Откуда-то снизу, из середины алтаря, в храм проник кровавый свет. Руки жреца-музыканта осветились кровавыми бликами, и музыка стала похожа на траурное пение снежной лавины, сорвавшейся с высокой кручи и не щадящей никого на своём пути. В следующее мгновенье Понтий Пилат увидел повисший в паутине огромный чёрный крест и распятого на нём преступника.

Тишину храма, рухнувшую со всех сторон не хуже снежной лавины, вдруг нарушил хриплый нечеловеческий голос. Может быть, это говорил сам жрец, всё ещё играющий на паутине из перьев, но голос был страшен и неистов в своём неземном звучании. Понтий Аквила сразу понял, что это видение адресовано лично ему, но не знал почему. Не знал также, какая судьба ему предназначена, и можно ли избежать грядущего наказания.

– Зачем тебе кровь Сына Божия? – вдруг явственно прозвучал вопрос. – Скажи, Понтий Пилат, неужели ты хочешь крови?

– Я не хочу никакой крови, но я воин! – закричал, что есть силы Понтий Аквила. – Я не собираюсь проливать кровь безвинную!

– Это твоя судьба, ибо тогда вспыхнет твоя чёрная звезда, – снова зазвучал голос. – И ты станешь истуканом на все грядущие времена. Но никто не сможет спасти тебя, только ты сам. Твоё решение – твой выбор.

– Может ли кто принести жертву за меня или хотя бы помолиться? – воскликнул Пилат.

– Чти женщин своего рода. Одна из твоих потомков сможет спасти тебя делами своими. Чти женщин…

Голос пропал, пропал и жрец. Перед мистерией он неожиданно появился у алтаря, а сейчас также неожиданно исчез. Но никто из присутствующих гостей не обратил на пророчество жреца никакого внимания. Да и слышал ли кто этого авгура, кроме самого Понтия Пилата?

Исчезнувшего жреца тут же заменили два стоящих в стороне авгура и принялись вслух беседовать друг с другом на непонятном языке, указывая на внутренности животных, разбросанных по алтарю, деревянными указками. Сие театральное действо так же повлияло на Понтия Пилата отрицательно. Он был уже готов к тому, чтобы разогнать всех собравшихся, включая наречённую невесту, но какая-то сила удержала его от необдуманных поступков.

А жрецы-авгуры всё так же беседовали меж собой почти ни о чём. Наконец, пришедши к одному положительному выводу, оба провозгласили, что на внутренностях овцы нет ни единого пятнышка. То же самое у птиц. Значит, боги благословляют свадебный союз.

Все обрадовались, кроме служителя, приведшего к жертвеннику овцу. Она была одной из его любимиц. Служителю не первый раз приходилось участвовать в жертвоприношениях, поэтому он сразу отметил, что у принесённой в жертву овечки довольно увеличенная печень. Однако, авгуры благосклонно постарались этого не заметить. Да и внутренности птиц, лежащие на алтаре, были не вымыты и даже не протёрты. Как же они в таком виде могут быть без пятен?

Служитель, конечно, понимал, что жених им платит совсем не за то, чтобы что-либо замечать. Ведь это обряд, который должен свершиться у человека только один на всю оставшуюся жизнь. Вон и сам жених стоит с потерянным лицом, но виду не подаёт. Все довольны – обряд состоялся.

Гостей поразила особая привлекательность невесты. Вероятно, свадьба для женщины всегда важнее, чем остальные события. Понтий Пилат тоже отметил, что шафрановый поясок под грудью, повязанный невестой, на свадьбе гораздо уместнее, чем золото. Просто каждая отдельная, кажущаяся сначала неуместной чёрточка, играла, оказывается, весомую роль в облике его молодой жены. Головы обоих так же были украшены миртовыми венками, что выглядело очень красиво. Всё выглядело не так уж плохо и он попытался выкинуть из сознания не ко времени посетившие его мистические видения.

Понтий Пилат явился в храм в компании холостяков. Все юноши были навеселе, потому как обмывали уходящего в другую жизнь своего бывшего друга. Жрецы обвели жениха и невесту трижды вокруг жертвенного алтаря против часовой стрелки. После чего все отправились в дом жениха под звуки весёлых флейт. А шедшие рядом оставшиеся пока холостыми друзья распевали по дороге Талассио.[78] Никто из них не знал, что это такое, но точно знал, что петь надо.

Меж тем Пилат бросал по дороге в толпу деньги и орехи. На пороге дома процессию ожидали подруги Клавдии, вручившие ей огонь и воду. Затем девушки внесли невесту в дом жениха на руках, поставили на пол возле очага, куда вслед за ними подошёл Пилат. Его молодая жена держала в одной руке кувшин с водой, в другой факел.

Клавдия плеснула из кувшина на дрова, а Понтий взял из её рук факел и поджёг дрова, которые тут же вспыхнули радостным пламенем. Стоящие вокруг гости предались весёлым восклицаниям, потому как знак возжигания очага тоже был хорошим. Богами была принята жертва пенатам.

Человеческая судьба, казалось, диктует каждому и любому почти одно и то же с небольшими расхождениями. Только и она бывает тщеславна, и у неё множество пороков, не заметных сперва со стороны, но они существуют, поражая иногда человеческое сознание до самых сокровенных глубин. И очень часто Судьба гораздо порочнее любви. Во всяком случае, Судьбе самой так казалось – богиня же. Но и богиня не в силах скрыться от амуровых стрел.

Как-то раз, когда Понтий Пилат развлекался воинскими упражнениями в гимнасии, туда случайно заглянул патриций Гай, внук цезаря Августа. Гай и брат его Луций были первыми в списке всадников, и оба подбирали в своё войско наиболее смышлёных и отличившихся.

Понтий Пилат ничуть не удивился, что патриций обратил на него внимание во время метания копья. Понтий Аквила откинул руку назад и даже изогнулся всем туловищем, но не упал на спину, а каким-то фантастическим движением послал копьё в цель, устремляясь вслед брошенному оружию. Сделав по арене пару прыжков за копьём, Понтий остановился, а оружие, вонзившись в подвешенный на борту колесницы деревянный щит, насквозь пробило его, а заодно и колесницу. Такой удар был явной редкостью, и красотой копьеметания. Гай без лишних слов направился к воителю.

– Пойдёшь со мною в поход на Восток? – спросил он Понтия Пилата.

– Да… Но…

– Что-то мешает? – нахмурился патриций.

– Мешает, – Пилат посмотрел в глаза Гаю. – Мешает, потому что я женат, а в армии не место семейным.

В следующий миг Гай разразился звонким мальчишеским смехом. Окружающие воины смотрели на патриция с удивлением, но он, отсмеявшись, объявил:

– Вот и прекрасно. Теперь нас будет двое. Я женат на Ливии, и дядя разрешил мне идти в поход, поскольку в законе сказано: «Занять государственную должность никто не может прежде, чем совершит десять годичных переходов». И ещё: «Граждане до сорокашестилетнего возраста должны совершить десять походов в коннице или двенадцать в пехоте». Известно тебе то?

– Да, – кивнул Пилат.

– Согласен ли ты пойти со мной в поход на Восток? – снова поинтересовался патриций.

– Да.

– Ты у меня будешь контубералом.[79] – внук императора поднял вверх правую руку. – Я всё сказал.

– А меня! Патриций, возьми и меня с собой, – рядом с Пилатом возникла фигура Кассия. – Мы всегда вместе. И я не женат!

– Что ты можешь? – посмотрел на него недоверчиво Гай, потому что Кассий Херея ещё не дорос до воинского телосложения мужчины.

– Покажи, – повторил Гай.

Кассий взял в руки по мечу, и пространство вокруг превратилось в два сияющих на солнце металлических круга. Затем он выполнил сальто вперёд и назад, не прекращая работать мечами.

– Очень хорошо, – похвалил его патриций. – Но, к сожалению, в этот поход тебя я взять не смогу. Тебе необходимо подрасти.

Понтий Пилат вспоминал всё это по дороге к Деметре. Надо сказать, что когда он пришёл домой и объявил о готовящемся походе Клавдии, от женских слёз было некуда деться, и он сбежал к любовнице. Та спокойно выслушала, потом спокойно и рассудительно сказала:

– Меня в этом случае радует только одно: для Клавдии это потеря навсегда, а для меня пришёл – ушёл, какая разница? Война – это наш уход из юности навсегда. Поэтому ты должен исполнить моё единственное и последнее желание: все эти оставшиеся дни проведи со мной, чтобы ты меня всегда помнил, до конца жизни.

Конечно, Понтий Пилат тут же дал обещание. Конечно, он объяснил Клавдии, что перед походом будет слишком занят, что оставшиеся пару-тройку дней не сможет показываться дома.

Жена не возражала, да и не могла возражать. А Деметра ждала. Только Понтий вошёл, она кинулась на шею и принялась безумно его целовать. Он не отбивался, потому что ни одна женщина не могла ласкать так, как это делала Деметра.

Но та вскоре утихомирилась, вернее, взяла себя в руки, и повела Понтия в беседку, стоящую посреди подстриженных кустов тамариска на берегу ухоженного атриума. Посыпанная песком дорожка привела их на место будущего пиршества, но сначала Пилат даже ничего не заметил, потому как не отрывал влюблённого взгляда от спутницы. И только когда она принялась усаживать гостя за стол, обратил внимательный взгляд на приготовленное для него праздничное угощение.

Низкий, но вместительный стол спешил похвастаться своими деликатесными разносолами: в первую очередь привлекала внимание запечённая целиком рыба Darden под соусом Марешаль находящаяся в центре стола, и привлекала особое внимание ещё потому, что обложена была удивительными клубнями индийского земляного жёлудя, который считался особенной редкостью среди овощей. С ней рядом примостились голуби на вертеле и гусиный паштет в горшочках. Дальнейшее развлечение представляли устрицы с артишоками и запечённое с оливками рагу ягнёнка. Между всеми кушаньями громоздилось в вазонах множество фруктов и кувшины с испанским выдержанным вином.

– Я отослала слуг, и нам никто не будет мешать до твоего отъезда, – пояснила Деметра. – А пиршество нам необходимо, потому что у мужчин на пустое брюхо не хватает духа.

– Спасибо, любимая, – растрогался Пилат. – Такой обед стоит целое состояние. Спасибо. Римские виллы и пыльная дорога – это, конечно, две большие разницы, но я уже послезавтра утром должен явиться в сенат. В Риме война – праздник. Этот праздник ты устраиваешь мне. Значит, меж нами начинается война?

– Уже давно началась. И ещё какая!

Понтий Пилат чувствовал себя в доме девушки каждый раз по-разному. Но такого застолья гетера ещё ни разу не устраивала. Деметра присела рядом с ним и принялась кормить его, как младенца. Кто знает, может, она действительно мечтала родить от него?

Но когда обеденному столу было отдано должное почтение, Деметра попросила его прийти через некоторое время в альков, а сама тут же удалилась. Понтий Пилат решил пока искупаться в атриуме. Вода оказалась тёплой и разбавленной каким-то душистым маслом, что доставляло удовольствие каждой клеточке сильного мужского тела.

Покинув атриум, он направился, куда его пригласила девушка. Войдя в альков, Понтий увидел Деметру на ложе во фримийской[80] тунике, на которой были открыты все двадцать два места на теле женщины, требующие ласк. Но женщина сначала отстранилась от него, подняв правую руку. Пилат заметил, что она держит изумрудное ожерелье тонкой работы. Смарагды так заманчиво играли под светом светильников, что мужчина невольно залюбовался камнями.

– Я рада, что ты отметил изящество моего любимого ожерелья и хочу, чтобы ты принял его от меня.

– Но зачем? – изумился Понтий Пилат. – Мужчинам, а тем более воинам, не подобает иметь при себе дамских украшений.

– Это не для тебя, – мило улыбнулась Деметра. – Боги открыли мне, что первым ребёнком у тебя будет сын, а после наследника родится девочка. Именно ей предназначено моё ожерелье. И пускай все женщины в твоём роду передают его своим наследникам по женской линии. Обещаешь?

– Ну, хорошо, – обескуражено кивнул Пилат. – Только зачем всё это?

– Я люблю тебя, милый, – прильнула к нему Деметра. – И хочу уберечь всех твоих наследниц от дурного глаза. А одна из них сможет даже защитить тебя.

– Девочка сможет защитить меня? – рассмеялся Пилат. – Это вряд ли. Но если у меня родится дочка, то я с малых лет надену на неё твой подарок. Обещаю.

Спустя три дня Понтий Пилат заявился домой прямо из сената, чтобы попрощаться с женой. Кто знает, что поднесёт судьба в походе. Он обошёл весь дом и нашёл Клавдию в алькове спящей на ложе. Понтий наклонился, чтобы осторожно её поцеловать, но вдруг нежные женские руки обхватили его за плечи, и следующую секунду Пилат почувствовал слегка дрожащее тело жены. Перед Клавдией он не мог устоять.

Глава 13

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, как упоминается во многих русских сказках. Но наши беглецы попали-таки в район Золотой мечети. Древнее строение оказалось очень привлекательным. По периметру мечеть ограждали арки и портики, создавая сплошную аркаду. Перед центральным входом арки возвышались на два этажа, а в середине любопытной постройки виднелись позолоченные купола в восточном стиле.

Возле центрального входа беглецы наткнулись на ожидавшего их профессора Меделака. Но если бы не Шимон, то остальные члены команды никогда бы его не признали. Ярослав с Илоной открыв рты, смотрели на стоящего перед ними шиита или суннита в восточном длиннополом халате и чалмой на голове. Скорее всего, профессора можно было принять даже за муллу Золотой мечети, потому как на его голове красовалась зелёная чалма. Это значит, что носящий её побывал в Мекке, как паломник. Только вот борода у «муллы» была совсем короткой. Но это, видимо, допускалось современным исламом.

– Чего рты пораскрывали? – усмехнулся Меделак. – Я ждал вас и рассчитывал, что именно сегодня мы сможем встретиться, чтобы обсудить наши дальнейшие планы.

– Прямо здесь? – Ярослав недоверчиво кивнул на Золотую мечеть.

– Именно здесь, – подтвердил профессор. – Только сюда чужих не пускают, особенно женщин. Поэтому у меня в машине, – он кивнул в сторону припаркованного на стоянке «Лексуса», – для Илоны есть бурка.[81]

– Ух ты! – обрадовалась девушка. – С вашей помощью я проникну в святая святых ислама?

– Не только проникнешь, а сможешь также выпить с нами по чашечке чая во время беседы, – профессор сделал знак рукой и направился в сторону машины.

Беглецам ничего не оставалось делать, как последовать его примеру. Прямо в машине Илона накинула поверх своей одежды предложенную профессором бурку и вышла к друзьям в новом обличье. Это была отнюдь не паранджа, но лицо девушки всё-таки наполовину было закрыто чёрным платком. Правда, по кайме бурка была расшита полудрагоценными камнями, что извещало всех о высокородности дамы, скрывающейся под священной одеждой. Больше всего поражали зелёные глаза Илоны. Одним только таким взглядом женщина могла сделать много, не говоря ни слова.

Меделак удовлетворённо кивнул, снова сделал знак рукой и пошёл в сторону мечети. Мужчины и девушка старались не отставать. У входа стояли охранники. Профессор сказал им пару слов на арабском, показывая пальцем на шедших за ним беглецов. Охранники почтительно им поклонились, и вся кавалькада неспешно двинулась по одной из галерей Золотой мечети.

Надо сказать, что аркада храма была уникальным памятником искусству древних мастеров Месопотамии. Вся аркада выложена была небольшими обтёсанными плитками от простого сердолика и гранита до лазурита и малахита. Только вот увидеть резные колонны, украшенные вкраплёнными нитками самоцветов и чудесные зеркальные потолки могли далеко не все. В мечеть пускали только правоверных. Может быть, сюда изредка проникали «зайцами» любопытные туристы по примеру наших беглецов, но сия закулисная тайна молельного дома никому не будет известна.

Кавалькада прошла по прихожей мимо центрального придела, и профессор даже специально замедлил шаг, ибо в священных местах суета возбраняется всеми религиями земли. Молящиеся мусульмане оставляли свои башмаки в прихожей и босиком проходили в молельную залу, сплошь покрытую ковровым паласом.

Следующая аркада встретила гостей не менее удивительной раскраской и лепниной, допускаемым декоративным украшением в исламе. Скоро профессор открыл перед беглецами одну из дверей, и они вошли в небольшую комнату, также сплошь устланную ковром и разбросанными по периметру подушками-думками. Все четверо разулись и прошли в комнату.

– Здесь нас никто не услышит, не увидит и не станет мешать, – объяснил Меделак.

Потом он взял со низенького столика колокольчик и прозвонил. Буквально через минуту другая боковая дверь раскрылась, и в комнату вошёл человек в шёлковом халате, неся в руках поднос с расставленными на нём пиалами с горячим душистым чаем. Самое интересное, что поднос можно было нести в одной руке за ручку, которая была прикреплена к подносу так же, как крепится к обыкновенному ведру. Мусульманин, молча, поставил поднос на столик, поклонился гостям и удалился.

– Прошу угощаться и располагайтесь кому где удобно, – жестом хозяина пригласил Меделак. – Полагаю, сначала мне придётся ответить на мучащие вас вопросы, или я ошибаюсь?

– Нет-нет, – заверил его Шимон. – И на правах родственника хочу узнать, какого вероисповедания вы придерживаетесь?

– А я, – подхватил Ярослав. – Я не прочь понять, в какую игру вы играете, и что из этого следует?

– Мне же, как женщине, интересно быть посвящённой в тайны вашей профессорской деятельности, ибо пред вами открыты даже недоступные двери Золотой мечети?

– Что ж, согласен, – кивнул профессор и пожевал губами. – Согласен, что вы вправе задать мне эти вопросы. В Ираке, а в частности в Багдаде меня знают как ахуна.[82] Поэтому оказывают честь и поклонение, закрывая глаза на некоторые мои странности, ибо это – а машаллах.[83]

Причём, это не игра краплёными картами. Но, если принять всю нашу жизнь за игру, то моё существование в этом мире, вернее, миссия, направлена на избавление о шулеров.

И когда служитель любой конфессии стремится обратить грешников на путь благочестия, справедливости и любви к ближним, это, мне кажется, наиболее верный путь к Престолу Бога нашего. Вспомните, Христос благословлял апостолов идти по земле и крестить язычников, показывая по какому земному пути можно и нужно отмерять свои дни и годы, а какой дорогой проходить нежелательно.

Апостолы исполняли заповеди Божьи, но практически все претерпели распятие. Я же в любой конфессии должен быть пророком и предрекать то, что мне известно, к чему можно и должно стремиться пришедшему в мир сей обыкновенному человеку. Ведь все мы Сыны Отца Небесного, но когда меж религиями возникает спор и конфронтация, необходимо мирить их, показывая, что все мы поднимаемся на одну гору, только у каждого своя тропинка и нечего причислять себя к лику истинных и правоверных, показывая пальцем и насмехаясь над идущим к Богу по другому пути.

Но сам я чувствую и вижу себя христианином, поэтому стараюсь уберечь вас от убийц Ватикана и охотников-архантропов масонской Америки. Свитки, написанные Иисусом Христом, попали к вам в руки не случайно. Ничего случайного в этом мире не происходит. Но вы сейчас не способны заглянуть за грань видимого, а мне дано это. И я должен предложить вам несколько решений по какому-либо вопросу, но конечный выбор всегда остаётся за вами. К примеру, Ярослав с Илоной только что перемывали кости всему управленческому аппарату Государства Российского, но как избавить родину от продажных лап нерусей не знают. Ведь так?

– Так, – согласились Илона и Ярослав. Но глаза у обоих горели восхищеньем и ожиданьем, что встреченный ими настоящий пророк наконец-то откроет истину существования человечества и подскажет, что делать дальше.

– Я уже говорил вам, что давно интересуюсь Россией, ибо эта страна по своему суперэтносу является не только колыбелью всего человечества, но и спасительной соломинкой, способной спасти планету от укоренившихся в Америке нелюдей-архантропов.

Мне ещё неизвестно, как избавить Россию от прилипших к державе слизняков, но одно знаю точно: всякое революционное вмешательство станет очередным началом конца, ибо на чужой крови своего счастья не вырастишь, а из оставшихся обломков добротного дома не построишь.

России необходима полная смена социально-экономического курса. Ни для кого уже не секрет, что неолиберальный эксперимент Ельцина-Горбачёва, продолжающийся в стране по сей день, полностью провалился. В экономике необходимо применить неинфляционный механизм финансирования, отвязавшись от гибнущего ядра капитализма и возобновить самостоятельное плавание под флагом Андрея Первозванного. Вначале, может быть, придётся вводить настоящую диктатуру развития и строить совершенно новую социально-экономическую систему, потому что все нынешние потуги не дают никаких результатов.

России снова следует отгородиться от «вниманья» масонской Америки и Англии, чтобы восстановить своё хозяйство. А сейчас Россия медленно погибает от американских Макдоналдсов, ножек Буша и прочего Генно-модифицированного организма продуктов, приготовленного Америкой искусственным путём. Человеческое тело состоит из того, чем человек питается. И если россиянам останется для принятия пищи только американское ГМО, то через одно-два поколения страна попросту вымрет, потому что Генно-модифицированный организм убивает в человеческом организме живые клетки. Постепенно, но неуклонно человек превращается в дистрофика или же в очень тучного «мясного колобка». И то и другое ведёт к неизбежной смерти.

Вспомните, Россия в годы Первой мировой войны продавала зерно той же Германии, то есть кормила оккупантов. Реформа хуторского хозяйства Павла Аркадьевича Столыпина могла бы обезоружить агрессивную Европу, Англию и тогда ещё хилую Америку. Но никогда Западу не нужна была мощная Россия, ибо это намного ускоряло агонию капитализма в целом. Если хотите увидеть истинное возрождение России, то необходимо немного потрудиться.

Для этого вам придётся стать первыми апостолами-миссионерами и самим найти выход из американизированного тупика, в который пытаются вогнать Россию стоящие у штурвала управления архантропы. Россия легко примет нужные перемены, потому как с 1917 года помнит добровольно-принудительный девиз большевиков: «Не можешь – научим, не хочешь – заставим». Именно так необходимо возвращать любовь к труду обленившимся и доведённым до повального пьянства россиянам.

Вам же, дорогие мои, предстоит стать настоящими миссионерами будущей России. Вспомните, в чём апостол Павел видел миссионерский принцип:

«Ибо, будучи свободен от всех, я всем поработил себя, дабы больше приобрести: для Иудеев я был как Иудей, чтобы приобрести Иудеев; для подзаконных я был подзаконный, чтобы приобрести подзаконных; для чуждых закона – как чуждый закона, – а, не будучи чужд закона перед Богом, но подзаконен Христу, – чтобы приобрести чуждых закона; для немощных был как немощный, чтобы приобрести немощных. Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых. Сие же делаю для Евангелия, чтобы быть соучастником его».[84]

Сейчас перед вами стоит выбор, как в те далёкие времена перед апостолами: приведёт ли рассказанное вами о дневниках Иисуса кого-либо к стремлению изменить жизнь, обратиться, покаяться и принять дар излившегося Духа Божия или же остаться навсегда недопустимыми в Царство Божие?

Об этом в Аль Кур’ане сказано: «Не забывай своего удела в этом мире».[85] Ислам не допускает, чтобы правоверный жил, ничего не делая, вёл паразитический образ жизни, в общем, прожигал её. Наоборот, человек должен использовать данные ему Аллахом возможности и таланты, чтобы успеть создать побольше благ, но не для себя – для этого мира, который ты оставишь, и который будет помнить тебя только по делам твоим.

Вот поэтому на завтрашнем симпозиуме вам необходимо испробовать свои силы перед тем, как двинуться в Лхасу. Кстати, прошу не опаздывать, ибо в начале конференции назовут место, где вас будет ждать проводник.

– Простите, куда вы нас собираетесь отправить? – ошарашено переспросил Ярослав.

– В Лхасу. Вы не ослышались, – Меделак сделал глубокий вдох, будто само упоминание о священном месте, где существует настоящая дверь в Зазеркалье, в Шамбалу, в Потусторонний мир принесло ему удивительный запах очищения от смрадных страстей окружающего пространства. Разрешение далай-ламы на посещение Лхасы паломниками-миссионерами уже получено, так что после первого заседания симпозиума вас ожидают Гималаи, за которыми раскинулся Тибет.

Беглецы покинули Золотую мечеть и всю дорогу до гостиницы прошагали молча. Это не удивительно, потому что каждый думал о своём месте в этом мире и о делах, на которые способен. Даже Иисус Христос не уставал повторять: «Судите Меня по делам Моим». Именно этим славен человек, именно это он оставляет после себя. Но если все дела сводятся к накапливанию барышей для отпрысков, то это тоже неизбежно приводит род к невесёлой кончине.

Следующий день принёс беглецам много размышлений по поводу возникновения земной цивилизации, развития Месопотамии через одну из основных народностей древнего государства шумеров, расшифровкой шумерской письменности и дальнейшего развития соседних царств.

Симпозиум в Багдадской Академии наук начался с оглашения того, что в 470 километрах севернее Багдада в долине Дахук археолог Хасан Ахмед раскопал статуэтку фараона Тутанхамона. По его словам выходило, что это проливает свет на отношения Египта и древнейшей Митании, то есть той же Месопотамии.

Сразу вспомнились воспоминания о Ниневии Веньямина Тудельского, жившего в 12 веке, Роберта Кольдвея, исследователя Вавилона, Генри Роулинсона, пытавшегося расшифровать шумерскую клинопись, а также археолога Поля Эмиля Ботта. Эти археологи работали с обнаруженными изумительными ассирийскими памятниками в 19 веке. Современные историки тоже старались не ударить в грязь лицом перед прославившимися предшественниками и делали доклады о Месопотамии, как стране, заселённой когда-то выходцами из северной Гипербореи – аморитами, арамеями, аккадцами и другими переселенцами. Но самое важное, что многие переселенцы относились к семитским группам, поэтому возникли жаркие дебаты, касающиеся Библии и Нового Завета.

В перерыве представители семитского университета Хайфы Сара Вульф, Мойша Бондер и Владимир Резун отправились на променад по буфетам Академии, расположенным на разных этажах. Вдруг в лифте, куда загрузилось ещё несколько человек, Мойша резко отвернулся и принялся внимательно изучать пластмассовую стенку лифта. Это не укрылось от глаз Сары и Владимира, но спросить они приятеля ни о чём не успели. Одна из авантажно одетых женщин явно не азиатского происхождения обратила внимание на отвернувшегося к стене мужчину. Собственно, вид спереди не вызывал никаких претензий к лёгкому платью дамы, скроенному из дорогого китайского шёлка. Отсутствовало даже декольте, а шею охватывал глухой воротник. Но вот спина владелицы платья была обнажённой, и вырез в районе талии вызывающе приоткрывал углубление меж ягодицами.

– Ого! Какие люди! – воскликнула дама на чистом русском. – Ярослав Кузнецов! Воистину, мир тесен.

Услышав голос дамы, Мойша вздрогнул и с кислой физиономией обернулся на зов. В это время лифт остановился, все вышли из него, а дама с Ярославом-Мойшей отошли в сторонку и присели на свободную кушетку. Илона с Шимоном тревожно прислушиваясь, тоже остановились неподалёку, будто решая какие-то свои проблемы.

– Настенька…, то есть Анастасия Николаевна! – кисло промямлил Кузнецов. – Вы-то как здесь оказались?

– Я?! – удивилась женщина. – Конечно же, по делам издательства. К тому же по образованию я археолог и несколько историков мирового значения, участвующих в конференции, мои потенциальные авторы. Впрочем, так же, как и Ярослав Кузнецов, или…, – дама потеребила пальцами правой руки беджик, прикреплённый к лацкану мужского пиджака и вслух прочла обозначенное на нём имя, – …или Мойша Бондер. Какой пассаж! Всем известный Джеймс Бонд превратился в какого-то Мойшу Бондера! Фи! Даже писатель не должен позволять себе такого прожидовского плагиата.

– Просто я, просто мне…, – принялся оправдываться Ярослав. – Просто мне нужно какое-то время побыть здесь инкогнито.

– Из-за дневников Иисуса Христа? – глаза женщины сузились и стали похожи на два маленьких блестящих кусочка обсидиана. – Вероятно, ваш еврейский друг и вы обнаружили близ Кумрана исторические документы необычайной важности и вывезли их сюда, скрываясь под личиной представителей университета Хайфы. Я права?

– Знаете, Настенька…, – Ярослав полуобнял женщину за обнажённую спину и что-то прошептал ей на ухо.

– Настенька?! – прошептала стоящая неподалеку Илона. – Настенька значит!

Шимон во все глаза удивлённо смотрел на неё, но вдруг всё понял:

– Убавь громкость, Сара, – спокойно произнёс он. – Нас могут услышать, а это нежелательно.

Голос Шимона отвлёк Сару-Илону от внутреннего смятения. Она делано оглянулась вокруг и задержала взгляд на парочке, сидящей неподалёку. Ярослав с Анастасией выглядели именно парочкой влюблённых, уединившихся на кушетке. Причём, мужчина либо шептал женщине на ухо какие-то любовные пошлости, либо просто целовал её в шею. На щеках Илоны заиграл нездоровый румянец, но на этот раз она сдержалась. Шимон тоже молчал, но меж бровей у него обозначилась глубокая морщина, хоть он и не хмурился.

Наконец Ярослав перестал что-то воровать женщине на ушко, снова проводил её до лифта и вернулся к друзьям. Те встретили Кузнецова угрюмым молчанием.

– Значит так, – Ярослав счёл нужным взять бразды правления в свои руки. – Значит так, срочно сматываемся. Всё гораздо серьёзнее, чем вы предполагаете.

По дороге поделюсь кое-какими мыслями.

– А Настенька…, – Илона сделала театральную паузу. – Настенька придёт к нам в гости, скажем, сегодня вечером? Мы очень желаем увидеть её. Или же герой-любовник сам отправится к ней, петь долгожданную серенаду?

– Ах, вот в чём дело! – улыбнулся Ярослав. – Ты зря ревнуешь, да и Шимон глядя на тебя, надулся, как мышь на крупу. Дело в том, что здесь неожиданно оказалась Анастасия Николаевна, мой редактор и, если хотите, продюсер всех ещё не написанных мной романов.

О-ля-ля! – поджала губы Илона. – Конечно, редактор! Конечно, издатель! А как же иначе? Смею предположить, что пока вы шептались, она успела сообщить тебе одну очень важную вещь: твой роман не только издаётся неисчислимыми тиражами, но уже заочно ты заслужил звание Нобелевского лауреата. Поздравляю! Она для того и оказалась здесь, чтобы сообщить тебе радостную новость!

Ярослав пытался пропустить мимо ушей ворчание Илоны, но последняя фраза его насторожила. Он не так громко, как его собеседница, но вслух и весомо старался проанализировать происшедшее:

– Илона, душа моя, ты права! Ей действительно нечего делать на нашей конференции, хоть и пыталась уверять меня, что имеет образование археолога, что некоторые именитые историки встречаются с ней здесь для заключения договора на издание своих книг. Бред какой-то!

– Слава Богу! Хоть Всевышний пока что следит за твоим умом! – саркастически заметила Илона. Обида на слишком тесное публичное общение с какой-то давней знакомой ещё не оставила девушку, но она пыталась взять себя в руки и не допускать больше взрывов женского самолюбия.

– Что ты ей нашептал? Выкладывай, – потребовала она.

Кузнецов в это время что-то прикидывал для себя, даже сделал короткую запись в блокноте. При этом вид мужчины оставлял желать лучшего. Под глазами Ярослава резко обозначились синие круги, будто кто-то только что одарил русского писателя «фонарями». Илона тоже заметила резкую перемену в лице Ярослава и поразилась этому, но решила не обострять разборок и не сказала больше ни слова.

– Знаешь, – Ярослав обернулся к Илоне. – Я ведь этой кикиморе рассказал про нашу находку. Думал похвастаться, дескать, книги мои написаны только на истинном историческом материале. То-то она быстро слиняла. Но думаю, что в зале заседаний её днём с огнём не сыщешь. Поэтому нам действительно надо убираться из Академии и из Багдада как можно быстрее.

– Ну вот, дождались подарков! – вспылил Шимон. – Уж от тебя-то, дружок, я никогда не ожидал подлости!

В чём Шимон видел подлость друга, Ярославу узнать не удалось. Либо промашка была в том, что Кузнецов сообщил чужому человеку секретную информацию, либо неожиданная ревность Илоны привела в смятение самого Шимона и выдала стремление девушки считать, что выбранный ей мужчина не должен обращать внимания ни на кого, кроме неё самой.

– Хватит разборок! – оборвала Илона обиженного еврея. – Нам действительно здесь задерживаться не стоит, я это тоже почувствовала.

Беглецы дружно направились к лифту, спустились вниз, вышли на улицу и поймали первое попавшееся такси. Шофёр понял, что пассажиров надо отвезти к отелю Ахира и надавил на газ. Но, не доезжая несколько кварталов до места, Кузнецов попросил остановиться, и троица вышла на улицу.

– Что ещё ты удумал? – недовольно осведомился Шимон. – Если опять какое-то предчувствие, то с чужими меньше болтать надо было.

– Я же не скрывал свой промах, – досадливо поморщился Ярослав. – Ты мне всю оставшуюся жизнь будешь поминать это?

– Отстань от него, – одёрнула Шимона Илона. – Я же просила тебя прекратить всяческие разборки. Война никогда и никому ещё не приносила настоящей победы.

– Собственно, мы недаром высадились в этом месте, – обратился Кузнецов к девушке. – Вчера, когда мы здесь проходили, я обратил внимание на международный банк, – Ярослав ткнул пальцем в стеклянный небоскрёб, который на фоне старого Багдада выглядел как чужеродное тело. – Именно здесь мы сможем обналичить все наши деньги с карточки, которую дал нам профессор Меделак.

– Зачем же все деньги обналичивать? – резонно заметил Шимон.

– Затем, – наставительно произнёс Ярослав. – Затем, что нам в Багдаде оставаться опасно. И ты, Шимон, знаешь это не хуже меня. К тому же, думаю не забыл, что чутьё у меня развито с детства. Впрочем, если хочешь, оставайся. Профессор Меделак твой родственник и одного тебя здесь не бросит.

– Ладно, пошли в банк, – примирительно заворчал Шимон.

Беглецы вошли в стеклянные двери банка, но получить быстро сумму, оставшуюся на банковской карте, не получилось. Только через два часа они покинули банк, но зато в заплечной сумке Ярослава лежало несколько пачек американских долларов, арабских динаров и дирхамов, получивших распространение в Ираке после казни Саддама Хусейна. Это была та соломинка, которая позволяла беглецам держаться на плаву и не поддаваться фантастическим страхам и умозаключениям.

Но перед входом в гостиницу Кузнецов резко остановился и принялся оглядываться по сторонам. Небо и окружающее пространство было спокойным, на улице никаких происшествий или уличных стычек, даже американские «пятнистые олени» в этой части города днём не показывались, но Ярослава явно что-то насторожило.

– Что опять случилось? – недовольно спросил Шимон. – В Багдаде всё спокойно.

– Не всё, – отрезал Ярик. – Опасность! Ты ведь знаешь, опасность я всегда чую за версту.

Тут на помощь Шимону пришла Илона:

– Я тоже не вижу ничего ненормального. Город как город. Все заняты своими делами и никто на нас не охотится. Тебе показалось. Идём собираться, не стоять же на месте пока ты успокоишься?

Они не спеша вошли в отель, спокойно поднялись по лифту на шестой этаж прошли гостиничным коридором, а Кузнецов всё так же был в напряжённом состоянии. Шимон вставил ключ в дверь номера, открыл её, и тут перед беглецами возникла живописная картина погрома. На полу номера валялись разбросанные вещи, видимо кто-то скрупулезно рылся в чемоданах, обшивка дивана, канапе и кровати в другой комнате были вспороты, снята задняя панель с гостиничного телевизора и поломано одно кресло.

– Вот это да! – присвистнул Шимон.

– Нас ограбили?! – испугалась Илона, интуитивно прижимаясь к Ярославу.

– Нет, всё гораздо хуже, – ответил тот. – Я же говорил, опасность! Всё, надо уходить. Шимон, проверь, цела ли наша капсула с документами. Илона, возьми с собой крайне необходимые женщинам вещи, остальное брось. Купим по дороге что-нибудь новое.

Из ванны показался Шимон. В руках у него была металлическая капсула с вывезенными из Израили историческими документами.

– Всё нормально, Ярик, – отчитался он и для убедительности показал пальцем на капсулу. – Ты был прав и навесные потолки в ванной нам пригодились. У грабителей не хватило ума поддеть хотя бы одну пластину навесного потолка. Мы спасены.

– Спасены? Сомневаюсь, – хмыкнул Кузнецов. – Это не грабители. Это гораздо хуже. И если мы не уберёмся немедленно, нас ожидает весьма неприятная встреча с архантропами.

– С кем?

– Всё! Потом выясним что и как! Уходим! – снова скомандовал Ярослав.

Беглецы выглянули в коридор. Там пока было всё спокойно. Лишь в конце коридора слышался приглушённый разговор женщин. Вероятно, горничные решали какие-то свои вопросы. Пройдя по коридору, Ярослав указал на лестничные марши запасного выхода, махнул друзьям рукой и первым принялся осторожно спускаться вниз. Но вдруг в только что покинутом коридоре хлопнула дверь какого-то номера, раздались приглушённые мужские голоса и топот множества ног.

– Вот теперь ходу! – очередной раз скомандовал Ярослав и пустился наутёк, перескакивая сразу через несколько ступенек. Шимон не отставал. Только Илона, не привыкшая к таким головокружительным спускам, замешкалась. Кузнецов, увидев «неповоротливость» девушки, возвратился к ней, подхватил на руки и продолжил марш-бросок вниз по лестнице «с полной выкладкой», как сказал бы о нём прапорщик. На нижнем этаже один выход вёл в гостиничный вестибюль, другой на кухню ресторана, а третий прямо на улицу. Шимон жестом показал Кузнецову выход на улицу, но тот отрицательно замотал головой и, опустив Илону, показал на дверь, ведущую в кухню.

– Через кухню попадём на хозяйственный двор, – громким шёпотом объяснил он. – Из хоздвора выход на другую улицу. Там нас точно искать не станут.

Так и сделали. Проход через коридор кухонного помещения занял всего пару минут, зато на них никто не обратил внимания и пройдя через двор беглецы действительно вышли на параллельную улицу.

– А теперь куда? – спросил Шимон.

– В долину Дахук, что на севере от Багдада.

– Зачем? – не отставал Шимон. – Скорее всего, нам надо опять связаться с профессором Меделаком.

– Знаешь, Шимон, – возразила Илона. – Прислушался бы хоть раз к тому, что говорит твой приятель. Я уверена, место он назвал неспроста. К тому же, название долины я где-то уже слышала.

– Всё верно, – Ярослав благодарно взглянул на Илону. – Сам профессор предупредил нас о том, что место, где нас будет ждать проводник, объявят в самом начале конференции.

– Но ведь лично нам никто ничего не объявлял! – упирался Шимон.

– В общем, так, – Ярослав пристально посмотрел в глаза приятеля. – После нашего побега из Иерусалима ты стал какой-то не такой. Что случилось, Шимон?

Я знаю, что в долине, в лагере археологов нас будет ждать проводник, который знает дорогу в Лхасу через Гималайский хребет и через всё Тибетское нагорье.

Илона идёт со мной. Присоединишься ли ты к нам? Решать тебе.

Видя, что дальнейшие споры ни к чему не приведут, Шимон покорно кивнул, но не избавил себя от удовольствия ещё несколько минут поворчать себе под нос о свободе слова и правах человека.

Беглецам повезло. На выходе из города им удалось поймать легковой форд-грузовичок, направлявшийся далеко в Курдистан. В кабину с водителем посадили Илону, а мужчины забрались в кузов, где шофёр грузовичка разместил какие-то коробки, но Ярослав с Шимоном нашли себе место и машина тронулась.

Глава 14

Дагда проснулась от страшного крика, испускаемого ею самой. Приснится же такое! Даже во сне нет никому покоя от чудовищ и страхов. Где и кем посылаются страшные сны? Ведь не может же дьявол во сне мучить Божью душу, не по зубам ему, да и Господь не разрешит. Сны посылаются Богом, это понятно, только не каждый смертный в силах разгадать посланное виденье, а предугадать небесное предупреждение – и подавно. Рядом недовольно заворочался муж, но скоро затих. Затихла и Дагда.

Её правоверный славился своим умом в царстве Десяти Городов. Кое-кто даже величал его пророком и пытался создать из человека живого идола. Но Порушаспа недаром принадлежал к роду Спитама. Все выходцы из этого колена отличались умом и ясновидением. Мужу Дагды мудрецы предсказывали светлое будущее, только он с юных лет не привык гоняться за славой, и волны тщеславия обтекали его стороной.

Несмотря на то, что Порушаспа постоянно давал соплеменникам мудрые советы, но всегда отказывается от вознаграждения, и семья, поэтому не имела большого достатка. Дагду устраивало и это, потому что она обожала мужа, готова была пожертвовать всем ради него одного. И пыталась быть достойной хранительницей домашнего очага. Оттого, будет ли покой в доме, – так и дела мужа сложатся. Эх, увидеть бы во сне какую-нибудь цветочную поляну или хвойный лес, где запах кедрача кружит голову!

Только сон на этот раз долго не шёл. Женщина просто боялась уже засыпать: если снова приснится нечисть или нелюди, то Дагда опять закричит. Женщина не может контролировать своих поступков во сне. Да и в жизни иногда – тоже. А всё потому, что любая женщина, доверяясь интуиции, действует зачастую без каких-нибудь правил, не обращая внимания на законы, установленные обществом. Каждая действует только во имя спасения или же сохранения домашнего очага, то есть своего маленького микромира, в котором нет, и не может быть никаких демонов-искусителей.

Она боялась злых духов и не знала, как от них избавляться. Хорошо, что муж, замаявшись днём, как правило, крепко засыпал. Но вчера вот проснулся от сонного крика жены, разгневался, от чего та просто не находила себе места. А сегодня то же самое! Уж не наслал ли какой-то бес, проходящий мимо, порчу на их семью, на их дом, на их очаг?..

Сон свалился неожиданно, как приходит что-то долгожданное и желаемое. В этот раз Дагде привиделось, как она и хотела, огромное поле, заполненное чуть покачивающимися под ласковым ветерком маками. Вокруг поля рос какой-то хвойный лес, и ароматы сосновой смолы носились в воздухе вперемешку с духмяными запахами трав.

Красное – на зелёном так успокаивающе подействовало на женщину, что в следующее мгновение она уже бегала среди цветов, окунаясь в душистый аромат, напоминающий смесь лаванды, фиалки и гиацинта. Запах был таким чарующим, что Дагда упала посреди поля на спину и, жмурясь от солнца, принялась считать плывущие по голубому небу облачка.

Это занятие ей нравилось, поскольку в каждом облаке она могла увидеть что-то своё, какую-то картинку, посланную Богом только ей одной. А во сне облака были как живые, напоминая столько знакомых вещей, людей и животных, что поневоле станешь задавать себе вопрос: может, стоит присмотреться к созданному облаком образу и на время задуматься, – о чём оно предупреждает? что предсказывает?

Вдруг одна розовая тучка начала менять цвет, приобретая малиновый, пополам с лиловым оттенок. Среди остальных белых, жемчужных, перламутровых и голубых облачков она казалась совсем чужой, как будто залетевшей сюда из другого мира.

Неожиданно тучка лопнула, как мыльный пузырь, и оттуда на землю посыпались скорпионы, летучие мыши, летающие драконы и прочие уродцы. То ли это слуги Люцифера, то есть аггелы, то ли жители того другого мира, откуда тучка случайно забрела сюда, в непривычное для неё общество добрых, нежных, чудесных фей и эльфов.

Дагда ещё не догадывалась, что в этот миг с ней произошло, то есть приснилось, но в воздухе, опережая падающую на землю ораву, вихрем пролетел тяжёлый запах гниющего мяса.

Твари падали вокруг, тошнотворный запах тлена заполнил всё окружающее пространство. Дагда теперь оказалась на маковом острове среди чёрной клокочущей мясной массы. Насколько хватало взгляда, всюду видны были рычащие, визжащие, скулящие твари, свалившиеся из той неприметной прежде розовой тучки. Островок Дагды вдруг стал совсем маленьким. Даже далёкий лесной массив, окружавший поляну, исчез, задавленный хлопьями ядовитого тумана. Маки скукожились, завяли, а зелёная трава превратилась в сожжённую солнцем коричневую поросль. Пространство вокруг женщины неудержимо сокращалось.

Уже ясно видны были отвратительные, мерзко пахнущие звериные рыла и рычащие пасти. Вдруг из кишащей массы вперёд выбился огромный, величиной с хорошего лангуста, скорпион с двумя, не предвещающими ничего хорошего клешнями. Медленно, но уверенно он подползал к Дагде, щёлкая клешнями как ножницами.

– Я вспорю тебе живот! – угрожало чудовище. – Ты отдашь нам неродившегося выродка. Мы страсть как любим эмбрионы, и мы слопаем его. Отдай! И ты останешься жива. Не отдашь – умрёте оба!

– Что тебе отдать? – испуганно вскричала Дагда. – У меня нет ничего!

– Ты вчера забеременела, – просипел скорпион. – Отдай нам нерождённого и будешь жить, будешь рожать других, сколько хочешь. Но этого отдай нам!

Женщина инстинктивно обняла живот и почувствовала, будто младенец зашевелился там! Но ведь такого не может быть! Откуда же в животе могло взяться ещё не выношенное дитя? Откуда могло чудовище знать о зачатии младенца, ведь такое известно только Богу? И теперь эта шипящая тварь требует от матери невозможного – принесения в жертву младенца! И это всё ради жизни на земле? Безумие! Найдётся ли хоть какая мать, которая добровольно отдаст своего младенца поганым инфернальным тварям?..

Будущая мать снова почувствовала, как младенец стучит ножками, словно хочет привлечь её внимание. Дагда постаралась не обращать внимания на ползущего к ней монстра и прислушалась к тому, что зарождается внутри неё, что уже получило жизнь, но не имеет ещё возможности выйти из чрева матери.

– Не слушай никого, мама! – раздался голос ребёнка. – Аггелы Сатаны не смогут повредить ни тебе, ни мне, если ты сама не согласишься. Не отдавай им меня. Отдашь – они порвут на кусочки нас обоих!

От этого детского голоса Дагда задрожала, как осиновый лист, обхватила обеими руками ещё не начавший расти живот, и затравленно огляделась по сторонам, ища среди мерзко кишащего моря чудовищ хоть какую-нибудь лазейку. Ведь если Бог не оставил её, то обязательно покажет дорогу к спасению. Дорога всегда есть. И, если не оставляешь надежду, дорога эта будет указана.

Но никакой дороги, тропинки или самой малой стёжки не было. Среди шипящей, смердящей каши, раздался вопль торжества и ненасытные твари, щёлкая челюстями, всё плотнее сжимали своё кольцо наступления. Все они уже предвкушали отхватить кусочек человечинки, ведь на предстоящем пиршестве надо что-то пожевать. А человек – это так вкусно! И не оставалось уже надежды ни на какую помощь, ни на какое спасение.

Казалось, ничто и никто на целом свете не сможет спасти Дагду. Но вдруг в зените раздался пронзительный звук трубы. Копошащиеся внизу чудища замерли, и все как один повернули поганые рожи вверх, к солнечному зениту.

Посмотрела туда и Дагда. Небо над её головой раскололось, и оттуда показался Кадуцей,[86] с вращающимся вокруг сердцевины огненным вихрем, сверлящим пространство и опускающимся на крошечный маковый островок, ещё не захваченный смердящими тварями.

Увидев надвигающийся на них небесный символ, чудовища тут же кинулись наутёк, давя, и перепрыгивая друг через друга. Однако из огненного вихря вокруг Кадуцея на землю посыпался огненный дождь, безжалостно сжигающий незваных гостей.

За несколько минут всё было кончено. Дагда не знала, удалось ли кому из чудовищ удрать, да и не до этого ей было. Она осмысливала произнесённые чудищем слова о жертвоприношении. Потом вновь почувствовала под руками, лежащими на животе, биение маленького сердца и… проснулась.

Муж, почивающий рядом, тоже проснулся. Он недовольно смотрел на жену, опять закричавшую во сне. В свете ночника выражение его глаз нельзя было разглядеть, но сердитое сопение не оставляло сомнений. Что делать, мужчина, хоть и добрый, всегда остаётся мужчиной.

– Прости, Порушаспа, я снова разбудила тебя, – первой начала говорить Дагда, чтобы загладить недоброе настроение мужа. – Я должна была тебе раньше сказать, но сама ещё сомневалась. У нас будет ребёнок. Мальчик, как ты хотел, и так хотела я.

Сердитое настроение мужа сразу же испарилось. Он не успел ещё произнести ни слова, а женщина почувствовала исходящую от него волну тепла.

– Мальчик…, – мужчина на секунду замолчал. – Мальчик? А ты уверена?

– Конечно, – улыбнулась Дагда. – Так же, как в том, что ты лежишь рядом, и когда узнал правду, то сразу же перестал сердиться.

– Да, ты права, – согласился Порушаспа. – А почему же ты так кричала? Прошлой ночью было то же самое.

– Очень просто, – стала объяснять Дагда. – Меня мучили плохие сны, потому что их посылали демоны. Они очень не хотят рождения нашего сына, но Бог только что благословил его рождение. Наш сын принесёт в этот мир много хорошего, исполнит много повелений Всевышнего, поэтому нелюди и нечисть всякая очень хотят, чтобы наш мальчик не появился на свет.

Мужчина помолчал немного, осмысливая услышанное. Потом взглянул на жену с некоторым сомнением. Мало ли что женщине может присниться? На то она и женщина. Но ведь Дагда – жена ему, а, значит, половина его тела, сознания, его души. Если мужчина нашёл свою половину на земле, то, обретя второе крыло, он сразу способен взлететь. Выходит, если женщина именно ТАК чувствует, значит, можно не сомневаться, в этом – истина.

– Знаешь, – задумчиво сказал Порушаспа. – По-моему, утром надобно сходить к нашему мудрецу. Он скажет правду: точно ли сбудется то, что тебе привиделось, или демоны над нами опять какую-то штуку выморачивают.

На том и порешили. Дагда чуть свет поспешила на другой конец деревни к небольшой, но крепкой избушке, где проживал старец. На дороге за околицей, со стороны Аркаима, виднелись странники, тоже спешащие в деревню, видимо, на встречу к старцу.

Из столицы царства Десяти Городов сюда часто гости наведывались. И, конечно же, к старцу, потому как на всём юге Рипейских гор не было другого оракула. Старец Тарушаспа не отказывал никому. Собственно, ещё и поэтому Порушаспа противился всенародному избранию Проповедником, поскольку Екклесиаст – всегда один и благословлен Богом, а не народный избранник.

Дагда пришла к старцу чуть свет, но у коновязи были уже привязаны две лошади и один ослик, значит, у пророка с самого ранья просят помощи заезжее люди. Войдя во двор, Дагда увидела их. Все трое кланялись старцу, видимо, он уже смог оказать какую-то помощь и отпустил гостей.

Взгляд Тарушаспы остановился на вновь пришедшей. Женщина стояла пред ним в тёмно-зелёном сарафане, отороченном золотым шитьём, и белой шёлковой рубахе с широкими рукавами, схваченными по кистям витыми шнурками. На голове у неё красовался кокошник, значит, замужняя. Но пришла одна, без своей половины. А когда женщина приходит одна к старцу за советом или помощью, то у неё какие-то свои чисто женские секреты, которые живому мужу знать ненадобно.

Так и получилось. Выслушав Дагду, Тарушаспа потеребил бороду, соображая как лучше преподнести женщине открывшееся перед ней будущее. Что ей была благая весть о младенце – это хорошо, даже очень, потому что Богом отмеченные дети вырастают и становятся вершителями мира.

Младенец был непростой, Тарушаспа не сомневался ни на секунду, но как сказать матери, что ещё нерождённому дитяти отпущены многие и долгие жизненные испытания? Может быть, вся их земля Ариан Вэджа и царство Десяти Городов, никогда в будущем не будут иметь такого подарка от Бога. Но как этот подарок принять, уберечь от встречных бурь, и надо ли?..

Этого старец пока не знал сам, потому как не мог определить цели своего собственного существования в этом мире: да, он пророк, да, многое ему открыто, да, во многих делах он может помочь людям, а надо ли? Этот вопрос постоянно мучил Тарушаспу, потому что знал он – место человека в окружающем мире, надо сказать, не такое уж завидное. И когда видел как человек пытается подмять под себя окружающих, превратив их в рабов, чтобы стать пусть маленьким и злобным, но всё же владыкой, Пророк жалел, что пришёл на этот свет, потому как не мог избавить несчастных от самозваного царя, а самозванца излечить от тяжкой болезни зависти и себялюбия.

Тарушаспа постоял какое-то время в молитвенной позе оранты, подняв обе руки к небу с повёрнутыми наружу ладонями. Как Проповеднику, ему было известно многое, и многое он постигал именно в такой молитвенной позе.

– Радуйся, Дагда, – сказал он. – Тебе послана истинно благая весть. Всевышний не забывает нашу страну и нас, грешных. Радуйся, твой ребёнок будет Великим мужем. Ему суждено обращать заблудших к свету, оберегать страждущих и усмирять жадных. Когда-то он станет настоящим орудием Бога в борьбе с Мраком и его аггелами.[87] Но прежде младенцу очень много придётся претерпеть бед от своих врагов, которые станут и твоими.

О, как его слова были точны, правильны и пронзали прозрачное будущее, как стрела, выпущенная метким охотником в цель. Младенец Арджаспа, едва появившись на свет, залился громким и радостным смехом. Это так поразило бабок-повитух, что они, омыв ребёнка, запеленав и вручив матери, быстренько убрались из дома.

Мать почувствовала исходящую из тельца ребёнка тёплую энергию, а когда попыталась погладить его по голове, то пульсирующий мощный мозг малыша отталкивал даже не чужую ему руку. Через несколько недель мальчик начал уже ползать, да так шустро, что матери приходилось искать его по всем закоулкам в доме.

Дагда начала постепенно привыкать к стремительному развитию сына, но однажды, обыскав весь дом, не обнаружила его нигде. Не нашёл ребёнка и отец. Порушаспа, в отличие от жены, стал деловито шаг за шагом обшаривать весь дом, начиная с чердака и до глубокого подвала. Но тщетно – запропастившегося мальчугана не было нигде.

Выручила собака. Пёс давно уже пытался обратить на себя внимание хозяев, а те, занятые поисками пропавшего ребёнка, не обращали на собаку никакого внимания. Лишь теперь Порушаспа заметил пса, рвущегося с цепи и заливающегося истошным лаем. Как будто тот на своём собачьем языке хотел сообщить нечто тайное, известное только ему.

Порушаспа расстегнул ошейник и пёс, радуясь свободе, понёсся к видневшемуся невдалеке лесу. Потом так же стремительно вернулся, обежал вокруг хозяина и помчался снова в лес. Мужчина озадаченно нахмурился: собака, будто зовёт куда-то? То же самое случилось в третий раз: пёс вернулся, покрутился у ног хозяина и рванул к лесу.

– Смотри, – потянула мужа за рукав Дагда, – пёс нам хочет что-то сообщить. Может быть, у нашего мальчика хватило сил уползти в лес?

Оставив без ответа невероятную догадку жены, Порушаспа однако пошёл за псом. А тот, радуясь понятливости хозяина, побежал по лесной тропинке, уходящей вглубь леса. Дагда тоже бросилась следом, ибо какой бы удивительный ни родился мальчик, но это её ребёнок! Её чадо! Её маленькое продолжение в этом безумном мире!

Конечно, и Порушаспа приложил кой-какие усилия, но что с мужика взять? Он же никогда не сможет понять, как выносить человека за тридцать восемь недель! С какими муками пускать его в этот мир и услышать его крик, то есть смех! Ведь радостного смеха Арджаспы испугались даже повитухи, а он просто радовался своему рождению и весело приветствовал мир, где всё-таки очутился.

Наконец, тропинка стала шире, и Порушаспа выскочил на поляну. Выскочил и остановился как вкопанный: перед ним в нескольких метрах корчился в предсмертных судорогах приведший их сюда пёс. А дальше, в центре поляны, был сложен костёр из заботливо напиленных брёвен. Сверху разгорающегося кострища был набросан лапник, из-под которого в одном месте выглядывала ножка ребёнка.

– Подожди, Дагда, – остановил Порушаспа подоспевшую жену. – Нашего мальчика украли демоны и собираются сжечь его живьём.

– Господи! – завопила женщина и рванулась на поляну.

Порушаспа чудом успел ухватить жену за ворот, бросившуюся к разгорающемуся кострищу. Но даже ему не хватило бы сил удержать Дагду. Просто у него вовремя нашлись слова, остановившие женщину. Порушаспа оттащил её, усадил на кочку, покрытую мхом, и приказал:

– Сиди, женщина! Не шевелись!.. Нашего мальчика похитил Ази Дахака, злобный демон Ахримана, властителя царства тьмы, страхов, пожарищ и ненависти. С ним надо воевать иначе. Молчи и не смей пока кидаться к кострищу. Мальчику нашему не поможешь, да и сама сгоришь.

Порушаспа отошёл от неё, а Дагда осталась послушно сидеть на кочке, поджав под себя ноги. Она и раньше слышала, что демон Ази Дахака ворует младенцев, особенно необыкновенных, складывает либо в пустыне, либо в лесу алтарь из наколотых дров и приносит жертву Ахриману и Люциферу.

Муж отвёл её подальше от заговорённого алтаря, увидев, как собака, приведшая их сюда, корчится в предсмертных муках, словно напоровшись на что-то острое, пронзившее её до самого сердца. Пёс нашёл дорогу, но поплатился за это собственной жизнью, показав тем самым, что путь к разгоравшемуся алтарю закрыт. А поленья демон заготовил хорошие, и огонь уже жадно облизывал всю поленницу. Не затронутым пламенем онгона[88] остался только лапник, набросанный сверху, под которым находился ребёнок.

Но мальчик молчал! Может, Ази Дахака просто задушил ребёнка? Но тогда зачем устраивать огненный алтарь, ведь тёмные силы не принимают неживых и задушенных жертв. Им надобно, чтобы человек сгорел обязательно живьём. Такое уж у них сатанинское правило. Значит, мальчика ещё можно спасти. Но как?

Отец ребёнка вытащил из-под шкуры, укрывавшей его тело, короткий жезл. Дагда увидела, что это Кадуцей. Откуда у её мужа этот священный жезл? Ведь такой имеют только колдуны и пророки, такой же она видела ночью во сне. Колдовством Порушаспа никогда не занимался. Наоборот, чтил Бога и говорил, что скоро в мир придёт Его посланец. Только их сын не может быть посланцем неба, потому что он – Сын Человеческий.

Мужчина в это время обежал поляну по кругу, вернулся к тому же месту, где лежала погибшая собака, осторожно поднял животное на руки и поднял его над головой, не выпуская Кадуцей. Потом над чахлым перелеском взлетел мужской могучий голос:

Будет он грызть

трупы людей,

кровью зальёт

жилища богов;

солнце померкнет

в летнюю пору,

бури взъярятся —

довольно ль вам этого?

На его вопрос никто не ответил, лишь ветер, прилетевший с юга, из широкой степи, прокатился по макушкам деревьев и затих. Тогда Порушаспа снова опустил пса на траву, очертил Кадуцеем на земле круг, вошёл в него, опять воздел руки к небу, не выпуская жезла, и прочитал что-то, очень похожее на молитву:

Тот Агни, о, отцы, что проник

в наши сердца, бессмертный

в смертных,

этого бога я замыкаю в себе.

Пусть не возненавидит ни он нас,

ни мы его.[89]

Тут же огонь, вовсю плясавший на смолистых поленьях, угас, будто на него выплеснули ушат холодной воды. Головёшки ещё продолжали дымиться, но большого пламени уже не было. Порушаспа медленно принялся чертить в воздухе Кадуцеем какие-то знаки. Так продолжалось недолго.

Вдруг огромный сгусток пламени налетел на него откуда-то сверху, охватил всю фигуру, но не смог долго противиться воину, поскольку в правой руке у него был всё тот же Кадуцей. Пламя растеклось по земле, будто пролитая вода, сжигая по пути траву, но вскоре погасло. В центре выгоревшего круга стоял обгоревший до пят Порушаспа. Дагда, увидев это, кинулась к мужу, только не успела добежать даже до края обугленного пятна.

Её муж, как стоял в центре чёрного круга, так и рассыпался внутри его мелким порошком. Не было ничего живого или оставшегося несожжённым, кроме Кадуцея.

Дагда подбежала к тому месту, где только что стоял муж, и закричала так, как могут только женщины, когда на них обрушивается неожиданное и необратимое горе. Говорят, что разлука с живым хуже разлуки с умершим, только Дагда не представляла себя в этом мире без мужа. Может ли день жить без ночи? Может ли птица летать с одним крылом? Женщина упала на колени посреди опалённого круга, потом, отняв ладони от залитого слезами лица, подобрала валяющийся среди пепла волшебный жезл и, держа его перед собой на вытянутой руке, зашагала к ещё дымящемуся костру.

Это ей удалось без особых затруднений, потому как Порушаспа прочитал молитву, уничтожившую силу демона. Правда, в этой неравной битве он погиб сам, но спас сына, благодаря которому должно было наступить большое светлое будущее.

Всё было теперь в руках матери. Дагда сама смутно понимала это и шла к потухшему костру с одной лишь надеждой – найти там сына живым и невредимым. Бог внял мольбам женщины, и через несколько минут мать вытащила из-под зелёных, совсем нетронутых пламенем веток, своего мальчика.

– Сыночек…, – только и смогла произнести бедная женщина, – сыночек…

Мальчик, к её удивлению, крепко спал. И это был единственный случай, когда Арджаспа не помнил своего детства. Видимо, в это время демоны специально усыпили ребёнка, а он, хоть ещё был жив, но убаюканный сладким сном, не мог даже кричать. Только от причитаний матери малютка очнулся и протянул к ней ручонки.

Всё возможно в этом мире, даже такие неожиданные победы. Лишь силы зла не могут смириться с поражением. Проигрывать тоже надо уметь. Но на земле смириться с поражением не способны ни люди, ни демоны, ибо, и те и другие обладают непомерной гордыней, не примиряющей поражения с терпением.

Нахлёстывая демонов семихвостой камчой, словно стадо баранов, гнал их на битву с необычным младенцем сам Ахриман.

– Вы, безрогие ублюдки, – орал на них властитель царства тьмы. – Если не сможете уничтожить будущего Пророка света, то тьмы вам тоже не видать! Я буду вечно пытать вас Божьим светом, истязать так, что никто не сможет больше спокойно и сладостно жить. Поубиваю, скоты безрогие!

Хотя демоны пытались увернуться от гневной руки разгулявшегося владыки, но многие, не выдержав пыток, превращались в жидкую болотную грязь или проливались на землю вонючим кислотным дождём.

А те, что остались ещё в живых, взялись за дело с ещё большим остервенением, чем прежние погибшие братья. Они похитили Арджаспа вновь, только на сей раз утащили его в безводный Мангышлак, где на берегу Каспия у родника пресной воды жили одни скорпионы и змеи. За много десятков километров к этому месту на водопой собирались разные животные и птицы, но никто из хищных не трогал в это время слабых.

Мальчика положили на тропе, где вскорости должно пройти к водопою стадо буйволов. Ребёнок лежал спокойно и посмотрел в сторону, только когда услышал топот тысяч ног, хрипение и рёв надвигающегося стада.

Живую волну, сметающую всё на своём пути, возглавлял огромный вожак, который, завидев на тропе маленького человека, тревожно замычал. Но стадо катилось инертной волной, и остановить его могла только вожделенная вода, до которой оставалось около ста шагов.

Тогда могучий бык, предводитель стада, вырвался вперёд, подскочил к мальчику и остановился над ним, как вкопанный. Остальное стадо протискивалось меж скалами, подступающими к тропе, и предводителем с обеих сторон, но малыш, лежащий под животом вожака, ничуть не пострадал.

Ангелы и на этот раз помогли матери отыскать сына. Она снова взяла его на руки и, затравленно озираясь на безлюдные скалы, понесла ребёнка домой. Дагда уже не знала, что ожидать от князей, правящих этим миром и можно ли надеяться на помощь сил света, но поделать ничего не могла.

Так прошло ещё восемь лет, и, по законам рода Спитама, Арджаспа вступал в пору возмужания, то есть становился юношей и должен будет сменить имя на взрослое – Заратуштра. Дагда по этому случаю решила устроить пир и позвала именитых гостей, уважаемых, в том числе и внушающих страх людям в земле Ариан Вэджа. Первым среди гостей был, конечно, владыка Аркаима, царь Дурансарун со свитой, в которой почётное место занимал придворный маг Бурантарус.

Гости праздновали за обширным столом во дворе дома, а женщины и сама Дагда угощали гостей. После общих поздравлений Владыка Дурансарун поднял глаза на отрока.

– А скажи-ка нам, юный сын священного воина Порушаспы, – обратился царь к мальчику. – Что растёт в поле вокруг Аркаима птицам на радость, но рыбам на погибель. Богатому доставляет почести, а бедному несёт неизгладимый позор. Умершему служит украшением, живому – устрашением?

– Это трава, – не задумываясь, ответил мальчик. – Её льном называют. Ведь лён растёт в поле, где все птицы себе на радость и веселье клюют его зёрна, рыбы на свою погибель попадают в сплетённые из него сети. Любому богатому человеку льняные одежды прибавляют почестей, поскольку только богатые могут носить неприхотливую льняную одежду, а беднякам от льняных лохмотьев кроме позора ожидать нечего, потому что лохмотья носят только самые нищие и неимущие.

Покойника украшает саван, сотканный изо льна, а живого человека устрашает петля, сплетённая из нитей этой травы.

Именитые гости были потрясены ответом юноши. Надо же, ещё не окрепший юноша, в голове которого должен гулять ветер отрочества, а уже поражает своим умом самых почтенных и почитаемых людей!

И только чёрный маг Бурантарус мрачно взглянул на юношу. Начинали сбываться невесёлые для тёмных сил предсказания. Возмужавший мальчик уже понял своё предназначение, и осталось ждать недолго, когда он станет Заратуштрой.[90]

В предсказаниях говорилось, что на земле будет вестник Бога, получивший силу Света и Огня, тогда князьям мира сего воистину не поздоровится.

Глава 15

В долину Дахук беглецы прибыли без всяких происшествий, отыскали лагерь археологов и познакомились с будущим проводником-погонщиком. Его звали Распай. Собственно, проводник был похож на араба, индуса, испанца и еврея одновременно, так что нельзя было с точностью определить его национальность. Но археологи в долине Дахук были все определяемы в той или иной мере. Единственным непохожим ни на кого оказался погонщик, для которого простая льняная рубаха, подпоясанная синим матерчатым кушаком, такие же штаны и чёрный пиратский платок на голове являлись обычной одеждой. К тому же, в правом ухе проводника болталась большая золотая серьга, что придавало особый оттенок его пиратскому виду.

Уже второй день беглецы ожидали команды Распая, чтобы отправиться в дорогу. За это время они смогли в местном посёлке подыскать себе одежду и купить всё самое необходимое. Погонщик ожидал команды от профессора Меделака – тот должен был передать с нарочным документы на посещение Лхасы.

Но вот в лагерь археологов наконец-то добрался европеец в бежевом походном френче, такого же цвета галифе, сапогах с раструбами и в довершение всего голову господина венчал пробковый шлём. Может быть, для этих мест одет он был довольно оригинально, но такая экипировка считалась последним писком моды среди путешествующих во всём мире. Не слишком отличались от него и несколько сопровождающих.

Европеец безошибочно разыскал среди археологов Распая и показал ему какие-то бумаги, посланные Меделаком. После этого проводник обошёл всех, кто должен был отправиться с ним в Тибет и предупредил, что с первыми лучами солнца караван двинется в дорогу.

Так и случилось. Утром все были на ногах, и с первыми лучами солнца караван из десяти мулов отправился в путешествие. В пути им следовало посетить город Исфахан, потом Ла Хор, находящийся в Гималайском предгорье Дехра-Дун. Оттуда, преодолев перевал Нанда-Дэви, выйти к Тибетскому нагорью и следовать до озера Тэнгри-Нур, которое в прошлом веке китайцы переименовали в Нам-Цо. Но никто из жителей Тибета и даже сами китайцы не приняли нового названия.

Может быть, путешествие на машинах по известным автострадам прошло бы гораздо быстрее, но профессор Меделак согласился с погонщиком, что чем тише едешь, тем дальше будешь и сможешь спокойно добраться куда надо. Поэтому Распай вёл небольшой караван одному ему известными дорогами и даже улыбнулся один раз, когда у европейца, вырядившегося в мундир путешественника с неизменным пробковым шлёмом, мобильный телефон не отвечал на вызовы и не принимал никаких сигналов.

Путешественники держались обособлено и не заезжали в придорожные и пригородные мотели, довольствуясь собственным биваком меж раскинутых палаток.

Но как-то в джунглях, когда караван уже подходил к предгорьям Гималаев, раздалось несколько выстрелов. Распай насторожился, пришпорил своего мула и догнал ехавшего впереди европейца.

– Хасиям,[91] сагиб, – обратился он к господину в бежевом френче. – Впереди чужие. Не надо, чтобы нас видели.

– Мы же ничего пока плохого не сделали и разрешение на посещение Лхасы у нас есть, – белый даже достал из нагрудного кармана аккуратно сложенный и перетянутый красной тесёмкой документ.

– Дело не в документе, – настаивал погонщик. – Там чужие.

– Какие чужие? Нам никто не указ! – белый вздорно повысил голос. – Если какой чужой на пути встанет, я пристрелю любого!

– Со ка бор керэл джипэн?[92] – вдруг произнёс Распай на незнакомом языке.

Белый почувствовал, что нагородил лишнего и пошёл на попятную:

– Ну, хорошо, – согласился он. – Что нам делать?

– Недалеко течёт ручей, – погонщик показал в сторону от дороги. – Всё равно скоро надо искать место для ночёвки, а ничего лучшего нам не найти. Тише едешь – дальше будешь.

– Ночёвка? – пожевал губами белый, потому как было ещё довольно светло. – Ладно, как скажешь. Только тронемся чуть свет.

Погонщик согласно кивнул, сделал знак остальным сопровождающим. Группа свернула с проезжего пути в сторону и скоро вышла горному ручью, весело поблескивающему под солнцем, но стремящемуся окунуться в непроходимые джунгли. Где-то там, за семью горами, ему предстоит встреча с Гангом – это далеко, а джунгли здесь, вот они. Джунгли требовали к себе уважения, потому как, особенно для европейцев, спокойный лесной покров мог в одну секунду преобразиться в реальную опасность.

Путешественники принялись разбивать палатки в глубине зарослей, чтобы на всякий случай с дороги не было видно, потому что опасность может в любой момент пожаловать и оттуда. Европеец в пробковом шлёме присел на одиноко лежащий камень возле ручья, положил на колени кожаный планшет, раскрыл его и принялся копаться в бумагах, предварительно отправив туда же из нагрудного кармана перетянутое тесёмкой разрешение на посещение Лхасы.

К нему подошёл Ярослав, отличающийся от других мужчин модной, отращенной в дороге небритостью и задал невинный вопрос:

– Насколько я помню, вас зовут Герман?

– О да, – кивнул тот и сделал жест рукой, приглашая спутника располагаться рядом на таком же валуне.

– Герман, вы действительно верите, что ламы пустят нас в Шамбалу? – спросил Ярослав. – Ведь это же святая святых.

– Знаете что, Ярослав, – голос европейца прозвучал устало и надтреснуто. – Вы совсем недавно не верили, что Шамбала действительно существует. Помните, в долине Дахук мы с вами поспорили возле вечернего костра? Зачем? Я вам ещё тогда сообщил, что имя царя Шамбалы – Рудра Чакрин. Имя царя знать надо обязательно, ибо оно служит отдельным паролем. Далее, профессор Меделак добился разрешения, то есть своеобразного лимита посещения от самого Гензин-Гьяцо, четырнадцатого Далай-ламы. Это поступок настоящего арийца, что вам ещё надо?

– Герман, я верю вам, – Ярослав присел рядом на корточки, сорвал травинку и откусил. – Я верю вам, потому и помогаю. Но ведь давно известно, что в ламаистские монастыри путь белым закрыт. Вы не задумывались, что платой за посещение будут наши с вами пока целые и не поцарапанные шкуры?

– Я Меделаку давно говорил, – невозмутимо ответил его собеседник. – Я давно говорил, повторю и сейчас: не будь я Герман Фирт, если Германорден не добьётся разрешения на путешествие. Не будь я Герман Фирт, если не попадём в Шамбалу и не вернёмся оттуда живыми! Ну что, для начала путешествие разрешили?

– Разрешили, – согласился Ярослав. – Но никто не давал гарантии на возвращение из тайных мест. И почему вы назвали профессора арийцем?

– А кто же он по-вашему? – удивился Фирт.

– По-моему, еврей. Но вы, надеюсь, не антисемит?

Громкий хохот, которым разразился европеец, привлёк внимание всех участников экспедиции, а погонщик Распай подошёл и попросил сбавить громкость, потому что джунгли шума не переносят.

Фирт послушно сбавил темп веселья, но вопрос Ярослава оказался для него той самой отдушиной, через которую можно выпустить накопившийся в душе пар и после этого более спокойным и трезвым взглядом осматривать окружающий мир.

– Еврей! – всё ещё похохатывая, произнёс он. – Меделак у нас в Германии известная фигура! Профессор! Психолог! Филосов, каких мало! К тому же, он является одним из прямых потомков Кайзера Великого!

– Неужели чистокровный ариец?

– Нет сомнений! – уверенно кивнул Фирт. – Иначе никакой проповедник из него бы не получился.

– Проповедник? – насторожился Ярослав.

– О да! Ещё какой проповедник! Настоящий Екклесиаст!

– Но ведь Екклесиаст – чисто еврейское имя, – принялся вслух размышлять Кузнецов. – Которое в переводе на немецкий или русский язык звучит как проповедник. А проповедник в Германии не может быть евреем, ведь так?

– Повторяю, никакой он не еврей, – принялся терпеливо объяснять Фирт непонятливому русскому олуху. – Всех евреев у нас уничтожил ещё Гитлер во время Второй Мировой войны.

– Кстати, у Гитлера изначальная фамилия была Шикльгрубер, – напомнил Ярослав. – Не кажется ли вам, что от неё явно попахивает шекелями? К тому же, Третий Рейх поднимался и рос на деньги, предоставленные американскими еврейскими финансистами, то есть жидо-масонами. Так же и русская революция финансировалась немецкими евреями. Говорят, шекель шекелю – рознь, но всё-таки… Кто знает, что будет дальше?

– А дальше нам с вами предстоит немалая работа, для того, чтобы узкоглазые не сопротивлялись против вывоза отсюда рунических документов, – глаза у Фирта хищно сузились и стали похожи на две неживых огнестрельных дырочки. – Ведь будущее нынешней Германии даже Европы в целом во многом зависит от древних манускриптов. Связь времён была всегда и будет впредь, потому что ничего в далёком или близком будущем не может произойти без основы, то есть фундамента, заложенного много сотен лет назад. И если здесь папирусы, грамоты, свитки и, может быть, просто глиняные дощечки лежат мёртвым балластом только для того, чтобы сгнивать под тяжестью времени, под неусыпным оком всевидящих сторожей, то мы дадим жизнь этим знаниям. Просто обязаны дать, ибо эти знания писались когда-то для того, кому они понадобятся, чтобы изменить существующий мир, дать ему новую волну развития.

Вы Ярослав никогда не забывайте, что у истоков происхождения человечества есть только две проторасы: нордическая, духовная раса севера, и гондваническая, охваченная яркими низменными инстинктами, раса юга. Потомки древних рас были рассеяны Всевышним по всему миру, но корни остались в Лхасе и Аркаиме.

В Лхасу, оказалось, проникнуть гораздо проще, тем более, что профессор Меделак много чего устроил. Я думаю, мы с вами и вашими друзьями в одной упряжке, только не расслабляйтесь, здесь нас ждёт трудная работа. Потом надо будет подобраться к Аркаиму.

Этот город находится у вас в России. Я подозреваю, что дикие русские племена, хоть и усмирённые Америкой, просто так нас туда не пустят, так что придётся забирать ключ к мировой тайне силой. Ладно, не будем про будущее загадывать, это всё равно, что впереди паровоза бежать, теряя тапочки. Сейчас нам предстоит срочно решить другую, не менее важную задачу.

Путешественники развели целых два костра между палатками, на которых готовили вечернюю трапезу. Погонщик неодобрительно покачал головой, но ничего не сказал. В горах и джунглях, если не хочешь быть замечен никем, даже злобными духами, не рекомендуется разводить огонь. А тут целых два костра!

Собственно, всё равно уже огонь горит, значит надо этим воспользоваться. Распай достал из коврового хурджуна, прикреплённого к седлу мула, с десяток кусочков солонины, насадил на прутик шиповника, очистив его от колючек, и принялся невозмутимо поджаривать.

На соседнем костре закипел вместительный котелок с водой. Путешественники закинули туда несколько горстей чая, но не успели вовремя снять, и свежезаваренный чай выплеснулся пару раз на горящие поленья. Угли костра недовольно зашипели и непроизвольно заглушили какой-то тонкий посторонний звук, который опытным ухом уловил только погонщик. Распай опять недовольно покачал головой, серчая на белых дикарей, для которых посторонние звуки были чем-то далёким, несуществующим, однако вслух ничего не сказал.

А начальствующий Фирт со своим собеседником продолжали начатый недавно оживлённый разговор, не обращая внимания ни на какие звуки. Тем более, в предгорьях эхо далеко разносит разные шумы и, если близко никого пока нет, значит, всё хорошо.

– Вы можете себе представить, Ярослав, что мне по наследству досталась удивительная вещь. Моему отцу сам рейхсфюрер Гимлер подарил когда-то книгу «Хроники Ура Линды», – Фирт достал из планшета небольшую книгу в кожаном переплёте с металлическими заклёпками на уголках. – Рейхсфюрер был убеждён, что в этом труде запечатлено изложение действительной истории арийского народа, а это, согласитесь, под ногами не валяется. Более того, Гимлер понял, что будущее страны зависят от извлечения из тайников истории нашего настоящего прошлого. Нынешнюю империю надо строить на фундаменте, но далеко не Америки. У этой одиозной страны нет прошлого, кроме разбоя, убийств, подлости, предательства и откровенного мошенничества. А наши государства Германия и Россия имеют общие корни. Именно из него должно родиться будущее. А, значит, овладение всем миром!

Но наши истоки затаились не только здесь. Давно уже была проведена основательная диверсионная разведка в России, давшая сногсшибательные результаты.

В этой книге, – Фирт снова показал на «Хроники Ура Линды», – упоминается о том, что происхождение нибелунгов основывается на Аркаиме – городе, существовавшем за много тысяч лет до Рождества Христова. Вы представляете, какой фурор этот документ произвёл на весь Германорден?[93] А ведь одна из ниточек владения миром у ордена уже была!

И тут совсем случайно, как водится, в руки тайного магистра ордена попадает историческая информация! Ведь главное в покорении мира вовсе не то, сколько ты завоевал территорий, городов, посёлков и перебил людей, а твой социальный фундамент, твоё право диктовать свои условия остальному миру.

Америка хочет присвоить себе это право и насильственно пересочиняет историю, пытаясь купить первородство за чечевичную похлёбку, совершает набеги на государства, но исключительно на мирное население, стараясь этим подавить и сломать сознание. А у Германии и у России есть свои права на историю. И часть этого права находится в России.

Ясно, что современным российским выродкам-дермократам вообще нет до этого дела, кроме того, как выгодно распродать сильнейшее в мире государство, иначе они никогда не упустили бы такую любопытную возможность овладения миром. Тем более, что в крайне левых организациях власть – это проблема «фикс». Но в Аркаим, находящийся где-то на Южном Урале, куда при нынешней нестабильной обстановке спокойно попасть вряд ли получится. Здесь другое. Среди американизированных холуёв, присвоивших власть, возникает заразная болезнь, названная российским менталитетом. А какой же это менталитет, когда и сам не ам, и другим не дам? В результате, я считаю, что войны с Россией не избежать, уж слишком ваши дермократы привыкли сидеть на не принадлежащих им вещах.

– Неужели БУНДАС ещё способен разжигать военные действия без англо-американского контроля? – удивился Ярослав.

– Не могу поверить, что русские только что покинули Багдад! – всплеснул руками Фирт. – Трудно поверить, что русский слыхом не слыхивал о предательском «Плане Бадейна», по которому американцы запланировали разделение Ирака на разные обособленные провинции, что, к слову сказать, было успешно проверено на вашей стране. По сути, вся Россия на всех стадиях развития, даже на «феодальной», была страной общинной, «социалистической». Достаточно ознакомиться с Русской Правдой.

То же самое наблюдается в Ираке. Премьер-министр Нур аль-Малики выступил против разделения. Его поддержали Кувейт, Йемен, Саудовская Аравия, в районах Садр-Сити и Эль-Джадида тысячи людей не один раз высыпали на улицы в знак протеста. Сейчас шиитские лидеры-террористы Абдель Азиз-аль-Хаким и Муктада Садр подписали временное соглашение о перемирии, но войска не распускали. Они били, и будут бить оккупантов, опираясь на опыт русской партизанской войны.

А вот нынешнему населению бывшей могучей России стоит призадуматься: не слишком ли рано она согласилась подбирать объедки со стола дядюшки Сэма? Ведь 1-го декабря 1989 года ваш последний генсек Михайло Горби подписывает кабальный договор с идеологом «крестового похода» против России папой Иоанном Павлом II Войтылой и целует ему туфлю в знак беспрекословного послушания. А 2-го и 3-го декабря того же года Михайло Горби по прозвищу Меченый встретился на Мальте с Бушем-старшим. Встреча происходила на борту американского военного корабля в наглухо задраенных каютах, но всё тайное когда-то становится явным, как ни крути. Буш убедил Горбачёва, что любое сопротивление бессмысленно, что взрывы на Чернобыльской АЭС – это лишь лёгкое предупреждение, что расклад сил вне России и внутри страны полностью контролируется Америкой. От личного испуга или же подчиняясь моральному превосходству противника, Михайло Горби фактически подписывает капитуляцию СССР. То есть, страна проиграла Третью Мировую войну, даже не воюя.

– Вы, Герман, говорите такие вещи, от которых волосы встают дыбом! – сдавленно произнёс Ярослав. – Неужели всё так и было? И как стране выбираться из этого?

– Вход всегда есть, – уверил его Фирт. – Достаточно вспомнить Бисмарка, который говорил, что Россия никогда не бывает такой слабой, как кажется.

Тут снова далеко, на подступах к перевалу, раздался посторонний настораживающий звук. В этот раз он был похож на звучание фагота или же охотничьего манка. Как будто бывалый охотник, умело используя манок, заманивал доверчивую дичь в свои коварные сети. Заманивание зверя на звук – понятно. Такими манками пользовались охотники с давних времён. Только вот откуда в нелюдимой местности охотники? И на кого?

– Наверное, мы действительно не одни на подступах к Шамбале, – нахмуренные брови Ярослава выдавали, на сей раз, истинное беспокойство.

Ведь недаром же проводник предупреждал их, только европейцы, занятые своими мудрыми мыслями, поначалу не очень-то прислушивались к советам Распая. Может быть, беспокойство выглядело бы неуместным. Но кто-то посторонний в предгорье всё-таки пришёл и встреча с чужими неизбежна, потому что другой дороги в этих местах не было.

– Я думаю, что никакого вреда мы этим путешественникам не доставим, да и они нам, – пожал плечами Фирт. – У нас совершенно разные дороги, хотя идём по одному пути – к Богу.

Тем не менее, он удовлетворённо кивнул головой, видя, как погонщик расставляет ночной караул. Распая безоговорочно слушались, да разве можно ли не слушать человека, знающего эти дикие места и здешние природные правила, как свои пять пальцев?

– Вы знаете, что мы прибудем в Лхасу как раз, когда там начнётся праздник поклонения огню? – снова обратился Фирт к Ярославу. – В двадцатом веке Гимлер тоже отдавал честь этому празднику, но по-своему. Обычно на закате он приходил на могилу прусского короля Генриха I. Вся свита оставалась позади, а рейхсфюрер подходил к могиле, клал букет из одиннадцати белых хризантем и замирал, читая янтры.[94]

Говорят, никто из окружения ни разу не осмелился прервать это молитвенное возложение. Но самое интересное, что в Фатерланде этот день будут отмечать хризантемами, а мы здесь – огнём. Не кажется ли вам это той тонкой астральной связью времён и народов?

– Вы рассказываете, Герман, о таких вещах, о которых не положено знать даже вашим друзьям, а не такому как я дилетанту, – вслух подумал Ярослав. – Я понимаю, завтра нам предстоит свершить великое дело, но очень боюсь оказаться недостойным. Признаться, я никогда ещё не удостаивался чести присутствовать на настоящей мистерии со всякими мистическими жертвоприношениями. Надеюсь, нам никому не придётся исполнять роль агнца на жертвеннике?

– Ах, ерунда, милый друг! – беззаботно хмыкнул Фирт. – Просто какие-то далёкие соседи, пришедшие за нами в эти горы, чуть-чуть взволновали вас, вот и лезет в голову разная чушь. Давайте решение всяких там проходящих вопросов оставим до утра. Подумайте лучше, сможете ли вы, Ярослав Кузнецов, стать частицей фундамента своей нации? Сможете ли помочь мне или самому найти психотропное оружие, заключающееся не в каких-то там химических ингредиентах, а в обычных рунических янтрах? Ведь это действительная власть, власть над всем миром.

Его собеседник ничего не ответил, только наморщил широкий лоб и уставился неподвижными глазами на завораживающий огонь, весело облизывающий сухой хворост. Второй костёр уже погасили за ненадобностью, но и этот тоже готовился догореть.

Беседа путешественников тоже затухла. Свалившаяся, словно пантера с дерева, непроглядная безлунная ночь не доносила уже никаких посторонних звуков. Даже погонщик немного успокоился и отправился спать. Герман Фирт прошёл в натянутую для него палатку и перед тем как лечь спать принялся, закрыв глаза повторять древние руны, вызывающие в сознании психическое удовлетворение. Спать не хотелось. Да он и не привык ложиться, не прочитав «вечернее правило».

Но тут внезапно на его голову обрушился сильный вырубающий удар. Видимо в палатке кто-то прятался, либо проник уже после, но Герман противника не заметил и беззвучно рухнул на расстеленную войлочную кошму. Нападающий не стал обыскивать палатку. Он знал, за чем шёл и куда шёл. То, что ему нужно было, лежало недалеко. Наверно, диверсант не ожидал только, что его застукают на месте преступления или предполагал, что Фирт задержится у костра ещё на какое-то время. Порывшись в вещах путешественника и прихватив кожаный планшет, закутанный в чёрную одежду воришка, беззвучно исчез в глухой горной темноте.

Но через несколько минут в стороне от палаток, среди разросшегося шиповника, раздался выстрел из карабина. В ответ другой, более глухой, из револьвера.

Потом револьверный выстрел прозвучал уже где-то далеко. По прогремевшим выстрелам можно было судить, что владелец револьвера от кого-то убегал по ночным зарослям и отстреливался.

Лагерь сразу переполошился, костры вспыхнули снова. Европейцы без дела носились по лагерю с факелами, пытаясь высветить исчезнувшие выстрелы. Через некоторое время в лагерь вернулся с карабином наперевес Распай. Он был ранен в плечо. Пуля прошла навылет, но погонщик потерял много крови, гоняясь в темноте за бандитом. Тому удалось всё-таки удрать.

Погонщик сразу отправился в палатку Германа Фирта, поскольку того не было видно в толпе беспричинно снующих с факелами.

– Сагиб! Что с вами? – воскликнул он, увидев ничком лежащего начальника в небольшой кровяной лужице, расплывшейся под его головой на расстеленном брезенте. Тревожный возглас Распая услышали, потому что сразу в палатке стали собираться остальные участники экспедиции. Герман оказался жив и вскоре пришёл в себя, понюхав нашатыря, но ещё долго не мог понять, что с ним произошло.

Вопрос разрешил подоспевший к месту происшествия Ярослав Кузнецов, который сразу же спросил о документах, которые хранились в исчезнувшем кожаном планшете немца. Важные бумаги, вообще-то, не представляли слишком уж большой ценности кроме исторической книги «Хроники Ура Линды». Да и самому Герману Фирту было наплевать по большому счёту на Ура Линду, а вот сведения, донесённые этой дамой до наших времён, составляли большую ценность, если не сказать, что вовсе были бесценными.

Про книгу никто ничего не знал, и в планшете она могла просто оказаться ненужным грузом, но похитителям этого не объяснишь. Им, скорее всего, надобно было разрешительное письмо в Лхасу, а книга пригодится для растопки походного костра. Ведь без разрешительной бумаги путь в Шамбалу закрыт. И, похоже, бандиты отлично владели информацией. Только что им самим в ламаистском монастыре делать?

Утро застало команду в таком же взбудораженном состоянии, как и ночью. Но попутно оказанные компрессы и успокаивающий укол оказали на Германа благотворительное влияние. Во всяком случае, он смог здраво рассуждать и скомандовал членам экспедиции общий сбор.

К тому же ни у кого ничего не пропало. А о похищенном планшете знать остальным не следовало. В общем, скоро команда готова была к отправлению. Единственная замена, к которой пришлось прибегнуть, это мул Фирта. Груз с него переместили на других лошадей, а на мула водрузили самого немца, поскольку путь ещё долог, а Герману необходимо было прийти в себя, то есть суметь вести официальный дипломатический разговор при встрече с монастырскими священниками.

В будущем разговоре с настоятелем, скорее всего, придётся доказывать практически недоказуемое – похищение документов. Только как экспедиция сможет проникнуть в Лхасу, примут ли европейцев в городе и поверят ли – это никого сейчас особо не интересовало. Небольшой караванчик тронулся в путь, только Распай-погонщик повесил карабин на грудь, чтоб оружие было под рукой.

Практически, никто не понимал толком, что же произошло ночью? Каждый догадывался, осмысливал и оценивал всё по-своему, то есть со своей колокольни. Путешественников устраивало пока только одно – убитых нет, и в недалёком будущем не предвидится, потому что Лхаса уже недалеко, ещё ближе монастырь, куда направлялась экспедиция, а там ламаистские жрецы сумеют уберечь гостей от всяких напастей и непрошенных приключений.

К середине дня Шимон, тоже ехавший на не слишком навьюченном муле, притормозил немного и когда караван повернул за очередной скальный выступ, подступающий очень близко к дороге, он направил своего мула в непроходимые заросли тамариска и коряжистых деревьев шелковицы, растущих по другую сторону горной дороги.

Мулу, однако, было не привыкать измерять копытами горные дебри. Он быстренько отыскал тропу среди колючих кустов и размеренно закопытил в сторону от дороги. Вскоре горные заросли расступились, обнажив полянку, на которой не рос даже обычный каменный осот и неприхотливая полынь. Пятно оказалось совершенно голым среди густых зарослей, будто здесь когда-то взорвался снаряд и ни трава, ни лишайник не пытались опутать отравленное место. Однако на лысой поляне удобно разместились на камнях три человека. Шимон слез с мула и сделал пару шагов навстречу ожидающим его неизвестным людям. Один из троих поднялся и тоже сделал несколько шагов в сторону прибывшего.

– Вы, я полагаю, тот самый посланец, о котором мне сообщали? – вопросительно глянул на подошедшего мужчину Шимон. – Собственно, что я спрашиваю! Знак поворота с дороги нанесли на камень вы. К тому же, у вас троих на физиономиях написано «русский».

– Как так? – подошедший к Шимону тут же утёрся, пытаясь удалить невидимую отметину непробиваемого русского. – Как вы догадались? – ещё раз спросил он.

– Очень просто, – хмыкнул Шимон. – Кроме вас здесь быть просто-таки некому. И кроме вас никто не смог бы совершить такое грубое ограбление. На это способны только русские. А если уж нанесли удар, то человеку совсем необязательно оставлять шанс на выживание.

– Что, немца надо было замочить? Но ведь вам нужен только документ, – возразил боевик. – Да, мы русские, но служим наёмниками в американском спецназе. Мы здесь совсем с другой целью, а вовсе не прибежали по первому вашему зову отстреливать неугодных членов экспедиции. Если кто мешает, сами справитесь.

– Ваши цели давно известны, – ухмыльнулся Шимон. – И вы не можете просто придумать ничего нового, как охоту за таинственными сокровищами Шамбалы, хотя вас туда пока не пускают. Но угадать наши цели вам не дано, потому что мыслим мы по-разному. Повторяю, вы даже происхождение своё скрыть не можете, где уж вам…

– Вы правы, где уж нам! – съехидничал боевик. – Цели немецкой экспедиции угадать не трудно, подумаешь, бином Ньютона! Но наши цели пока что совпадают с боевиками из Ватикана.

– Они тоже здесь? – сдвинул брови Шимон.

– Вот у них и спросите. Вы привезли деньги? – перешёл боевик на более деловой разговор. – Не знаю уж, какие такие ценности составляет для вас эта книга, да мне и знать, видимо, ни к чему.

– Отчего же? – равнодушно произнёс Шимон, принимая из рук боевика кожаный планшет, украденный у немца нынешней ночью. – Здесь любопытная книга, можно сказать раритетное издание, где лично для меня содержатся кое-какие важные выводы профессионала мистических мистерий.

– Я в этом мало что смыслю, – признался боевик. – Просмотрел эту книгу и не нашёл ничего пока интересного. Для чего было заказывать покушение, ведь я чуть не убил вашего коллегу?

– Всё очень просто. Вам необходимо сейчас денежное вознаграждение, а я человек слова, – Шимон передал в руки боевика пачку долларов, перетянутую сверху банковской лентой. – Вам никогда не понять, да и не надо знать цель книги «Хроники Ура Линды». Тайной прочтения, то есть кодом, владею только я один.

А вам будет достаточно сообразить, что все живые на этом свете всегда гоняются за деньгами, за богатством. Если кто-нибудь что-нибудь находил в этом мире действительно ценного, то на этом и заканчивал своё существование, то есть деньги приносили, приносят, и будут приносить людям смерть. Власть денег не в золоте, а в сакральном таинстве, часть которого хранится в этой книге.

Я об этом вам не просто так рассказываю, мне в дальнейшем очень понадобится ваша конкретная помощь. Возможно, что даже на территории России. Ведь это ваша родина и вам легче там сориентироваться, чем кому бы то ни было. А здесь, на Тибете, дело обстоит так: не лезьте в Шамбалу. Тем более, что входа туда не знает никто, кроме настоятеля ламаистского монастыря. Отчитайтесь перед вашим начальством, что ламаистские монахи никого из чужих в монастырь не пускали и просто уничтожают любопытных. В Шамбале вам ничего не найти, кроме смерти.

Лучше помогите в другом. В Лхасском монастыре мы сегодня вечером заберём то, что необходимо нам. Только того, что мы постараемся получить от монахов, для овладения всем миром недостаточно. Немца никуда не пустят без бумаги, которая находится в этом планшете. А «спасение пропуска» устроит кто? Правильно, я устрою, его коллега, к тому же родственник почитаемого им человека. Так куда же деваться доверчивому немцу без очень нужного, незаменимого и немного грамотного помощника? Он просто вынужден будет считать меня своим серым кардиналом. Вы всё правильно поняли, друг мой, – Шимон поискал под ногами травинку, что б просто погрызть, но ничего не увидев кроме камней, махнул рукой. – А теперь скажите, что же делать этому грамотному серому кардиналу без собственного помощника? Тоже правильно поняли: мне без вас не обойтись. Вот почему я честно рассказал о книге. А насчёт денег, не беспокойтесь – сколько надо, столько будет. У меня всё. Вопросы есть?

– Есть, – кивнул боевик. – Как только вы всё просчитали, ведь мне ничего не стоило уложить вас, забрать деньги, забрать книгу и попытаться всё-таки по пропуску проникнуть в Шамбалу? А книгу у нас американские дешифровщики враз расколют, не проблема.

– Повторяю, – нахмурил брови Шимон. – Повторяю, без ключа прочтения никакой тайны вы там просто не обнаружите, то есть нечего предлагать на дешифровку. Далее, ваше положение по службе не слишком прочное, это нам известно. Для американцев вы, хоть и наёмники спецназа, всегда останетесь пушечным мясом. Есть человек – есть проблема, а нет человека… Недалеко и ваша очередь. Не так всё просто.

Но сейчас пока от подозрений и разбора доносов откупитесь, а когда я в гости пожалую, совсем другая жизнь начнётся. Считайте, у нас с вами отныне общие интересы: Шамбала – Аркаим на Южном Урале. Если поможете овладеть Сибирским входом в потусторонний мир зазеркалья, то это окажется для вас лебединой песней. Думайте, пока есть время. И ещё. Я бы на вашем месте от тех двоих коллег избавился бы…

С этими словами Шимон не прощаясь, развернулся и зашагал к своему мулу. Скоро топот копыт животного уже не слышен был на таинственной лысой полянке, которая, поддерживая реноме старшей сестрёнки Лысой горы, старалась сегодня скопировать тайну праздника Первомайского Шабаша, где от века в век совершались решения судеб человеческих. Собеседник Шимона так и остался стоять, задумчиво глядя вослед будущему товарищу по оружию. Товарищу! – это, пожалуй, ещё произносить слишком рано, тем более в товарищи лезет еврей девяносто шестой пробы.

В голову боевику лезла всякая чепуха про завоевание мира, про экспроприацию экспроприаторов. Только всё это была такая ерунда против оттягивающей карман туго перетянутой банковской бумажной лентой, и ещё бечёвкой, пачки американских долларов, что не хотелось думать больше ни о чём другом. Чашка весов Фемиды явно перевесила под полученным бумажным грузом.

Впрочем, еврей в чём-то прав. Даже не просто в «чём-то», а конкретно в нежелательном присутствии сослуживцев. Эти ребята тоже были старыми тёртыми волками из ГРУ, и при удобном случае не то, что не пощадят, а с удовольствием ноги вытрут о шкуру расстрелянного товарища. Боевик исподлобья взглянул на лысую полянку. Недалеко на камнях сидели двое коллег по службе, с которыми надо было делиться. Только стоит ли, если всё равно кто-то из них напишет донос от «доброжелателя»? А в ЦРУ разбираться долго не будут: есть человек – есть проблема, нет человека… Правильно жид посоветовал.

Шимон не особо подгонял своего рысака, знал, впереди идущий караванчик никуда не денется. Так и оказалось. Первый монастырь Лхасы возник неожиданно за очередным поворотом горной дороги. Собственно, дорога никуда больше не вела, официальная проезжая часть кончалась на небольшой площади у этих ворот, а дальше?.. а что дальше? Туда никто не ходил и никому не надо бы.

Поворачивайте назад. Тем более, белые! Дикарская раса! Одни ворота заставляли задуматься: а как жители Лхасы смогли построить такое могучее сооружение с резьбой и какими-то вырезанными на створках рунами? И никому путь за ворота уже не разрешён, даже посмотреть в какую-нибудь замочную скважину невозможно. Монастырь создавался явно не для посещения любопытных. Единственно, на что обратил внимание Шимон, это люди на площади. К тому же, белых среди них не было, но в большинстве своём площадная толпа походила на настоящих цыган. Только откуда здесь цыгане?

Именно это и обнаружил Шимон, догнав своих спутников.

Глава 16

Дорога в предгорье Тибета размеренно уходила под копыта послушных мулов, привычно шагающих по горным дорогам. Небольшой караван путешественников, принадлежность которых к какой-либо нации Передней Азии могла обозначить только одежда, пробирался по джунглям Северной Индии уже несколько дней, останавливаясь как правило для пополнения запасов питьевой воды и пищи только в ламаистских монастырях. Природа в местах Дехра-Дун была очень своеобразна и, можно сказать, не поддавалась никакой человеческой логике. Только что дорогу окружали непроходимые джунгли, создающие над колеёй зеленую крышу. Проезжая там, путнику казалось, что он пробирается сквозь живую лесную трубу. И вдруг перед предгорьем джунгли отступили. Впереди перед путешественниками лежало ещё несколько горных перевалов, первый из которых назывался Нанда-Дэви. Там далеко в горах возле озера Нам-Цо притаился ламаистский монастырь Лхаса. Любопытно, что ещё несколько горных деревень под таким же названием окружало монастырь. Может быть, здешние служители Бога старались сбить с толку горных духов, но до сих пор путались в одинаковых названиях только прибывающие сюда паломники.

Природа предгорья резко отличалась от джунглей. Здесь в противовес буйной растительности низин преобладали карликовые секвойи, багульник, тамариск, и лепившийся во многих местах к камням вместо зелёной травы сизый лишайник. Даже птицы, животные и люди не особо совались в эти неприютные места. Только совершенно случайно где-то свистнет суслик или шмыгнет заяц в густой траве, удирая от лисы.

Такие места совсем не диковинка для гор, однако, даже среди диких непроходимых перевалов возникали странные энергетические зоны, где люди вдруг начинали ни с того, ни с сего смеяться, плакать, танцевать, бить себя в грудь от горя или начинал предрекать всем и вся скорую гибель, после которой грядёт неизбежное попадание в Царство Теней полное скрежетом зубовным. В общем, много чего могло случиться с путешественниками, попавшими ненароком в эти места. И такое пятно было вовсе не единственным на планете.

Намного севернее, в горах раскинулось озеро Зайсан, куда впадал Чёрный Иртыш. Эту реку из-за таких вот природных выворотов недолюбливали ни ассирийцы, ни персы, ни индусы, ни китайцы. Да и какому путнику может понравиться, если у него под ногами скалы вдруг разъезжались в стороны, а человек начинал падать в бездонную пропасть?

Падение заканчивалось всегда одинаково: скалы вокруг возникали снова, будто бы никуда и не исчезали, но путешественник, выжатый, как лимон, парением над пропастью и неожиданным орлиным полётом, тут же измождено падал на землю, где растекался, чуть ли не лужей – всё, что оставалось от могучей человеческой личности.

После завершения полёта над пропастью путник ещё некоторое время оставался в сознании и, если к нему успевали приблизиться другие паломники или сам караван-баши, он сообщал только, что летал, что падал и больше ничего. Потом душа окончательно покидала изуродованное, фактически раздавленное в лепёшку физическое тело, а оставшиеся в живых тут же возвращались назад, и с паническим страхом рассказывали о случившемся. Выжить в таких полётах удалось немногом, поэтому Чёрный Иртыш обходили стороной.

И ещё одно белое пятно тревожило местных жителей удивительными энергетическими выходками живой природы. Много севернее Тянь-Шаня, за киргизскими степями протянулась к Холодному великому морю цепь Рипейских гор, в середине которых, рядом с речкой Сылвой, протекающей в предгорьях, находился вход в глубокое подземное царство злобных духов, ифритов и колдунов.

Совсем недавно стал известен факт, когда заплечный мешок сбившегося с дороги человека, набитый всякой всячиной, вдруг потерял вес и стал подниматься к облакам, как воздушный шарик. Путник сначала вцепился в мешок, будто там у него хранились несметные сокровища. Только видя, что тяжёлая котомка, вдруг потерявшая вес может утащить его за облака, всё же выпустил лямки. Упав с приличной высоты, заблудившийся путник повредил ногу, но смог самостоятельно добраться до ближайшей деревни и, ввалившись в корчму, рассказал, что с ним случилось, выпучив от страха глаза. Корчмарь и гости ему поначалу не поверили. Лишь один местный житель, прослышав про это, подтвердил, что возле горной деревушки Кунгур, что находится недалеко от пещеры, не раз случалось такое и даже ещё похуже. Просто таёжники не любят говорить о вещах, не предназначенных для обсуждения.

О горах Тибета тоже много ходило разных баек, бывальщин и небылиц. Какая из них правдивая – не мог сказать никто, потому что вера у человеков в здешних краях разная, хоть и человеческая вера в Единого Бога. Очень далеко ближе к перевалу послышался горный обвал, будто кто-то сорвался в пропасть, увлекая за собой осколки базальта. Погонщик, ведущий под узду переднего мула, вскинул голову, прислушался к горному эху и недовольно покачал головой.

Первосвященник Закхей подъехал к погонщику:

– Какой-то шум в Гималаях вызвал недовольство нашей дорогой? Нас впереди ожидает что-то опасное?

– Ах, нет, – погонщик попытался успокоить паломника. – Я обещал доставить вас в Лхасу и доставлю. Но впереди в горах сейчас прошла снежная лавина. Иногда в это время года лавины обрушиваются с гор. Хорошо, что она уже прошла, но плохо, что снегом может завалить нашу дорогу.

Погонщик тряхнул копной чёрных взлохмаченных волос и в очередной раз сверкнул выразительными живыми глазами. По одежде он отличался от остальных путешественников: высокие сафьяновые сапоги и узкие чёрные штаны не носил ни один мужчина Индии, Передней Азии или Китая. А вот длинная рубаха и поверх надетая безрукавка с затейливой вышивкой свидетельствовали, что их погонщик мог купить на вселенском базаре Вавилона. Только золотая серьга в левом ухе говорила, что он уроженец либо далёкой Гипербореи, либо пришёл из стран, лежащих за Великим Понтом.[95]

– Что такое снег? – осторожно спросил Закхей.

Его невинный, вроде бы, вопрос вызвал улыбку на лицах погонщика и окруживших его путешественников. Остальные попутчики были, скорее всего, родом из Индии и не раз преодолевали горные перевалы. А вот Закхей с Иисусом никогда раньше не слыхали, что в горах бывают какие-то лавины и обрушивается снег.

Тем не менее, невинный вопрос паломника вызвал улыбки и прогнал тревогу из сердец путешественников.

– Скоро увидишь, что такое снег, – пообещал первосвященнику один из попутчиков. – Сможешь даже потрогать его руками и задать себе вопрос: почему Вседержитель дарит горным жителям снег и лишает ваш избранный народ счастья искупаться в снегу и очистить от накопившихся грехов если не душу, то хотя бы бренное тело.

Небольшой караван снова двинулся в путь и вскоре Закхей с послушником увидели настоящее чудо. Дорога действительно оказалась заваленной сплошным толстым сугробом невероятных размеров, но, к счастью, погонщик хорошо знал эти места и вывел путников к продолжению горной дороги. В этом месте погонщик сделал небольшой привал, и все путешественники не преминули искупаться в снегу, пригласив с собой иудеев.

Когда караван продолжил путь к тибетскому озеру Нам-Цо, Закхей придержал своего мула и дождался, когда мул Иисуса поравняется с ним.

– Что думаешь о снеге, мой ученик? – спросил он у послушника.

– Мы испытали жаркое дыхание пустыни, и после этого меня ждала мистерия посвящения с преодолением воды и высоты, – рассудительно ответил Иисус. – Сейчас мы прошли испытание холодом и после этого ламы в священной Лхасе устроят мне очередную мистерию посвящения, но в противоположность здешнему холоду меня ожидает преодоление огня, так?

– О да, наверно, так и будет, – подтвердил Закхей. – Тем более, там ожидается праздник огня, и мы как раз успеем к его началу. Но мистерии посвящения в религиозные знания тебе пройти необходимо. Так предвещал пророк Исайя, так сказано в Писании.

Иисус ничего не ответил учителю. Видимо, неизведанные края, неизвестные ему до сих пор религии и необычные люди заставили задуматься о смысле человеческой жизни. Он снова вспомнил один из храмов в Индии, куда привёз его Закхей после храма почитателей огня зороастрийцев и какие удивительные вещи случились в обители бога Бон По.

Храм действительно был диковинным. Крыша походила на китайскую пагоду, покрытую черепицей, а стены из брусьев чёрного дерева пестрели расписными инкрустациями. И если бы строение не было огромным, то запросто могло сойти за какую-нибудь сказочную музыкальную табакерку. В таком жилище индусских богов могло случиться самое незабываемое и невозможное ни в одном храме богослужение. Собственно, паломникам уже сообщили, что они угодили как раз на обряд венчания… рога с растением!

Представить можно было всё, что угодно. Даже то, что под венец приведут либо козлов, либо ещё каких-нибудь непарнокопытных, но чтобы роли жениха и невесты выполняли рог и растение! – это выходило за рамки человеческого понимания. Иисус даже усомнился: а Богу ли поклоняются прихожане этого храма? Но Закхей уверил, что именно имитация венчания нужна для последующей мистерии такого же венчания, но уже живых людей, ибо нерушимый союз любящих сердец заключается на небе.

Владыка индуистского храма выделил паломникам проводника и переводчика, но тот, скорее всего, исполнял роль соглядатая. Иисус пытался сдерживаться, помня, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Только в этот раз он посчитал нужным высказать проводнику своё мнение о никчёмности фиктивной свадьбы. Новый знакомый индус, как ни чём не бывало, кивнул на замечание незваных гостей и благоговейно уставился на юношей, держащих в руках священного жениха и невесту.

Брамины сделали им знак и юноши рядышком, благоговейно, как будто сами являлись женихом и невестой, вошли в храм. Гости, прибывшие с ними, остались снаружи. Снова заиграла праздничная погремальная музыка. Мужчины и женщины принялись разбиваться на отдельные группы. Это, очевидно, тоже было частью происходящей мистерии.

Мужчины, собравшись в кружок, время от времени поднимали руки вверх с повёрнутыми от себя ладонями, а женщины принялись, пританцовывая распевать, или же наоборот, но это всё явно входило в свадебную процессию. Гости веселились, только в ворота храма никто не заходил и что там происходит с рогом и растением не знал никто. Может, свадебные церемонии здесь такими и были, но всё же очень уж ярким и одиозным светом была окрашена свадебная мистерия. Как будто присутствующие сочинили пародию на святое человеческое чувство, можно сказать, даже чуть-чуть издеваясь, исполняли свадебные танцы и песни.

Закхей с Иисусом стояли в сторонке от толпы, сначала с интересом наблюдая празднество, потом уже с откровенной скукой – что же дальше-то? Для чего они здесь – поплясать на свадьбе рога и растения, а потом, озабоченно приложив ладонь ко лбу, высказывать попутные «ахи» и «охи»? Не слишком ли дорогое удовольствие? Не слишком ли шутовское отношение к богослужению?

– Помните ли вы Вавилонского владыку Ашурбанипала? – вопрос индуса вернул незваных гостей к происходящему.

Оба мужчины обернулись к индусу. Тот стоял невозмутимо, будто всё также выполнял заданную роль просветителя гостей и личного гида.

– Вроде бы царствовал когда-то такой. Ну и что? – Закхей подозрительно взглянул на индуса. – Какое отношение шах Ашурбанипал имеет к вашей шутовской свадьбе?

– Нет, к свадьбе никакого, – миролюбиво ответил индус. – Только расскажу я вам, что с ним однажды случилось.

В тот день шах Ашур был разгневан. Его новая триста первая жена не покорилась ночью и не стала ублажать своего повелителя. А повелитель ли он, если ему противится женщина? Конечно, шах мог взять девушку силой, но он считал, что это ниже достоинства мужчины, тем более владыки. И ранним утром шах вышел в сад, чтобы хоть немного успокоиться и проанализировать во время прогулки случившееся.

Ашурбанипал любил бродить по своему чудесному саду, особенно в такие вот минуты душевных потрясений, потому что даже высокое происхождение и титул владыки мира не избавляли его от рутины. Из неразрешимой, казалось бы, беспросветной неразберихи иногда удавалось найти выход во время мирной прогулки по цветущему саду.

Совсем недавно Ашура разгневал один купец, и он тогда также бродил по саду, пока изворотливый ум не подсказал способ мести. Можно было, конечно, отрубить купцу голову или бросить его в яму со львами. Но Ашурбанипалу хотелось выдумать казнь изощренную, которая будет мучить купца всю оставшуюся жизнь, чтобы знал, как противиться владыке, а заодно, чтоб другим неповадно было.

И выход был найден. Купец этот собирался выдать дочь свою за визиря шаха Абу Али Бани. Визирь был умным и не раз давал шаху мудрые советы. Недаром, владыка иногда позволял визирю сопровождать его на утренних прогулках. Это хорошо, что Абу Али Бани человек умный, это хорошо, что не раз подсказывал шаху, как выбраться из той или иной ситуации, но как раз умных-то шах небеспричинно побаивался.

А тут в руки попался такой великолепный случай: и мудрого визиря приструнить, чтоб не умничал слишком, и купца вогнать в уныние, тем более что он, как донесли шаху, в дочери своей души не чаял и не жалел для неё ничего: ни жемчугов заморских, ни рухляди[96] таёжной, ни лакомств диковинных. Девушку схватили, притащили к шаху, но – виданное ли дело! – она сама воспротивилась, что было для владыки непонятным и невиданным происшествием!

– Э-э-э, – ворчал шах, – яблоко от яблони недалеко падает.

Тут он услышал у садовой калитки, выходящей на улицу, громкие голоса. Его садовник Саид с кем-то спорил и шах, так и не придумав пока способ мести красавице, отправился посмотреть, что случилось. У садовой калитки Саид спорил с нищим дервишем. Одежда дервиша – вся в заплатах – говорила о том, что он много путешествовал, а белая повязка на остроконечной шапке свидетельствовала о посещении Лхасы.

Ашурбанипал подошел к спорщикам, и они тут же угомонились.

– Что хочешь ты, дервиш, и почему ты споришь с моим садовником? – решил поинтересоваться Ашурбанипал.

– Видишь ли, шах, – отвечал тот, – хвала Всевышнему, твой садовник добрый человек и хотел подать мне милостыню как сказано в Упанишадах.[97] Но я не могу ничего принять из его рук, поскольку он сам подневольный и сам получает милостыню из твоих рук. Зачем же мне обижать его? Если мне здесь подадут что-нибудь, то это может сделать только хозяин, то есть ты, о, великий.

Ашур отметил, что дервиш говорил, не склонив головы и смело, глядя шаху в глаза. Черты лица его были правильны, утонченны и если бы не одежда, то такого человека трудно было бы назвать дервишем.

– Хорошо, – чуть помедлив, сказал шах, – будь по-твоему. Милостыню ты получишь их моих рук, но с одним условием: подскажи решение мучающей меня задачи, над которой я сейчас думаю. А причину ты должен угадать сам.

– О великий шах, да будут благословенны твои дни, – отвесил безбоязненный поклон дервиш, – наказать женщину – дело и простое, и нелёгкое. Я скажу тебе, как это сделать, если ты тоже выполнишь моё условие.

Ашурбанипал удивился: откуда странник мог знать мысли шаха, но, наверное, на то он и дервиш.

– Говори, я выполню любое твоё желание.

– Моё желание ничтожно, о великий, – снова отвесил поклон нищий. – Наполни драгоценными камнями вот эту дорожную сумку.

Шах улыбнулся. Небольшая сумка, висящая на плече дервиша, не представляла опасности для казны, и наполнить её драгоценностями не составляло труда. Ашур хлопнул в ладоши.

– Эй! – приказал он подбежавшим слугам. – Принесите из моей сокровищницы драгоценностей, да поскорее.

Слуги покорно побежали выполнять приказ владыки, а сам шах все так же с любопытством разглядывал собеседника. Но тот стоял, смиренно опустив голову, пребывая в раздумье или молитве, не обращая ни на что внимания. Тут послышался скрип гравия и голоса. Слуги несли сундук с драгоценностями.

– Наполните ему сумку, – приказал шах.

Слуги принялись сыпать самоцветы в старую дорожную сумку дервиша, но, сколько они ни сыпали, а сума оставалась пустой, как и была. Вскоре сундук опустел. Ашурбанипал, не веря глазам своим, подошел, заглянул внутрь сумы и ничего не увидел. Лишь темнота ночного неба предстала пред его взором, лишь где-то в этой темноте мелькали искорки, словно звёзды в безоглядной вселенной. Но эти искорки совсем не походили на высыпанные в ночную суму сокровища.

– Несите еще драгоценности, – закричал шах, – я наполню эту суму, чего бы мне это ни стоило!

Слуги таскали драгоценности целый день. Целый день они сыпали золото и самоцветные камни в сумку дервиша, но она так и оставалась пустой. Под вечер к калитке вышел казначей шаха и сказал, что казна опустела, и что ничего больше не осталось. Ашурбанипал медленно подошел к дервишу, опустился перед ним на колени и, утирая слёзы, спросил:

– Скажи, святой странник, кто ты? Теперь я такой же, как ты – я нищий. И ты можешь мне ответить. Скажи, из чего сделана твоя сума? Куда девались сокровища всей моей казны? Зачем мне богатство, если оно исчезает, как вода?

Дервиш посмотрел на шаха долгим, как его нелегкий путь взглядом:

– Да, теперь ты уже не владыка, не шах и тебе не нужно решать задачу как наказать ни в чём не повинную девушку, её отца и жениха. Снимай свой парчовый халат, надевай плащ дервиша и иди за мной – будешь моим учеником. А сума? Сума у меня скроена из ума. И что против него все сокровища мира?

– И для чего ты это нам поведал, индус? – поинтересовался Закхей. – Ты ведь не сможешь подарить нам эту суму, как признательность за то, что мы явились на свадьбу?

– Нет, конечно, нет. Но знание необходимо каждому человеку, – улыбнулся индус. – А вам оно пригодится, когда продолжите путь и придёте к воротам Лхасы, священного города всех городов мира. Особённо он вспомнит обо мне, – переводчик ткнул пальцем в грудь Иисуса. – Вспомнит, когда будет разговаривать со своим Отцом.

Этот короткий эпизод вспомнился послушнику потому, что почти не знающий его индус предрекал будущее. Но так ли недостижимы знания о будущем? Возможно, многие могут овладеть знаниями, чтобы заглядывать в грядущее. Весь вопрос в том – а нужно ли это? Ведь прочитав конец рукописи, никогда не будешь знать, как всё начиналось.

«Мистерии посвящения в религиозные знания тебе пройти необходимо. Так предвещал пророк Исайя, так сказано в Писании», – вспомнились Иисусу слова Закхея. Может быть, первосвященник прав, что решил познакомить Иисуса с другими религиями, что ведёт его к центру Вселенной, ибо в Лхасе соединяются все дороги, а оттуда расплываются по земле волны радости и бытия. Если Иисусу предначертано быть Христом в теле человеческом, то он должен, просто обязан знать какие молитвы, какие жертвы приносит человек Богу, что совершает для обустройства этого мира и что оставляет после себя для тех, кто идёт следом.

Размышляя так, Иисус не вступал в разговоры ни с первосвященником Закхеем, ни с любопытным погонщиком, ни с попутчиками до самого монастыря, расположившегося на краю обрыва недалеко от высокогорного поселения.

К воротам монастыря стекались паломники со всех концов земли, ибо каждый надеялся найти здесь что-то для себя, решить какие-то свои неразрешимые проблемы и попросить Бога о какой ни есть помощи, либо прикоснуться к той Божественной силе, после которой каждый становится сверхчеловеком. Как это достигается, не знал никто, но многие надеялись за дары или золото уговорить монахов для получения желаемого. Лишь один Иисус приехал сюда не за энергией силы и власти, не за обладанием неизведанным, а за простым человеческим знанием.

Высокая стена монастыря из обтёсанного базальта напоминала наружную крепостную стену города, хотя здешнее горное поселение, раскинувшееся неподалеку, не пряталось ни за какой стеной. Да и от кого прятаться мастеровому люду и пастухам в горах?

Перед монастырскими воротами на небольшой площади ютились также другие паломники. Из них особо выделялись одеждой и шумными разговорами такие же смуглые и черноволосые, как погонщик, приведший сюда Иисуса и Закхея. Недаром проводник почти сразу же подошёл к ним и заговорил на каком-то диковинном языке. А сидящая неподалёку женщина, волосы которой поразило время своим мимолётным касанием, вдруг подняла на Иисуса чёрные глаза и сделала знак рукой:

– Джя курды, Иисус.[98]

Послушник понял, что женщина зовёт его и оглянулся, ища глазами Закхея. Но тот как на грех куда-то запропастился в толпе паломников, хотя народу на площади собралось не очень много. Всё также оглядываясь, он подошёл к женщине. Она сидела прямо на земле, а на цветастом платке перед ней были разложены карты из тонких деревянных пластинок. Иисус никогда раньше не видел такой занимательной вещи и уставился на раскидывающую карты цыганку, как на жрицу, владеющую тайнами мира.

– Сар о сас типэ,[99] Иисус? – подняла она глаза на послушника.

Тот промолчал, потому что не понял языка, на котором обратилась к нему женщина. А та невозмутимо продолжала на арамейском:

– Я скажу тебе одну вещь, которая пригодится на твоём сложном пути. На земле много живёт разных людей. Власть во многих странах захватывают люди, не достойные управлять народами и не смыслящие ничего в делах управления. Такие почти всегда нападают на соседей, стремясь отнять то, что им никогда не принадлежало, и проливают реки безвинной крови.

– Но откуда тебе известно моё имя? – удивился Иисус.

– На картах всё сказано, – улыбнулась цыганка. – Ещё сказано, что ты должен прийти сюда, что тебя допустят в монастырь и что я должна предупредить тебя.

– В чём?

– В том, что никогда не бери пример с сильных мира сего, ибо правят им недостойные люди. Они готовы ради собственного благополучия отнимать жизни у ближних, не умея оживлять. А если ты не способен влить в мёртвое тело поток жизненной силы, то не имеешь права отнимать то, что не давал. Научи этому тех, кто пойдёт за тобой. Тут уджары эбах![100]

– Ты хочешь сказать, женщина, у меня будут ученики? – Иисус посмотрел на цыганку задумчивым взглядом. Но та не успела ответить, потому что на надвратной башне ламаистского храма появился жрец в оранжевых одеждах и его громкий голос прокатился над площадью:

– Ар-эх-ис-ос-ур.

Фраза прозвучала в свалившейся ниоткуда тишине, как гром среди ясного неба. Ворота храма открылись, оттуда высыпала стража с копьями наперевес и очистила место перед открывшимися воротами. Иисус оглянулся на цыганку, но та исчезла, будто дуновение ветра. Тогда он поспешил к открывшимся воротам. И как раз вовремя: прямо в центре перед стражниками стоял Закхей, а навстречу ему из ворот выходил ещё один жрец в таких же оранжевых одеждах. Вышедший навстречу приезжим монах поднял тёмные пронзительные глаза и уставился, не мигая, на иудейского первосвященника. Тот не отвёл взгляда. Напротив, тишину ещё раз прорезал диковинный гортанный звук, издаваемый путешественником:

– Ар-эх-ис-ос-ур.[101]

Оказывается, Закхей знал язык, на котором жрецы храма обращались к народу. Протиснувшийся к нему Иисус уже стоял рядом и жрец также, не мигая, посмотрел на послушника. Потом повернулся, сделал знак рукой и пошёл в храм. Закхей уверенно двинулся за ним. Для большей уверенности он ухватил руку Иисуса за запястье и повёл за собой.

Охранники монастыря Лхасы стояли вдоль стен, стараясь никак не показывать своего отношения к вновь прибывшим. Собственно, в охране стояли те же монахи, только у каждого к поясу был привязан плоский широкий меч, а за плечами висел колчан со стрелами и луком. Возможно, в таком месте охранники вовсе не нужны, потому что сама Шамбала не примет абы кого. Владыка этого царства Рудра Чакрин поразит любого, посмевшего проникнуть незаконно или же постаравшегося проникнуть с подлыми коварными намерениями.

Прямо за воротами слева Иисус и Закхей увидели китайский чайный домик. К нему-то и вёл монах паломников. Но как монаху удалось угадать, кто прибыл в монастырь и какую мантру прочитать, чтобы прибывшие откликнулись?

– Там увидите, – ответил монах то ли на не произнесённый вопрос послушника, то ли давая руководство к дальнейшим действиям. – Пожалуйте сюда, – монах показал на крутую лестницу, из подъезда чайного домика уходящую не на верхние этажи, а прямо в подвал. Паломники принялись спускаться в подвал за идущим впереди монахом.

Тяжелая бронзовая дверь подземелья впустила их в узкий подвальный коридор, по стенам которого были развешены горящие факелы. Но духоты никакой не наблюдалось. Наоборот, лёгкий пещерный сквозняк свободно гулял здесь, значит, под наземным строением существовал целый лабиринт коридоров, гротов и прорубленных в базальте шахт.

Пол первого коридора полого уходил ещё глубже, но скоро вывел в довольно большой грот. Свет в подземной пещере тоже поддерживался огнём, пылающим в огромных каменных поставцах, расставленных возле стен. В самом центре пещерного зала находился треугольный мраморный постамент, который вполне можно было назвать алтарём. На него откуда-то сверху из уходящих в темноту пещерных сводов падал вертикальный луч солнечного света, в котором ясно видна была воздушная взвесь, что для подземного грота походило на диковинку. Впрочем, это было только первое подземное помещение того таинственного царства, куда пути для чужих не открывались.

Вокруг треугольного алтаря тоже треугольником стояли монахи. Закхею предложили занять место среди монахов, а Иисус должен был подойти к алтарю и обе руки возложить на его холодный белый мрамор, как раз по обе стороны от падающего сверху солнечного лучика. Иисус послушно выполнил приказ, но некоторое время ничего не происходило. Вдруг в заполнившей пещерное пространство тишине раздался трубный голос, доносящийся откуда-то сверху. Казалось, глас проникает в пещеру вместе с солнечным лучом и, разбившись об алтарь, разбивается на тысячи мелких отголосков, растекающихся по углам пещеры.

– Ом-ла-махла-ха-шар, Ом-ла-махла-ха-шар, – прокатилось по подземелью.

Чьи-то руки, вынырнувшие из темноты, поставили на алтарь бронзовый потир, до краёв наполненный тёмной жидкостью, играющей под световым лучом бордовым оттенком. По другую сторону треугольного алтаря снова возник один из монахов, произнёсший уже на чистом арамейском:

– Выпей эту чашу и мудрость войдёт в тебя.

Иисус бросил взгляд на говорящего, ничем не отличающегося от остальных насельников монастыря, даже лицом. Казалось, все местные жители таинственного храма слеплены одним художником из одного куска глины, вдобавок нацепившие на себя одинаковые маски.

– Выпей чашу мудрости, чужеземец, – повторил монах. – Выпей, не бойся, ибо мудрость очистит твоё тело, и ты поделишься крупицами своего знания с энергией Вселенной, дающей тебе право на существование.

Иисус взял обеими руками потир, поднёс к губам. Запах у жидкости был чуть солоноватый, но в то же время отдающий тяжёлой сладостью. Монахи снова принялись читать мантру, и под стройное журчание их голосов Иисус выпил предложенную ему чашу. До дна.

Но, уже осушив полностью сосуд, он понял, что жидкость в потире была не простой, и надсадно закашлялся. Ему пришлось выпить тёплую, казалось, только что нацеженную из живого тела кровь. Сознание сначала где-то восстало, чуть ли не возмутилось, но удушающая сила выпитой крови, разливаясь по телу, глушила, топила и опутывала непроницаемым смирением все неожиданно нахлынувшие возмущения, возникающие в сознании.

Во всяком случае, человек только на какое-то время стал безволен, потому что волна жизненной великой силы, перерождённой из капель выпитой крови, разлилась по телу паломника. Иисус чувствовал себя настоящим грифом-стервятником, парящим высоко над землёй и знающим, что только от его полёта зависит жизнь человечья.

Он видел сразу весь обширный грот сверху и себя самого по одну сторону треугольного жертвенника, а по другую всё так же стоял жрец, вручивший ему потир. Монахи выстроились вокруг алтаря в два круга. Те, что находились поближе, создавая внутренний круг, взялись за руки, и пошли хороводом вокруг центра по часовой стрелке. То же самое сделали монахи внешнего круга, только двигались они, бормоча мантры, против часовой стрелки.

Потом часть стены с восточной стороны пещерного грота, украшенная затейливым графически узорным орнаментом, отъехала в сторону, обнажив ещё одну маленькую потаённую пещеру. Паломнику предложили туда войти. Иисус послушно выполнил просьбу, потому как ещё находился под обуревающим давлением выпитой крови. Стена за ним тут же закрылась, и паломник оказался в сравнительно небольшом безвоздушном пространстве. Но это ещё полбеды: в каменном мешке совсем не было света, и пещерная темнота тут же свалилась на послушника многообещающими пытками, о которых воспалённое сознание тут же вспомнило и услужливо предоставило ко вниманию.

Темнота действительно начала душить находящегося в пещере паломника.

Иисус не знал, что с ним, почему появился страшный воздушный спазм, будто кто-то на горло накинул верёвку и скоро язык вывалится наружу, как у настоящих висельников.

К счастью, спазматическое состояние скоро кончилось, и послушник некоторое время сидел на полу пещеры, не в силах пошевелиться. Во время удушья он непроизвольно рванул ворот туники, и та послушно разорвалась, будто чахлая травинка. Теперь же Иисус наоборот запахнулся, завязал потуже пояс, только холод не отступал. Сознанье начало понемногу гаснуть, но на прощанье опять подкинуло воспоминание о мистерии испытания холодом.

И всё же откуда-то сбоку к послушнику осторожно стала подбираться теплота. Нет, ничего горячего и непереносимого не было. А ровная летняя температура тёплого воздуха, когда человек нежится на пляже под ласковым солнышком, вот уже стал слышен прибой и лёгкий утренний бриз, пахнущий морем и почему-то душистым розмарином…

– Стоп!! – скомандовал сам себе Иисус. – Надо же! Священный потир с кровью и вечный холод вместо огня. Выдумали мистерию!

Но никто ничего не выдумывал. Просто накатившая волна холода, укрытая пещерным мраком, принялась укачивать сознанье, призывая его к вечному сну на тёплом побережье Мёртвого моря, где воздух был богат запахами трав и цветов. Этого допускать не следовало. Неофит принялся прыгать, приседать, даже попытался ходить кругами по крохотной пещерной каморке, только расстояния, к сожалению, не хватало.

Вдруг сверху донеслось какое-то шипение, сопровождаемое скрипом, как будто тысячи маленьких молоточков ударяли где-то по металлическому листу. Иисус непроизвольно поднял руку, и пальцы ощутили низкий потолок пещеры.

Холод куда-то быстро испарился, но на смену ему пришёл страх с двигающимся, медленно опускающимся потолком. Неофит ко многому был готов, но только не быть раздавленным заживо!

Каменный потолок будто бы нехотя, но неотвратимо опускался. В пещерной тюрьме темнота щадила от созерцания опускающегося свода, и всё же движение потолка ощущалось и без обозримости в этом прессе-давильне. Иисус уже присел на корточки, потом лёг на пол, лихорадочно соображая: зачем же монахи пустили паломников в обитель, если приходится переносить такие нечеловеческие испытания? А, может, именно для этого и пустили? Ведь отсюда никто пока не возвращался живым! К тому же, любая мистерия посвящения – есть неоглядное расставание с прошлым ради будущего, то есть почти настоящая смерть. А может быть действительно настоящая?

Вдруг одна из стен отъехала в сторону, обнажив щель, которая казалась в темноте спасительным отверстием, той самой соломинкой, за которую хватается утопающий. Неофит напрягся, стараясь применить всю мощь своего молодого человеческого тела, и проскользнул в образовавшийся проём. Сзади послышался скрежет. Это подвижной потолок плотно соединился с полом. Неофиту предложили выбор: либо быть раздавленным, либо продолжать жизнь, но уже нового человека.

В помещении, куда выбрался из-под пресса неофит, стоял тот же монах с таким же бронзовым потиром. На бесстрастном лице его вдруг засветилась слабая приветливая улыбка. Иисус даже не поверил своим глазам. Сначала казалось, тибетские служители неизвестно какого бога вовсе не умеют улыбаться. Но этот монах снова улыбнулся и протянул неофиту потир:

– Прими и выпей, ты заслужил.

– Опять кровь? – дрожащим голосом спросил Иисус.

– Кровь виноградных лоз, – отвечал монах. – Она после познания одиночества согреет тебя.

– Так что это за мистерия такая? – Иисус кивнул головой назад, в сторону пещерной камеры. – Это познание одиночества в тёмной одиночной яме? Сколько же вы там меня держали?

– Ровно сутки, – ответил монах. – Именно за эти сутки тело твоё до конца очистилось и ты готов к посвящению.

– Ещё посвящение будет?! – ахнул Иисус. – Не слишком ли много вы для гостей угощений держите?

– Каждому – своё, – отрезал монах. – Мы в гости вас не звали. Хотя пророками отмечено, что к нам должен явиться избранный Богом. Даже не просто избранный, а Богочеловек. И мы встретили тебя, как подобает встречать только избранных, потому что кровь агнца должен принять Сын Божий, как жертву человека.

На это путешественнику просто нечего было ответить.

Свет ударил в глаза из-за открытой двери так, что Иисус сразу зажмурился и некоторое время вообще не мог открыть глаза. Оказывается, человек быстро отвыкает от солнечного света. Вскоре зрение всё-таки вернулось. Перед вышедшим из подземелья возник храмовый двор со стоящим в центре бронзовым изваянием крылатого быка с когтистыми львиными лапами. Под животом чудо-животного горел большой костёр, охвативший чуть ли не всю фигуру диковинного бронзового идола.

Спутник новообращённого Закхей был уже здесь, пытаясь в отличие от монахов, не слишком приближаться к пылающему огню. Монахи же, выстроившись в два кольца вокруг поджариваемого на костре идола, чего-то терпеливо ждали. Ждали, оказывается, Иисуса, для которого посвящение ещё только начиналось. Когда неофит и монах показались из подземелья, где-то высоко на крутых склонах ущелья зазвенели тамбурины, и звонкое эхо заплескалось между скал, вспугнув по пути одинокого грифа-стервятника.

Настоятель храма подвёл Иисуса к бронзовой морде быка и показал на обугленный, но не сгоревший помост. Надо было ступить на помост. Но бронзовый идол настолько уже нагрелся, что простоять рядом с ним долгое время, наверно, никто бы не смог. Тем не менее, Иисус вступил на помост, потому что нельзя нарушать мистерию, и остановился в центре.

Монахи же начали снова исполнять какой-то ритуальный танец. Один людей двигался по часовой стрелке вокруг костра и греющегося на нём идола, другой против. Оба священнослужителя держали в руках шесты, к которым были прикреплены шёлковые полотнища, украшенные разноцветными ленточками и хвостами яков. На полотнищах китайскими иероглифами был написан неразборчивый текст, но неофит не мог сообразить, что это такое. Темп усиливался.

Вдруг бык открыл пасть, и клубок пламени окутал Иисуса с головы до ног.

Неофит поневоле отпрянул, но устоял всё-таки на ногах. Он уже почти совсем не мог дышать и ничего не видел. Только внутри сознания всё же сработал какой-то человеческий инстинкт самоспасения.

– Варги! Варги! – радостно закричали монахи.

А молодой послушник в следующую секунду резво спрыгнул с помоста, причём, такому прыжку позавидовал бы любой джейран, потому что неофит отпрыгнул довольно далеко и даже не сломал ноги, хотя упал, споткнувшись о камень.

Скорее всего, прыжок получился действительно из-за сработавшего вовремя инстинкта самосохранения, к тому же ни одного ожога на лице Иисуса не было, и его походная плотная туника нисколечко не пострадала от огня, хотя и была порвана до этого.

– Ты прошёл мистерию посвящения, – поздравил его настоятель. – Можешь пойти отдохнуть.

– Варги! Варги! – снова закричали монахи.

– Чего это они? – не понял Иисус.

– Твой спутник, первосвященник Закхей, тоже должен пройти мистерию посвящения, – ответил настоятель. – Но тебе лучше всего отдохнуть в чайном домике, потому что праздник огня отнимает много сил. Притом, не позднее, чем послезавтра после того как твой учитель пройдёт посвящение, вам надо будет отправиться на север. Там, за Тянь-Шанем и безводными степями в южной части Рипейских гор есть город Аркаим, столица древнейшего Гиперборейского царства Десяти Городов. В Аркаиме был пожар, как в Содоме и Гоморре, но не за вину горожан. Просто расселение гиперборейцев по земле из Аркаима потеряло всяческий смысл из-за того, что новые народы и нации не чтут Заповедей Божьих и устраивают мир во всём мире на костях побеждённых. Поскольку грабежи, насилие и любые убийства не благословляет Всевышний, то именно ты Иисус Христос Сын Человеческий должен показать людям ту дорогу, какой следует идти к Престолу Бога Единого. А двери в Шамбалу для получения благодати от Бога были, есть и будут в Аркаиме. Первосвященник Закхей найдёт их.

Глава 17

Герман Фирт битые полчаса объяснял вышедшему навстречу монаху в оранжево-вишнёвом облачении о непреодолимой миссии, которую даровала сама судьба, но вот по воле той же судьбы конечный результат был недостижим только из-за того, что бумажка на пропуск в храм утеряна! Ведь нельзя же заострять особое внимание и доверять какой-то бумажке!

Ярослав и Шимон не мешали немцу в различного рода словоизвержениях, просто стояли в стороне, продумывая дальнейший ход событий. Но когда Герман уже готов был вцепиться кивающему головой монаху в глотку, Шимон вдруг выступил вперёд и напомнил о себе застенчивым покашливанием.

– Разрешите сказать мне пару слов вашему незатейливому собеседнику? – спросил он немца.

В ответ на безразличный кивок Фирта и на безнадёжный взмах рукой Ярослава, Шимон трижды произнёс низким голосом, сравнимым разве что с басовыми струнами настоящей концертной арфы, неизвестное заклинание:

– Ар-эх-ис-ос-ур. Ар-эх-ис-ос-ур. Ар-эх-ис-ос-ур.

При этом Шимон расстегнул две верхние пуговицы на плотной полотняной рубашке, мешком висевшей у него на плечах, но подпоясанной плетеным кожаным ремешком с прикреплёнными к нему четырьмя брелоками виде разноцветных камушков. Жрец сначала принялся рассматривать камушки, прикреплённые к поясу цепочками. Потом, удовлетворённо кивнув, снова поднял глаза на Шимона.

На шее у Шимона вместо креста или какого-нибудь мусульманского полумесяца болталась, поддерживаемая таким же плетёным кожаным шнурком, как и поясок, миниатюрная деревянная эмблема из красного дерева с изображением обыкновенной ламаистской ритуальной маски с той лишь разницей, что вместо волос лицо маски опутывали змеи. Этакая миниатюрная Горгона.

Монах, как ни странно, тут же упал на землю и поклонился в ноги Шимону. Все члены экспедиции были попросту поражены, но пока никто не проронил ни слова. Вскоре монах встал и показал рукой на неприметную дверцу возле огромных резных ворот, которые, вероятно, никогда без особой нужды не открывались.

Шимон застегнул рубашку, поправил плетёный ремешок, кивнул монаху и последовал за ним к воротам.

Когда они оба скрылись за дверью, первым очухался Ярослав. Закрыв рот, он попытался проанализировать свершившийся факт, но в его писательской голове никак не сводились концы с концами. Остальные участники, даже проводник Распай, не решались прервать ход мудрых мыслей оцепеневшего русского, а Илоны как на грех рядом не оказалось.

Она уже умудрилась познакомиться с площадными цыганками и одна из них что-то лопоча, сидела прямо на земле и разбрасывала перед девушкой странные карты на расстелённом цветастом платке.

– Всё скажу, красавица, что было, что будет, чем сердце успокоится, пока твои чаворэ[102] с монахами разговаривают.

– Что это за карты у тебя? – прорвалось наружу любопытство Илоны. – Я таких Никогда не видела.

– Это карты таро, красавица, – пояснила цыганка. – Они мне по наследству достались, и они говорят вашмангэ[103] со кэрэс[104] твои! Сар о сас типэ![105]

Цыганка вдруг принялась сгребать разбросанные карты в кучу, потом быстро сложила их в колоду и широким театральным жестом снова рассыпала их на платке. Со стороны всё это выглядело довольно занятно, даже красиво, но цыганка вдруг схватилась обеими руками за голову:

– А-а-а, хасиём,[106] красавица. Кас ке та налачо, а тукэ лачипэ.[107]

Илона ничего не поняла, но по тревожному тону цыганки догадалась, что ей надо чего-то опасаться. И тут от ворот монастыря послышался громкий голос Ярослава:

– Илона! Илона!!

– Здесь я! Здесь! – откликнулась девушка, подпрыгнула и замахала руками, чтобы успокоить Ярослава. Потом сняла с руки колечко и отдала цыганке. Та поймала подачку и тут же добавила:

– Запомни, красавица, никогда, никому, ни при каких обстоятельствах не отдавай своего ожерелья. Оно спасёт тебя от всех грядущих и прошлых бед. Оно избавит тебя и дорогих твоему сердцу людей от всех пакостей и невзгод. Это я тебе говорю, Зара. Только не быть тебе палором.[108]

Илона машинально потрогала рукой изумрудное ожерелье, снова открыто посмотрела на гадалку такими же зелёными под цвет камней глазами, от чего по спине цыганки пробежали колючие мурашки, и поспешила к ждущих её европейцам.

– Ты куда запропастилась? – встретил её ворчанием Ярослав. – Мне до сих пор непонятно как, но Шимон всё устроил. Нас всех пускают на праздник огня. И я спешу тебя поздравить с первым вступлением белого человека на таинственную территорию ламаистского монастыря, с которой у нас предстоит долгое общение, знакомство с тамошними мистериями и ещё нечто более важное.

– Но что сделал ваш приятель? – пытался понять Фирт. – Как ему удалось преодолеть непреодолимый барьер? Ведь за всю историю мира такого не удавалось сделать ни одному смертному?! Тем более, наш пропуск утерян! Я тоже пытался объяснить это монаху, да разве жёлтая скотина что-нибудь поймёт по-человечески!

– Не стоит ругаться, Герман, – улыбнулся Ярослав. – В этом месте мне, наверное, надо бы сделать скромное послушническое лицо, потупиться и что-то пробормотать, усиленно кивая и кланяясь. Но я этого не умею. Лучше просто скажу, владейте тем, что даёт Бог в наши руки!

Караван медленно прошёл в ворота, и путешественники непроизвольно начали оглядываться. Ведь за много тысяч лет они оказались первыми европейцами, вступившими во владения Лхасы. Их никто не встречал, да они этого и не ждали. За монастырскими воротами открылось длинное ущелье с подступающими с обеих сторон крутыми скалами. Возле ворот стояло несколько выложенных из крупноотёсанного камня зданий и одно из них даже двухэтажное. Именно на это строение и указал пальцем монастырский вратарь. Путь паломников лежал только туда.

Вновь прибывших нагнал тот монах, что выходил к ним навстречу и которого, в конце концов, уговорил Шимон. Но монах подошёл не к мужчинам, а к Илоне и несколько минут беспринципно её разглядывал.

– Мулов ваших здесь присмотрят, – поклонился монах девушке. – А вам надо бы пройти со мной, поскольку скоро начинается праздник. Мистерию не будут откладывать, поэтому необходимо быть готовым.

– К чему готовым? – спросил немец.

Герман Фирт, изучая и занимаясь с ранних лет проблемами психотропного зомбирования, мистическими решениями различных задач, мистериями, жертвоприношениями и налаживанием связей с потусторонним миром, не раз слышал и знакомился с документами об индийских и ламаистских обрядах, после которых мало кто из участников оставался в живых.

В начале двадцатого века уехавший из России Николай Рерих, поселившийся где-то здесь, удостоился узреть обнажённого жреца, сидящего на вершине горы в центре обледеневшей вершины. Но лёд не вынес человеческой энергии и растаял. А вокруг сидящего в позе монаха виднелась свежерастаявшая почва с пожухлой выцветшей травой. Может, всем участникам экспедиции, прибывшей из Багдада, тоже необходимо было показать монахам, да и самим себе способность невозмутимо переносить мороз?

На ночь гостей разместили всё в том же двухэтажном доме, в узких кельях с высокими потолками, но в центральный храм, находящийся чуть дальше в ущелье, путешественников никто не приглашал. Это было не удивительно, так как по обычаю монастыря неофит обязан был пройти истерию посвящения.

Ярослав решил всё-таки расспросить Шимона о том, что заставило ламаистского монаха совершить земной поклон перед чужим, к тому же белым и беглым пришлым? Но Шимона нигде найти не удалось. Илона тоже не видела, куда исчез член их команды. Вероятно, настоятель монастыря сам решил познакомиться с удивительным гостем.

– Как думаешь, Илона, – Ярослав решился вслух высказать тревожившие его мысли. – Как думаешь, что Шимон задумал и что с ним в последнее время происходит?

– Я знаю, что с ним, – Илона в упор посмотрела в глаза возлюбленному, потом отвернулась, подошла к единственному окну в келье и почему-то принялась собственным носовым платком протирать пыльный узкий подоконник. – Я знаю, что с ним, – повторила она. – Это обычная человеческая зависть. Друг детства тебе завидовал с юных лет. Вспомни, кого в вашем квартале считали заводилой? Кто в вашем классе всегда был отрицательным примером для остальных? Кому девчонки писали записки и признавались в любви?

– Я об этом не задумывался как-то, – Ярослав даже почесал себя за ухом.

– А зря. Могу ручаться, что заводилой и ответчиком за все детские и юношеские шкоды являлся ты. А Шимон, твой друг, твой попутчик, твоя вторая тень, всюду следовал за тобой с одной лишь целью: найти зацепку, когда вдруг ни с того ни с сего все начнут уважать и кланяться одному Шимону. Ярославу же останется только радостно хлопать в ладоши и оповещать всех, что Шимон его лучший друг.

– Ты злая, покачал головой Ярослав. – Во всяком случае, я никогда не ожидал от тебя таких слов.

– Понимаю, – грустно улыбнулась Илона. – Я сейчас выполняю работу хирурга, который спасает человека, отрезая у него раковую опухоль без наркоза. Для больного в этот момент не существует более злейшего врага, чем доктор. После операции оправившись, встав на ноги, человек начинает искать врача, спасшего ему жизнь, но бывает так, что хирург уже отбыл в мир иной, так и не услышав слов благодарности.

– Допустим, ты права, – предположил Кузнецов. – Но у тебя должны же быть какие-то обоснования! Выдвинутые тобой обвинения настолько серьёзны, что я просто теряюсь в догадках.

– Одно из последних обоснований – это то, что я выбрала тебя, а не его, – объяснила девушка. – Причём, монах монастыря, увидев на шее Шимона какой-то символ виде брелока, поклонился владельцу этого таинственного символа. Что ты слышал от Шимона про этот брелок? Ведь монах не стал бы бить земные поклоны белому изуверу. Для них – мы домашние животные. Поэтому завтра на мистерии будь осторожен, иначе мы навсегда можем остаться здесь. Кстати, я пока не собираюсь отдавать монахам наши документы и храню капсулу в своём рюкзачке. Главное, что его считают своеобразной дамской сумочкой. А теперь иди спать, да и мне отдохнуть не мешало бы…

Илона подошла к Ярославу и прильнула к нему всем телом с чувствительным женским поцелуем. Он тут же откликнулся и принялся покрывать поцелуями губы, щёки, плечи любимой, но она решительно оттолкнула мужчину и пальцами правой руки указала на дверь.

Утром чуть свет Ярослава разбудил колокольчик, уныло бряцающий в коридоре второго этажа. Ничего не понимая, Кузнецов выглянул из кельи и увидел в коридоре медленно идущего монаха, бормочущего какую-то мантру и аккомпанирующего себе на колокольчике. Ярослав с досады чуть не плюнул, но вовремя догадался, что в монастыре так будят всех. Правда, где находятся монашеские кельи, было пока неизвестно. Возможно, прямо в скалах, окружавших долину. Во всяком случае, на большой высоте в ближайшей базальтовой стене виднелось десятка два круглых отверстия. Ясно, что никакие «ласточки» или внутренние обитатели пещерной фауны такие ровные и геометрически расположенные отверстия пробурить не смогут. Значит, это дело рук насельников монастыря.

Тихое поскрёбывание в дверь насторожило Ярослава. Он постарался, не создавая шума, подойти к двери и резко открыл её. Перед ним в коридоре стоял Распай. Цыган не ожидал, что дверь так неожиданно распахнётся и немного растерялся, но тут же приложил палец к губам. Затем, сделав страшные глаза, громко прошептал:

– Вам надо бежать отсюда. Тебе и твоей девушке.

– Почему? – в унисон цыгану прошептал Ярослав. – А как же Шимон? Он с детских лет был моим лучшим другом. А что будет с немцем Фиртом и его коллегами?

– Фирт и его компания добьются того, зачем пришли. Если за тем, чтобы сеять смерть, они получать смерть. Если за тем, чтобы сеять жизнь, они получат жизнь.

Но советую навсегда забыть о друге. Он предал тебя и твою девушку. Может, из-за ревности к ней, может ещё из-за каких-нибудь ваших «дружеских» отношений, но предательство не прощается.

– Почему я должен верить тебе, цыган? – засомневался Ярослав. – Говорят, цыгану обмануть человека – как два пальца об асфальт. Или я не прав?

– Не хочу тебе доказывать свою правоту, да и времени нет. Сам увидишь. Сейчас за тобой придёт монах и поведёт в Комнату Памяти. Перед входом дадут испить крови очищения от бренной жизни. Дальше в помещении ты увидишь останки предков. Они здесь хранятся с начала времён, и жрец потребует у тебя в дар найденные тобой свитки.

– Откуда ты знаешь про свитки? – Ярослав даже схватил цыгана за плечо.

Тот спокойно освободился от руки Кузнецова и продолжил:

– Мне многое дано, но спрашивается многое. Я должен спасать таких, как вы с Илоной. Это мой крест.

– Ты что, христианин? – удивился Ярослав.

– Не просто христианин, а православный, как и ты, – цыган расстегнул рубашку и на груди у него блеснул крест.

– Вот это номер!

– Тихо ты, – одёрнул его цыган. – Скажешь жрецу, что отдашь документы в момент мистерии посвящения. Тебя должны оставить одного для того, чтобы спросить совета у Верховного. Ведь документы, привезённые тобой, ты должен отдать добровольно, то есть вручаешь свой дар жрецам, а получаешь возможность безвозвратно уйти в мир иной. То же касается и твоей девушки. Она должна будет подарить храму своё ожерелье, но пока оно у неё на шее, монахи ничего с ней сделать не смогут.

Оставшись один, огляди стены. Там должна быть треугольная плита с изображённым на ней глазом.

– Так это же один из главных масонских символов! – Ярослав даже всплеснул руками. – Выходит, ламаистские монахи связаны с уничтожителями рода человеческого?!

– Тут всё гораздо сложнее, не отвлекайся, – оборвал цыган Кузнецова. – Ты должен надавить в центр зрачка что есть силы и откроется проход в другое помещение. Там, скорее всего, и отыщешь Илону, потому что этот грот служит для принесения в жертву женщин. Опять осмотри стены. Ищи изображение солнца. Надави на него и перед вами откроется выход в горы. За перевалом есть деревня. Скажи любому, что тебя послал Распай. Вам расскажут куда идти и зачем. Вероятно, ты встретишься с Баро, моим братом. Он не просто расскажет, а проводит в Россию, потому что у цыган своя доля. Мы идём за солнцем, но всегда возвращаемся, чтобы вывести заблудившихся и показать им путь к Богу.

– Постой, постой! – Ярослав даже закашлялся. – Ты хочешь сказать, что цыгане – миссионеры от Бога? Что их жизнь угодна Всевышнему?

– Может быть, ты знаешь, что угодно Всевышнему? – хмыкнул Распай. – Тогда поделись со мной, дураком и бродягой. Но если бы не я, то ни ты, ни Илона отсюда уже не выбрались бы.

Входная дверь хлопнула, и на лестнице раздались шаркающие шаги. Цыган ужом юркнул в келью гостя и притаился за дверью. К Ярославу пожаловал тот, что встречал гостей у ворот монастыря, а потом в ноги поклонился Шимону.

«С этим будет общаться намного проще, – подумал Ярослав. – Во всяком случае, он с глубоким почтением склонялся перед Шимоном, а значит и остальные гости для него люди достойные».

Монах поклонился Ярославу, но без всякого подобострастия и почтения. Попросил только, чтобы захватил с собой сумку. Выходит, у них в монастыре уважение заслужить надо. А команда «с вещами!» – ничем не отличается от русской тюремной.

Кузнецов подцепил сумку, стоявшую недалеко от порога и поспешил за монахом.

От дома для гостей священнослужитель провёл Ярослава по двору к той самой скале с «ласточкиными гнёздами» и открыл дверь, неприметную из-за вылепленного над ней козырька в форме морской раковины. Кузнецову эта лепнина показалась странной: откуда здесь, в высокогорье, монахи знают про морские раковины? А может быть, художник, вылепивший козырёк, прибыл сюда с побережья Индии или Непала? Но зачем в горах раковина?

Видимо, вопросы, мучившие Ярослава, отразились на его лице, поэтому монах мельком взглянув на него, улыбнулся:

– В раковине зарождается жизнь жемчужины. И жемчужина хранится там, пока створки раковины не раскрыты. Поэтому войдя в дверь, ты должен будешь пройти мистерию посвящения в сакральные знания предков.

Монах взял с поставца возле двери керосиновую лампу, зажёг на ней фитиль от факела на стене и первым зашагал по неширокому коридору, уходящему полого вниз, в подземные гроты. Ярослав старался не отставать. Вскоре пред ними открылся один из таких гротов.

Подземелье было не очень обширным. Зато потолок уходил куда-то вверх, в темноту и оттуда сквозь пещерный мрак просачивался тонкий лучик солнечного света. Лучик падал в центр бронзовой чаши, стоящей на треугольном алтаре.

Монах обошёл алтарь, положил руки ладонями вниз по обе стороны чаши и позвал неофита:

– Подойди к алтарю, гость наш, и сделай то же самое.

Кузнецов выполнил указание и в то же время почувствовал, будто солнечный лучик стал разрастаться над алтарём, превратился в сноп света, который отгородил пришедших в пещеру от окружавшей их темноты.

– Ом-ла-махла-ха-шар, Ом-ла-махла-ха-шар, – забормотал монах, стоявший по ту сторону алтаря. – Ом-ла-махла-ха-шар.

И опять Ярославу показалось, будто молния бесшумно скользнула по лучу в стоявший на алтаре потир.

– Выпей то, что налито, – приказал монах замогильным голосом. – Выпей то, что откроет тебе путь постижения истины.

Священнослужитель замолчал, ожидая пока гость опорожнит кубок. Тот, осушив чашу, по-русски крякнул, помотал головой и плечами, наподобие собаки, стряхивающей с шубы капли воды и налипшей жидкой грязи.

– Итак, что у нас на повестке дня? – с деланным весельем осведомился Кузнецов.

Монах, не говоря не слова, сделал жест рукой и гораздо медленнее, чем раньше, оправился вглубь подземелья по другому подземному коридору, держа в руках всё тот же керосиновый светильник, хоть в кольцах, вбитых в стены, по всему подземному переходу были развешены факелы.

Коридор вывел их ещё в один грот, также освещённый, как и предыдущий. Прямо посредине пещеры на высоком отёсанном постаменте из белого кварца с тысячами змеящихся и отражающих свет прожилок стояли в ряд несколько чёрных саркофагов из настоящего вулканического обсидиана, отполированного до зеркального блеска.

Если это было подземное кладбище, то в самом посещении такого места таился какой-то сакраментальный смысл, потому что экскурсия по кладбищу никогда не бывает однозначной. Впрочем, те испытания, что вкусил Ярослав Кузнецов за последнее время странствий, тайком вывозя из Израиля Кумранские рукописи, напрочь отбили у него охоту чему-либо удивляться. Тем не менее, он с некоторым интересом посмотрел на огромных размеров каменные усыпальницы.

Тут монах, шедший уже сзади, тронул его за плечо:

– В этих обсидиановых гробницах покоятся ваши предки.

Кузнецов подошёл к ящикам, поднялся на кварцевый пьедестал, и увидел там фигуры великанов: трое мужчин в полном вооружении, с мечами, которые они сжимали на груди обеими руками и одна женщина, одетая в длинное платье, прошитое продольными слюдяными нитями, на которых красовалось множество драгоценных камней. Женская фигура была ниже мужских, но всё равно намного выше любого человека.

Ярослав несколько минут зачарованно смотрел на лежащие в гробницах мумии, потому как они ничем не напоминали разложившиеся трупы, даже одежда и стальные латы на них ничуть не поддались обветшанию. Скорее наоборот.

Казалось, четверо великанов просто прилегли отдохнуть в подземном гроте и вот-вот встанут, поднимутся, отправятся куда-нибудь по своим делам, наводить на земле земские порядки, а заодно и выписывать меньшим по росту потомкам заветные скрижали с правилами жизни и поведения.

Лица троих мужчин, обрамлённые длинными русыми волосами, выбивающимися из-под круглых шлёмов, ничуть не отличались от ликов русских богатырей, разве что на груди латы, прикреплённые к кольчуге, напоминали металлическую спираль, а не квадратные пластинки, как у русичей.

Все усопшие обладали правильными чертами лиц, будто созданных для позирования скульптору. Женщина тоже не уступала мужчинам ни в красоте, ни в определённых чертах округлого русского лица, хотя её тёмно-русые волосы гораздо чётче оттеняли лицо. Кокошник на голове был таким же, какие носили на древней Руси замужние женщины. И даже платье из красного атласа с продольными дорожками драгоценностей ничуть не отличалось от русского сарафана.

– Вы поэтому и допустили меня сюда, чтобы показать, дескать, эти великаны были родоначальниками не только руссов, а всех жителей земли? – голос Ярослава прозвучал глухо, но монах утвердительно кивнул:

– У нас есть и другие доказательства.

– Какие? – поднял брови Ярослав. – Одежда ратников похожа на снаряжение русских дружинников. А красный сарафан спящей красавицы и кокошник ничем не отличаются от одежды русских женщин.

– Я прежде говорил уже: у нас есть кое-какие доказательства проторасы человечества и что наших пещерах находится усыпальница ваших предков, – пожал плечами монах. – На севере древней земли существовала могущественная Арктида. Это был целый континент, от которого остались разве что нынешняя Новая Земля и острова Франца Иосифа. Когда континенту, ещё не покрытому льдом, стало грозить исчезновение под водами Северного Холодного моря, вот тогда и появились первые переселенцы на юг планеты. Они расселились вдоль Рипейских гор, а оттуда уже двинулись по всей земле, спасаясь от наступающих ледников.

– Неужели вы всерьёз полагаете, что предки даже Китая и Африки являются выходцами из дикой Западной Сибири? – заносчиво спросил Кузнецов. – Вы же соображаете, что не все народы земли имеют русские, арийские или же корни архантропов-неандерталенсис?

– Как знать, – возразил монах. – Если мумии ваших предков находятся здесь, то и мы имеем к ним прямое отношение. В наших землях много лет назад проповедовал святой Заратуштра, выходец из той же Западной Сибири. Многие из его учений вошли в Веды и Упанишады. Выходцы из Сибири разделились здесь на две ветви, одна из которых ушла на север, а другая осталась здесь, в Передней Азии, Индии и Китае. Вероятно, к числу этих переселенцев принадлежат и ваши предки.

Значит, путь у нас один и об этом говорится во многих рунических манускриптах. А сейчас, гость, нам надо подняться по этим ступеням наверх, – монах показал на широкую лестницу, по спирали уходящую вверх. – Тебя ждёт основное посвящение, после которого тебе откроется доступ к Великим знаниям. Мистерию должны пройти все, кто готов к работе, дарованной человечеству Творцом, ибо истина у всех одна и необходимо беречь её от поругания.

Но здесь, в усыпальнице предков, хранятся все основные реликвии мировой цивилизации. Поэтому Великий жрец просит тебя оставить Кумранские манускрипты здесь и благодарит за их доставку.

– Интересно, откуда Великому жрецу известно, какие документы у меня есть и откуда я их везу? – начал размышлять вслух Ярослав. – Или Шимон побывал у него на исповеди? Но кто сказал, что документы должны остаться здесь?

– Всякая тайна требует, чтобы её охраняли, – возразил жрец.

– Если тайной владеет больше двух человек – это уже не тайна, а причина конфликта, – усмехнулся Кузнецов. – Я не хочу быть чьим-то камнем преткновения, поэтому отдам монастырю Кумранские рукописи, но только в руки самому Верховному жрецу.

От такого заявления монах даже растерялся. Но быстро овладев собой, попытался уверить Ярослава, что все монахи здешней обители – слуги Всевышнего. Разницы нет, кто примет рукописи. Важным является только то, что дневники Иисуса Христа будут храниться в надёжном месте и этими документами не сможет воспользоваться никто из чужих.

Но Ярослав настаивал на своём. Видя, что переубедить гостя не удаётся, священнослужитель, обещая вернуться с Великим жрецом, подошёл к стене, нажал какой-то выступ, и перед ним открылась лестница, уходящая наверх. Монах принялся подыматься в верхние приделы пещерного монастыря, а Ярослав переметнулся в другую сторону подземного грота. Там, как и говорил Распай, в стене виднелась треугольная плита из полированного красного гранита с изображённым на нём человеческим глазом. Кузнецов подскочил к треугольнику, что есть силы, надавил на зрачок, и плита послушно отъехала в сторону.

Ворота к спасению открылись. Оказывается, даже потаённые двери на то и ставят, чтобы они иногда открывались. Каждый человек в жизни, полученной в дар от Бога, должен открыть хотя бы одну свою дверь. Сможет ли он её снова захлопнуть да и захочет ли – это другой вопрос. Но вот открыть двери кто-то должен. И на сей раз им оказался европеец!

Ярослав понял, что цыган не зря предупреждал его о грозящей опасности и припустился по коридору, насколько хватало сил и освещения от керосиновой лампы, которую монах оставил возле гробниц предков. Вскоре коридор кончился и Кузнецов оказался ещё в одном освещённом факелами подземном гроте. Но то, что он увидел перед собой, было настолько чудовищно и не укладывалось ни в какие рамки понятий, что беглец остановился, открыв рот от изумленья.

Посреди пещеры высился ещё один четырёхугольный алтарь из белого мрамора, но на этот раз он походил на настоящий жертвенник. На нём лежала Илона, прикованная руками и ногами к поверхности алтаря. А рядом на возвышении маячила фигура в оранжево-коричневом монашеском одеянии. Но это был не монах. Над Илоной склонился его друг Шимон! Он срывал с девушки одежду, издавая утробный рык:

– Моя! Всё равно ты будешь моя!

– Шимон!!! Окстись!!![109] – взревел Ярослав. – Что ты, поганец, делаешь?!

Человек в монашеском одеянии оглянулся на крик, но это был уже не Шимон, не друг детства, а неизвестный монстр, принявший вид и личину одного из близких Ярославу мужчин. Это был настоящий архантроп-неандерталенсис, житель нынешней Америки. Нижняя челюсть Шимона выдалась вперёд, с губ капала слюна, а красные, налитые кровью глаза, не обещали пощады.

Увидев Шимона в таком состоянии, Ярослав понял, что разговаривать о чём-либо с бывшим другом, превратившимся в монстра, бесполезно, что надо искать какое-то другое радикальное решение, чтобы помешать монстру.

Помешать?! Конечно же! Именно сейчас Ярослав понял, что готов отдать за Илону жизнь, лишь бы только спасти её, вынуть из поганых лап этого ублюдка…

Дальше мысли Ярослава внезапно прервались, потому что монах-Шимон вынул из-за пазухи настоящий бумеранг и метнул в своего бывшего приятеля. Удар пришёлся прямо в лоб и Ярослав мешком свалился на пол пещеры.

Монах-Шимон удовлетворённо заурчал, снова обернулся к распятой на алтаре девушке, но сделать больше ничего не смог. Рядом с ним будто мухомор из-под земли возник Распай в красной праздничной рубашке. В руках цыгана блеснул короткий ятаган и в следующую секунду Шимон, получив несколько молниеносных ударов, свалился у алтаря.

Распай сумел расстегнуть оковы Илоны, и они оба спустились к Ярославу, который всё ещё лежал без сознания. Цыган приложил пальцы к сонной артерии поверженного бойца и через минуту кивнул головой:

– Слава Богу, он жив. Попробуй привести его в сознание.

Илона кивнула и не нашла лучшего способа, чем покрыть лицо возлюбленного миллионом поцелуев. Как ни странно, но это подействовало. Ярослав открыл глаза и ничего не понимая сел и замотал головой.

– Подожди-ка, – Распай достал из кармана стеклянную баночку с какой-то травой, высыпал щепоть на ладонь и поднёс к носу Кузнецова. – Понюхай, это тебе поможет.

Действительно, запах травы подействовал на Ярослава как аммиак или нашатырный спирт. Через несколько мгновений он уже осмысленно огляделся вокруг, поднялся на ноги, опираясь на руку Илоны, и сделал шаг к Распаю.

– Спасибо тебе, цыган, – Ярослав прижал правую руку к груди и поклонился спасителю. – Всё было так, как ты описал. Правда, я не думал, что с Шимоном приключится такое…

– Всё в прошлом, – перебил его Распай. – Пора вам, ребята, срочно отправляться в дорогу. Помнишь, как пройти в нашу деревню? Вот и хорошо. Найдите Баро, он отведёт вас в Россию заветными тропами. А теперь идите. С минуты на минуту сюда пожалует Верховный жрец.

Ярослав держа Илону за руку, подошёл к стене. На одной из плит было выложено мозаикой из янтаря восходящее солнце. Кузнецов попытался нажать на изображение, но ничего не произошло.

– Погоди-ка, – услышал он голос Распая. – Иногда Солнце открывает путь к спасению по особому.

Цыган подошёл к панели, нажал в определённом порядке некоторые из лучей, и панель послушно отъехала в сторону, обнажив тёмный коридор. Распай вынул из колец на стене пару факелов, вручил их беглецам и ударил себя ладонью по лбу: – Хорошо, что вы не успели уйти. Я же спустился сюда с рюкзаком Илоны, в котором хранится пенал с рукописями. Вон он лежит у жертвенника. Хорошо, что успел вовремя. Не забудь, в деревне вы найдёте моего брата. Скажите, что я просил проводить вас в Россию до самого Аркаима. Там пенал с документами вам пригодится и хорошо, что монахи не смогли снять ожерелье с девушки.

При упоминании о родовой драгоценности, Илона машинально потрогала изумруды рукой и облегчённо вздохнула.

– Ну, всё! Ступайте с Богом! – подогнал их Распай.

Влюблённые скрылись в пещерном коридоре и панель за ними закрылась. Но вдруг с другого конца подземного храма послышался топот ног, голоса и к жертвеннику вышли несколько монахов. Впереди всех выступал Великий жрец в атласном оранжевом одеянии. Голова жреца была наголо обрита, а лоб перехватывала белая лента с нанесёнными на неё чёрными иероглифами. В руках Великий жрец держал посох с перекладиной наверху, который можно было назвать либо царским, либо патриаршим.

Верховный жрец направился к Распаю и сразу спросил его, указывая на пустой жертвенник:

– Где женщина?

Распай стоял перед Верховным не опуская голову и не пряча глаз.

– Отвечай, где жертва?! – пронзительно закричал один из монахов, сопровождавших Верховного.

– Унашава,[110] – улыбнулся Распай и пожал плечами.

Верховный жрец побагровел, потом лицо его вовсе почернело от гнева. Он поднял правой рукой посох и с силой ударил им цыгана в грудь. Острый конец посоха насквозь пронзил грудь Распая. Тот упал на пол, но улыбка так и не исчезла с лица умирающего цыгана.

– Варги! Варги! – заорал вне себя Верховный жрец.

– Варги! Варги! – эхом откликнулись монахи.

Тут верховный обернулся к ним и что есть силы, запустил в монахов своим посохом.

Глава 18

Дорога, дорога, дорога… Это понятие издревле известно каждому путешественнику, каждому ищущему счастья в мёртвом мире каннибалов-архантропов, войн и убийств. Путник, выбравший дорогу в сопутники, принимающий её как друга, с которым можно делить и радость, и горе, всегда надеется, что за чертой невидимого горизонта будет какой-то поворот, произойдёт что-то необыкновенно хорошее, после чего не захочется уже больше никуда идти. Но дорога тоже это знает. И если есть что-то хорошее, которое навсегда разлучит её с другом-путником, то необходимо это хорошее оттолкнуть подальше за горизонт, за край невидимого. Но никогда не отнимать у путника надежду на встречу с этим долгожданным там, за горизонтом.

Об этом часто поют цыгане, об этом пел сейчас проводник Иисуса и Закхея.

Далеко позади остался таинственный Тибет, Гималаи, Припамирье, а потом казахские степи, где огромные шары перекати-поля катили незнамо куда под порывами унылого ветра.

Но вскоре степь кончилась и по берегам рек всё чаще гнездились ёлки, сосны и кедры. В этих местах когда-то было великое Сибирское царство Десяти Городов.

Проводник объяснил, что люди остались, а самого царства уже давно нет, хотя его дед, такой же цыган-проводник, водил сюда караваны купцов и говорил, что царство было сильным, могучим, как вековая сибирская тайга. В Аркаиме, столице Сибирского царства, когда-то родился Заратустра, который стал пророком в Передней Азии, Индии и Месопотамии.

Потом пророк вернулся умирать на родину, в Аркаим. Может быть, и само царство приняло смерть вместе со своим сыном? Но об этом не сообщают предания, об этом ничего не сказано в летописях страны, как будто смерть навсегда вычеркнула устои этого царства из жизни людей и уничтожила его культуру.

Но нет, всё-таки память не умирает. И многие из проводников пересказывают притчи и былины царства Десяти Городов во время привалов или возле ночных костров.

Проводник Иисуса и Закхея поведал то, что услышал от деда, а тот, может быть, от своего деда…

– Из Гипербореи ко двору Артоса как-то прибыл сам Аполлон, который давно прославился игрой на лютне и сумел обрадовать нашего царя своим искусством. Аполлон оставался недолго в Аркаиме, потому что отсюда хотел отправиться в Месопотамию, на Крит и в дикие, ещё не совсем обжитые края Аттики, где когда-то поселились выходцы из Аркаима.

Артос был благодарен Аполлону за музыку и подарил гостю понимание красоты цветов для того, чтобы выходец из Гипербореи смог передать Аттике знание красоты. И всё было бы хорошо, если б из той же самой Месопотамии не нагрянули в гости к Артосу шумеры.

В Аркаиме никогда не любили гостей с воинственным агрессивным настроем, а прибывшие шумеры были именно такими. Решив с порога поразить царя Десяти Городов своей исключительностью, гости выставили вперёд своего музыканта, козлоногого Пана. Но тот, при всём виртуозном владении лютней и свирелью, не смог превзойти искусством Аполлона.

Артос высказался об этом честно и бесхитростно, но гости, к сожалению, обиделись. Они прибыли в Аркаим не для проигрыша, а для победы над колыбелью человечества. Шумерские воины никогда не слыхали музыки и не представляли, что на земле найдётся исполнитель лучше, чем Пан. Желчь обиды их захватила настолько, что они отказались посетить удивительный сад царства Десяти Городов и с первыми лучами солнца покинули Аркаим.

Царь Артос проснулся от звука походных рожков, прозвучавших на пустынных улицах города в этот предутренний час. Гости демонстративно покидали Аркаим, даже не попрощавшись с владыкой этого удивительного царства.

– Что ж, вольным – воля, а обиженным – обида, – прошептал царь и почесал себя за ухом, потому что голова безумно чесалась.

В следующее мгновенье царскую опочивальню пронзил крик ужаса, который разносился далеко и долго по коридорам цитадели. Слуги, сбежавшиеся на царский крик, толпились возле дверей, не решаясь войти. Лишь личный брадобрей царя растолкал плечом невыспавшихся слуг и пробрался к дверям в царскую опочивальню.

– Ну-ну! Хватит галдеть, как стадо баранов! – цыкнул он на перепуганных слуг. – Я сам войду к нашему владыке и узнаю, что случилось?! Может быть, царю Артосу всего лишь дурной сон привиделся, кто знает?!

Царский цирюльник и брадобрей Нил считался в Аркаиме чуть ли не самым близким человеком владыке Сибирского царства Десяти Городов, поэтому гомон сразу же утих. Все знали, что цирюльник сможет помочь батюшке-царю и словом, и делом. Брадобрей вдохнул и выдохнул воздух, словно перед прыжком в прорубь, поцеловал на царской двери изображение пятикрылой птицы Сирина, ставшей государственной эмблемой царства, и исчез за дверью.

В царской опочивальне было довольно темно, поскольку оконные жалюзи ещё оставались закрыты. Но тонкие лучики утреннего солнца радостно проникали сквозь многочисленные щёлки, разгоняя печальный ночной мрак. В покоях было довольно тихо, будто владыка царства спрятался за балдахином, свешивающимся с потолка над кроватью, и затаил дыхание, словно играл с цирюльником Нилом в прятки.

– Ах, ваше царское величество! – позвал брадобрей. – Вы живы?

Из-за шёлковых штор балдахина не доносилось ни звука, поэтому цирюльник Нил набрался храбрости, отваги, смелости и решил взглянуть на царя. Может быть, тот действительно нуждается в какой-то помощи, и все церемониальные уставы были излишни.

Нил осторожно подошёл к царской кровати, прислушался и, не услышав ни звука, отдёрнул штору. На обширной кровати, застеленной шёлковыми простынями, валялось несколько подушек, одеяло и ещё несколько простынь тонкого полотна, но царя Артоса нигде не было. Цирюльник встревоженным движением руки полностью распахнул балдахин, только владыка от этого не появился ниоткуда и не засмеялся в лицо цирюльнику, радуясь своей проделке.

– Нил!.. – вдруг прозвучал голос царя откуда-то из глубин опочивальни. – Нил!..

Голос раздавался из самого тёмного угла царских палат, где в углу стояла оттоманка. Цирюльник сначала подумал, что на узком диванчике раскидано постельное барахло, однако, на сей раз увидел зарывшегося в эти шёлковые покрывала исчезнувшего царя Артоса.

Неизвестно почему царь сбежал из постели на оттоманку, замотав, к тому же, голову полотенцем, но то, что владыка живой, принесло волну облегчения цирюльнику. Может быть, царю действительно приснился ночью какой-то ужасный сон, вот он и спрятался от гоняющихся за ним призраков.

– Нил! – снова подал голос владыка. – Нил, подь сюда.

Цирюльник послушно пошёл на зов. Похоже, предстоит разбираться с привидевшимся царю видением, ну да это не привыкать! Разбор снов и толкование было для Нила обычным делом. Потому-то он и считался самым близким советником владыки царства Десяти Городов.

– Сейчас разберёмся, ваше царское величество! – бодро и уверенно провозгласил Нил. – Нет такого сна, с которым бы мы не разобрались!

– Это не сон, Нил, – прозвучал дрожащий голос царя из-под намотанного на голову полотенца. – Наверно, шумерские чёрные магрибы[111] потрудились.

– Да все они только что отбыли назад, в свою Месопотамию, – отозвался Нил. – Зачем только приезжали, непонятно? Ведь вчера прибыли, а сегодня уехали, даже не попрощавшись.

– Я знаю, Нил, – снова подал голос царь, но полотенца с головы так и не снял. – Я проснулся от звуков их походных дудок. Ох! Лучше бы мне не просыпаться!

– Что?! Что случилось, владыка?!

– Иди сюда, Нил, сними с моей головы полотенце, – замогильным голосом позвал Артос.

Цирюльник послушно подошёл к оттоманке, осторожно снял с головы царя полотенце и… и невольно расхохотался, то есть заржал как настоящий конь. Владыка Аркаима лежал на животе, обхватив голову руками, а из-под ладоней и взлохмаченных локонов выбивались наружу настоящие ослиные уши с прожилками вен, чахлой растительностью и неимоверным количеством вшей, поселившимся в голове. От этого царь временами начинал остервенело чесаться.

– Помоги мне, Нил, – жалобно попросил царь. – И прогони слуг, чтобы не подслушивали под дверью.

Так Нил и сделал. Разогнав толпящихся под дверями слуг, он снова вернулся к царю Артосу, ощупал новые царёвы уши и даже хмыкнул:

– Знаешь, владыка, если бы сам не увидел, никогда не поверил бы! Такого просто не может быть!

– И это говоришь ты? Тьфу, на тебя! – выругался Артос. – Ты, выходец из Гипербореи, владеющий сызмальства семизаветной магией, говоришь такое!

– Нет, нет! – стал отнекиваться Нил. – Ты прав, я всё это знаю. Несомненно, что месопотамские колдуны попросили Демиургов-демонов, и они нам такую свинью подкинули! Ой, беда!

– Ой, беда неминучая! – царь чуть было не заскулил, как напакостивший щенок в унисон цирюльнику. – Увидав своего владыку таким опозоренным, весь народ царства нашего вынужден будет проклясть меня и род мой, а это смерть неминучая не только мне, но и царству нашему! И всё только потому, что я сказал ихнему козлоногому Пану, что на лютне играть, ему ещё научиться надо у самого Аполлона! Так они все после этих слов будто кабаны захрюкали, собрались и укатили, даже на наши волшебные сады не взглянув глазом!

– А зачем же им красота, когда они с тёмными силами знаются? – хмыкнул Нил. – От таких выродков злоба по земле начала расползаться червяками трупными, несмотря на то, что их предки были выходцами из нашей страны. Лучше бы их ещё тогда задавили! Они никогда не поймут, что мы живём со скоростью мысли и не ради того, чтобы что-то отнять и разделить, а ради того, чтобы подарить и радоваться.

– Всё так, – кивнул царь. – Всё так! Но неписаные законы у нас не позволяют прощать даже незаслуженно опозоренного. А если опозоренным оказался царь, то в царстве неизбежно возникнет смута и та же шумерская злоба поселится в сердцах не только наших людей, но и зверья таёжного.

– Ох-ох-о, – согласно кивнул Нил. – Я ведь тоже немного знаком с магией, так что давай, царь, попробуем избавиться от колдовства инородцев. А пока тебе на голове следует носить шапочку из меха лисицы или соболя со множеством складок. Такие как раз во Фригии носят, так что никто удивляться не будет, почему-де наш царь не носит своей шапки. Да потому что заграницей мода такая! Вот и весь сказ!

– Дело говоришь, – кивнул ушастой головой Артос. – Ты мне и, словом и делом помогаешь. Ныне же утвержу создание тайного царского приказа «Слово и дело», где ты верховодить будешь. Запомни, этот приказ получит большую власть, но всё же чуть поменьше царской, не обессудь. Людишек сам наберёшь. Вот только никто и никогда не должен пронюхать о царской болезни! Узнает кто – быть тебе посаженным на кол! Отныне эта позорная казнь тоже вступает в силу. Ну, а пока пошли гонца в Аттику, чтобы разыскали там Аполлона. Он-то знает, как избавиться от шумерской проказы. Пока гонец вернётся, сам что-нибудь придумай. Авось действительно твоё знание магии нам не помешает…

Вот так и появился на Руси тайный приказ «Слово и дело», служителей которого людишки боялись, как чёрт ладана. Но первый воевода этой службы, бывший царский цирюльник Нил, от природы был большим говоруном. А тут ему на голову такая восхитительная тайна свалилась! Нил жестоко страдал от хранения невероятного секрета, раздувался от нетерпячки и несколько раз чуть не выплеснул клокотавшую в нём тайну наружу, особенно после кружки-другой хмельного мёда.

Но Бог пока хранил воеводу от посягательства на царскую честь. Только посланные за Аполлоном пока ещё не возвращались, а у самого Нила не хватило знаний магии для избавления от страшной болезни. Зато бушевавшая в нём страсть словоблудия всё сильнее и ощутимее захватывала сознание воеводы, не давая ему ни вздохнуть, ни охнуть.

Однажды, не в силах больше противиться бушевавшей в нём тайне, Нил отправился к Сынташте, выкопал на берегу реки ямку и, содрогаясь всем телом от облегчения, выговорился в неё до истощения. Только когда ночь свалилась на землю, а вокруг Аркаима уже пылала охранительная черта, Нил присыпал и утрамбовал землю. Он наивно думал, что, оставив секрет в земле, избавится от него.

К тому же, слова мучившей тайны, которые выговаривал Нил в ямку, слышал прибрежный камыш. И уже ранним утром слухи о том, что произошло с царём Артосом, расползлись по всему царству Десяти Городов, приукрашенные, досочинённые, умноженные. Последовавшие за «верными» слухами нехорошие смуты не заставили себя ждать. Поэтому царь Артос исполнил своё обещание и цирюльник-воевода Нил был посажен на кол прямо на площади в цитадели перед собравшимися сюда жителями Аркаима.

С тех пор эта казнь приобрела на Руси силу закона, а царь Артос, так и не дождавшись Аполлона, пошёл в тайгу, подстерёг в урочище властителя медведей Богала, убил и выпил его кровь. Уши царя Аркаима стали прежними, но сам он тут же упал бездыханным, потому что никакой человеческий организм не вынесет вкуса священной крови и никакой властелин уже не может быть царём-святотатцем.

Баро замолчал, а Ярослав с Илоной ожидали, что на этом сказание проводника-цыгана не кончится, потому что рассказывать он умел.

– Но вы всё-таки не сказали, в какой точке России находится свежесказочное царство? – решила, наконец, Илона прервать затянувшееся молчание. – Надеюсь, не за Иорданом? И этот царь Артос… надеюсь, не он послужил причиной гибели всего царства?

– Нет, не за Иорданом, а гораздо ближе. Это русское царство Десяти Городов. А Русь давно уже находится под омофором Богородицы, – уверил её юноша. – Только во всех временных петлях эта страна стала самой приемлемой для нас. Столица царства Аркаим – один из первых городов был построен на юге Рипейских гор. Туда сопровождали караваны мой дед и дед моего деда. Эта история передаётся цыганами всем, кто желает послушать. А вас Распай просил проводить в нынешнюю Россию, минуя все пограничные блокпосты.

– Вы сказали, что Сибирская страна «приемлема для нас», – уточнила девушка. – Интересно, для кого?

– Я уже рассказывал, – поморщился Баро. – Предки наших предков жили в Арктиде, материке, когда-то находившимся на севере планеты. Его в разных странах называют по-разному. В Сибири и Греции чаще всего Гиперборея, а в Европе, Америке и Передней Азии – Атлантидой.

А то бишь, не слыхала даже об Аркаиме, фактической колыбели человечества. Тоже мне, россиянка! Именно оттуда из Гипербореи, а потом и от нас из Лхасы началась миграция народов по всем землям. Распай любит рассказывать об этом, потому что в конце XX века археологи Екатеринбурга раскопали-таки Аркаим, нашли удивительные документы, причём, не на глиняных дощечках, а на настоящем пергаменте.

И Аркаим, столицу бывшего Сибирского царства Десяти Городов, посещают множество туристов. Неужели, сопровождая вас от Багдада до монастыря в Лхасе, он ни словом не обмолвился?

Илона пожала плечами, но ничего не ответила. Может быть, она считала, что не обязана знать давно забытую потомками историю Государства Российского. Или куда переселялись асы, русы и другие народности.

Её беспокоила другая проблема: тут, под боком, цыгане, блин, непроходимые, претендующие на почтительную любовь потомков только за то, что их предки жили в самой Гиперборее! Интересно, в Арктиде всё население было сплошным кочевым табором?

Кстати, если цыгане древнее, чем русские «древляне» и «поляне», то может быть им что-либо известно о Любви, о Божественной Любви? Ведь не достаточно на свет родиться, а важно подарить этому миру часть умения любить, радоваться, прощать и терпеть ближнего! Чему до сих пор ещё не могут научиться живущие на этой планете.

Сохранившиеся у цыган воспоминания о погибшем материке не являлись чем-то очень уж заслуженным. Ведь Арктида или Атлантида тоже почему-то затонула? Может быть, предки этого Баро могли погубить не только целый континент, а и всю планету. Недаром ось Земли сейчас находится в наклонённом состоянии по отношению к оси вращения!

И это неслыханное царство Десяти Городов было когда-то настоящее … или не настоящее?..

– Хорошо, – решила уточнить Илона. – Как скоро мы окажемся в России и как скоро увидим Аркаим?

– Окажемся? – удивился Баро. – Мы уже давно в России, только идём не теми путями, где обычно народ селится. Мы сейчас уже в Западной Сибири и скоро подойдём к самому Аркаиму.

– А как же вам удалось провести нас нехожеными таёжными тропами и ни разу не натолкнуться на жильё человека?

– Очень просто, – Баро беспечно махнул рукой на юг. – Когда старообрядцы в семнадцатом веке прятались в Алтайских горах от патриарха Никона, который всю православную Русь в крови потопил, то были проложены тропы и в Тибет, и в Индию, и в Китай. Мы, Тибетские цыгане, дороги эти помним из поколения в поколение. Как же цыган может прожить без дороги? Никак! Вот и ходим мы по тем дорогам, где не ступала нога неруся.

– Выходит, в России живут одни лишь неруси? – не отставала Илона.

– Выходит, настоящие русские никогда свою родину продавать не станут! – отрезал Баро. – Вон, посмотрите на китайцев. Они когда-то стеной отгородились не из-за того, чтобы врагу путь преградить, а из-за того, чтобы насельники Китая не путались с внешним миром, не поклонялись разным там Тимурам, Батыям и Тамерланам и не спешили увезти за границу то, что является народным достоянием. Мне ни к чему доказывать вам прописные истины. Вы оба тоже из России просто так не уехали бы. Разве я не прав?

Илона с Ярославом переглянулись, но возражать не стали.

Небольшой караван паломников шёл по берегу таёжной речки Сынташты, которая где-то там много севернее впадала в Тобол. Иисус присматривался к могучим кедрачам, к обрывистым сопкам по берегам реки и не переставал удивляться. С учителем Закхеем они измерили уже полмира в своих скитаниях. Но ни одна страна, ни удивительная природа других царств не могла разбудить в сердце послушника те волшебные струны, которые зазвучали здесь, в Сибирском царстве Десяти Городов.

Хотя в тех же горах Тибета было увидено и услышано много интересного и непознанного. Однажды, когда Иисус своими ушами услышал в одном из горных аулов песни Калачакры – тайного тантрического учения, возглашённого пресвятой Адишей, только тогда поверил, что цыган-погонщик, исполняющий эти песни, – настоящий чампа Майтрея.[112]

Но вдруг восхваление Адише прервалось на полуслове, с гор, будто внезапная снежная лавина стала наваливаться тишина, только поцарствовать ей удалось очень недолго. Тот же певец с известным в каждой стране цыганским надрывом запел совсем другую песню:

– Ай, ромалэ! Сырьёнэ баганас!..[113]

Дальше прозвучали несколько едва различимых фраз, но горное эхо не упустило и этого. Для него повторять за певцом-цыганом жгучую тоску человека показалось занятным и голос с надрывом носился в ущельях уже далеко от того места, где его выпустил на волю певец. Но вот песня совсем начала затихать:

– Кай ёнэ, ромалэ? Кай гилы?..[114]

Погонщик, едущий на муле рядом с Иисусом, отцепил от седла небольшой кожаный бурдюк, откупорил затычку и протянул послушнику, решив отвлечь путешественника от печальных воспоминаний:

– Амрита.[115]

Тот недоверчиво принял из рук цыгана бурдюк с булькающей там жидкостью, понюхал, но пить не стал. Тогда цыган отнял у него бурдюк и протянул Закхею. Тот послушно выпил, крякнул, тряхнул головой. Мизерный глоток, сделанный Закхеем, не вызвал у него ни надсадного кашля, ни ещё какой-либо видимой реакции. Просто первосвященник сидел на муле, уставившись в одну точку. Но вдруг его словно прорвало, как яростный поток мускулистых струй прорывает плотину. На лицо и на лице было всё, что возможно и невозможно от такого мизерного количества лекарственной влаги: слёзы, кашель, сопли, отдышка, чих, рык… Это выглядело, будто человек впервые в жизни узнал, что такое глоток лекарственной жидкости. А, может быть, действительно впервые? И действительно ли это был напиток бессмертия? С трудом верится, но что только в дороге с человеком не случается.

Цыган-погонщик укоризненно покачал головой, глотнул сам из бурдюка и потом, присмотревшись к дороге, указал рукой на виднеющийся невдалеке холм.

– Вот и Аркаим. Приехали.

Внизу, под взгорьем, откуда смотрели путешественники, простиралась на много вёрст красивая малозалесённая долина, вокруг которой, словно ёжики, столпились сопки покрытые сосняком, кедрачом, берёзами, вперемежку с ольхой и вересником. Долину разделяла пополам речка. На пойменных лугах мирно паслись стада коров, овец и ещё каких-то необычных животных.

Все, конечно, держались поближе к речке. Погонщик её Сынташтой, кажись, окрестил. Прямо в центре долины река разделялась на два рукава и за скалистым холмом смыкалась снова. На остров через оба протока были перекинуты мосты, а окружённый рукавами реки холм пестрел диковинными застройками. Очень хорошо отсюда просматривалась дорога, окружавшая скалистый курган, окольцованный стенами, и заканчивающаяся на самом верху, где венцом было строение похожее на деревянный средневековый замок. Правда, замком его можно было назвать с большой натяжкою, потому как это место находилось в России, а замков на Руси отродясь не бывало.

На вершине холма никого из людей было не видно. Лишь только у подножия, где проходила высокая наружная стена с башнями, копошились какие-то людишки, очень похожие издалека на муравьиное семейство. Караван путников направился к этому месту. Но там новые гости любопытства ни у кого не вызвали – мало ли кто приезжает. Однако перед городскими вратами стояли двое мужчин в диковинных красных кафтанах с алебардами в руках.

Первосвященник Закхей подошёл к ним и что-то долго выяснял, но вернулся к Иисусу с сияющим лицом.

– Оказывается, – запыхавшимся голосом стал сообщать Закхей. – Оказывается, в этом городе тысячу лет назад был пожар и люди, кто остался жив, расселились по окружным селениям. Разбушевавшийся огонь не тронул только цитадель города, где сохранился деревянный храм и выложенная из красного гранита пирамида.

– Такая же, как египетская? – удивился Иисус.

– Скорее всего, это в Египте фараоны строили себе пирамиды по примеру Сибирской, но в тысячу раз выше и больше по размерам.

– Но для чего?

– Не знаю, – Закхей задумчиво почесал бороду. – Может быть для того, чтобы наглядно доказать своё превосходство над остальным миром.

– Только Египетское царство не сможет жить долго, – убеждённо произнёс послушник. – Не сможет потому, что ни один царь в этом мире не сможет дать человеку радости общения с ближним. Судя по преданию погонщика, город этот как Содом и Гоморру поразил огонь небес. И такое случится со многими городами, а народ также будет рассеян по окрестным землям, либо переселится в другие страны.

– Но храм здесь остался нетронутым!

– Да, это так, – согласился Иисус. – Может быть, именно там есть вход в царство Отца Небесного? Может, именно за этим мы сюда и пожаловали?

– Не спеши. Всё узнаем, – одёрнул его Закхей. – Стражи пустят нас в храм к вечерней молитве. А пока можешь познакомиться с местными пастухами или половить рыбу. Кстати, я тоже не отказался бы отведать ухи из здешней рыбы…

Так они и сделали. Местные пастухи помогли им соорудить удочки и вскоре несколько больших голавлей и пара стерлядок, составили основу для настоящей сибирской ухи, которую помогли им сварить те же местные жители.

А когда солнце стало клониться к западу, настала пора идти в храм цитадели на вечернюю молитву. Паломники вместе с жителями окрестных деревень стали подниматься на вершину холма. Дорога, спиралью восходящая к цитадели, была ещё в давние времена выложена тёсаным камнем, но от времени и от некогда вспыхнувшего в городе пожара дорожные булыжники в некоторых местах потрескались. И всё же по ней было лучше идти, чем по обычной столбовой дороге со множеством колдобин и ухабов. Некоторые дома обгоревшего города ещё были целы, но в них давно уже никто не жил. К тому же, не выветрившийся за десятки лет запах гари отбивал охоту поселиться здесь даже у самых неприхотливых калик-перехожих, которые приходили на вершину холма за молитвой и благословением старца-настоятеля.

Цитадель Аркаима окружала высокая крепостная стена, выложенная из плотно пригнанных друг к другу каменных кубов в рост человека.

– Ого! – удивился Иисус. – Вот где египтяне почерпнули науку возведения пирамид!

Закхей ничего не ответил, лишь неопределённо пожал плечами. Но сразу за воротами цитадели паломники увидели пирамиду малых размеров, которая подтверждала догадку Иисуса.

– Так и есть! – воскликнул Закхей. – Вот то, что мы искали!

– Эта пирамида – и есть те врата в мир иной? – спросил Иисус. – Как же они открываются и пустят ли нас туда?

– О да! – улыбнулся Закхей. – Пустят, потому что в Лхасе я получил ключ!

Первосвященник достал из сумы, висящей у него на плече, плоский медальон, украшенный изумрудами. Причём, изумрудный рисунок раскручивался от центра и чем больше круг, тем крупнее камни. Но самый последний наружный круг замыкался сам на себе.

– Вот он, ключ от этих врат, – произнёс Закхей. – В мире есть ещё только одна копия этой священной спирали, но никто не знает где она.

– Учитель, – послушник даже показал пальцем на лежащий в ладони первосвященника медальон. – Учитель, эта изумрудная спираль повторяет ту дорогу, по которой мы только что поднялись сюда.

Закхей внимательно взглянул на медальон:

– Верно… это лишний раз подтверждает, что мы пришли туда, куда следует прийти перед последним твоим посвящением в Иорданской купели.

– В Иорданской купели? – озадаченно переспросил Иисус. – А когда это будет?

– Всему своё время, мальчик мой, – уверил его Закхей. – У каждого человека, получившего от Бога во временное пользование силу жизни, есть какая-то определённая задача. И если человек находит свою цель, а иногда даже достигает её, то жизнь в этом мире прожита не зря. Вспомни, когда я впервые увидел тебя, то сказал тогда:

«Всё будет происходить так, как предписано Богом. Но это не есть безысходность, к которой тебя приговорил Отец Небесный. Это подвиг во имя человечества, ибо ты должен совершить жертву за други своя. Множество разных религий на земле будут призывать человечество к вечной междоусобице и взаимному уничтожению. А вера в Тебя спасёт и объединит людей. Вот только сам ты не поддавайся ни на какие уговоры и соблазны, поскольку Отец верит в Тебя, если ты согласишься показать людям путь веры в Бога, путь любви, а не религиозного насилия и повсеместного обвинения в ересях».

– Да, я помню твои наставления, учитель, – Иисус склонил голову и приготовился выслушать очередное наставление мудрого первосвященника, но ничего не произошло. Более того, Закхей хитро улыбнулся и сказал:

– Сейчас путь наш должен окончиться в храме, так что подожди немного, всё сложится так, как предписано. И если ты сам ничего менять не хочешь, то пошли в храм.

Закхей зашагал к деревянному храму, стоявшему в центре цитадели. Иисусу ничего не оставалось, как последовать за учителем. Народу в церкви собралось немного, в большинстве своём – местные жители из соседних деревень. Только сам настоятель, одетый в белую ризу и таком же плаще, прикреплённым золотыми застёжками к плечам, похоже, никогда не покидал цитадели. Но это было ничуть не удивительно, поскольку во многих странах священнослужители никогда не покидали мест моления и общения с Богом. Собственно, община ессеев также представляла собой церковь в полном понимании этого слова. Так что для Иисуса и Закхея такое положение вещей было не удивительным.

Более того, после службы они подошли к настоятелю и тот быстро понял их. А когда увидел воочию изумрудный медальон, то в ноги поклонился посетившим его паломникам.

Ближе к полуночи старец храма и оба паломника подошли к пирамиде. При лунном свете всё было отчётливо видно. Настоятель поднял вверх руки, простирая ладони к пирамиде. То же самое сделали Закхей с Иисусом. Это была молитвенная поза оранта. Именно так стоял Моисей, молясь во время битвы израильтян, и те побеждали, пока он не опускал рук. Когда все встали, как надобно, Старец-настоятель принялся читать молитву, да так громко, что голос его можно было, наверное, услышать далеко за пределами сгоревшего города.

– Ты, Единородный Всеблагой Сварог, не удали помощи Твоея от нас грешных. На заступление за державу нашу вонми, изми от оружья души наши, избави от супостатов наших, от басурманьих рук пёсьих охрани головы паломников Твоих. Спаси нас от уст львов, от рог единорож смирение наше. Того бо деля мы под кровь крилу Твоею с жезлом сим прибегаем, да крепостию защищения пресильныя десницы Твоея притяжет себе крепость на покорение всех Заветом Твоим. И да скрючатся под омофором Лады вси дела и похоть поганых нелюдь. И да погибнет от гнева своего ненавидящий Тя…[116]

Пока паломники трижды повторяли молитву за старцем, над Аркаимом сгустилась непроглядная ночь, только пирамида постепенно начала разгораться изнутри, будто кто-то разжигал там костёр, и свет пламени начал проникать сквозь базальтовые камни, а белая, казавшаяся керамической, плитка в основании пирамиды разогревалась на глазах и переливалась в сгустившихся сумерках неземным светом. Сиянье было не холодным, как от луны, но и не горячим, не опаляющим, как от сильного огня.

Старец не глядя, протянул руку назад и Закхей положил ему на ладонь медальон с изумрудами. Настоятель приложил медальон в точно такое же углубление на одной из плит основания. Казалось, кто-то специально сделал слепок с медальона, а вырезанная из слепка керамическая плитка послужила украшением в основании пирамиды. Теперь же камни совпали с приготовленными для них гнёздами и всё затихло. Даже лес за рекой перестал шуметь под ветром, будто ветер на минуту задержал дыхание.

Старец продолжал читать молитвы, но уже на незнакомом языке. Это мелодичное сочетание гласных нельзя было даже назвать обычным земным языком. Скорее всего, в пении старца можно было угадать звук того же осеннего ветра в засыпающих рощах, журчание вырвавшегося из-подо льда весеннего ручейка, всплески Рождественской снежной бури и даже милое щёлканье июньского соловья. Люди верят, что в потустороннем мире ангелы используют на обед амброзию, а вот как они общаются меж собой, не знает никто. Может, это и есть ангельский язык? Ведь речь старца дарит не только радость окружающему пространству, а заставляет уверовать в победу над тёмными силами инфернального мира.

В следующую секунду из медальона в гнезде пирамиды к ладоням Иисуса вдруг потянулась пара колючих не исчезающих молний. Он скосил глаза. То же самое было с другими участниками таинства. Скорее всего, пирамида впитывала человеческую энергию, как аккумулирующий конденсатор. Но у строения была без сомнения и собственная мощная энергия, иначе как бы пирамида разгорелась изнутри?

И тут в стене пирамиды открылся узкий вход, через который свет небывалой силы обрушился на молящихся. Все трое сразу же ослепли. Через какое-то время свет пропал, к молитвенникам вернулось зрение. Но они обнаружили, что стоят перед пирамидой вдвоём, а Иисус куда-то исчез. Ни настоятель здешнего храма, ни первосвященник-паломник не успели ещё ничего сообразить, как пирамида вновь разверзлась под натиском невиданного света и оба старца, скорее почувствовали, чем увидели вышедшего к ним Иисуса. Его вёл за руку человек, который излучал такой же свет, какой лился из пирамиды.

Ангел, выведший Иисуса остановился и отпустил его. Тот сделал несколько шагов и тоже остановился. И тут старцы услышали громоподобный ангельский глас:

– Во свете присносущнем Сущего с мертвыми не ищите, яко человека. Во гробе с плотию, во аде же с душею, яко Бог в раи же с разбойником, и на престоле беяше Христе со Отцем и Духом вся исполнит Неописанныи. Тецыте и миру проповедите: яко воста Господь, спасаяи род человеческии.[117]

С этими словами ангел вернулся в пирамиду и проход в иной мир снова закрылся, а Иисус некоторое время ещё стоял, молча, привыкая к вновь обретённому миру, и чуть слышно произнёс:

– Я получил благословение и должен сделать то, что должен, ибо не каждый видит дорогу в Царствие Небесное.

К Аркаиму караван вышел перед самым закатом. Что говорить Баро знал своё дело и вывел беглецов неведомыми таёжными тропами прямо к археологическим раскопкам древнего города. Ночью идти на холм было неразумно и Ярослав с Илоной согласились провести ещё одну ночь у костра в компании с проводником-цыганом, а за одно послушать его рассказы о Сибирском царстве Десяти Городов.

– У каждой страны своё развитие, своя дорога, – рассудительно начал беседу Баро после ужина. – Тем не менее, паломников со всех концов земли съезжалось много. Сюда люди стремились не в поисках золота или власти. В Аркаиме можно было получить знания о земной энергии, за счёт которой живёт наша планета, да и вся Вселенная. Овладев таким тайным знанием, человеку не нужны будут ни деньги, ни рабство, ни поклонение народов.

– Вы считаете, что такие знания были здесь ещё до новой эры? – усомнилась Илона.

– Конечно! – убеждённо воскликнул Баро. – Ещё за три тысячи лет до Рождества Христова среди развивающихся стран появилась мода посетить Аркаим, чтобы по возможности понять смысл своего существования. Ведь перед каждым когда-нибудь встаёт вопрос: зачем я в этом мире? кому нужен? что должен сделать? что могу сделать и могу ли?

Представьте себе, каким этот город был во время своего расцвета! Всё путешественники, приезжающие сюда не только на лошадях и верблюдах, но даже на слонах, удивлялись улицам, возносящимся спиралью гигантского аммонита к вершине кургана, на котором раскинулся город. В центре же, за высокими толстыми стенами была мощёная тёсаным булыжником площадь, на которой высился дворец, слепленный из кедрача, вперемешку с синей глиной, а рядом девятиступенчатая пирамида, украшенная на маковке деревянным крестом чёрного цвета.

– Откуда здесь крест? – снова вмешалась Илона.

– Вы что, не знаете разве, что крест и Тетраскеле[118] – это наследственные символы Гипербореи? – удивился Баро. – Кстати, девятиступенчатая пирамида уцелела. Так что утром можете полюбоваться на исторические вехи. Нам предки не просто так оставляли разные мегалитические символы. Если есть голова – думай, и тогда поймёшь, может быть, смысл существования.

Утро предстало перед паломниками ясным и солнечным. Наскоро перекусив, все трое отправились в археологические раскопы. Надо сказать, что русские археологи не оставляли без внимания своё детище, чудом спасённое от уничтожения в девяностые годы двадцатого века. Но беглецы пришли в древний город как любопытные туристы и решили пока осмотреть откопанные полусгоревшие здания.

В самом городе ничего удивительного обнаружить не удалось, а вот на вершине холма, где была цитадель города, высилась небольшая, но настоящая ступенчатая пирамида. Причём на некоторых базальтовых глыбах, составляющих основание пирамиды, виднелись выщербленные рисунки, либо это был клинописный текст. Ярослав принялся внимательно рассматривать изображения и вдруг возбуждённо воскликнул:

– Илона! Здесь! Здесь то, что мы искали!

Илона и Баро поспешили на мужской зов и увидели на одном из камней вдавленный рисунок, похожий на слепок, сделанный с медальона девушки.

– Ну-ка, дай сюда своё ожерелье, – протянул руку Ярослав. – Похоже, всё возвращается на круги своя.

Девушка послушно расстегнула застёжку и протянула изумруды возлюбленному. Тот ловко поймал ожерелье и тут же попытался приложить к выдавленному рисунку на камне. Все камни медальона послушно улеглись в вылепленные для них гнёзда, но больше ничего не произошло.

Ярослав озадаченно почесал себя за ухом, потом попытался вращать ожерелье в гнезде по часовой стрелке и против часовой. Ничего не получалось. Пирамида тоже молчала. Тогда Кузнецов принялся выковыривать ожерелье из базальтовой замочной скважины. Не тут-то было! Изумруды не хотели возвращаться к хозяйке.

И вдруг внутри пирамиды возник посторонний звук, будто где-то под землёй трудяга-паровоз тащил за собой товарняк, но никак не мог пробиться наружу. Двое мужчин и девушка прислушивались к звукам, но никаких мудрых мыслей в головы к ним не приходило. У всех троих лица были такими озадаченными, что сама пирамида, видимо, сжалилась над пришедшими к ней паломниками, которые имели тайный ключ, но не догадались, что надо прочитать разрешительную молитву.

Казалось, пирамида вздохнула, дескать, что с вами делать? – и в ней открылся вход в то другое измерение, яркий белый свет которого вырвался в этот мир. Все трое мгновенно ослепли. Но свет почти сразу потух. Пирамида закрылась, забрав с собой только одну Илону.

Ярослав и Баро несколько минут приходили в себя, но когда поняли, что произошло, то оба довольно неоднозначно отреагировали на исчезновение девушки. Баро просто упал на колени, обхватив голову руками, и то ли стонал, то ли вспоминал какие-то молитвы. А Ярослав кинулся к пирамиде, снова принялся мудрить с ключом, но опять не смог его вынуть из базальтового гнезда. Может быть, мужчины принялись бы придумывать, как открыть дверь и спасти исчезнувшую девушку, но пирамида вновь сжалилась над паломниками.

Внутри её каменной утробы снова послышался гул, и дверь отворилась сама.

Белый пронзительный свет также обрушился на мужчин, но оба инстинктивно зажмурились, а когда открыли глаза, то увидели прямо перед собой красивого мужчину в белых одеждах, который вёл к ним за руку исчезнувшую Илону.

– Яко воистину священная и всепраздньственная, сия спасительница дева и светозарная, светоноснаго дне восстанию сущи провозвестница; в ней же безлетный Свет, из гроба плотски всем воссия.[119]

Голос ангела затих, но мужчины ещё некоторое время оставались оглушёнными. Ангел благословил крестным знаменьем девушку и ушёл в свой мир. Илона же осталась стоять перед цыганом Баро и Ярославом Кузнецовым. С плеч девушки ниспадал белый мафорий,[120] а спину прикрывал такого же цвета плащ.

– Ничего себе, – подал голос Ярослав, ибо у него первого прояснилось сознание. – Ты была там?.. Была на посвящении?..

– Именно так, на посвящении, – подтвердила Илона. – Я думала, вы меня не дождётесь.

– Постой-ка, времени прошло не так уж много, всего минут десять-пятнадцать.

– Да? А там, где я была, время не такое как здесь, – Илона на секунду задумалась. – Точно, не такое. По-моему, там вообще нет времени.

– Как это может быть? – удивился Баро.

– Эх, парень, – ответил ему Ярослав. – С нами и не такое разузнаешь. А когда увидишь своими глазами то, чего совсем не может быть, поймёшь, что такое истина и относительность.

– Я с вами больше связываться не собираюсь, – резко ответил Баро. – У меня своя жизнь, меня девушка ждёт!

– Подождёт, – перебила его Илона. – Там, где я была, нет ничего такого, что мы видим здесь. Там другой мир и другое существование. А самое главное – там есть Он…

– Ты видела Бога?! – воскликнул Ярослав.

– И видела, и не видела, – призналась девушка. – Он там повсюду и нигде. Всевышний там – вся Вселенная и самая маленькая частица человека. Собственно, это присутствует и здесь, но здесь всё чувствуется с какими-то помехами. Я увидела наш мир и поняла для чего мы созданы. И недаром Россия считается Богоизбранной страной. Это правда. Но не такая правда, которую необходимо превращать в ложь и гордыню. Ведь каждый истинный россиянин независимо от национальности думает, что родился, живёт и существует в стране, избранной Богом. А, значит, все россияне автоматически становятся Богочеловеками и весь мир должен им поклоняться, чтить и молиться на них, как на заступников перед Всевышним.

Так уже было в одной стране, и население всей страны было развеяно, расселено по планете. А Вечный Жид, продающий отца и мать, своё тело и душу за кружочки цветного металла есть в каждой национальности и в любой стране. Пока человечество будет чтить предательство, ложь и поклоняться Золотому Тельцу, все мы будем поражены болезнью – отнять и разделить.

– То есть война никогда не кончится? – перебил её Ярослав.

– Более того, человечество уничтожит себя само и некому будет указать путь к спасению. У евреев однажды появился Мессия, Сын Человеческий. Но «богоизбранный» народ настолько утонул в гордыне, что многие кричали Пилату: «Распни! Распни Его! Пусть кровь Его будет на нас и детях наших!».

Заметьте, Господь исполнил искреннюю молитву, и страна Израиль перестала существовать. Потом возродилась, но уже совсем в другом обличье: как отдельный штат США и Англии, как плохая копия государств каннибалов-архантропов.

То же самое ожидает Россию, если мы, потомки тех, кто пролил кровь царя и детей его, кто упивался кровью и хотел расселить кровавый режим по всему миру, не сможем взять на себя грехи предков наших и покаяться за невинно убитых россиян. Русскому народу никогда не бывать избранным и готовым к спасению всего человечества, если простые россияне не откажутся добровольно от своей несуществующей избранности. Русским не пристало повторять ошибки евреев. И рассказать об этом русскому народу и всему миру должны мы с вами. Ни один слуга не величественнее своего господина и ни один народ не может царствовать над другим народом. Мне было сказано: Помни! Люди всей земли будут ненавидеть тебя за правду, как ненавидели Сына Человеческого. В Божьих Заветах сказано: возлюби ближнего своего, но я говорю вам: мы должны научиться любить врагов своих только потому, что они люди! Мы должны молиться за них, ибо простая любовь к ближнему – какой же это подвиг? Нет и не будет любви сильнее, чем та, когда человек жертвует жизнью своей ради ближнего. Так что, Баро, невеста подождёт тебя и если действительно любит, то дождётся.

– Выходит, мы превращаемся в твоих апостолов, что ли? – растерянно уточнил Ярослав.

– Получается так, – улыбнулась Илона. – Ты жалеешь о том, что отныне у тебя не будет возможности обладать моим телом, но, поверь, любовь никогда не приходит к человеку вместе с похотью. Я люблю тебя и буду любить! Я люблю Баро и буду любить! Я буду любить всех людей, насколько мне хватит силы. Но у нас теперь основная задача – рассказать людям, в чём истина любви и суть спасения. Верю, что нас ждёт другая, более интересная жизнь на другом берегу…

Примечания

1

Пешер Хаваккук (др. евр.) – книга пророка Аввакума.

2

Адар – в еврейском календаре – февраль-март. В конце месяца был благословенный праздник Пасхи.

3

Речь Афродиция в храме Соломона. «Книга о рождестве блаженной Марии и детстве Спасителя». Апокриф.

4

Откровения Даниила, Еноха и Ездры. Апокриф.

5

Наби (др. евр.) – пророк

6

(Ис., LXVI, 10–13, 18)

7

Sor lemahela haschar (др. евр.) – возвратись певец к началу.

8

Ашрам (др. Иран.) – внутренняя школа-интернат.

9

Алеф – первая буква еврейского алфавита.

10

Киттии (арам.) – враги, римские завоеватели.

11

Зелоты (арам.) – воинствующие евреи, политические противники Рима.

12

schonfield, the passover Plot, c. 118–124

13

(Иеремия, 7:11)

14

(Псалтирь, 8 1:2, Книга мудрости, 10:12)

15

Хедер (евр.) – еврейская религиозная начальная школа.

16

Осе ха-Тора (арам.) – те, что соблюдают Закон.

17

Шавоут (арам.) – пятидесятый день после Пасхи.

18

Байт-Лахм – Вифлеем.

19

Эль-Халиль – Хеврон.

20

Евангелие от Фомы,(ii,32:25–33:5 in robinson, the Nag Hammadi Library in Tnglish, c.118).

21

garcha martinez, the war Scroll, (ХVI, 3–8, c. 111)

22

Секарии – воинствующие зелоты пытавшиеся добиться избавления от римской оккупации исключительно военными действиями.

23

g. bachelard. l`home du poeme et du theoreme. Colloque de centenaire. Digon, 1986.

24

Пламя онгона – адский огонь.

25

Екклесиаст (др. евр.) – проповедник.

26

Филон. «О созерцательной жизни».

27

Книга Еноха, (гл. XLVIII, LXI)

28

Рипейские горы – нынешние Уральские.

29

Гомер, «Одиссея», перевод П. А.Шуйского.

30

Сударит (арам.) – плат, закрывающий лицо. Впоследствии сударитами обязательно закрывали лица умершим.

31

Потир – Молитвенная чаша.

32

Библия (Быт. 13:17). Прообраз Святого Причастия, поднесённый Мелхиседеком, царём Иерусалима, Аврааму.

33

Библия. Откровения Соломона, «Песня песней».

34

Рудра Чакрин – царь Шамбалы.

35

Книга Еноха, (гл. XLVII, LXI).

36

Гадас (греч.) – царство мёртвых.

37

Евангелие (Лук. 13:34).

38

Бафомет (др. евр.) – одно из имён Сатаны.

39

Миропомазание – духовный талант, жизненный крест, дарованный Духом Святым.

40

Благая Весть – Евангелие (др. евр.)

41

Спасение, Спаситель – древне еврейское; данный перевод с древнегреческого.

42

Этнарх (др. рим.) – владелец территорий.

43

Он был человекоубийца от начал и не устоял в истине. Когда говорит он ложь, говорит своё; ибо он лжец и отец лжи. *(Ин. 8:44)

44

Евангелие (Лук. 17:20,21).

45

Hermetical, tractate ХI, 21 (Copennaver, c.42).

46

Древнееврейская женская одежда.

47

Тивалейский мрамор – камень розового цвета с золотыми прожилками. Считался самым ценным поделочным камнем.

48

Оранта – молитвенная поза с поднятыми к небу обеими руками ладонями наружу.

49

Архантроп – (хомо-сапиенс неандерталиенс – пращур архантропа), обладает инстинктом алчного хищника, самой упрощённой речью и врождённым стремлением к убийству ради убийства.

50

Евангелие от Иоанна 10:31–35; перевод из Иерусалимской Библии.

51

Иешуа (арам.) – Спаситель.

52

Кристос (арам.) – Помазанник.

53

Послание к Римлянам (2:28–29;3:28–31).

54

Евангелие, (Мф. 5:17).

55

Koester, Ancient Christian Gospels.

56

Бага (др. перс.) – Бог; Дад (др. перс.) – данный.

57

Ихневмон (др. греч.) – фараонова мышь. Водится в Греции, Египте, Месопотамии, Индии, Китае.

58

Менар (пехлеви) – башня молчания. Впоследствии, когда мусульманство вытеснило неагрессивный зороастризм, менары превратились в минареты.

59

Денхарт (пехлеви) – деяние веры.

60

(Быт. 1, 31)

61

(Быт. 2, 2)

62

Башня молчания – в зороастризме умерших не сжигали, дабы не осквернять огонь, не закапывали в землю, дабы не обижать природу. Местом упокоения служили огромные башни молчания.

63

Вифлеемские волхвы, принёсшие дары младенцу Иисусу.

64

(Числа, 24,17)

65

(Храмовый свиток LVI, 14–15)

66

Скиния – молитвенный шатёр или походный храм у евреев.

67

Раввуни, равви (арам.) – учитель.

68

Assman, The Mind of Egypt, Берлинский папирус от 3029 до н. э., эпоха Среднего царства.

69

Зиндан (араб.) – тюрьма.

70

Мешпуха (сленг) – жидо-масонская компания.

71

Ахира (араб.) – жизнь после смерти.

72

Абай (араб.) – женская верхняя одежда.

73

Евангелие (Ин. 10:1,2).

74

(Исайя 12,3; Иоиль 3,18)

75

Наси (евр.) – верховный руководитель.

76

Пеплос – длинная греческая туника с полными разрезами по бокам.

77

Авгур – жрец, предсказывающий будущее по полёту птиц и совершающий птичьи жертвоприношения на мистериях.

78

Талассио – в Древнем Риме ритуальная свадебная песнь.

79

Контуберал (др. римск.) – военачальник, отличившийся в бою.

80

Фримийская туника – сексуальная одежда гетер.

81

Бурка (араб.) – церемониальная одежда женщин-мусульманок.

82

Ахун (араб.) – духовное звание мусульманских теологов, богословов, служителей мусульманского культа, стоящих выше муллы.

83

А машаллах (араб.) – так было угодно Аллаху и происходит по его же воле.

84

(1 Кор. 9, 19–23)

85

Коран (28:77).

86

Кадуцей – в алхимической символике, тантризме – две змеи, обвивающие крест, древний герметический символ, иллюстрирующий основное положение эфирной физиологии. Восходящие змеиные энергии порождают вихрь, преображающий человека.

87

Аггелы – бывшие ангелы, проклятые и низринутые с небес.

88

Агни, онгон – дьявольский огонь, применяемый при жертвоприношениях.

89

Заимствовано из подлинных источников.

90

Заотар – полностью правомочный священнослужитель (др. иранск.) Заратустра – пророк первой всемирной религии, где категорически запрещалось любое насилие.

91

Хасиям (цыган.) – досл. – что-то случилось. Восклицание, употребляемое в различных бытовых ситуациях.

92

Со ка бор керэл джипэн (цыган.) – сколько стоит жизнь?

93

Одна из наиболее функциональных масонских организаций в Германии.

94

Янтра (сканд.) – руническое молитвословие.

95

Великий Понт – нынешнее Средиземное море.

96

Рухлядь (старо-рус.) – пушнина.

97

Упанишады (инд.) – книга религиозных заповедей и молитв в индуизме.

98

Джя курды (цыган.) – иди сюда.

99

Сар о сас типэ (цыган.) – как здоровье

100

Тут уджары эбах (цыган.) – тебя ждёт удивительное будущее.

101

Ламаистская мантра. Заимствовано из подлинных источников.

102

Чаворэ (цыган.) – мальчики.

103

Вашмангэ (цыган.) – во имя меня, для меня.

104

Со кэрэс (цыган.) – как дела.

105

Сар о сас типэ (цыган.) – как здоровье.

106

Хасиём (цыган.) – случилось что-то не хорошее, всё пропало.

107

Кас ке та налачо, а тукэ лачипэ (цыган.) – для кого-то беда, для тебя доля твоя.

108

Палором (цыган.) – замужем.

109

Окстись (ст. слав.) – опомнись.

110

Унашава (цыган.) – убежала.

111

Магриб – злой волшебник.

112

Чампа Матрейя (тибет.) – любящий грядущего Мессию (Будду).

113

Ай, ромалэ! Сырьёнэ баганас!.. (цыган.) – Ай, цыгане! Как они пели!..

114

Кай ёнэ, ромалэ? Кай гилы? (цыган.) – Где они, цыгане? Где песня?

115

Амрита (тибет.) – напиток бессмертия.

116

Заимствованно из подлинных материалов.

117

Заимствовано из праздничных старообрядческих тропарей.

118

Тетраскеле – античная свастика.

119

Из праздничного Пасхального икоса старообрядческой церкви.

120

Мафорий (иуд.) – женская верхняя одежда в Иудее.

Content

Александр Холин
Дневники сына человеческого или Хроника Кумранских манускриптов
Апокриф

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания