Евгений Дробышев

Сумерки рая (сборник)

© Дробышев Е., текст, 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Впечатление от прогулки по городу (4-я линия ВО)

Девочка в школу с портфелем идет,

Облачко в небе над нею плывет,

Солнечный свет на осенней листве,

В скверах, на улицах, в мягкой траве,

Всюду рассыпались радости горсти —

Будущих дней наших гости.

Астрономия встречи

Мерцают ярко светом полуночным

и неразгаданным, как звезды в темноте,

глаза твои живые зовом ждущим,

сегодня повезло с тобою мне:

я оказался рядом в миг беспечный,

когда глаза твои искали свой предмет

неважно где, неважно с кем, лишь вечный

найти от мимолетности ответ.

Так встретились с тобою мы однажды

я вмиг, как все мы, ухватил за суть,

и стало важным, что не было важным,

назад уже не смог я повернуть.

Я слепо шел желанию навстречу,

со всеми это было – зуб даю!

И чем тогда я думал – не отвечу,

но чудилось – обрел мечту свою.

Твоей природы мне не пересилить,

она – как водородный взрыв звезды,

тебе не надо вечности осилить —

она в тебе, и в ней твои бразды.

Так кто же слабый пол, скажите, люди?

я мщу, конечно, напрягая мозг,

но ей смешно, ей ничего не будет,

она ведь знает – это не всерьез.

Всерьез лишь звезды в темноте мерцают,

глумясь над отношеньями полов,

серебряные серьги все бряцают,

ища живых пожертвовать голов

Как сладко в эту жертву превратиться,

возьми меня, я жду уже давно,

со мной не сможешь ты назад поворотиться,

захочешь или нет – мне всё равно.

Моя природа хоть проста, но тверже,

в твоей же разума не кликнуть, не сыскать,

тебе ничто теперь уж не поможет,

хоть миг беспечный ты зовешь опять.

Мерцают звезды светом водородным,

Финляндия объяла темнотой,

и вновь я жив, поскольку нюх голодный

мне снова задает вопрос простой.

Хочу залезть и в тело я, и в душу

тебе, твоей природе, твоим снам,

хочу я быть заполненным и нужным,

свободным, но с тобой напополам.

Без вас я долго не могу

Без вас я долго не могу,

Мои вы близкие, родные,

Идем со мной по берегу,

Мои такие вы сякие!

Но вот как прежде был я мал,

Другие были мне родные —

Родители, кто стал уж стар

Друзья, что вдруг уж чуть чужие

Но вот как все это чудно —

Они и вы послали вести,

Открыли в сердце мне окно

И все летаете там вместе.

Всех вас в ладони соберу,

Подпишется под этим каждый

И поутру, и ввечеру,

И поначалу, и однажды…

Был рожден крестьянкою простою

Был рожден крестьянкою простою

незамысловатый человек,

неприкаянную его долю

Кто то Вышний осветил навек —

Может, ангел, может быть, повыше…

Он себе березку отыскал

и вокруг нее шептал чуть слышно,

только громом майским услыхал

каждый это ласковое слово,

что дарил недолго человек

с шепотной фамилией Есенин,

с памятью народною вовек.

Без него не снится клен кудрявый

с солнечной листвою золотой,

не поется без него упрямо

русской речи перекат родной.

В лесу

То ли я по тропинке иду,

то ль она подо мною бежит,

мне черники глазки на кусту

показали, где путь мой лежит.

В парикмахерском зеркале

В парикмахерском зеркале годы увидишь —

Время считает оно —

Глядя, ничем ты себя не обидишь,

В чудное это окно

Сели напротив друг друга и вперили

Взгляд мы друг другу в глаза

Долго мы радости этой не верили,

Время включило свои тормоза.

Кто ты, зачем и куда так торопишься,

Надо ли это узнать?

Может, от лучшего худшим заслонишься,

Это ли ищешь опять?

Ножницы щелкают звоном обыденным,

Сочно жуя волоса.

И в обновлении, сладко увиденном,

Зеркало тешит глаза.

Птичка молоденько сзади порхается,

Ей невдомек твой резон.

Что-то она от тебя добивается?

Чует души перезвон!

Это работа такая у пташечки —

Зеркалу хитро внимать,

Влажной простынкою, как промокашечкой,

С сердца усталость снимать.

Трудно ей, бедненькой, без понимания,

Что-то ты дашь ей взамен?

Может быть, чуточку глаза внимание,

Может, кусочек души на обмен.

Запах химический, сладкий, волнующий

Теплой руки в волосах,

Чувствуешь тонкий контакт соревующий

В мимо смотрящих глазах.

Эта игра – удивительно вечная

Сцена, где главную роль

Щедро тебе обеспечила встречная

Сила желания – верный пароль.

Встал, рассчитался и вышел уж новенький.

Нет продолженья у этих стихов!

Взгляд чуть усталый, передничек тоненький,

Ну и вот запах цветочных духов.

Власть женщины

Власть женщины, что знают они сами,

когда ты чем-то в ней заворожен,

будь то касанием разбухшими губами

иль просто ее взглядом поражён

неважно, хоть во флирте иль за мзду

ее ты стал на этот дивный миг,

сожмешь ты эту чудную лозу

и будешь пить, сдавивши горла крик.

О, дурачок! Ты нужен лишь на час,

когда ты стал ее, не разберешь,

но с этого момента все из нас

должны ей больше, чем ты унесешь!

Не спорь, хоть и ушел не заплатив,

никто еще лоно не обманул.

Быть может, опыта слегка поднакопив,

захочется вернуться, где свернул.

Ты эту правду не забудь вовек,

чтоб не раскаяться потом, когда нельзя.

Мужчина – это значит человек,

который должен, лишь однажды полюбя!

Вопреки

Пишу я музе вопреки.

Она со мною спорит бодро,

И интересы далеки

Ее практическому строю.

Она готовит и снует

Своими пальчиками нежно,

Но эта нежность отдает

Не только тепленьким, конечно.

Я думал, млеть она должна,

Стихам моим собой внимая,

Но вот привыкла и она,

Годами все переживая.

И нет сомненья в ней ничуть,

И что ты можешь доказать ей?

Лишь только вдруг когда-нибудь

С тобой ей станет веселей.

Все люди делятся на касты

Все люди делятся на касты:

тех, кто читает, может быть, стихи,

и кто мечтает не всегда напрасно,

как я, и может быть, как ты,

чтоб мысль благую поколений

впитать в себя частично, может быть

чтобы ошибок прошлого воззрений

себе порой нечаянно не скормить,

чтобы не повторять «ошибок трудных»,

что даже гений сам себе простить не смог,

чтобы не слушать гул обманов шумных,

чтоб разум ложь, ликуя, превозмог.

Родник, из сердца бьющий, правды чистой

ничем другим никак не подкормить,

и глаз не мутный, но уже лучистый,

и дух сумеет мыслью ободрить.

Цена тому – непониманье многих,

кому предел давно уже созрел,

удел же их – паденье при дороге,

удел же твой – всей жизни передел!

Светильник этот, может, тускло светит:

на то и каста, чтоб не всем войти,

но вот немногим он чуть-чуть подсветит

на собственном их радужном пути.

Гимн обиженных

Когда кого-нибудь пошлешь

Иль от кого то сам уйдешь,

Но только сам, походкой бодрой

С улыбкой радостной и твердой,

То сразу чувствуешь свободу —

Возьми себе такую моду

И будет жизнь твоя легка,

Как в синем небе облака.

Хоть и остался ты внакладе

Но шаг – как будто на параде.

Хоть оторвался от соска,

Зато прошла твоя тоска.

Но только делать это можно

Всегда лишь очень осторожно,

Когда почувствуешь обман

И в голове стоит туман

Когда душа горит и стонет

И разум от обиды тонет,

Другого средства нет тогда,

И помню это я всегда.

Решиться трудно на такое —

Преодолеть молву и волю

Чужую, общую, свою,

Но обрести судьбу твою.

Главный женский орган

Если женщина волнует тебя,

то понимаешь, что главный женский орган – глаза.

Они заставляют мучиться сладко, нервы теребя,

кому еще мало – губ овал добавит экстаза.

Ноздри точеные, что не у всякой есть,

кто заметил, эмоций пробуждают – не перечесть,

такова она, моя милая,

но нежность ее только немного ленивая.

Ее красоту словами не описать —

я ночь не спал, чтоб это понять,

желудок посадил на алкоголь,

но так и не узнал к сердцу ее пароль.

Улыбается, манит (улыбки у всех у них одинаковые),

но ее конкретно улыбка слаще меда,

потому что не для меня ногти ее острые, лаковые,

а для кого – и сама не знает (природа).

Породистая, не покладистая, не простая,

а я паренёк простой, как и мы все,

я ее выследил изо всей стаи,

а она меня – нет – выстрел в сердце!

Но приручил по жизни бежать со мной —

все-таки женщина, слабый элемент,

может, у тебя и по-другому – не спорю с тобой,

но, думаю, тоже непростой эксперимент.

Все это тонуса добавляет, но не здоровья,

бурлит наша любовь в реке полнокровья,

главный ее орган по-прежнему светит,

но правильного совета, как и раньше, не дает, не ответит.

Распылись по многим их глазам – толку не будет,

будешь метаться не там и не сям, хоть никто не осудит —

но так и не станет твоим этот орган,

никто им не управляет, он от жизни оторван,

живет он мечтами почти детскими,

сказками разными – то мистическими, то светскими,

ему твоя реальность скудная не нужна совсем,

он не питается из твоих достижений ничем.

Ему подавай цветочек аленький,

а он у тебя, может, не развился пока, совсем маленький,

ему подавай источник неиссякаемый,

а он у тебя, может, периодически засыхаемый.

И все таки, мне покупать приятней ей, чем себе,

и я уже много лет плаваю в этой (чистой?) воде,

и все, что делаю, это вроде как для нее,

и все мои друзья такие же, ё-мое!

Ты это все не читай, а прочитав – не верь!

Каждому своя должна быть открыта дверь.

Но если хоть в чем-то согласен со мной —

ты сильный мужчина, почти что герой.

Пахать, наслаждаться и верить – наш путь,

с которого (sorry) никак не свернуть,

и, может быть, тихо (застенчивый) пол

откроет тебе, что ты сам не нашел.

Дать достучаться до себя не просто

Дать достучаться до себя не просто,

Ведь это тоже как бы сделать шаг

В пространство внешнее, ничтожное,

Отдать себя ему почти за так.

А вдруг оно обидою зацепит,

А вдруг оно продаст твой сердца крик,

Мечту твою на щепочки расщепит

И, может, жизнь саму расстроит в этот миг?

О, этот страх девичий нам известен:

Не запродай задешего себя,

Не получи молчанья вместо песен,

Плевок в лицо и на всего тебя.

Но что же делать? Спрятаться в кровати?

Спасти себя в невинной темноте?

Но, может, хватит быть нам виноватым,

Бояться голос свой возвысить в тишине?

Я думаю об этом непрестанно,

Не за себя – я знаю свой ответ,

Я думаю за тех, кто неузнанно

Пытается не зря прожить свой тихий век.

Не зря, что значит дать себя любимым,

Или любимым, может, не вполне,

Или вообще, быть может, не любимым

Отдать себя не просто, но вдвойне.

Вдвойне потратить время на отгадки

Того, что в принципе и так ясно давно,

Вдвойне потратить душу на загадки,

Хоть и не знаю – надо ли оно?

Две собачки

Две собачки до усрачки

громко лаяли в ночи,

ну а ты не будь занудой,

им в отместку промолчи.

Другу

Мой друг, вокруг тебя тепло,

и в этом весь секрет,

и время, кажется, ушло

с тобой сошло на нет.

Если спросит меня ангел

Если спросит меня ангел: —

было ль так, что ты другим

то внушал, во что не веришь

(руководствуясь благим)?

хоть я лжи и не чураюсь,

в ней немало преуспел,

даже сильно в том не каюсь —

в основном добра хотел,

все же будет нелегко мне

светлокрылому сказать

(и себе слегка напомнить),

что успел нарассказать

я вокруг, чему по жизни

изменял по суете,

и в тоске чтоб не закиснуть

перед правдой в наготе,

и продлить стараясь радость,

что досталась невзначай,

снять душевную усталость,

(да и денег подкачать),

да и чтоб красивей вышло,

чтоб любили посильней,

чтобы стала боль неслышной

да и вышла б поскорей!

Чтоб запутанные судьбы

хороводом расплелись

заблудившись на распутье,

да с пути не растеклись.

В целом, правду я глаголил,

не всегда – но говорил,

может, лишнего позволил,

может, круто возомнил,

но без злого умышленья,

без желанья совредить —

мстительного настроенья

долго не умел хранить,

и т. д. и проч., и далее,

(ну мы все не без греха)…

Только ангел чуть устало

вдруг отвел свои глаза.

Тошно стало птице вещей

слушать весь нелепый вздор,

чем себя привык я тешить,

прикрывая свой позор.

Улетая, глянул молча,

тяжело взмахнув крылом,

и завыл я воем волчьим,

ощутив души надлом,

что словами я бросался,

словно это пятаки,

и расслабленно отдался

в чьи-то хитрые руки…

Ангел, ангел, воротися,

понял я свою беду!

Наперед не усомнися,

я дорогу ту найду,

по которой молча, прямо,

стиснув губы поползу,

пальцы в кровь сотру упрямо

до конца все донесу!

Только ангел не вернулся

почему то больше мне,

и от ужаса проснулся

я в поту в кошмарном сне…

Если спросит меня ангел —

я лишь тихо промолчу,

со слезою ком тяжелый

незаметно проглочу.

Если

Если б мне несколько жизней прожить —

Мне б режиссером в театре служить:

Глазами актерскими дорожить,

С актрисами нервными нежно дружить,

Публику замыслом заворожить,

Братву газетную расположить,

В толпе узнаваемость заслужить,

За час десять судеб суметь пережить.

Но ведь и устанешь в минуты такие,

Забвенья случаются годы лихие,

За ними провалов кривлянья тугие,

Не скроют бессилья уж вопли немые.

Нет, если несколько жизней прожить —

Дальше писателем смог бы я быть:

Взглядом лучистым забвенье пронзить,

Чужою судьбой, как своею, вершить.

Буквы, как четки, слагаются в строки,

Страстным слепцам преподая уроки.

Но словом давно уж разорванным в клоки

Можно ли вылечить чьи-то пороки?

Видно, не хватит бумаги на всех,

И не боясь быть поднятым на смех,

Все же признаться бывает не грех,

Уж лучше читать, чем писать за успех.

И быть полководцем я мог бы вполне,

И бодро скакать позади на коне,

И точным расчетом внутри и вовне

Удары предвидеть, а бегство – вдвойне.

Предвидев, покинуть всю бодрую рать,

Где каждый пока не готов умирать,

Где трудно удачу за лямки поймать

И легче бывает, как все, удирать.

Но были ж когда-то геройские дни,

Кого-то на смерть поднимали они,

И кто-то внушал, что они – не одни,

Но то был не я, я не склонен к бойни.

Мне раны чужие страшны, как свои

Не склонен я перст указать на огни,

Что мальчиков жгут, словно спички, они

Как будто не братья, чужие они

Что ж дальше? Я буду оракул велик!

Вещаю я мудрость веков напрямик,

Я ведаю вечности путанный клик,

И дрожь у любого я вызову вмиг!

Но мудрость прописана та до меня,

Ее изложить попытаюсь вам я.

Но, может быть, сам я не верю в себя,

За что же обманом платить вам, друзья?

Затем я пребуду простым скрипачом,

Я с детства у музы играл ни на чём,

И музыку знал я, и что в ней почём,

Но Моцарт в могиле, и все – ни при чём.

И, видимо, хлебы я должен испечь,

Траву прополоть и не грядки налечь,

Затем, отдышавшись, я лягу на печь —

Заполнив кошелку, на зиму залечь.

Суметь запастись чтоб суметь и отдать,

Я жизни исполню великую дань,

Хотя и немного, но все же отдав,

Себя самого наперед оправдав.

Лишь этим смогу, никому не вредив,

Вернуть все долги, и, судью упредив,

Попробую узкую дверцу открыть

И к правде заветной рывок совершить.

Смогу я остаться тихонько при ней

И каяться, каяться в грешной моей

За то, что не смог сосчитать своих дней…

Простите, был молод, не думал о ней…

Но зов беспокойный послышится вновь

Сыграет скрипач про мечту и любовь

Герой полководец чужую льет кровь,

И капли живые стекают под бровь,

Глаза застилая соленой водой,

И горы опять восстают предо мной.

Зачем то шагаю по свету такой,

Упрямому компасу братец родной.

Есть в этом слове

Есть в слове «женщина» (на русском языке),

особенно когда уже рожала,

смысл, что не сразу виден налегке

(да и вокруг их много набежало).

А между тем принюхайся, дружок,

в глазах их (только) ты живой сияешь,

и твое сердце, как весной снежок,

от радости, растаявши, взлетает.

Всё почему? А как же, разве нет?

О чем вообще стихи на свете этом?

По-моему, единственный ответ —

ищи ее в себе, как солнце летом.

Есть в слове «женщина» и запах, и призыв

(хоть есть порой обман и невезуха),

в глазах ее спасительный совет —

почувствуй носом, что не слышит ухо!

Я среди женщин век свой скоротал —

жена, и мать, и дочери, и проче,

и вот стихи я эти начертал —

попробуй ты сказать о том короче!

Желанное и очень простое

Если люблю, то независимо ни от чего,

даже если меня в тебе нет.

Все думают, что любовь зависит только от одного,

а она другая, ей нужен не только животный ответ.

Нет, он, конечно, нужен, а как без него?

Кажется, что пламень любви остужен, если нет его,

но кому, как не женщине, знать это самое,

знать, что любой он – её, и есть главное,

если он не её – зачем его желание?

Только лишь побуждать неприятные воспоминания.

Если он её – то уже неважно,

скромный он, или безумец отважный.

А если ей надо, она перетерпит или найдет

того, что ни в сердце, ни в душе не отдает,

только, может быть, в теле

(ну не сходить же с ума в самом деле).

Но на любовь это никак не влияет,

она это понимает и знает,

бывает даже немножечко противно —

как переесть в простуду аспирина.

А куда ты денешься от забот?

Это ведь тоже одна из них, даже если и так полон рот.

И куда ты денешься от страсти?

При этом страсть не должна влиять на счастье.

Счастье и желание не всегда вместе,

если любовь пережила и то и другое —

оставайся, как была, на своем месте,

лучше все-таки жить в покое,

чем делить себя на то и другое,

я вот, например, не делюсь,

лучше спокойно вокруг себя осмотрюсь

и увижу, может быть, и нечто такооое,

но не потянет вдруг на безумное – разбитное,

главное – главнее второстепенного,

в жизни важно достичь чего-то обыкновенного,

вот оно какое – желанное и очень простое.

Женщина ни в чем не виновата

Женщина ни в чем не виновата —

это знает каждая из них,

потому что заплела когда-то

семь венков из листьев золотых.

Первый для подружек яркой ниткой

кинула в веселый хоровод,

а второй с чуть грустною улыбкой

отпустила плыть средь синих вод.

Третьим защитилася от стужи,

за четвертым спряталась от бед

а вот пятый, пятый – самый нужный,

милому послала с ним привет!

А шестой пришелся на ребенка,

в самый раз головку увенчал,

голосочек весело и звонко

всему миру мама пропищал.

Лишь седьмой оставила с собою

откупиться от любой вины —

этой лишь ценою дорогою

женщины навеки спасены.

Не бывает женщин виноватых,

не держать им за себя ответ —

не оставили им выбора когда-то

и теперь другой дороги нет.

Не спросясь у женщин – воевали,

а потом гуляли в кабаках,

про любовь и верность забывали,

и тонула ложь в седых веках.

Проще грех забыть, чем все исправить,

да и сил на все не запастись,

нечего тебе ей предоставить,

лишь скажи – не бойся, не грусти!

За окном на фоне белом

За окном, на фоне белом, клены черные ветвятся,

Впрочем, то, что это клены, знаем только мы с тобой.

Ведь зимою нету листьев, и не скоро появятся,

Все застывшие деревья одинаковы зимой

Смотришь ты на эти ветви, на губах цветет улыбка,

И такие же на ветвях распускаются цветы.

Смотришь ты на эти окна, и улыбка, словно рыбка,

На устах играет немо, а я смотрю, как смотришь ты.

Забудьте о нервах, забудьте о стрессе

Забудьте о нервах, забудьте о стрессе,

Молекулы запаха прыгают в прессе,

И запах исходит от рук и волос

Улыбкой шершавой навязчивых грез!

Откуда же больше, кто может сказать?

И кто бы учил, чтоб хоть что-нибудь знать!

Лишь запахом движемся мы по рулетке,

И хлещут по щекам упругие ветки.

Пора бы, пора бы уйти с карусели,

Не ждать пока брюхом зацепишь за мели,

Но гонит в гипнозе по кругу вперед

За запахом тошным, но сладким как мед

Тщеславных детей инкубатора лени

Ловящих руками бесплотные тени

И я вперемежку меж ними лечу,

Схватить этот запах ноздрями хочу,

И опыт не учит, и страх не берет

Пока не замучит, пока не проймет.

И видно, лететь нам по этому кругу,

Лишь изредка взглядом скользя друг по другу.

Зачем ввели допинг-контроль?

Зачем ввели допинг-контроль?

И что доказать тем хотели?

Нужна для смычка канифоль,

Без топлива сядем на мели.

Наверное, ввел это трус,

Который не знает, где взяться

За что что потянуть тяжкий груз

И как в дураках не остаться.

Ведь движет мозги алкоголь,

Пускай без холодной линейки,

Но образов чудных пароль

Откроет он вам за копейки.

Самим не придумать нам то,

Чем он без труда вас одарит,

И без него нелегко

Средь мыслей разбросанных шарить.

A чем же живут богачи?

Ужели бумагой слепою?

Про всех понемногу прочти,

Узнаешь, что твердой рукою

Одною ты приз не возьмешь,

Здесь нужно иное старание.

Немножко удачи, и что ж?

В награду пустое гулянье?

Но нет, это допинг сердец!

Чтоб двигались фишки по полю,

Лишь только как я наконец

Им путь проложу своей волей…

Скажи мне, а кто устоял

Пред женским внимательным взглядом?

Чей пестик еще не увял,

Почувствовав луч его рядом?

Без них ведь вообще никуда,

И в песенке это поется,

И только поманит когда,

То вдруг тебе все удается.

Хотя б на одних на словах,

Ведь это так важно – откуда

Пришло вдохновенье впотьмах

И как просветлился рассудок.

Спортсмен, не горюй не грусти!

Ведь ты не один на дорожке.

С тобою на допинг-пути

Мы скачем на слабенькой ножке.

Мы этим слабы и сильны,

Сумеем менять мы призвания,

Быть может, поняв, что равны,

Но суетны наши старания.

Зачем нас тянет в этот Питер

Зачем нас тянет в этот Питер?

За что цепляемся в надежде?

За эту тоненькую нить,

Что судьбы связывала прежде,

И за немытые дворы,

Где сквозь веселых бликов тени

Звенит твой голос той поры —

Задорный, радостный, весенний.

За задымленный пароход,

Что утром резал гладь речную,

Встречая солнышка восход,

Гудком щемящим грудь волнуя.

За этот полусвет ночной,

Фигур полночных наважденье,

Такое ясное порой,

Порой – лишь зыбкое виденье.

Но полноте, здесь не до грез,

Они не в помощь бедным ныне,

Давно ли сами мы всерьез

Мытарили в людской лавине.

Лавине дней страстей и судеб,

Сжигая время и бензин.

Так было, есть, и, верно, будет,

Мы все такие, как один.

И Питер наш нас не обманет,

Он декорации свои

Всем одинаково расставит

Оштукатуренной любви.

И эту нить не разорвешь,

К ней тысячи примет,

И каждая в тебе живет,

И каждая – ответ.

Зачем ты, Яндекс

Зачем ты, Яндекс, все опять запомнил?

я не просил тебя запоминать,

я не хочу на чьей-нибудь ладони

Чужой свои дела считать.

И я стою в толпе людей

И я стою в толпе людей

как часть ее живая,

мы здесь вдали от новостей,

единственно внимая,

над нами хора льется песнь

печально-вековая,

нам хлеб дается этот днесь,

долгов не занимая.

Вот старичок, степенный сам,

с лучистыми глазами,

воздевши руки к небесам,

уж слился с небесами.

ему не нужно объяснять

и нам уже не нужно,

к кому вернемся мы опять,

пройдя путем окружным.

Звучит средь женщин и детей,

глазенки трущих сонно,

мотив певучий слов-теней

молитвы монотонной.

Здесь всяк стоит теперь народ —

и кто на всякий случай,

и тот, кто, свой спасая род,

стяжает дух могучий.

Кто ближе к небесам стоит?

Почем же знать мне это?

Упрямо лишь душа просит

простить и то и это…

И не с руки мне в этот час

пускаться в объяснения,

таинственно иконостас

способствует забвению.

стою, смотрю я сквозь него,

не веря объяснениям,

теперь держусь лишь одного —

хватило бы терпения.

Но льется, льется слов река,

кто входит, кто выходит,

хоть даже и издалека —

что не терял, находит.

История одной неистовой жизни

Наполнен

энергией

красного

секса,

хоть слова

такого

тогда не учили,

но рифмы

твои

мы запомнили с детства,

а ты

уж давно

поселился

в могиле.

могиле не той, что, землей зарастая,

чуть грустною нежностью светит,

а той, что во крови и лжи утопает —

в России никто ни за что не ответит.

зачем ты пришел в этот мир обреченный,

от ангела крыльев бесовская тень?

Наивною совестью облеченный,

ты ночь перепутал – подумал, что день?

Ковал ты кадры

советской

стране

назло

буржуазной

Европе

и окнами РОСТа явил ты вполне

размер нарастающей …бомбы.

женским обаянием пытаясь закрыться

революционно ориентирующейся проститутки,

хоть от ласки ее потом не умыться —

молодым и в пропасть летишь под прибаутки.

совесть под прямым углом зигзагами красными

думать не позволяет завитками безопасными,

зелеными яблоками не наешься досыта —

да ноги не несут в общее корыто…

вот такая судьба случилась,

а могла ли иная быть?

Но ведь все, что задумано, – получилось!

Новую планету открыть!

И мы ее изучаем теперь…

но вот странность – революции той давно уж закрыта дверь,

а голос твой все звучит и звучит,

поэзия совести не замолчит.

поэзия молодости без оговорок и апелляций,

выраженная языком слов и пролетарских анимаций,

и стиль этот даже стал модным вновь,

наверное, потому что в нем тоже говорит любовь,

наполненная молотами

и бицепсами нарисованными,

женщинами с грудями выпуклыми

(ни с кем не согласованными),

что-то в глубине каждого к этому тянется,

если про расстрелы не вспоминать —

вполне даже глянется.

но светит, светит сталинская улыбка хитрая,

кто на фотографиях видал —

зрелище самобытное!

и сказано было:

этот поэт – лучшее, что у нас (у них) есть —

а ведь Демьянов разных было

у него не перечесть!

А если кто ранее не слыхал,

то вождь и сам стишата по молодости писал,

и между прочим, в основном про любовь,

видимо, все мы грызем эту банальную морковь.

Но любовь без совести извращается,

и иначе у нее не получается,

а любовь вместе с совестью долго не живут —

лопнут слишком быстро и в вечность канут.

но не стала пугающая прямота

пыльным антиквариатом,

до сих пор слышится она трескучим раскатом,

выражаясь в гримасе пересохших губ,

но все-таки играющих на флейте

водосточных труб…

Какой ноктюрн сыграем мы, ребята?

Останется от нас хотя б блатняк?

И будет ли хоть кто-нибудь когда-то

про нас хоть что-то помнить, хоть пустяк?

Ищут

Женщины ищут в мужчинах любовь,

но на грубость наталкиваются вновь и вновь,

а они всё ищут и не понимают, почему

он не ценит принадлежность ему одному.

Вот и бросаются в страсти безбрежные,

холодные по сути, те, что должны быть нежные,

и идут на любые испытания,

лишь бы доказать неразделенной любви признания.

и опять грубость использования ее (необъяснимая,)

и вновь предложения неудобоваримые.

Когда же это кончится непонимание,

немое согласие против невнимания?

Может, это и удобно кому-то, но я против,

грубость убивает, не помянув и обратно не воротив.

Будущее – за женщинами за рулем:

может, и тихо поедем, но никого не собьем!

Мужчина тоже ищет, но не знает чего —

наверное, в женщине отразить себя одного.

но вот загадка – растворы не смешиваются,

поиск по жизни и вопли немые не уравновешиваются…

Выпей вина и расслабься, дружок,

дай молча себя вписать в этот кружок,

где ты не будешь больше печалиться ни о чем

и чудесно окажешься (временно) ни при чем!

Как давно уже я заявлял

Как давно уже я заявлял,

стихи невозможно слушать,

лучше их, окрыляясь, читать

(даже можно при этом кушать).

Это сразу легко понять,

слушая голос старых поэтов —

даже если рискнуть и начать,

можно много утратить на этом.

лишь глаза пробуждают мечту,

ту, что в буквах запрятана дивно.

И ушам не понять красоту,

без проверки поверив наивно.

Как хорошо

Как хорошо средь ночи, засыпая,

представить, как назавтра новый день,

рождаясь в стуке рельс, звонках трамвая

уже расставил сети перемен.

и будет все иначе, чем сегодня,

для всех, кто спит в полночный этот час,

и радостно закрутят хороводы,

всех вместе перемешивая нас.

Лишь в этом, думается мне, значенье утра,

я это знание пронес через года,

услышать сквозь тревожный сон нетрудно

то, что ведь, впрочем, не скрывалось никогда.

и если ты уже прошел полжизни,

полмира и его шальных забот,

ты все равно заметишь это мигом

с утра – все снова, не наоборот!

Малая Павловская

Когда белым укроет землю,

Видится все иначе,

Улицы прекрасному внемлют,

Наготу прикрыв и не плача,

Бороды отпустив

Водосточным трубам,

Лишь светом окон тепло открыв,

Замерзающим глазам и губам.

Жизнь собирается тогда внутри,

К пальцам холодом прекращаясь.

И зря ты душу меж ладоней не три,

Пусть остынет она, возвращаясь.

Когда ждешь ты один на один

Когда ждешь ты один на один,

Не один, но на пару с тревогой,

И с самим лишь собою един

И с своей непонятной дорогой,

С жизнью тепленькой ты на один,

Изнутри дерзко зрящей вокруг.

Но никто не стоит впереди,

И никто не оглянется вдруг.

Живет, конечно, и стадное чувство,

И можно вместе пойти погулять,

Но, пройдя немного, почуешь грустно,

Что опять ты один, и опять!

В этом и есть пружина жизни,

И все как один – один на один.

Но не каждый же день на этом киснуть,

Завтра есть то, что стоит впереди.

Выключив Сегодня, окажешься в Завтра

И Завтра не выключится никогда.

Именно этим живут космонавты,

Когда ноги запутались об провода.

Кошка и мышка

Когда играешь с мышкой ты,

наверное, думаешь, что кошкой

ты лапку тянешь к ней из темноты,

доверчивой и глупенькой немножко.

Когда играет с кошкой мышь,

она заранее знает роли,

и писк ее не слышен лишь

тому, кто не сличал пароли,

известные в игре на поддавки,

в которой мышь не знает пораженья,

и кошкиной хватающей руки

не спросит изменившегося мненья.

И поздно кошке петь теперь отбой,

в когтях уж трепетно забилось мышье сердце,

и кошка не владеет уж собой —

закрыта кошке выходная дверца.

кто кошка здесь, кто мышь – не разберешь!

но ясно, что попалась кошка эта,

и кто в кого вцепился, не поймешь —

вдруг кошка догола уже раздета,

теперь уж мышка кошкою урчит,

а кошка под когтями ее плачет,

и правда кошкина теперь уже молчит

под мышкиной законною удачей.

Когда царит плохое настроение

Когда царит плохое настроение,

становишься ты в этот миг старей,

и необузданное нетерпение

задует сразу изо всех щелей.

беспечную и глупую веселость

назавтра сменит жгучий страх тревог,

чтоб головы поднять уже не смел ты,

а может быть, уже бы и не смог.

грусть порождается воспоминанием,

хотя вокруг так много новых лиц,

и хочется их охватить вниманием —

незваных женщин с поступью цариц,

мужчин с внимательным ревнивым взглядом,

детей зовущих в радостный эфир,

а более всего – тебя увидеть рядом

и наш оживший из вопросов мир,

трепещущих угольев жар неспешный,

производящий запахов настой,

вполоборота взгляд очей прелестный,

просящий робко свой вопрос простой.

Колыбельная

Громко лаяли собаки,

тихо мышка пол скребла.

– Знаешь, там окно во мраке.

– Да, я знаю, я нашла.

расскажи мне все сначала:

как мечтал ты обо мне,

как я слушала, молчала,

жмурясь наяву во сне,

как потом все это сбылось,

что-то вправду, что-то нет,

как все сбылось и открылось,

и на все пришел ответ,

как сначала лишь вопросы

взгляды прятали с укором,

заплелись вопросы в косу—

а распались вдруг узором,

а казалось, не смогла бы

я сама распутать сети,

оказалось, и не надо,

все устроено на свете!

Наперед ведь и не знаешь —

жизнь на ощупь познается,

только кажется – теряешь,

а потом само найдется!

Не загадывай напрасно,

верь, не бойся, лишь проси.

каждому найдется счастье

на бесхитростном пути…

уж в ночи умолкли звуки

только мышка пол скребет.

Заплелися наши руки,

вечность скрип не разовьет.

Концентрат любви, зачем нужна поэзия

Поэзия в банальном, узком смысле —

игра словесных пазлов в голове,

качанье слов на хлипком коромысле,

капелью импульсы рождая в тишине.

Здесь в каждой капельке содержится признанье

того, что было, и того, что ждешь,

в чужих глазах засветит узнаванье —

раз он нашел, то, значит, ты найдешь!

Чужой души глоток испив, смакуя,

ласкает нёбо концентрат любви —

в стихах он выражается, ликуя,

в стихах пульсация его крови.

Стихи – взаимное проникновение,

и не с чем глубину его сравнить.

как сводит в животе от наслаждения,

так между душами восторга тянет нить.

Но делают ошибки часто люди,

как руки судорожно ощупью впотьмах,

и видимо, так никогда не будет,

чтоб каждому почувствовать в руках

Живое сердце, этот странный орган,

что больше мучает, хоть радость и дарит,

а из каких противоречий соткан,

и самому себе не объяснит.

Крит

Из раздражающих вопросов на таможне,

очередей меж потных (пьяных) лиц,

вопросов – это можно иль не можно

вдруг вырастает южных теней лик

и запах теплый, что ворвался в двери,

смыл за собой неспешный самолетный гул

и сделал так, что сразу я поверил,

во что потом я верить не смогу.

Ведь это Крит – совсем такой, как прежде!

Хоть не бывал там прежде никогда.

Ведь этим южным запахом надежды

проникнешься хоть раз, но навсегда.

И вот немного нетерпения и муки,

чуть-чуть прочемоданной суеты —

и вот уже заботливые руки

снимают тень печали и тоски,

И шелест пальм и ветер придорожный

тебя ведут в огней ночную сень,

где смысл кажется таким глубоким,

но двигаться вдруг почему-то лень

Кто-то спит

Кто-то спит, стихов не пишет,

кто-то водку ночью пьет,

ну а мы друг друга слышим,

дорог нам наш хоровод.

Ленинград-Петербург, кружева

Ленинград-Петербург, кружева,

Белый с черным над всем – синева,

Серый с желтым, как будто и нет,

Не сказал, где на это ответ.

На открытке – три линии, свет,

Черных веток контрастный ответ.

Синий иней на них или нет?

Это тоже ответ или нет?

Или нет, может, вновь или нет?

Надоел тебе этот ответ?

Надоел этот милый ответ,

Петербург – это да или нет?

Лед, чугун, синева, серый свет,

И опять – это да или нет?

Не сойти бы с ума в этот век,

Ты от века такой и навек.

Люблю я вечерне-ночную пору

Люблю я вечерне-ночную пору,

когда уже страсти утихли,

и крики дневные в глухую нору

забились, и съежились вихри.

Лишь тикают часики тихо в ночи,

и тускло от чайника светит,

что собрано за день – за час расточи,

а ночь тишиною ответит.

Ты с ней, с тишиной, говори не спеша,

пока сам себя не услышишь,

ты нежно смотри на нее, чуть дыша,

как будто совсем уж не дышишь.

Я в эти часы ничего не боюсь —

что было, уже отгремело,

а то, куда завтра опять устремлюсь,

в реальность пока не созрело.

За поздним закатом зажжется рассвет,

но то будет завтра, быть может,

обманчивый «да» и спасительный «нет»

еще на немного отложит…

люблю я создавать, неважно что

Люблю я создавать, неважно что,

хотя бы только чувствие уюта,

лишь только не играть бы мне в лото,

где в никуда устроена каюта.

Поэтому я покупаю нить —

неважно, сколько стоит, но цветную,

и молотком по пальцам стоит шить

мою лишь ткань, единственно такую.

Дешевые я вещи покупал,

едва лишь только денежки случались,

и красотой обманчивой позвал,

когда правдивая давно кончалась.

И вот я понял – дело не в цене!

Она не может с красотой сравниться!

Простое, сложное – все наравне,

когда уж дней уходит вереница.

Стою я очередь за мишурой —

едой, посудой, простынями,

и счастлив я, пока покой

пребудет над моими днями.

не каждый это может спеть —

кого-то жизнь скрутила в падлу!

Ведь захотеть, но не иметь —

уметь с улыбкой это надо.

Меня ты чай звала попить

Меня ты чай звала попить,

а я уж думал, что не нужен

тебе мой голос и делить

себя не станешь – не разбужен,

или заснул уже тот зов,

что нес тебя ко мне взаимно

глазами оброненных слов,

красноречиво так и оттого наивно.

а оказалось – нет! И чай

предлогом стал твоим случайным,

попыткой как бы так нечаянной

признаться как бы невзначай.

О радость! Больше и не надо!

Так, значит, ты была моей,

когда я видел лишь преграды

вокруг стыдливости твоей.

Чего тогда я опасался?

Откладывая на потом,

мечты лишь пальчиком касался,

слов не найдя немевшим ртом…

Вот и сейчас, все так же тихо

я уклонился от игры,

кивнул с улыбкой, извинился —

и отложил все до поры…

Мои стихи

Мои стихи, быть может, не совсем стихи,

поэтому и не всегда они родятся,

всего лишь мыслей зарифмованной строки

способность на экране появляться.

Мужской журнал

Извращены, пресыщены мы нашим веком,

всего полно, вот он и не стоит —

извечный стержень, что нас человеком,

мужчиной делает, пока огнем горит.

Почуяв только удовлетворение

желанное, далекое, увы,

одним лишь запахом знакомым наслаждения

он щупает голодные умы.

Ему неведомы приличья изначально,

он хочет видеть только свой предмет,

и опускается и никнет он печально,

не встретив вожделению ответ.

Но научился век технологичный

формировать потребности товар —

вставал досель под голос мелодичный,

теперь не лечит обнаженности кошмар.

Конечно, нынче век мужчин – не спорю,

младенцы знают, где у ней губа,

но тот, кто драме этой жадно вторит,

любви уж не познает никогда.

А ведь она не в бедрах и не в грудях,

она в желанье слиться каждый час,

поманит тело, но и не разбудит

мечты желанной проявления в нас.

Схвати ты женщину голодными руками,

не зная даже имени ее, —

останется лишь холод после с вами

и ощущение такое, ё-моё…

Мы живем

Конечно, мы братья и сестры,

живущие все на одной земле,

но больше, чем братского, в нас животного,

слепо бродящего во мгле.

Каждый об этом, похоже, знает,

хотя и понимает, быть может, не вполне,

эх, далеко еще тянуться до рая!

А хорошо бы попасть туда и тебе, и мне!

Индустрия животное наше оберткой цветной прикрыла —

глянец, унитаз, комфорт во всем,

за улыбкой и помадой не видно рыла,

быть может, и жадного, но и веселого притом.

Любовь братская на жалость порой пробивает,

иногда просто улыбкой дарит,

когда же это случится – никто точно не знает,

хотя многое об этом вокруг говорит…

На часах одиннадцать

На часах одиннадцать,

Пятница страстная,

Крест уже поставлен,

Он уже на нем.

И души смятение

Чутко прерывая,

Птичий гомон щедрый

За солнечным окном.

Отразись, мгновение,

Разрешись, раздумье,

Тяжкие сомнения

В уши не стучат.

Правда светит ясно

Сквозь камни преткновения.

Не найти вам лучшую —

Вот они кричат.

Навстречу солнцу и лыжне

Навстречу солнцу и лыжне,

среди снегов безбрежных,

легко тебе, и даже мне

не вспомнить грусти прежней.

Одни лишь кручи впереди —

их чувствуешь ногами,

на них быстрей вперед лети —

нет страха между нами!

Один азарт, веселый гон —

скорей, еще быстрее!

Трескучий сосен перезвон

морозом кожу греет.

И друг за другом мы гуськом,

дыша одним дыханием,

вдруг ощущаем перелом

в глубоком подсознании.

Его не выскажешь стихом,

лишь окриком гортанным,

клубясь морозным воздухом

и радостью спонтанной.

Не все так просто

Не все так просто, ведь табак

Микробов, детка, убивает,

А коньячок, да и вино

Тугие мысли развевают

Про первое читал я сам,

Второе испытал на деле.

И вот совет теперь я дам,

Не прятаться же в самом деле!

Себе я смолоду все прописал —

Потом когда-нибудь отброшу!

Но как-то вот не перестал

Тащить в себе я эту ношу.

Быть может, от избытка чувств

Второе, первое спасает

А может, сети перегруз

Оно, как фаза ноль, снимает…

Привычка властвовать собой

Уводит бег от чаши этой,

А может, тихая любовь

У печки нашей недогретой.

Невский экспресс

Стучат колеса сердцу в такт,

тревожа свет вагонный,

здесь все неправда, все не так,

за дверью мир бездонный.

Из темноты метет метель

на белые завалы,

а поезд мчит меня к тебе

сквозь времени провалы.

Качаясь, фонари, как встарь,

пронизывают светом

пространства темноты алтарь,

не находя ответа.

Я полусплю-полуживу,

оставил на перроне

я время, пульс и суету —

их нет теперь в вагоне.

Из ниоткуда в никуда

мы мчим по расписанию,

здесь только чай и провода

достойны созерцания.

Здесь нет людей, одни места,

заполненные вяло,

здесь нет любви, одни глаза

опущены устало.

Вообще здесь нету ничего,

все ясно без вопросов,

лишь каждый хочет одного —

выжить среди торосов.

Из темноты опять метет

на снежные завалы,

и я пока лечу к тебе

сквозь времени провалы.

Нужна такая

Нужна такая, чтоб всегда с тобой

глаза в глаза за жизнью гнаться

и пониманья звук немой

помог душе не напрягаться.

О женщинах

О женщинах написано немало,

хотя зачем? Ведь ясно всем давно,

что что бы там такого ни звучало,

на ум мужской приходит лишь одно.

Наверное, можно в этом признаваться

и заплестись в таинственную нить,

хоть и не хочет – ждет она, чтоб сдаться,

кусочек вечности собой еще продлить.

Я вас любил, любовь еще, быть может,

угасла, не угасла – все равно!

ей это не вредит и не поможет—

она уже все поняла давно.

Ей трудно без тебя, с тобой – труднее,

ей без тебя опасно, но легко,

как быть тебе в такой простой затее,

особенно когда ты далеко?

Отдать большой поклон мобильной связи:

Слова соврут, но голос – никогда!

Не управляется душа с собой в экстазе.

Ты не вини ее, хотя бы, лишь, тогда…

Обиды

Купил кусочек мыла я и смылил его весь,

остался лишь обмылочек печальный,

и вот смотрю я на него в молчании —

мне с ним обиды легче перенесть.

Обиды в жизни жизнью станут сами.

Да, знаю, многие лелеют их свой век,

но я живу без них под небесами,

обиженный с кусочком мыла человек.

Одуванчиковый рай

Смыло радостью сомнение,

зелень льется через край —

мая чудное видение,

одуванчиковый рай!

Вот и вновь его встречаем

на поляне средь цветов

здесь свиданье назначает

солнца луч из облаков.

Сколько раз еще придется

встретить майскую зарю?

О, теперь уж точно знаю,

чем дышал всю жизнь свою.

Радость запахом сирени

разлилась по облакам,

как полуденные тени

не развесишь по рукам,

так и жизни не поймаешь

отражение и след,

в мае маяться не станешь,

хочешь этого иль нет.

Май тринадцатого года,

ты как раньше или нет?

Прожужжи мне с небосвода

пчелкой правильный совет.

Разбуди от тени серой,

чтоб заснуть в мечте твоей,

легким сделай дух и тело,

чтобы и в пропасть веселей.

Оставь себе

Из всех грехов оставь себе любовь —

я не о той, что к ближнему печется,

а той, которая зовет все вновь и вновь

и с древних пор страстным грехом зовется.

Ее не обмануть, не растворить,

хоть снадобий придумано немало,

природы голосом умеет говорить

так убедительно, что вновь начнешь сначала,

однажды уж пройдя весь этот путь

невольными упрямыми глазами,

немногие смогли с него свернуть,

хоть и бывает он умытым лишь слезами.

За что же ноша нам такая вот дана?

ужели только тяга к размноженью,

когда гормонами застелены глаза,

толкая от безумства к наслажденью?

И посмотреть – кругом глаза горят,

везде, где только ходят люди,

хотя открыто и не говорят,

но каждый сам в себе о том рассудит,

чего хотел бы он, но не имел,

чего она бы так желала ненасытно,

и почему ты вдруг опять сомлел,

увидев то, о чем мечтал годами скрытно.

Не верю тем, кто этим не болел,

ведь все одной питаемся мы пищей,

и воздухом мы дышим наравне,

и одинаково и видим мы, и слышим.

В любви мы тоже одинаково слабы,

калечит не любовь, а пресыщение.

так как же выбраться из этой ворожбы?

Иль продолжать скрывать свое сомнение?

Не призываю я, конечно, ни к чему,

нельзя пустить катиться под откосы

ни нравственность, ни веру, ни молву,

чем заплетаются противоречья косы.

и где та грань, которая любовь

и грех между собою разделяет?

У каждого своя она и вновь

решительность к сомненьям прибавляет.

Не надо ни пугать и ни травить,

не надо и клонить к свободе нравов,

лишь уваженье человечности привить,

чтоб меньше было нам глотать отравы.

Папа работал, шуметь запрещал

«Папа работал, шуметь запрещал» —

видно, он днем писал, не по ночам.

как это здорово, рифмы кайму

запеленать не себе одному!

Но, скажем честно, сегодня прошел

век поэтический, но не ушел

в душах поэзии сладкий гормон

и теребит, без сомнения, он

в юных сердцах – неумолчный мотив,

в душах испытанных – аперитив,

в нас остальных – незаметный излом,

тот, что готовит веков перелом,

тот, что стучит революцией в грудь,

и ведь уже ничего не вернуть!

Тот, что скучает по чистой реке,

верной-текущей – внутри-вдалеке.

Поэт в России

Поэт в России даже не поэт,

сама Россия больше не Россия,

и никого об этом не спросили,

и не с кого потребовать ответ.

Лишь все легонько руку приложили,

ведь надо было как то выживать —

крестами полотенца вышивать,

когда пасьянсами нам судьбы разложили.

И вот мы выживали, даже жили,

как нам казалося порою иногда,

и проносились мимо поезда,

а мы им шпалы с песней уложили.

Нас больше не обманешь, это факт,

как обмануть, кто ни во что не верит?

Не отдавать себя за просто так,

хоть это трудно – лезть в открыты двери.

А что такое это «просто так»?

Поди-ка, откажися от зарплаты?!

И шпала вновь осталася в руках,

к которым приросла уже лопата.

Разговор

Я хочу тебе сказать —

Тебе со мной не совладать!

Ты хочешь мне сказать —

Тебе с собой не совладать.

Ты будешь искать, искать, искать,

И я даже буду немного ждать,

И если ты выйдешь потом из огня,

То, может, успеешь – найдешь меня.

Остановите музыку

Ранить пташку певчую проще, чем легко,

Даже если пташечка взвилась высоко,

Даже если, кажется, все ей удалось

Трепетное крылышко в бронзе отлилось.

Может, и вульгарная, но такую ждут,

Как к соседке рядышком в гости к ней идут,

Потому не трогайте пташкину судьбу,

За соседку ненависть подарят врагу.

Ведь гостей у пташечки не один мильон,

Если что не нравится – выйди лучше вон,

А про незажившие знает и сама,

Цену всю высокую отдала сполна.

Но души единственной разлила на всех,

Всем испить хватило по глотку успех,

На селе и в городе, за столом и под —

Каждый смог почувствовать жизни этой плод.

Ранить пташку певчую проще, чем легко,

Только нынче пташечка ой как далеко,

И в полете дерзком слезы уж не льет

Женщина. Которая. Из души. Поет.

Рука твоя была холодна

Рука твоя была холодна,

но глаз струился теплый свет,

душа сказала «да» бесплотно,

но тело говорило «нет».

Моя ладонь всегда горяча,

крепка и ласкова рука,

но дрожь ревнивую не спрячешь

и не уймешь ее пока.

И да и нет в одном флаконе

уж стало слишком для меня,

я кисть холодную в ладони

согрею пламенем огня.

Хотя, возможно, поздно стало

мечты желанье воплотить,

но сердца зов не перестанет

воспоминанья приводить.

Мой зов немой сильней пространства,

он время вспять поворотил

и постоянного непостоянства

ревниво жажду укротил.

Словно и не было лета

Словно и не было лета,

Голос за кадром звучит.

Глядя на красные листья,

Радость в душе не молчит.

Радость за снежные хлопья,

Мокрые стылые дни,

Отдохновенье от солнца

Сердцу приносят они.

Осень, волшебная осень,

Дай поглядеть на тебя,

Осенью осень не спросит,

Как же ты жил не любя.

Смотрю в окно

Смотрю в окно, внизу дома.

Ах! Лето на исходе,

снуют прохожие, едва

что-либо понимая вроде.

Им невдомек, что я уж тут

за них продумал этот вечер —

ведь разве можно на лету

почувствовать с мгновеньем встречу!

Созерцатель

Созерцатель Крамского – никому, брат, не нужен —

слишком грязен и рван, нет прошенья в глазах,

и души его голос давно уж простужен,

продубело все тело на холодных ветрах.

Светит луч человечий из засохшего лона,

хоть не видит уже ничего он вокруг,

но живое и нервное тело надело

маску вечности жестом упрятанных рук.

Ничего он хорошего, право, не видит,

да и что он хорошего видеть бы смог?

Он обижен уж всем, чем возможно обидеть,

но живет, ведь себя уж давно превозмог.

Ничего не внушает он мне своим видом,

не хочу я его ни принять, ни обнять,

и зачем он застрял на дороге разбитой

повернув бег зловещего времени вспять?..

Спи, малыш мой сокровенный

Спи, малыш мой сокровенный,

есть у каждого такой,

если нет, бредешь ты, бедный,

обделенною верстой.

Спи, малыш, не отдаляйся,

снова молча прошепчу,

от меня не уклоняйся,

хоть хочу, хоть не хочу.

Я и сам не сразу понял,

все рассчитывал, рядил,

а как понял, только стоном

дождик тихо зарядил.

У любви бессвязны речи,

не в словах ее душа,

лишь руками молча плечи

обвивает не дыша.

Слез струна капелью плачет,

хоть и не о чем тужить,

но не может ведь иначе

сердца слово обнажить.

Не звучит она, немея,

в хоре шумном и чужом,

о своем она, лелея,

губы вяжет шепотком.

Спи, малыш мой сокровенный,

не чужие мы опять,

губ сухих прикосновенье

повернуло время вспять.

Спи, малыш мой сокровенный,

я не сплю, несу свой час

нашей встречи незабвенной,

обволакивавшей нас.

Старые фотки

Вот я сижу на стуле и смотрю

на фотографии себя давно,

и в прошлое я дверь вдруг отворю,

включу свое я личное кино.

Мне не за что стыдиться – я красив

на фото, в жизни, и мои друзья,

красивы все мы, даже донельзя,

мы молодости гимн провозгласив!

Однако мне их жаль – друзей своих,

хоть не было мне лучших никогда,

со временем я не уверен в них,

боюсь, они пропали нынче в никуда.

Мне страшно было б видеть их другими,

ведь я такой же, как и мы тогда,

но знаю я, что встретить их такими

не суждено мне больше никогда.

Поэтому я спрятался на кухне,

сижу, смотрю, показываю их,

воспоминания ведь никогда не стухнут,

хотя бы след простыл от старых, дорогих.

Зачем вы мне, от молодости вести?

я молод и теперь, мне нет потерь,

я лишь приобретаю без вас вместе

а с вами лишь старею я теперь.

Поэтому не встретишь меня с вами,

я век наш весь отжил и заложил,

плыву я новыми реками и морями,

я грусть свою на после отложил.

Сумерки рая

Сумерки рая разлились —

белая ночь коротка,

шум мотоциклов – разбились

звуки и стихли пока.

Мы убежали от звуков.

Мыслей пульсирует кровь,

вечером мы оживаем,

утром прощаемся вновь.

Будем смотреть и не видеть —

да и зачем это днем!

Днем можно все ненавидеть.

чтоб точно ожить нам потом.

Песни на сытый желудок

легче без зависти петь,

из никуда в ниоткуда

радостно как-то лететь.

Редко такое бывает —

я ничего не хочу!

В сумерках солнце купая,

Тихо губами шепчу,

словно без тела сейчас я —

звуки слышны без ушей,

тихо смакую я сласти

новенькой страсти моей.

Там, где нет рая, иначе

вьется виточек судьбы,

а здесь я сначала растрачу

интуитивно, как ты.

Слышу и вижу пространство,

выпуклых теней объем,

кто-то заплакал близ рая,

напоминая о нем.

Съездили за границу

Там много есть уютных уголков,

у нас устанешь в поисках напрасных,

там много есть счастливых стариков,

у нас немного уж осталося несчастных.

О виза! Ты глаза открыла нам,

беспечно жизнь меняющим на годы!

О Родина! Омой хоть этот срам,

ну не такие ж в самом деле мы уроды!

Мы просто дикие, нам просто невдомек,

что без обмана выгодней рядиться,

что истины из букваря простой урок

поможет, может, заново родиться.

Откуда это взялось в нас?

И кто роздал нам карты эти?

Настанет ли спасенья час?

И кто за это все в ответе?

Тигрица с тигром

Тигрица с тигром в клетке цапались,

Он ей рычал, она царапалась.

Такими мама родила,

И таковы у них дела.

Тихий разговор с Окуджавой

К чему слова, мы может, можем сами

уже без них внимать друг другу молча

и песни петь, не шевеля устами,

на встречных тактах сталкиваясь громче.

И их умеем мы уже предвидеть

и, если нужно, – тихо обойти,

чтобы ни в коей мере не обидеть,

чтоб к комплиментам сразу перейти!

Нам это знание далось не даром,

как грузом тяжким в памяти давит

(тем временем сражается с кошмаром

оркестр надежд под управлением любви)

тот голос тихий громкого пророка,

что до сих пор пронзительно летит,

чей каждый отзвук, близкий и далекий,

от ужаса, быть может, оградит.

О чем я смутно думал – он словами

почти пропел, скорее – прошептал,

посеял семя явно между нами,

хотя ростков, конечно же, не ждал.

Ведь все мы люди, просто человеки,

самих себя мечтаем обуздать,

такими и останемся вовеки

стремясь ничто запросто не отдать!

Пока еще в разгаре красно лето,

лови удачу, сколько хватит сил!

А может быть, совсем не нужно это,

тем более никто и не просил.

Ведь нет противоядья этой хвори —

начнем по чести – вот и все дела!

А голос тихий вновь тогда повторит

на душу населения слова.

Шаг в независимость

То, что было сегодня, забудется завтра

в памяти тех, кто не любит тебя,

таких большинство, рядом часто не братья,

и повода нету, себя бесконечно браня,

по жизни дальнейшие строить запреты,

как будто кому-нибудь легче бывает от них,

и что бы ни сделал вчера, ты назавтра оставь лишь приветы

себе самому и немножко отправь для других.

И вдруг обнаружатся новые силы для жизни,

те, что ты мог от себя самого запереть,

и вдруг ты поймешь, что стыдливые мутные призмы

только тебе запрещали открыто и дерзко смотреть.

Ты была на этом бале

Ты была на этом бале,

веселилась и смеялась,

и никто не слышал в зале,

как в груди его вздыхалось.

Без вина бывает грустно,

если рядом ее нету,

если мысленно и устно

нет вопроса – нет ответа.

А вдвойне грустней бывает,

когда здесь и даже рядом,

но никак не задевает

ее душу его взглядом.

А ведь вся ты на ладони

у него – тебя он видит,

женской вечности бездонной

не предаст и не обидит.

Может, нужно быть смелее,

но не может крикнуть смело,

может, нужно быть нежнее,

но дрожит и тает тело.

Вот и кружитесь вы рядом,

но не вместе, а отдельно,

вот и снова только взглядом

шлет сигнал он запредельный.

А берет ее, наверное,

кто руками, а не взглядом,

достигает цели, верно,

будучи случайно рядом.

Вот и ты берешь руками

тех, кого не просит сердце.

так порой бывает с нами —

проще путь в открыты дверцы.

Лучше б он тебя обидел,

резко за руку схвативши,

лучше бы возненавидел,

чем глядеть, не проронивши

Слов, сложнее всех на свете,

но понятных даже детям,

слов, так запросто звучащих,

но всегда не настоящих.

Фея сирени

Никто тебя, повстречав, не прощает

и даже не скажет, зачем

тебя лишь упрямо к себе приручает

настойчиво и насовсем.

Но жадные эти слепые старания

тебе не опасны давно —

душа излечилась от непонимания,

и стало уже все равно…

Шла девочка мимо, всему улыбаясь,

ей волосы ветер ласкал,

и кто-то, случайно в пути повстречаясь,

своей ее милой назвал.

Призывом горят ее детские глазки,

чарующим тайной огнем,

она, словно фея сирени из сказки,

расцветшая ночью, пригрезится днем.

И кажется, будто бы ветку сирени

сорвать – лишь ладонь протянуть,

окажется – схватишь лишь майские тени,

и больше ее не вернуть…

Никто тебя, повстречав, не прощает,

быть может, за то, что ты есть,

себя он в тебе сам себе приручает,

не в силах глотать эту смесь.

Но так не бывает ни в жизни, ни в сказке,

и жизнь ведь нельзя обмануть,

и ждать бесполезно от сказки подсказки —

у сказки свой собственный путь.

А девочка дальше идет, улыбаясь,

как прежде, мечтами полна,

и тайно сирень ее вновь укрывает,

хоть это не знает она…

Хочется

Хочется, чтоб все было отточено – позолочено,

вот и бьешься над этим днями, годами, жизнями,

а оно опять вокруг все рассыпано да разворочено,

хотя и не пугает пока банальными катаклизмами.

Может нужно наконец найти главное

и за него уцепиться, уперевшись?

и тогда только все у тебя – меня пойдет плавно

и можно будет наконец глаза поднять (прежде осмотревшись)

но где оно, главное? ау!

Отточенное – позолоченное,

путаница какая-то наяву,

ссорами к судьбе приколоченная.

Это и есть наша доля!

У кого она другая – значит, не наш,

и такова цена за собственную волю,

я это давно отметил, взял на карандаш.

Просто о простом не получается,

сложно о простом – это к нам,

и приятно, что рифма пока не кончается

со слов чехардой напополам.

Цветной июль

«Где-то, где-то посредине лета» —

я услышал строчку песенки простой,

может, даже рядом, на полянке этой,

что под шубой белою пряталась зимой.

А теперь пахучая, мотыльком стрекочет,

пестрым разноцветием ветерком поет,

посреди июля нежно мне лопочет,

посредине лета меня узнает.

А кругом не спится – все уже на даче,

а кругом неймется – запах шашлыков.

люди отдыхают забыв про удачу —

хмельное веселие щупает легко.

Девушки танцуют, а в глазах надежда

словно бы уж сбылась – ведь кругом июль!

нет в глазах усталости, пьяно-безмятежно,

и сданы экзамены, помножены на нуль!

Нет другого месяца, чтоб ни о чем не думать,

лишь июль-проказник тужить не велит,

норовит нечаянно свой обман подсунуть —

ведь обман в июле правдою горит!

Днем июль лениво ожидает ночи

в городе асфальтом плавятся мозги,

ночью соловьиной любовь не короче,

за весь год срывая пелену тоски.

Время нет в июле – все родные братья,

ночью повстречаясь в кутерьме огней,

молодость прекрасная в легком белом платье

каждому подарена, не считая дней.

Цена высока у высокой души

Цена высока у высокой души,

И жизнь за честь, Пушкин,

Отдай – не греши,

И сердце за правду

Отдай на костре,

И меньшим не смей

Откупиться вполне.

Как это понятно,

Нелепо вдвойне,

Лепечет невнятно,

Живет на войне,

Нет жизни на ней,

Но лишь стоит понять,

Надменней себя

Не принять, не унять.

Цена высока —

Сам себя оценил.

Не поняли —

В пропасть низринул, сразил,

Конечно, не жизнью,

Хотя бы судьбой,

Но чтоб поквитаться с самим и с собой.

Цена высока у высокой души,

Полюбит – отдаст за простые гроши,

Поверит – решится на все за любовь,

История эта всегда словно вновь

Присутствует в наших простых отношеньях

И в наших наивных и грубых движеньях.

Ее прочитать ты сумей, может быть,

Чужими слезами себя не отмыть.

Что можем мы вместе добиться

Что можем мы вместе добиться?

Казалось, века простоит,

А вышло все как-то иначе,

История нам говорит.

Бурлацкой ватагой крикливой,

Народом, общиной, селом

Неслися пред всем горделиво,

Сомненья кладя на потом.

С годами ведь все понимают,

Что стремя и вожжи важны,

Но только кнуту и внимают —

Без боли не учимся мы.

Ах, годы, ушедшие годы,

Где села, общины, народ?

Из листьев сухих хороводы,

Где прежде ветвился наш род.

Вселился в нас ужас сомнений,

От слова до слова все ложь,

Не верить – девиз поколений,

Не помнить – и так проживешь.

Не помнишь – и меньше боишься,

Не веришь – и меньше напряг,

Повторно на свет не родишься:

Ведь выжить совсем не пустяк!

Так что же днесь нынче осталось?

Мы будем жевать и глотать,

Копить суету и усталость

И тихо на звезды мечтать.

Увидим мы дальние дали

А может, и ближнюю близь.

Как сладко, что очи нам дали,

Как трепетно – крыльями ввысь!

Чужое мнение

Чужое мнение важно только хорошее,

Плохое, колкое изменится всегда —

Так учит нас история далекая,

И так бывает с нами иногда.

Лик улицы

Взгляды немые, шаги по асфальту,

встречных лучей острота

из-под ресниц и бровей чуть овальных,

легкой походки под стук каблука.

Движутся фишки навстречу и мимо,

нервно куря, теребя телефон,

глядя вперед, но немножко ревниво

вдруг разбавляя безличия фон.

Что-то кому – то от каждого надо,

улиц заполненных вечный мотив,

зов этот, может, уже и разгадан,

хоть и не спросишь у них у самих.

Движутся фишки, собой не довольны,

отклик малейший ноздрями ловя,

глаз отвлекаясь порою невольно,

жестом нечаянным как бы маня.

Девушка, мальчик, мужик, первоклассник —

каждый проходит свой путь,

каждый игры этой легкой участник,

и не свернуть с нее, не обмануть.

Сколько же мыслей проносится мимо!

можно их все отгадать?

нет, он ведь только игриво-красиво

хочет лишь взять, не отдать!

Может, родная, пойдем прогуляться?

Будем вдвоем мы шагать,

только лишь вместе мы сможем подняться

и над асфальтом летать.

Только с тобою красив я и весел,

взгляды довольно ловлю,

чувствуя музыку радостных песен,

всех я прощаю и даже люблю.

Только зачем-то один я средь фишек

свой пролагаю маршрут,

шаг мой настойчивый снова не слышен,

след мой скорей всего скоро сотрут.

Взглядом немым, по асфальту шагая,

луч посылаю я вновь в никуда.

Сколько уж лет я вот так вот блуждаю,

видимо, так и шагать мне всегда

в поисках теней косых, чуть овальных,

взглядов, рождающих новый вопрос,

глаз, под ресницами немо печальных,

чье выражение ветер унес.

Эх, трудно в жизни деньги заработать

Эх, трудно в жизни деньги заработать!

Известно молодым сие меню.

Но старым тошны эти вот заботы,

отдав покой за каждый миг по дню.

морали нет, однако, в этой басне —

я золотую середину очень жду,

на ней, наверно, как то безопасней,

и может, понимание там найду.

казалось бы, вот мелочь – понимание!

А вот и нет, вот в нем-то весь вопрос!

луча любимых глаз внимание

от пальцев и до кончиков волос.

* * *

Ю. К. Толстому

Словом простым и глубоким

Он одарил нас сполна,

Ниву засеял он щедро,

И колосится она…

И каким был – тем остался,

Весел, задорен и юн!

В поисках правды скитался,

Слыша эпохи канун.

Что ему песни и слава?

Что ему сладостный хор?

Сердцем он видит – что право,

Сердцем ведет разговор.

Я думаю

Я думаю, это совсем не напрасно —

для тех, кто сжигает страстями свой век,

иначе зачем мы впадаем так часто

во все, что не в силах нести человек.

Конечно же, я не об этом высоком,

которое требует жертвы другим,

всего лишь скажу я о том недалеком,

в чем можем признаться себе лишь самим.

Зачем же иначе нам груз этот создан

разбитых надежд из запретной мечты?

зачем же иначе так щедро нам роздан

желаний тяжелый комок темноты?

И вот, заблуждаясь, мы учимся тяжко

его маскировкой запрятать в себя,

и зреет с годами сомнений натяжка —

чем глубже, тем лучше, не выдать себя.

А в сущности прятаться нету резона,

хотя и жестоко себя оголить,

и слабое сердце все снова и снова

все шепчет, как лучше опять затаить.

Живем мы не так, как хотелось казаться,

лишь делаем то, что велит нам судьба,

плохие хороших боятся касаться,

но кто назовет здесь хорошим себя?

По радио вновь обличили виновных,

анафеме предали шлюх и воров,

но разве не все мы, ослепшие словно,

уже отреклись от вчерашних основ?

Нужда нас толкает на эти измены,

зависит от многого наш человек —

хоть как то судьбы пережить перемены,

пытаясь направить свой суетный бег.

И те, кому вдруг кому повезло чуть поболе,

не вправе других осуждать свысока,

не властен никто в своей собственной доле,

ничья не способна на это рука.

Однако давно уже все позабыто

для тех, кто живет лишь сегодняшним днем.

Опять у старухи разбито корыто,

и некому вспомнить об этом потом.

И все таки, все это ведь не напрасно —

все то, что с рождения в нас внедрено.

Не можем мы быть изначально несчастны,

не может закрыто быть это окно!

Я ее себе придумал

Я ее себе придумал, как и каждую из них,

думал, думал, не раздумал создавать себе цариц,

попадаться очень сладко в эти сети, молвит стих,

но и выбраться непросто среди нитей золотых.

Да зачем и выбираться, просто не… заплетаться

вот и будешь золотой, парень хитрый, непростой.

А они вот это любят, ни за что вдруг приголубят —

только ласковее стой, если взяли на постой.

Я опять ее придумал, а она – меня себе,

вот и плаваем мы вместе в этой вечности воде,

я тихонько отплываю, чтоб почувствовать контраст,

а она меня уж ищет, не предаст и не отдаст.

– Эй, ведь я тебя придумал, а потом и позабыл!

– Стой, тебя я полюбила, нету больше сердца сил!

Думал, думал, что придумал, оказалось – не ее,

думал, думал, что раздумал, да теперь не отдает,

и зачем на этом месте оглянуться не успел

и с разбегу снова в сети, как мальчишка, залетел…

Может, только это нужно, только это и важно,

только вовремя не видишь этот кадр в слепом кино.

И теперь себе придумать должен только я ее,

а она стоит живая, непридуманная, е!

Проиграл и не почуял, где содержится подвох,

впрочем, только так и можно сделать жизни полный вдох!

И с разбегу об телегу снова мчимся, кто быстрей!

ничего не изменилось в хороводе этих дней,

ничего не изменилось, ничего не пронеслось,

ты попей из этой лужи, мне ведь вправду удалось!

* * *

Я столько водки выпил с мужиками,

что больше мне неинтересно пить,

и лучше милую я обхвачу руками,

тем более мне с ней, не с ними, дальше жить.

Я столько анекдотов съел без соли,

что даже пищу не могу солить,

глумливым ржанием над чьей-то болью

я больше не хочу себя винить.

Немало в танцах я истанцевался,

немало рок-н-роллов закатил,

душою я и телом извивался

(и даже до сих пор не прекратил).

Немало также я любил подвохи,

конечно, не себе, а для других,

чужие горькие потом я слышал вздохи

а сердце мне шептало: помоги!

Немало, без конца, без края даже,

без разума порой и без любви

такая вот мне смолоду зараза

мозги давила чуть не до крови.

Но как-то я при этом умудрился

дыхание искусства ощутить,

на храм науки чудно я воззрился,

шутя, я научился не шутить.

Я создал дом себе копилкой неусыпной,

трудов немало я в себя вложил,

и двигался я жаждой ненасытной,

и к новому движеньями я жил.

Все испытать стремлюсь и до сих пор я,

созрел лишь осторожности совет:

не зная брода не бросайся в море,

еще – заранее продумывай ответ,

а также времени цени валюту —

не сконвертировать ее потом,

и совести путем уж слишком гнутым

себя не заморачивай кнутом.

Короче, стал я реалистом-моралистом,

других прощая так же, как себя,

и лишь любви заядлым шовинистом

все больше становлюсь, похоже, я.

Мне всех важнее нежный лепет детский,

я умиляюсь милой тихим сном,

беспомощности этой вид прелестный —

как солнца лучик над моим окном…

Но гонит мир мужской меня по кругу,

и не последний на арене я боец,

но стал теперь я посылать недругу,

глазами знак, что бой наш – не конец.

Я существую днем

Я существую днем, а ночью я живу,

когда уляжется канва воспоминаний,

когда я тихо и уверенно смогу

всю подытожить сущностность желаний.

Стихи вообще не терпят суеты,

они – ответ, когда никто не спросит,

глубокой тайны мысли красоты

до вдумчивой души они доносят.

И если ты не спишь – пиши!

Неважно суеты пустое мнение,

сомнений собственных ты тягот разреши,

у ночи нет фальшивых откровений.

Никто тебе не скажет – ты куда?

Ты снова сам с собою распрощался?

Лишь нитей связи в вечность провода

ответят, если к ним ты обращался.

Content

Евгений Дробышев
Сумерки рая (сборник)

Впечатление от прогулки по городу (4-я линия ВО)

Астрономия встречи

Без вас я долго не могу

Был рожден крестьянкою простою

В лесу

В парикмахерском зеркале

Власть женщины

Вопреки

Все люди делятся на касты

Гимн обиженных

Главный женский орган

Дать достучаться до себя не просто

Две собачки

Другу

Если спросит меня ангел

Если

Есть в этом слове

Желанное и очень простое

Женщина ни в чем не виновата

За окном на фоне белом

Забудьте о нервах, забудьте о стрессе

Зачем ввели допинг-контроль?

Зачем нас тянет в этот Питер

Зачем ты, Яндекс

И я стою в толпе людей

История одной неистовой жизни

Ищут

Как давно уже я заявлял

Как хорошо

Малая Павловская

Когда ждешь ты один на один

Кошка и мышка

Когда царит плохое настроение

Колыбельная

Концентрат любви, зачем нужна поэзия

Крит

Кто-то спит

Ленинград-Петербург, кружева

Люблю я вечерне-ночную пору

люблю я создавать, неважно что

Меня ты чай звала попить

Мои стихи

Мужской журнал

Мы живем

На часах одиннадцать

Навстречу солнцу и лыжне

Не все так просто

Невский экспресс

Нужна такая

О женщинах

Обиды

Одуванчиковый рай

Оставь себе

Папа работал, шуметь запрещал

Поэт в России

Разговор

Остановите музыку

Рука твоя была холодна

Словно и не было лета

Смотрю в окно

Созерцатель

Спи, малыш мой сокровенный

Старые фотки

Сумерки рая

Съездили за границу

Тигрица с тигром

Тихий разговор с Окуджавой

Шаг в независимость

Ты была на этом бале

Фея сирени

Хочется

Цветной июль

Цена высока у высокой души

Что можем мы вместе добиться

Чужое мнение

Лик улицы

Эх, трудно в жизни деньги заработать

Я думаю

Я ее себе придумал

Я существую днем