Виктор Дьяков

Поле битвы (сборник)

Поле битвы

1

– Вызывали, Николай Иванович!? – в кабинет главы Управы одного из московских муниципальных районов вошел среднего роста, кряжистый, с зачатками тучности человек лет пятидесяти пяти.

– Да, заходи Игорь Константинович, садись, – глава района, пятидесятилетний, худощавый, лысоватый, указал на стул для посетителей.

Игорь Константинович Рожков, совсем недавно назначенный одним из заместителей главы Управы, бывший военный, полковник в отставке… После увольнения из армии он некоторое время перебивался на малозначительных должностях в префектуре округа и вот, наконец, его назначили на серьезную должность, хоть и в нижестоящую инстанцию, но на настоящее «живое» дело. Но надежды отставного полковника пока что не оправдывались, ибо он уже третий месяц ходил по коридорам районной Управы, а его будто и не замечали местные старожилы. Да, и сам Николай Иванович приглядывался, но пока что даже примерно не очертил круг обязанностей одного из своих многочисленных замов. И вот, судя по всему, шеф, наконец, решил-таки поручить ему что-то. Так, во всяком случае, думал Игорь Константинович.

– Ну что, обжился немного у нас? – шеф ко всем своим подчиненным обращался на «ты», но при этом взаимного панибратства не терпел.

Рожков к этому был готов, и хоть не без усилия принял такую манеру общения, когда ему эдак небрежно «тыкали», а он в ответ вынужден уважительно говорить «вы».

– Да вроде, привыкаю, – бодро ответил на вопрос Рожков.

– Я тебя вот зачем пригласил, – длинное лицо шефа из покровительственно-вальяжного сразу сделалось озабоченным, едва он, пожав руку Рожкова, вновь опустился в свое кресло. – Тут у нас возникла, в некотором роде, нештатная ситуация, в связи с тем, что мне необходимо срочно убыть в загранкомандировку. За меня останется Симонов, а тут как специально накопилась прорва первоочередных дел, и ему одному никак не разгрести, вот потому я заранее и озадачиваю всех замов. Потому, Игорь Константинович, решил я и тебя задействовать, поручить одно довольно щекотливое дело. Видишь ли, нам постоянно приходит много писем со всевозможными жалобами, и среди них немало анонимных. Как сам понимаешь, на анонимки мы не отвечаем, но их читаем. Среди них попадаются такие, что заслуживают самого пристального внимания. Я тут просматривал бегло те, что поступили ко мне из секретариата, и некоторые из них отложил для более детального рассмотрения. А вот три из них… ну как мне кажется, учитывая твой жизненный опыт, ты же бывший военный и бывший спортсмен и даже литературой баловался. Так вот я думаю, с этими тремя изо всего нашего персонала, сподручнее будет тебе разобраться и сделать выводы, что там правда, а что наговоры. Сейчас я тебя в курс введу.

Николай Иванович наклонился к одной из тумб своего большого письменного стола, выдвинул ящик и достал папку, в которой, по всей видимости, и лежали анонимные послания.

– Первая, это жалоба на высокопоставленную сотрудницу нашей управы, небезызвестную Золотницкую Нину Николаевну, моего зама по потребительскому рынку, – шеф не смог сдержать прежнего выражения непристрастного равнодушия на своем лице, при упоминании этого имени. Явно против воли кратковременная гримаса неприязни, выдало его истинное отношение. – Конечно с ней, как со своим непосредственной подчиненной должен бы я сам разбираться. Но мне очень бы хотелось, чтобы по такому непростому делу сначала поговорил бы ты, человек у нас новый, и потому беспристрастный. К тому же ты бывший офицер, полковник, а она жена полковника. Не стану скрывать у нас натянутые отношения, и лучше мне с ней пока не говорить по этому поводу, она все воспримет как необъективность, продиктованную личной неприязнью. Почитай это письмо, поговори с ней, и как она тебе покажется. Ну, а выводы потом мне доложишь. Вот держи письмо, тут про нее такое, что даже я, с трудом переваривающий эту Нину, не могу поверить. Бабенка она конечно склизкая, но чтобы взятки брать прямо в кабинете… В общем, разрешаю действовать от моего имени, вызови ее, поговори, разберись. Держи, – шеф достал из папки и передал лист бумаги и прикрепленный к нему скрепкой конверт… – Вторая анонимка на некого азербайджанца Курбанова. Тут пишет не то старуха, не то целая группа пенсионеров из того дома, где этот Курбанов организовал вроде бы спортивную секцию по тяжелой атлетике, да видимо, занимается там не только спортом. Ты же, я слышал, в молодости штангу таскал, верно?… Ну, так и здесь тебе карты в руки. Вызови к себе этого добровольного тренера и выясни, что он из себя представляет, действительно тренер, или все это для отвода глаз, а на самом деле он там типа притона для своих земляков устроил, как в этом письме говорится. Но я тебя попрошу, в разговоре с ним не высказать даже негативного намека на его национальную принадлежность. А то, знаешь, у нас сейчас кого угодно можно оскорбить без всяких последствий, немцев, американцев, русских запросто, а вот кавказцев нельзя, обидчивые очень. Что я тебе объясняю, сам не маленький, понимать должен, – шеф вздохнул и взялся за третье письмо. Чувствовалось, что самое «щекотливое» дело он оставил напоследок, о том говорило и то, как он болезненно поморщился, и то с какой неестественной осторожностью держал письмо в руках: «… берет как ежа, как бритву обоюдоострую». – Это Константиныч дело самое деликатное, и опять по твоей части. Помнишь, на последнем банкете в честь ветеранов, перед девятым мая, ты хвастал, что серьезно увлекался литературой, писал стихи и даже печатался?

– Так точно, было дело, – привычно, по военному отреагировал Рожков. – Мои вирши, действительно печатали в нашей окружной газете и даже пару раз в журнале «Советский воин».

– Ну вот, тебе сподручнее будет разобраться и с этой анонимкой. В ней жалуются на одного секретаря Союза писателей. Несколько лет назад он от этого Союза получил квартиру в нашем районе и организовал при одной из библиотек литературную студию. В письме его обвиняют в рвачестве и карьеризме, ну и мимоходом, что он и поэт плохой, и прозаик никудышный. Суть в том, что он использовал эту студию как вроде бы мероприятие «оптичил», доложился в Союзе писателей, и его за это на штатную должность поставили, секретарем, после чего он эту студию сразу бросил. Тут так и пишут: поматросил и бросил. Почему я хочу, чтобы ты и эту анонимку рассмотрел? Этот писатель не последний человек в Союзе писателей и нам лучше бы быть в курсе, нежели в неведении, мало ли что. В общем, Константиныч, отнесись к этому поручению серьезно, все три анонимки очень непростые и безо внимания их никак нельзя оставлять, это не какие-то там бытовые дрязги между соседями по коммуналке. Первая касается нашего далеко не рядового сотрудника, со всеми вытекающими, вторая затрагивает межнациональные отношения, третья связана с достаточно высокопоставленным функционером Союза писателей. Эти анонимки никак нельзя положить в стол. Не дай Бог, пожалуются выше нас и бабахнет там наверху, тогда уж нам точно не поздоровиться, за то, что не отреагировали на «сигнал» снизу. Тогда уж не станут разбираться, что «сигнал» был анонимным. Лучше загодя выяснить, что там наговор, а что имеет основания…

Уже в тиши своего маленького кабинетика Рожков внимательно прочитал все три довольно пространных анонимных письма. Он понял, что шеф поручил ему весьма рискованное дело, которым, видимо, не захотели заниматься, ни он сам, ни другие заместители. Ну, а он, как человек «свежий», ни с одной из неофициальных «управных группировок» не связанный… Если сделает что-то не так, на него и «собак повесить» можно и избавиться без лишней нервотрепки. Действительно, разбираться с Золотницкой, которая уже шесть лет «сидит» на потребительском рынке, это чревато нажить себе очень опасного и влиятельного врага внутри самой администрации. Сделать негативные выводы из беседы с тем же Курбановым, значит рисковать вызвать недоброжелательную реакцию со стороны дружной азербайджанской диаспоры, болезненно воспринимающей «притеснения» своих земляков. Ну, уж и совсем не хотелось ввязываться в конфликт с одним из функционеров руководства Союза писателей. Потом так распишут в подконтрольных Союзу СМИ. Потому Игорь Константинович к беседам готовился серьезно: от имени шефа взял в отделе кадров трудовую книжку Золотницкой и проследил ее весьма извилистый «трудовой путь». Про тренера-азербайджанца узнать фактически не удалось ничего. Но Рожков, сам в прошлом штангист-перворазрядник, не раз участвовавший в соревнованиях по тяжелой атлетике, очень удивился тому факту, что тренером по тяжелой атлетике в Москве стал азербайджанец. Азербайджанцы вообще изо всех кавказских народов слыли едва ли не наименее спортивными. Если грузины, армяне, осетины, дагестанцы, чеченцы и прочие кавказские нации еще с советских времен выдвигали немало выдающихся мастеров именно в силовых видах спорта, то азербайджанцы особо не блистали. И если бы тренером по штанге стал любой другой кавказец, кроме азербайджанца, в том не было бы ничего удивительного, таковых в Москве имелось немало, особенно по борьбе, но только не азербайджанец. Тут Игорь Константинович сразу почувствовал что-то не так.

Для разбора анонимки на поэта и прозаика Москаленко Николая Петровича, Рожков прежде всего сходил в ту самую библиотеку, где тот пять лет назад организовал литературную студию, фигурировавшую в письме. Летом студия не функционировала, но в коридоре висел красочный стенд с фотографиями, отражавшими работу и достижения районных писателей. На месте случилась заведующая библиотекой. Она охарактеризовала Москаленко в самых восторженных тонах и эпитетах, что косвенно подтверждало одно из пунктов обвинения обнародованных в анонимке: Москаленко за помощь в организации студии именно на базе данной библиотеки, используя свои связи и служебное положение «пропихнул» в Литинститут ее дочь. Этого Рожков, конечно вслух не высказал, а всего лишь попросил дать ему произведения этого «выдающегося современного писателя». В библиотеки они оказались представлены достаточно широко, и стихи, и проза. Он взял с собой несколько книг и дома на досуге прочитал…

2

Начинать Рожков решил в «порядке поступления» писем, то есть с Золотницкой. К тому же ее было проще всего вызвать, ведь они работали рядом, в одном здании. Игорь Константинович зашел в кабинет главного куратора районной потребительской торговли и, как можно приветливее улыбаясь, проговорил:

– Нина Николаевна, когда у вас выпадут свободные полчаса-час, зайдите пожалуйста ко мне. Нам надо обсудить некоторые вопросы…

Золотницкая появилась в кабинете Рожкова довольно быстро, не прошло и часа. Рожкову было известно, ей сорок девять лет, что у нее муж полковник в отставке и двое взрослых детей. Несмотря на возраст, внешне она, что называется, смотрелась: рослая, представительная, с тем типом дородности, которая не портит женщину в возрасте. Ко всему она великолепно одевалась. Вот и сейчас на ней оказался дорогой, прекрасно пошитый бордовый костюм, подчеркивающий достоинства ее фигуры, и, скорее всего, сглаживающий недостатки. Со вкусом были подобраны и украшения: большие серьги с изумрудами, такие же изумруды зеленели и в кулоне на золотой цепочке, и на массивном перстне. Лицо, шея… конечно, в какой-то степени кожа выдавала возраст, но чувствовалось, что их обладательница часто прибегает к услугам косметологов, тщательно следит за состоянием того, что не прикрыто одеждой. Так руки у нее тоже выглядели не по годам: холеные, с прекрасно наманикюренными ногтями. Весь комплекс этих мер не мог не дать результата: Нина Николаевна даже при ближайшем рассмотрении казалась на пять-шесть лет моложе, чем ей было на самом деле, ну а на расстоянии она смотрелась еще лучше.

– О, вы уже? – искренне удивился Рожков.

– Думаю, не стоит тянуть с этим вашим делом, – с проникновенной улыбкой проговорила Золотницкая, усаживаясь в кресло напротив хозяина кабинета. – Я ведь в курсе, зачем вы меня пригласили. Только не спрашивайте откуда у меня информация, я все равно не скажу, – улыбка Золотницкой имела хитровато-кокетливой «оттенок». – На меня пришла очередная кляуза, и шеф поручил вам в ней копаться. Не так ли? – теперь она смотрела уже с такой обезоруживающей уверенностью, что Рожков не сразу нашелся, что сказать.

– Да, вы правы Нина Николаевна, – несколько отведя глаза, словно не выдержав ее взгляда, признался Рожков. – Вас верно информировали, на вас действительно пришла анонимка и Николай Иванович поручил мне…

– О, Господи, и не надоело ему!? Сколько раз уже на меня писали и всякий раз без подписи и обратного адреса. Неужто трудно уяснить, что все это бездоказательный поклеп. Нет, ему все хочется что-то раскопать, – уже зло заговорила Золотницкая, и ее лицо как-то сразу потускнело и состарилось. – Ну и что там на этот раз, на сколько миллионов я получила взяток, и на сколько меня советуют посадить?

– Нина Николаевна, поймите меня правильно, я всего лишь выполняю распоряжение Николая Ивановича и не имею целью уличить вас в чем-то. Понимаете, мы должны совместно с вами выработать общую линию поведения, если, не дай Бог, этот анонимщик, или анонимщики обратятся официально, например, в суд, или напишут в газету, или в более высшую инстанцию. Ведь в письме обнародуются некоторые факты, которые могут заинтересовать тех же борзых журналистов из «желтых» изданий. Надеюсь, вы не откажитесь их пояснить. Поймите, я не враг вам, и не хочу им быть.

Последние слова Рожкова имели целью вызвать Золотницкую на большую откровенность, но чтобы и с ней не поссориться и хоть как-то выполнить поручение шефа, который, судя по всему, вознамерился «достать» несимпатичную ему Золотницкую его руками.

– Ну, хорошо, давайте ближе к делу, а то ведь у меня и своих хватает, – подхватила мирный тон Рожкова Нина Николаевна. – Вы правы, будет лучше, если мы все обсудим и забудем. Шеф ведь по-хорошему со мной так ни разу и не поговорил, только эти свои непонятные намеки делал. Знаете, я даже рада, что он это дело вам поручил. Вы ведь человек в нашем серпентарии новый, и ни к какой шайке не принадлежащий. Так что, спрашивайте Игорь Константинович, я готов ответить на все интересующие вас вопросы, – Золотницкая говорила доверительно и смотрела дружелюбно.

Насколько она искренна Рожков, несмотря на весь свой жизненный опыт определить не мог, ибо собеседница оказалась чересчур «тертым калачом».

– В этом письме вам в вину прежде всего вменяют то, что вы небескорыстно содействуете открытию магазинов, всевозможных палаток и прочих торговых точек, даете разрешение торговать на продовольственных рынках… Ну, в общем содействуете в основном кавказским торговцам, как одиночкам, так и целым семейным кланам. Как вы это прокомментируете. Впрочем, если вы не хотите отвечать, я не настаиваю, – Рожков смотрел выжидательно.

– Ну что вы. Если я вот так сразу откажусь отвечать, вы же будете иметь все основания поверить тому, что там написано. А я не хочу, чтобы у вас сложилось такое мнение, – на этот раз невесело усмехнулась Нина Николаевна. Чуть подумав, она спросила. – А значит конкретно, сколько и у кого я взяла взяток, и что за них позволила открыть… про это ничего не пишется?

– Примеров с конкретными фамилиями нет, но приведены, если так можно выразиться, общие тенденции. Указано, что на территории расположенного рядом с Управой Пассажа, чуть не все торговые места вами отданы армянам, на торговом рынке возле станции метро восемьдесят процентов тех же мест отданы азербайджанцам, почти все мелкие и средние продовольственные, промтоварные и хозяйственные магазины тоже принадлежат либо азербайджанцам, либо армянам. Так же пишется, что вы препятствуете торговле на том же рынке русским, москвичам-пенсионерам, желающим торговать продуктами, собранными со своих дачных участков, жителям Подмосковья и ближайших сопредельных областей, привозящих свою сельхозпродукцию. Нина Николаевна, что вы на все это скажете? – Рожков приложил определенное усилие, чтобы его голос звучал как можно более нейтрально, хотя его так и подмывало перейти на «прокурорский» тон.

– Игорь Константинович, вы курите? – совершенно неожиданно прозвучал вопрос Золотницкой.

– Да… А что? – несколько «сбился с ритма» Рожков.

– Дайте пожалуйста закурить, – как-то жалобно-просяще прозвучала просьба не в унисон ко внешности этой властной и успешной женщины.

Рожков достал пачку сигарет, протянул собеседнице и тут же предупредительно щелкнул зажигалкой.

– Спасибо, – поблагодарила Золотницкая прикурив. – Я вообще-то курю крайне редко, когда волнуюсь сильно, чтобы успокоиться, – несмотря на признание на ее лице не просматривалось никаких следов особого волнения, скорее сосредоточенность и интенсивная работа мысли. Несколько раз затянувшись и выпустив дым она, наконец, заговорила. – Знаете, а я частично признаю то, что там написано. Глупо отрицать то, что есть на самом деле. Действительно в Пассаже торгуют в основном армяне, а на рынке азербайджанцы, и магазины в основном им принадлежат. Но так не только у нас в районе, так по всей Москве. Вы же не будете отрицать этого, что наш район чем-то выделяется? – Золотницкая вновь затянулась. – А это значит, что надо привлекать не одну меня, а всех чиновников, занимающихся потребительской торговлей, вплоть до тех, кто сидит в мэрии.

– Нина Николаевна, давайте не будем говорить о других, тем более вышестоящих, давайте не выходить за рамки нашего района, – сделал предостерегающий жест рукой Рожков.

– Ну что ж, давайте, – согласилась Золотницкая и, затянувшись напоследок, затушила сигарету в пододвинутой Рожковым пепельнице. – Если уж говорить про меня да, каюсь, я умею работать, находить общий язык с кавказцами и работаю с ними очень давно. Еще в советское время мы с мужем служили в Красноярском крае. Он был начальником тыла воинской части, а я работала у него делопроизводителем. Вообще-то я Плехановский заканчивала, но в той дыре, где служил муж, мне работы по специальности найти было невозможно, вот и пришлось устраиваться делопроизводителем, фактически машинисткой в воинскую часть. Ну, вы же сами бывший офицер, знаете и понимаете, о чем я говорю, – доверительно понизила голос Золотницкая.

– Да-да, конечно, – поспешил согласиться Рожков.

– Так вот, мы там, с помощью кавказцев организовали почти круглогодичное снабжение нашего полка свежими овощами, фруктами и вообще зеленью. Представляете, восьмидесятые годы, там в Сибири кругом просто нечего жрать, помидоры и огурцы – самые дефицитные продукты, их из-под прилавка втридорога продают, а у нас в полку на столах у солдат каждый день салат из помидоров и огурцов.

– Но это, как я понимаю, делалось не за спасибо, и не совсем законными способами? – осторожно осведомился Рожков.

– Конечно, если бы мы снабжали полк по закону, то кроме концентратного питания наши солдаты ничего бы не видели, гробили бы желудки и все прочие органы пищеварения. В соседних частях, кстати, так и было. А что касается незаконных способов… Да, мы расплачивались за всё это тем что по дешевке продавали тем кавказцам лес. Втихаря, конечно, без документов. Наша часть была подшефной тамошнего леспромхоза. Он нам в качестве шефской помощи постоянно привозил лес и довольно много и тоже безо всяких документов. У них было много левого леса. Вот мы с мужем и приспособили эту социалистическую бесхозяйственность на благое дело, меняли этот лес на богатые витаминами продукты. Четыре года мы там служили, и три последних часть была образцовой по тыловому обеспечению, после чего мужа перевели с повышением в Москву.

– Повезло … из Сибири в Москву, да еще с повышением. Вы сама, видимо, москвичка, раз Плехановский кончали?

Игорь Константинович еще хотел сказать, что ему так со службой не повезло, хоть он сам и коренной москвич, но за исключением учебы в академии все остальное время служил по дырам, и никто ему не предлагал служить на родине, ни когда полк вывел в отличные, ни когда в Афгане получил орден «Боевого Красного Знамени» – увы, у него не имелось «лапы» в Арбатском военном округе. Он хотел это сказать, но не сказал, что-то в поведении собеседницы удержало его …

Золотницкая после слов Рожкова о везении почему-то болезненно поморщилась и заговорила с неким усилием, словно преодолевая невидимую преграду:

– Я не москвичка… и мой муж тоже. Мы оба из Белоруссии, из небольшого городка. А в Плехановку я поступила потому, что в школе хорошо училась. Знала бы, как тут мне достанется, лучше бы там у себя где-нибудь училась. Ну, как же, Москва, престижный ВУЗ. А здесь в этой общаге пять лет как проклятая… как выдержала, сама не знаю, – Нина Николаевна резко повернула голову и с такой ненавистью посмотрела на город за окном, что у Рожкова совсем пропало желание озвучивать то, о чем он только что подумал.

Золотницкая, видимо, поняла, что слишком дала волю чувствам и тут же взяла себя в руки:

– Так вот, к чему это я?… К тому, что многие плохо относятся к кавказцам, а я вот с ними всегда работала продуктивно. Отчего в их адрес высказывается так много негатива? Потому что их здесь никто не хочет понять. А в них, как и во всех, имеются как положительные, так и отрицательные черты, причем отрицательные присущие только им. Когда с ними общаешься, надо делать так, чтобы получить выгоду от их положительных качеств и стараться не контачить с ними там, где у них много отрицательного. Если поддерживать с ними чисто деловые отношения на уровне ты – мне, я – тебе, при этом ни в коем случае не быть с ними высокомерным, но и близко с ними не сходится, можно очень много выгадать. Понимаете меня? Главное, с ними надо держать постоянную дистанцию, ни в коем случае не набиваться в друзья, и корректно отвергать их дружбу. Упаси Бог с ними породниться, или что-то в этом роде, брать у них в долг – ни в коем случае. На шею сядут, или еще хуже за горло возьмут, будут пить кровь безо всякой пощады, что верно, то верно, в бытовом плане они скверный народ, все, хоть мусульмане, хоть христиане. Но опять же, если соблюдать дистанцию и не выходить за рамки деловых отношений, с ними можно прекрасно работать. Они очень деловые, работоспособные и обязательные, чем выгодно отличаются от большинства русских.

– Так вы хотите сказать, тот факт, что именно армяне с азербайджанцами, приехавшие с Ближнего Зарубежья, в основном заняли нишу мелкой и средней торговли, это закономерно и естественно? – не мог сдержать некоторого негодования Рожков.

– А вы думаете, что ситуация сложившаяся в Москве на рынках и сфере розничной торговли это результат сговора кавказской мафии с продажными чиновниками типа меня!?… Полноте, вы же умный человек, – Золотницкая смотрела укоризненно.

– И все же… Я конечно не в такой степени в курсе как вы, но я считаю это ненормальным явлением, – обозначил свою позицию Рожков.

– В нашей жизни столько всего ненормального, а мы, тем не менее, с этим миримся и живем, тот же наш социализм, что мы семьдесят лет строили – тоже ненормальное явление. Но все это состоявшиеся факты и от них никуда не деться, структура нашей торговли – это тоже свершившийся факт, и я вам сейчас докажу, что все закономерно. Так же как большевики в 17-м году пришли всерьез и надолго, так же и кавказцы пришли на наши рынки всерьез и надолго, – безапелляционно заявила Золотницкая. – Вот там в этом пасквиле написано, что я отдала Пассаж армянам. А вам приходилось в том Пассаже бывать и что-нибудь там покупать? Кстати, там есть и русские торговцы. Так вот попробуйте сравнить уровень обслуживания покупателя у русских и у тех же армян. Вот, например, духи я постоянно покупаю у одного торговца-армянина. Это почтенный человек где-то нашего возраста. Так он вас, знаете, как обслужит!?… Прежде всего, он спросит, для кого вы покупаете, для себя или в подарок. Если в подарок обязательно поинтересуется, сколько лет женщине, или мужчине, которым вы делаете этот подарок, потом вежливо, тактично поинтересуется, какой суммой денег вы располагаете, и предоставит на выбор товар с подробнейшей характеристикой. Понимаете, как он торгует, он с душой, со знанием дела торгует. А русские как торгуют? Точно так же как в советские времена, когда главным было не продать товар, а обвесить или обсчитать покупателя. Правда сейчас в наглую не обсчитывают, но к покупателю относятся так же, едва ли не презрительно: вот весь товар на витрине, хотите берите, не хотите не берите. И что же я откажу этому мастеру своего дела, и отдам эту торговую точку какой-то равнодушной дуре, для которой нет разницы между шанелью и шинелью, только потому, что она русская?! – Золотницкая вновь не сдержалась и повысила голос.

Рожков не сразу нашелся, что сказать в ответ и лишь после паузы возразил:

– Но я уверен, что среди тех же армян далеко не все такие мастера. Наверняка там торгуют и случайные люди с криминальным прошлым и откровенные хамы. Однажды на рынке знакомая моей жены стала свидетельницей, как переговаривались два азербайджанца. Один другому говорит, да что ты там выбираешь, клади все подряд, эти русские свиньи все сожрут.

– Уверена, что это байка. Они, конечно, такое вполне могут сказать, но подумайте сами, зачем им все это говорить вслух, а уж если и скажут, то только на своем языке. Так, что подруга вашей супруги просто пересказала чью-то сплетню. Я не утверждаю, что все кавказские торговцы вежливы и предупредительны, нет, среди них действительно много хамов, и в основном они малокультурны и нескромны. Но они все умеют торговать, понимаете. Приведу еще один пример. У нас в квартире, извините, стал часто забиваться туалет. Сами понимаете, пренеприятное событие. Мой муж пошел по магазинам срочно покупать сантехнический тросик для прочистки. Побывал в четырех хозяйственных магазинах, в одном этот тросик стоил триста рублей, во втором сто девяносто, в третьем и четвертом, по сто сорок. Муж матерится, где это видано, чтобы два метра витой проволоки с ручкой стоили таких денег. Ну, я тогда послала его в тот же Пассаж, что рядом с нашей управой, где армяне торгуют. И что же вы думаете? Там такой же тросик стоит девяносто один рубль. И любой другой товар у них дешевле и качество как минимум не хуже, а выбор богаче. Так что, как это ни прискорбно, но нельзя не признать, они завоевали московскую розничную торговлю не потому, что применяли уголовные методы и подкупали чиновников, просто они лучше торгуют, намного лучше. И я не вижу причин, почему я должна препятствовать открывать им свои торговые точки, тем более, что они ничего не нарушают и исправно платят налоги, – Золотницкая откинулась на спинку стула с видом человека сказавшего все что хотел сказать.

– Хм… ну что ж Нина Николаевна, ваша позиция мне понятна. Но раз уж они так хорошо торгуют, то мне кажется, именно вам, как официальному лицу, ответственному за торговлю, надо как-то поддержать, пусть даже не столь умелого отечественного торговца. Ведь получается, что под напором выходцев с Кавказа, они чувствуют себя совершенно беззащитными. Как вы думаете? – осторожно внес коррективу Рожков.

– А вы думаете, я это не делаю. В этой анонимке верно сказано, что восемьдесят процентов мест на продовольственном рынке принадлежит азербайджанцам. Но двадцать все-таки русским. И поверьте, если бы не я не было бы и этих двадцати, все места бы оказались у кавказцев. И если говорить начистоту, то это было бы справедливо. Но я иной раз прилагаю просто неимоверные усилия, чтобы например не вытеснили с рынка нижегородских торговцев картошкой. Я вызывала к себе наиболее влиятельных азербайджанцев и предупредила, чтобы они не смели монополизировать торговлю картошкой, и они дали слово не трогать нижегородцев, и не трогают. Но, поверьте, я этого не должна делать. Если те же русские торговцы не умеют хранить товар, нерегулярно платят арендную плату, или просто боятся тех же азербайджанцев… Нет, вы не подумайте, на рынке нет никакой мафии, просто азербайджанцы дружные. И они быстрее приходят друг другу на выручку. Благодаря этому они сумели дать отпор, как местным, так и заезжим браткам. Кстати, местная шпана, как огня боится кавказцев, и не трогает их, знают, те всегда дадут отпор. Конечно, эту свою взаимовыручки они иногда используют и в борьбе с конкурентами. Но извините, мы при капитализме живем, а он у нас пока еще дикий, от этого никуда не деться. И уж если ты вышел торговать на рынок, надо уметь постоять за себя, а не надеяться на партком или председателя колхоза. Все, уже нет ни парткомов, ни председателей, сами разогнали, теперь живите в стихии свободной конкуренции, а современный русский человек, увы, совершенно к этому не готов. А раз так, то надо не рубаху на себе рвать и не кляузы писать, – Золотницкая кивнула на письмо в руках Рожкова, – а учиться жить в условиях рыночной экономики. А это требует не только умения торговать, то есть овладеть искусством маркетинга, но и немалого мужества. Да-да, элементарной смелости. Я ведь не должна защищать этих патологических трусов, которые становятся смелыми, только выпив лишку, а на трезвую голову не могущие постоять ни за себя, ни за свой товар, даже за своих жен. Только и знают жаловаться, причитать, уберите с рынка черных. Да если их убрать, у нас тут вообще всю розничную торговлю сразу под себя подомнет уголовщина, всевозможные братки. Это они кавказцев боятся, а своих-то быстро в бараний рог согнут, – лицо Золотницкой уже вторично за время разговора исказила гримаса ненависти, когда она опять бросила взгляд за окно, словно посылая этот заряд всему городу. – А особенно меня бесят так называемые коренные москвичи. Чем гордятся, тем что здесь родились? Ведь ни на что не способны, только завидуют тем, кто занял высокое положение, стал успешным за счет своего труда и способностей. Сколько раз они уже пытались на меня наезжать, и кляузы свои начинают именно так: я коренная москвичка, или коренной москвич крайне возмущен деятельностью на посту заместителя главы управы по потребительскому рынку… Кстати, эта анонимка не так ли начинается?

– Да нет, она выдержана довольно сухо в официальной манере, что-то вроде заявления, – поспешил опровергнуть догадку Золотницкой Рожков.

– Москва ведь она, Игорь Константинович, очень жестокий город, и всегда такой была, и она для тех, кто может здесь выжить, а не для всяких там ни на что не способных как коренных, так и некоренных. Пусть пишут, раз ни на что больше не годны, – Золотницкая вновь бросила полный ненависти взгляд в окно, в сторону выстроившихся в ряд многоэтажных домов большого «спального» района на противоположной от Управы стороне улицы…

3

Беседа с Золотницкой тяжело далась Рожкову. Хоть внешне они расстались добрыми друзьями, но какой-то неприятный осадок остался. Игорю Константиновичу казалось, что он что-то упустил, очень важное в рассуждениях Золотницкой, чувствовал в ее словах какой-то подтекст, но не мог его расшифровать. Безусловно, она брала взятки от кавказцев, но наверняка делала это так умело и непринужденно, что поймать ее невозможно. Более того, Рожков осознавал, что на этой должности брать станет любой, даже самый честный и принципиальный. Так что уж лучше пусть будет она, умная, по настоящему знающая свое дело, чем кто-то, кто «не зная броду» начнет хапать так, что и сам сгорит и всю администрацию «грязью заляпает». Потому он решил доложить шефу, что факты изложенные в письме, скорее всего, не соответствуют действительности, ну и конечно довести до него в общих чертах точку зрения Золотницкой на «природу» современного московского потребительского рынка. А там пускай сам решает.

И только через три дня, когда Рожков уже готовился к встрече с очередной «жертвой анонимщиков», он вдруг со всей очевидностью понял, что именно он сразу не осознал, не зафиксировал в пространных рассуждениях Нины Николаевны Золотницкой. Она, говоря о русских, ни разу не назвала их нашими. Наши люди, наши торговцы… Она говорила русские, причем произносила это если не с ненавистью, то с явным пренебрежением, и как бы со стороны, дескать меня с этим быдлом не путайте. Москвичи, коренные и не коренные, нижегородцы, русские братки… Только сейчас до него дошло, что живя в Москве, закончив престижный ВУЗ, сделав здесь неплохую карьеру, она всем своим естеством себя даже отчасти не отождествляла с русскими, с Россией. Да, она белоруска, но, казалось, столь мала разница, народы-братья, вместе столько пережившие. Нет, ей даже кавказцы ближе, она в них наряду с плохими много хороших черт видит. У русских она не отметила ни одной положительной черты: неумехи, лентяи, трусы… Только сейчас Игорь Константинович осознал степень неприязни Золотницкой как к Москве, так и ко всей России. Он даже пожалел, что в разговоре с ней не признался, что сам является коренным москвичом. Интересно было бы посмотреть на ее реакцию.

Вызывая Курбанова через чиновника, курировавшего в Управе вопросы спорта, Рожков никак не ожидал, что тот явится так скоро, буквально на следующий день. Впрочем, из опыта своей армейской службы он помнил, что именно кавказцы в армии были особенно исполнительны, когда приказ исходил от их непосредственного начальника или политработника. В то же время, они могли с презрением относиться к тем младшим офицерам, которым непосредственно не подчинялись, а сослуживцев-солдат некавказских наций, часто и вообще за людей не считали. Поэтому вызов из районной управы, для недавно «зацепившегося» в Москве азербайджанца был чем-то вроде армейского вызова к ротному или в политотдел.

Курбанов оказался типичным азербайджанцем среднего роста, средних лет … жирным. Именно жирным, а не плотным. Так что бывший штангист Рожков, знавший толк в физически крепких людях, назвать его крепким, каковыми являлись подавляющее большинство действующих и бывших штангистов, никак не мог.

– Присаживайтесь пожалуйста Али Магомедович, у меня к вам будет несколько вопросов. Извините, что побеспокоил, но дело в том, что на вас к нам пришла жалоба и мне поручено разобраться, если наговор, то найти авторов и привлечь к ответственности.

– Ай, что ви такой говорите, какой жалоба!? Извините, я не знаю, как вас называть, ваш должность … я честно работал, я секция организовал, я … – взволнованно частил Курбанов.

– Еще раз извините, я не представился. Меня зовут Рожков Игорь Константинович, я один из заместителей главы Управы. А вы, значит, являетесь одновременно руководителем и тренером секции по тяжелой атлетике, расположенной по адресу …?

– Все так… эээ Игорь Константинович, все правильно, вот у меня все бумаги есть, здесь у вас в Управе подписали, самый главный подписал, разрешение есть, печать стоит, – Курбанов дрожащей волосатой рукой подал документ на официальном бланке.

Рожков внимательно его прочитал и отложил в сторону.

– Давайте сначала разберемся с вами. Вы, гражданин России, имеете в Москве прописку? – буднично, будто не спрашивал ничего особенного, говорил Рожков, хотя эти вопросы в отношении выходца из ближнего зарубежья, конечно же, наиважнейшие.

– У меня все в порядке… вот, гражданство есть, прописка есть, – Курбанов суетливо полез во внутренний карман и достал новенький российский паспорт, развернув его на странице с пропиской.

– И как вам удалось, все это оформить? – по прежнему вроде бы нейтрально спрашивал Рожков, зная как тяжело обычно получить гражданство даже русским, приехавшим в Россию из ближнего зарубежья. В то же время он знал, что многие кавказцы все эти препоны успешно обходят.

– Я здесь в Москве женился… потом все и оформил, – тут же и признался Курбанов, как ему удалось преодолеть все «рогатки».

Этот «путь» получения российского гражданства и московской прописки Рожкову был знаком. «Джигиты» средних лет выискивали одиноких москвичек, у которых не сложилась семейная жизнь или даже женщин значительно старше себя, вплоть до старух. Первых они заваливали подарками, водили в ресторан, клялись в вечной любви… Со вторыми были крайне вежливы, помогали им в покупке продуктов и лекарств, помогали и деньгами. Вся эта любовь и вежливость обычно кончалась, едва заключался брак, или старуха прописывала «джигита» на свою жилплощадь. У тех «джигитов» могло оказаться два паспорта, один российский, второй, например, азербайджанский, где у него числилась вторая семья где-то в Баку или Сумгаите, которую он мог срочно выписать в Москву и у бедной «влюбленной» москвички начиналась не жизнь, а сущий ад, ну а старуха при таких делах тем более задерживалась на этом свете не долго.

Впрочем, целью Рожкова не являлось сейчас выяснять, каким образом Курбанов прописался в Москве. Единственно, на что он обратил внимание та это то, что прописался он недавно, чуть более года назад.

– Теперь скажите мне пожалуйста, тренер по тяжелой атлетике, это ваша специальность? У вас есть соответствующий диплом, или вы просто бывший спортсмен? – сменил «угол атаки» Рожков.

– Я… диплом у меня нет, – вновь заволновался Курбанов. – Я спортсмен, в Азербайджане выступал, призер республики был.

– Понятно. Вы мастер спорта? – конкретно, в упор глядя в глаза собеседнику, спросил Рожков.

По телосложению Курбанова, в котором слишком большой процент занимала жировая прослойка, Рожков безошибочно определил, что такому человеку просто не под силу выполнить мастерский норматив по тяжелой атлетике. Ведь с его собственным весом надо поднимать очень тяжелую штангу. Это тебе не футбол, где того же «мастера» можно получить «дуриком» в команде, при этом не обладая особыми физическими качествами. Здесь нет, здесь силушка нужна, а вот ее-то в этом новоявленном россиянине, москвиче и тренере совсем не угадывалось. Видимо поэтому вполне естественный вопрос поверг Курбанова в некое смятение, он явно растерялся:

– Я… мастер? – по всему было видно, что он лихорадочно раздумывал, как ответить на вопрос, соврать, что да, он мастер спорта, но тон, каким задан вопрос и немигающий взгляд, которым Рожков казалось хотел пригвоздить собеседника к стулу… К тому же не по годам крепкая квадратная фигура зама главы Управы свидетельствовала, что он сам, наверняка, бывший спортсмен и в этих делах сведущ. Все это не позволило Курбанову сказать неправду:

– Нет, я …. Я кандидат в мастера, но это почти то же самое, что мастер.

– В каком весе выступили? – продолжал задавать «профессиональные» вопросы Рожков.

– Что? – все более терялся Курбанов. – Семьдесят пять килограмм.

«Ого, – про себя подумал Рожков, – как тебя разнесло-то после того как кончил выступать. Сейчас в тебе, поди все девяносто, а то и больше», – а вслух сказал следующее:

– Значит, в полусреднем. В какие годы вы выступали?

– С восемьдесят третьего по девяностый, потом тренером в Баку работал.

– Насколько я помню мастерский норматив в советское время для полусредневесов, кажется, был сто двадцать в рывке и сто шестьдесят в толчке, ну а кандидата соответственно на десять кило меньше, то есть сто десять и сто пятьдесят. Вы что же поднимали эти веса? – Рожков уже спрашивал словно следователь, желая уличить правонарушителя. Его взгляд говорил достаточно «красноречиво»: не бреши жирный боров, сто пятьдесят ты в лучшем случае от помоста смог бы оторвать, то есть сделать «тягу» и все.

Курбанов не стал отвечать на вопрос, а вновь суетливо полез в принесенный с собой дипломат, откуда достал маленькую книжечку наподобие членского билета. Рожков сразу узнал в ней «разрядную книжку», в которую записывалась квалификация спортсмена.

– Вот, у меня есть документ … здесь написано, что я кандидат … в девяностом году сделал.

Разглядывая истертую книжку, выданную каким-то бакинским спортобществом, действительно подтверждающую, что Курбанов выполнил норматив кандидата в мастера спорта, Рожков недоверчиво покачал головой.

– Если не верите, в Баку позвоните, я телефон дам, там скажут, что все правда, – продолжал уверять Курбанов.

«В Баку могут сказать, что ты вообще мировой рекордсмен», – подумал Рожков, а вслух сказал:

– Ладно, сейчас это не столь важно, поверю я или нет в подлинность вашего документа. Меня больше беспокоит то, на каком основании вы здесь, в Москве, стали заниматься тренерской деятельностью. Насколько я понял из ваших слов, диплома института физкультуры у вас нет, даже бакинского. Тогда почему же вы решили, что сможете тренировать штангистов?

Крючковато-мясистый нос Курбанова вдруг начал краснеть автономно от остального лица, его тугой двойной подбородок, бывший бы к лицу дородной женщине, но не мужчине, задрожал.

– Я… я в Баку тренер работал. Разве нельзя в Москве тоже работать? – совсем стушевался Курбанов.

– Для того чтобы работать тренером, тем белее возглавлять спортивную секцию по такому технически сложному и травмоопасному виду спорта как тяжелая атлетика, нужен как минимум соответствующий диплом и обязательная квалификация не ниже мастера спорта. Может быть, там у вас в Баку не было достаточно тренерских кадров, а здесь в Москве их сколько угодно. Здесь проживает много не просто мастеров спорта, а мастеров спорта международного класса, и заслуженных мастеров, чемпионов мира, Европы и Олимпийских игр. И знаете, далеко не каждому из них удалось здесь организовать свою секцию, даже имеющим дипломы таких известных ВУЗов, как наш московский инфизкульт, или питерский имени Лесгафта. Потому у меня возникает вполне обоснованный вопрос, как это удалось вам, всего лишь кандидату в мастера, если даже поверить этим документам? – Рожков кивнул на разрядную книжку. – Причем человеку, приехавшему из другого государства и всего год назад получившему гражданство и прописку, ко всему не имеющему институтского диплома?! – Рожков постепенно повышал голос, явно пытаясь морально «давить» на собеседника.

– Не знаю, вот все … смотри документ, мне разрешили … здесь в вашей Управе разрешили, – продолжал нервно «отбиваться» Курбанов, уже путая форму обращения.

На «вы» кавказцы обычно обращались только к тем русским, от которых зависели. Всем прочим, независимо от возраста и пола говорили «ты», причем, как правило пренебрежительным тоном. Но сейчас Курбанов, похоже, так перепугался, что стал путаться.

– Ну, с теми, кто вам это разрешил, мы тут разберемся. Вы же ответьте мне на такой вопрос. Сколько человек занимается в вашей секции?

– Точно я не помню, может двадцать людей, может больше, – краснота от носа стала постепенно разливаться по щетинистым бочкообразным щекам Курбанова.

– Список занимающихся есть?

– Есть… но я его не взял, – Курбанов старался унять дрожь.

– Ну, а врач там какой-нибудь при секции есть?

– Врач… зачем врач? Там поликлиника недалеко, да нам еще не разу не нужен был врач.

– Понятно… Ну ладно, не буду вас больше мучить своими вопросами, тем более что мне уже все ясно. А это означает, что почти все изложенное в письме косвенно вами же и подтверждено. В вашей секции занимаются не столько спортом, сколько хранением всевозможной продовольственной продукции, которую ваши земляки потом реализуют на рынке. А спортом там тоже занимаются, но вовсе не готовят штангистов-разрядников, а подкачивают мышцы и отдыхают после рабочего дня на том же рынке те же ваши земляки. Потому вы мне и не представили список занимающихся, потому что там окажутся одни азербайджанцы. Вы ведь в том подвале занимаете два помещения. В одном установили тренажеры, а вот второе предназначено чисто под склад. Хоть по документам оно проходит как раздевалка. Не так ли?

В кабинете возникла продолжительная пауза. Курбанов шумно дышал и не переставал вытирать пот с лица и короткой шеи. Наконец, он собрался с духом и вкрадчиво заговорил:

– Понимаете, нам здесь так тяжело приходиться работать. Да мы действительно там в одной комнате зимой храним свой товар, чтобы не замерз. Но мы честно платим аренду. Если надо мы еще заплатить можем.

Последние слова Курбанов произнес понизив голос, опасливо оглянувшись на дверь. Рожков никак не отреагировал на слегка замаскированное предложение дать взятку. Он предвидел, что без этого не обойдется. Знал он и то, что все его также вроде бы замаскированные угрозы не имеют под собой никакой реальной почвы. Хоть он и обещал «разобраться» с теми, кто разрешил Курбанову его, так называемую, секцию, но реально сделать этого никак не мог. Ведь, наверняка, она была так хорошо «проплачена», что даже если бы он и очень захотел ее закрыть, то все равно у него ничего бы не получилось. Более того, наверняка и глава Управы не станет с этим связываться. Ведь всей той сплоченной цепочке чиновников, которых «подкармливал» Курбанов и его клан … им ничего не стоило не то что Рожкова снять с должности, но и самому Главе серьезно жизнь осложнить. Игорь Константинович, осознавая свое полное бессилие, пытался хотя бы попугать Курбанова, по всему представителя довольно мощного семейства, пустившего в Москве уже довольно глубокие корни и перетаскивавшему постепенно из Азербайджана сюда все больше своих родичей. Потому Рожков мог только пугать, то есть «брать на понт»:

– Мне все равно, как вам удалось получить это разрешение, но раз вам его выдали, то хоть ведите там себя по-человечески. А то ведь на вас коллективно жалуются, как можно догадаться из письма жильцы дома, где вы арендуете помещения, вроде бы под спортивную секцию. Вот они пишут, каждый вечер допоздна у вас включена на полную мощность ваша национальная музыка, каждый день ночами производится погрузка-выгрузка товара, при этом тоже совершенно не соблюдается тишина, вы не даете спать жильцам. На замечания местных жителей ваши люди реагируют грубо, не останавливаются перед оскорблениями даже пожилых женщин. Знаете, что еще здесь пишется? Я прямо процитирую: эти кавказцы ведут себя как оккупанты в завоеванной стране. Неужели вы не понимаете, что рано или поздно чаша терпения переполнится? …

Рожков хотел еще долго говорить и стыдить Курбанова и его земляков, но в своих рассуждениях он допустил ошибку, которую если имеешь дело с людьми такого типа допускать никак нельзя. Он стал призывать к совести, вместо того чтобы обещать применить какие-либо репрессивные меры. Из этого Курбанов сделал безошибочный вывод, что ему совершенно нечего бояться, что этот чиновник ничего ему сделать не может, то есть он не обладает реальной властью, а всего лишь «гонит пургу». Как только Курбанов это осознал, он даже внешне преобразился и повел себя, как и обычно вел себя с людьми, которые для них неопасны, которых не надо бояться – нагло и вызывающе:

– Это чей терпений кончится … у этих старух и алкашей, которые живут там? – теперь уже с лица Курбанова исходила презрительная усмешка, он уже не потел и нос обрел естественный цвет. – Это разве люди, что они могут … только вот бумагу такую написать, – Курбанов небрежно кивнул на письмо, лежащее перед Рожковым.

– Неужели вам совсем плевать на людей, что живут рядом с тем местом, где вы развернули свою бурную деятельность!? Но надо же иметь совесть и соблюдать хоть какие-то правила общежития, – в голосе Рожкова звучали нотки бессилия. – Здесь же жалуются, что вы не только пенсионеров походя оскорбляете, ваши люди смеют приставать к молодым девушкам, делают им недвусмысленные намеки, даже школьницам и все потому, что по видимому подкупили местного участкового и тот на это закрывает глаза.

– Я ни кого не оскорблял, ни к кому не приставал, и никакой участковый не покупал. А если кто-то из тех кто приходит в мой подвал, что-то такой делал … Знаете, как у нас на Кавказе поступают? Отец или брат, или муж должны поговорить с тем, кто обижал, и если надо побить. Я не виноват, уважаемый, что у тех девушек или вообще нет мужей и отцов, или они алкаши, или трусы и братья такие же, – отвечал Курбанов твердо и непоколебимо уверенный в своей правоте. – Вот вы говорите, мы должны иметь совесть. Какой совесть, если с нами не по совести поступали. Сколько денег мы тут платим… за все, за каждый мелочь, по закону и без закона. Этому дай, тому дай, всем дай. За прописку дай, за эти вшивые подвалы кроме аренды тем дай, сем дай, в милиции, в Управе, пожарнику, всем начальникам дай, не начальникам тоже дай и так все время. Только не говори, уважаемый, что ты этого не знаешь. Я вижу, ты честный человек и дэньги с меня давить не будешь, но и на совесть не надо давить. Мы столько здесь перед всеми унижались, что унижаться перед всякими старухами, пьяницами и другой сволочью не будем. Мы достаточно здесь заплатили и платим, чтобы жить как хотим.

– Так вы что же на беззащитных пенсионерах и сиротах отыгрываетесь за те беззакония, что с вами творят нечистые на руку чиновники? – не смог сдержать негодования Рожков.

Курбанов вновь усмехнулся и цокнув языком как бы с сожалением сказал:

– Слабым быть всегда плохо, а в этом городе особенно – любой обидит, любой задавит. Надо или власть или дэньги иметь, а лучше и то и другое. Или вот как мы делаем, много родственников и земляков приезжает, и вместе друг другу помогаем. А эти нищие не имеют, ни власти, ни денег, ни хороших родственников, потому им плохо жить. Такой закон жизни в этом городе, и не мы его выдумали, – Курбанов покосился за окно, где гудел этот так нелестно им охарактеризованный город, и его лицо исказила гримаса дикой, «неевропейской» ненависти.

4

После почти двухчасовой беседы с Курбановым, Игорь Константинович несколько дней, что называется, приходил в себя. Тем не менее, он попытался выяснить, кто и каким образом «лоббировал» выдачу разрешения на организацию спортивной секции человеку, не имеющему ни диплома, ни соответствующей квалификации. Он наткнулся на такую «глухую стену», что почти сразу же эти попытки и прекратил, тем более, что для выполнения поручения главы управы ему надо было еще успеть переговорить с писателем. Однако уже своими первыми двумя «беседами» Рожков был, что называется, сыт под завязку, ибо они ему попортили немало нервных клеток.

Перед встречей с Москаленко Рожков прочитал его стихи и один из романов, опубликованный одним довольно известным московским издательством. Он вспомнил как он, будучи еще молодым офицером, впервые привез свои стихи в редакцию окружной армейской газеты. Редактор, ответственный за литературную страничку в той газете, снисходительно и достаточно скрупулезно и по делу указывал ему на недостатки стихов: бедность поэтического языка, неудачная рифма, не выдерживается ритм, строка… У Москаленко с техникой стихосложения все обстояло в порядке, сказывался его поэтический опыт, насчитывающий более трех десятков лет и учеба в Литературном институте. Но просто бедный, даже убогий поэтический язык, скорее набор расхожих стихотворных штампов – это сразу бросалось в глаза, «било по ушам». То были стихи грамотного, теоретически подкованного графомана, абсолютного бездаря. Тем не менее, Москаленко умудрился выпустить два десятка поэтических и прозаических книг, стать одним из секретарей Союза Писателей. Роман Рожков едва осилил до половины. Москаленко писал на армейскую тему и Игорь Константинович, прослуживший в армии больше тридцати лет, просто не мог вынести такого чтива. То была полнейшая чушь, написанная человеком, не имевшим об армейской жизни даже отдаленного понятия.

О встрече договорились по телефону. Москаленко оказался рослым, плечистым, холеным, что называется, породистым, начавшим слегка седеть мужчиной лет около пятидесяти, с красиво подстриженной небольшой бородкой.

– Николай Петрович, как я уже говорил в нашем предварительном телефонном разговоре, нам с вами надо обсудить некоторые не совсем приятные вопросы. Дело в том, что на вас к нам пришла анонимка, – начал Рожков, едва гость после обязательных приветствий уселся на то же место, где до него сидели Золотницкая и Курбанов.

– Да, что вы говорите!? – изумился, тем не менее, продолжая широко улыбаться Москаленко. – И кто же это накатал, не поленился? Хотя… вы же сказали, что это анонимка. Ей Богу, очень интересно, такое со мной впервые, клянусь вам. И в каких же грехах меня изобличают?

– Да, как вам… Ну, в общем если можно так выразиться, в вину вам ставят то, что вы, стремясь как бы отработать получение от Союза писателей квартиры в нашем районе, организовали при одной из здешних библиотек литературную студию. И чтобы дело, так сказать, спорилось в некотором роде «подкупили» заведующую той библиотеки тем, что используя свои связи, способствовали поступлению ее дочери в литинститут. Ну, а потом использовали факт организации данной студии для успешного продвижения по карьерной лестнице в Союзе писателей. В результате вас назначили одним из секретарей Союза. После этого студия вам больше была уже не нужна, и вы ее бросили на произвол судьбы и она теперь влачит жалкое существование, хоть вы и обещали ее не забывать и всячески поддерживать, помогать ее членам печататься в различных изданиях. Вот, в общих чертах я вам и пересказал содержание этой анонимки. Хотя выдержана она довольно эмоционально и эпитеты типа эгоист и карьерист в этом письме, пожалуй, самые цензурные, – Рожков внимательно смотрел на гостя, отслеживая его реакцию.

Москаленко внимательно выслушал все и от души, не сдерживаясь, буквально зашелся приятным раскатистым смехом. Смеялся настолько легко и искренне, что если бы Рожков до того досконально не проштудировал его литературные опусы, он бы, пожалуй поверил, что перед ним настоящий крупный российский поэт и прозаик, который великодушно смеется над литературной мелочью, завидующей его таланту.

– Ну, спасибо Игорь Константинович, потешили вы меня, – опять внешне совершенно искренне, вроде бы даже радовался Москаленко. – Да, уж… Ну что ж, насколько я понял, мне надо как-то ответить на эти анекдотичные обвинения?

– Понимаете, Николай Петрович, вы, конечно, не обязаны отвечать на эту анонимку, так же как и мы ее рассматривать. Но вполне возможно, что анонимщик, или анонимщики, сочинившие это письмо, могут не успокоиться, а написать выше и будет очень неудобно, если мы окажемся совершенно не в курсе. Да, я думаю и вам полезно знать, что существует подобное письмо, и если оно или подобное ему поступит, например, в секретариат вашего Союза писателей, для вас это тоже уже не станет неожиданностью, – дипломатично обосновал свою позицию Рожков.

– Ну, что ж… пожалуй вы правы, – согласился Москаленко. – Спасибо, что поставили меня в известность. А то действительно, живешь и не знаешь, что под тебя подкоп ведут. Ну, кто копает, я примерно знаю. Это отдельные члены той самой литературной студии, которую я основал. Я руководил студией два года, а потом меня назначили на ответственную должность в секретариате Союза и я просто не смог разорваться между основной работой и студией. Потому я и передал студию заместителю. А что касается того, что я не помогаю своему детищу, то это ложь. Именно я пробил книгу-сборник, в которой напечатались едва ли не все члены студии. Так что упрека не принимаю, – Москаленко по-прежнему спокойно и уверенно улыбался, будто источая добро на весь окружающий мир – хайте меня, а я вас всех люблю и ни за что на вас не в обиде.

– Значит, Николай Петрович, вы говорите, что на студию у вас не стало хватать времени? Но ведь занятия студии, насколько я знаю, проводятся всего один раз в две недели по субботам, то есть во внерабочее время, – счел нужным внести «ремарку» Рожков.

– Вы не представляете насколько муторна и неблагодарна работа в секретариате Союза Писателей. Руководящий состав, в основном, люди очень пожилые, и даже я, на рубеже своего пятидесятилетия там являюсь едва ли не самым молодым. Вот и приходится в самые неудобные и длительные командировки ездить, самую рутинную бумажную работу тоже на себя брать. У меня и рабочий день ненормированный и выходные понятие относительное. Так что в сложившихся условиях у меня просто не оставалось выбора. Но… – Москаленко вроде бы замялся и изобразил на лице подобие внутренней борьбы. – Вам я признаюсь, что расстался со студией не только по причине чрезмерной занятости. Видите ли, когда я организовывал это ЛИТО, я надеялся, что в него потянется молодежь, которую я бы учил, поправлял и поддерживал. Я ведь дипломированный литературный критик. Но, увы, мои надежды не оправдались. Молодежь в студию так и не пришла, а пришли в основном люди от сорока до семидесяти лет и даже старше. Сами понимаете, начинать серьезные занятия литературой даже в сорокалетнем возрасте, это дело малоперспективное. Вот еще одна немаловажная причина, по которой, каюсь, охладел к своему, так называемому, детищу, – вроде бы с некоторым пафосом, но по-прежнему дружелюбно и с этакой простецкой улыбкой «признался» Москаленко.

– И все же, Николай Петрович, видимо, члены студии надеялись, что вы, как человек теперь уже непосредственно входящий в руководство Союза Писателей, будете содействовать продвижению и публикации их произведений. Я сам в молодости писал стихи, и по собственному опыту знаю, что увидеть в напечатанном виде созданное тобою произведение, это мечта не только двадцатилетних и тридцатилетних, но и для людей более пожилых, особенно если они раньше никогда не печатались, – решил вступиться за немолодых членов студии Рожков.

– Если судить по совести, то вы, конечно, совершенно правы. Но в нашем писательском цеху, поверьте, так же как и везде, по совести никто не живет. К тому же наш Союз сейчас совсем не тот Союз Писателей, что был в советское время. У нас уже и «веса» того нет и финансирования, а отсюда вытекает, что Союз организация очень маломощная, еле-еле сводящая концы с концами. Таким образом, получается, что все штатные места уже заняты, и новые пятидесятилетние и шестидесятилетние писатели и поэты уже не нужны, прежних более чем достаточно. Новых, уже состоявшиеся писатели старшего поколения, просто не потерпят. Зачем им конкуренты? Другое дело молодые, они ведь мэтрам ни по какому не конкуренты, более того «состоявшиеся» старики очень любят учить и опекать такую вот молодежь. Грешным делом и я хотел, через эту студию, да не получилось. Ну, а кто в зрелом возрасте вдруг очнулся и вздумал писать… Для них фактически в нашей системе нет места. Им остается только пытаться печататься в коммерческих издательствах и изданиях, и если у них есть деньги, то они вполне могут издаваться и найти своего читателя, – развел руками Москаленко.

– Но извините, откуда у среднего человека, тем более у пенсионера, есть деньги на то, чтобы издать книгу своих стихов или прозы? – задал резонный вопрос Рожков.

– Увы, здесь я бессилен что либо сделать. Союз Писателей, как я уже говорил, совсем не та, богатая всесильная организация, что была во времена Советского Союза. Нам денег едва хватает, чтобы печатать книги руководства Союза, ну и конечно их протеже. Так всегда было и будет, протекция существовала до нас, будет и после нас. Не скрою, к этому руководству принадлежу и я. Потому я и стал мишенью для анонимщиков, которые возомнили почему то, что я просто обязан чуть ли не собственным лбом пробивать их публикации. А я в нашем секретариате человек далеко не первый. Я и свои-то публикации не всегда могу пробить и напечатать, – Москаленко со своей обезоруживающе-дружеской улыбкой вновь развел руками.

– Поняяятно, – со вздохом протянул Рожков и опустив глаза вновь вчитался в лежащее перед ним письмо. – Вот вы упомянули, что протекция бессмертна. Прямо как мафия. Значит, основываясь на этом, вы и этой дочке заведующей библиотекой составили протекцию?

– В общем-то, да, посодействовал девочке поступить в институт, – ничуть не смутился Москаленко. – Ну и что с того? Вы же наверняка знаете, что всегда до трети студентов ВУЗов поступают по всевозможным звонкам, с помощью всевозможных «толкачей». Тем более в самые престижные, типа нашего Литинститута.

– Она, что талантливая девочка?

– Да нет, обыкновенная. Но поверьте, Игорь Константинович, в Литинституте, как в любом другом ВУЗе истинных талантов считанные проценты, остальные студенты обыкновенные, средние люди. И то, что благодаря моему содействию туда поступила еще одна средняя студентка, ровным счетом ничего не меняет, – опять совершенно спокойно и буднично пояснил свой поступок Москаленко.

– И все-таки, знаете… Литинститут мне всегда казался особым ВУЗом, – в голосе Рожкова уже чувствовались определенные зачатки возмущения, на откровенно циничную позицию собеседника. – Я всегда считал, что просто так без определенных задатков, по протекции в такой ВУЗ … это как-то. Потом ведь эти выпускники пойдут работать в редакции газет, журналов, в издательства. Они же будут определять, как станет развиваться наша литература дальше, и если редакторами станут вот такие, как вы сказали, средние… Они же запросто могут «зарубить» талантливого автора и наоборот напечатать бездарь.

Тон и слова Рожкова совершенно не действовали на Москаленко, казалось никто и ничто не могут его вывести из равновесия:

– Игорь Константинович, как вы думаете, в МГИМО много студентов поступало и поступает по блату?

Рожков не ожидал такого «красноречивого» вопроса, и в замешательстве молчал, словно остановился, налетев на невидимое препятствие. Москаленко не дождавшись ответа, заговорил вновь:

– И в советское время там подавляющее большинство студентов были «блатные» и «позвоночные», с «лапами», а сейчас к ним добавились те, у кого денег не меряно. И никакие способности или отличные аттестаты не играли и не играют определяющей роли. И что? Это как-то кардинально влияет на нашу внешнюю политику, или состояние нашей экономики? Поверьте, ни на что это не влияет. Ну, а если конкретно говорить о литературе, то бездарные редакторы всегда были есть и будут, и их гораздо больше, чем тех, у кого действительно имеется этот самый пресловутый «литературный слух». Но это вовсе не от того, что у нас в Литинституте много случайных студентов. Просто по статистике средних людей во много раз больше чем способных. А если учесть, что способные часто не реализуют свои задатки, в силу самых различных причин, то соотношение в пользу средних еще более увеличивается. И если вы считаете, что это несправедливо, то вы ошибаетесь. Мир держится на середняках, потому что их подавляющее большинство. Вот вы читали мои стихи? – Москаленко явно все более входил «во вкус» собственных рассуждений и, видимо, сейчас с удовольствием озвучивал свою собственную теорию «устройства жизни».

– Да, читал, мне в библиотеке дали ваши произведения, в той, где вы организовали студию.

– И каково ваше впечатление? – все также дружелюбно с «душой на распашку» спросил Москаленко.

Рожков вновь замялся, его воспитанность и тактичность не позволяли сказать то, что он думал о стихах собеседника. Но Москаленко и тут не стал дожидаться ответа:

– Судя по вашей мимике, они вам не понравились. Не смущайтесь, я и сам отлично знаю, что мои стихи многим не нравятся, а проза так едва ли не всем ее читавшим. Более того, признаюсь, мне самому часто не нравится то, что я пишу.

– Зачем же тогда пишите? – не смог сдержать удивленного вопроса Рожков.

– Ну, во-первых, так пишу потому, что лучше не могу. Да, я отлично осознаю, что Бог меня обделил талантом. А почему вообще занимаюсь литературой? Так ведь я осознал, что лишен этого самого таланта сравнительно недавно. Не более десяти лет назад. Но к тому времени моя литературная карьера была уже, так сказать, на мази, и менять жизнь было уже поздно, – вновь откровенно во всем сознался Рожков. – По-молодости ведь многие мнят себя гениями, а с годами, приобретая жизненный опыт, прозревают, но как говорится, поезд ушел.

– И все-таки, знаете… я всегда считал, что литература это не обычная профессия, где можно просто обладать некими навыками и стать неплохим специалистом. Это все же творчество, то есть совсем другая категория, – продолжал недоумевать Рожков.

– Вы, конечно, правы, но как бы это поточнее выразиться, правы лишь теоретически. Но на практике, увы, как говорил Гете устами Фауста: суха теория мой друг, а древо жизни пышно зеленеет. Я бы перефразировал это крылатое изречение применительно к нашей жизни: в теории на земле должны расти только полезные злаки, но в реальной жизни сорняков вырастает куда больше, – Москаленко вдруг как будто запнулся. – Впрочем, я, кажется, несколько отвлекся. Так вот, как и зачем я стал писателем. Вы не можете не помнить, что в Советском Союзе стать писателем было и престижно и довольно хлебно. Те, кому посчастливилось стать профессиональными литераторами, то есть вступить в Союз Писателей, а тем более, кто пробился в руководство Союза… они регулярно печатались и издавались и очень недурно за это получали. При этом наличие таланта было совсем не обязательно. Главное писать то, что нужно Партии и Правительству.

– Да, но сейчас-то я думаю совсем не так, нет того гнетущего идеологического пресса, – вставил реплику Рожков.

– Да, нет, но я не то вам хочу сказать, – впервые, в течении всего разговора Москаленко недовольно поморщился, и с лица его сползла гримаса безмерного дружелюбия. – Меня, тогда еще совсем молодого поэта, впервые побывавшего в Москве, на съезде молодых писателей, потусовавшегося в ЦДЛе… В общем, меня эта богемная жизнь тогдашних писателей спровоцировала и я стал из кожи лезть, делать эту самую литературную карьеру поступить в Литинститут. А сейчас… сейчас к сожалению кормушка уже не та, но тем старикам, кто всю жизнь стремился делать эту самую писательскую карьеру в рамках Союза Писателей, им-то куда деваться, в том числе и мне? Нам обратной дороги просто нет, – Москаленко уже смотрел перед собой с грустной улыбкой.

– Извините, но я не могу не спросить, только не обижайтесь… Разве вам не совестно, зная что вы не обладаете ни поэтическим, ни прозаическим дарованием, печататься, издаваться вместо тех, кто этого более достоин? – В этой реплике Рожков отчасти имел в виду и самого себя, ведь он являлся одним из тех десятков или даже сотен тысяч авторов, которым несмотря на неоднократные попытки, так и не удалось напечататься в известных литературных изданиях.

– Мне… совестно? Ну что вы, если не стану печататься я, то вместо меня не будут печатать, этих, как вы выразились талантливых авторов. Меня тут же заменят штатными авторами из той же «союзной обоймы». И я в этой «обойме» занимаю свое место по праву. Вы знаете, сколько я преодолел всевозможных препятствий, чтобы в нее попасть? Я вам вкратце расскажу. Я ведь родом с Украины с маленького шахтерского поселка и сам в молодости работал шахтером. Там у молодежи почти не было иного пути, большинство шло на шахту. Мне иногда в кошмарных снах видятся жуткие картины, что я успел пережить там за свой незначительный период шахтерской деятельности. Проработав в шахте всего полгода, я раз и навсегда поставил перед собой цель, ни в коем случае в эту преисподнюю не возвращаться. Кем мне только не пришлось побывать, и экспедитором, и проводником в железнодорожных вагонах, и пасоломщиком. Да-да, я пел псалмы в церкви, пока не определил, что выгоднее всего, в то советское время писать идеологически выдержанные стихи. Ну, и начал славить партию и комсомол, и меня стали довольно регулярно печатать сначала в газетах и журналах у нас на Украине, потом и в Москве заметили, приняли в Союз Писателей. А с членским билетом мне открылась прямая дорога в Литинститут. Правда, на очное отделение у меня уже к тому времени годы вышли, пришлось заочно кончать. А дальше вы знаете, вот дорос до секретаря, – Москаленко с явным удовольствием повествовал о маршруте своего подъема из шахтерской преисподней в литературные начальники.

Если бы такую биографию поведал советский человек в 70-80-х годах, она бы тогда была встречена «овациями», ее бы изучали, брали в качестве примера, ведь она как бы в реалиях олицетворяла слова из коммунистического гимна «Интернационал» – кто был ничем, тот станет всем.

Но сейчас шел уже 2005 год, и ни СССР, ни партии, ни комсомола, ни Союза Писателей, в том советском виде, с его неограниченными возможностями как возвеличить, так и вмять в «грязь», в небытие… этого Союза Писателей уже не было. Потому слушать такие признания Рожкову была как-то неловко. Но собеседник продолжал свою исповедь, словно давно уже копил все эти мысли внутри себя и не мог найти подходящего слушателя, и вот, наконец, нашел, и теперь все разом решил высказать, выплеснуть:

– Вот вы тут упомянули о совести. Поверьте, я далеко не самый бездарный и бессовестный в нашем секретариате. Но у нас не принято отдавать то, что с таким трудом завоевано. А что касается настоящих талантов, им не нужны ни литинституты, ни союзы писателей. Они формируются сами по себе, и им же лучше, если они обойдутся без нас, и никакой литинститут не испортит их самобытность, и минет их чаша ввязаться в наши союзные фракционные интриги и дрязги. Знаете, как ответил артист Смоктуновский, когда какой-то режиссер спросил: где вы учились? Он ответил: нигде, а разве не видно? Гению не нужно никакой специальной учебы, кроме общего образования. Разве Пушкин, Лермонтов, Есенин, Толстой или Достоевский кончали Литинститут или что-то похожее на него? Потому, мы настоящей большой литературе нисколько не вредим, мы существуем, как бы параллельно ей. Но своего, тем не менее, не упустим, мы боремся за все эти блага, даже за те крохи, что имеем сейчас, но боремся не с гениями, а друг с другом. И вот эту анонимку, что у вас в руках написали вовсе не непризнанные таланты, а такие же посредственности как и я, может даже хуже меня. Просто я смог лучшее их устроиться, но поверьте, к литературе это не имеет никакого отношения…

Рожкова так потрясла логика и откровенность собеседника, что он уже не мог сказать ни слова в ответ, сидел, словно онемев. А Москаленко, поймав кураж, все говорил и говорил:

– Знаете, еще в молодости я в качестве жизненного девиза взял слова Маяковского: «Держать взятое, да так, чтобы кровь с под ногтей выступала». И этот девиз для меня до сих пор путеводный. Много ли, мало ли я достиг? Кто-то скажет, что ерунда, а вот на Родине считают, что я сделал большую карьеру. У нас там всех, кто сумел хотя бы прописаться в Москве, считают счастливчиками, удачливыми. А уж тех, кто смог здесь стать влиятельным человеком, начальником… у нас там такие являются чем-то вроде национальных героев. Я, конечно, не смог достичь того, что сумели такие мои земляки как Хрущев и Брежнев. Но и мои скромные успехи, как ни крути, тоже немалые достижения для выходца из глубокой провинции. И, извините великодушно, своего я не отдам, что мое, то мое, – при этих словах Москаленко вдруг как-то в очередной раз неуловимо изменился в лице, и Рожкову показалось, что он как и предыдущие его собеседники, чуть повернул голову и неожиданно зло, хищно, беспощадно посмотрел на город, громыхающий за окном. Посмотрел тем же безжалостным взором завоевателя…

Игорь Константинович в одиночестве стоял в своем кабинете и задумавшись, словно не замечая, курил одну сигарету за другой, забыв о предостережении врачей. Эти трое совершенно разных его собеседника… они каждый по своему оправдывали свои поступки, говорили прямо или косвенно, что здесь, в этом городе нельзя жить иначе, чем живут они. Если не хочешь быть рабом, стань завоевателем, оккупантом, и тогда у тебя будет все, ибо возможности предоставляемые здесь неограниченны. Он курил и смотрел, смотрел на текущий беспрерывно поток машин, на многоэтажные дома, на расположенный рядом «армянский» пассаж и чуть дальше «азербайджанский» рынок… Они всяк по своему убеждали его, что все это огромное поле битвы, и в той битве они не собираются проигрывать. За этим «полем» они не видели ни самого города, ни живущих в нем людей, ведь они все это, всяк по своему, презирали и ненавидели. То ли от чрезмерного потребления никотина, то ли от всех этих дум у Рожкова вдруг тупо заныло сердце. Ведь он не мог так же относится к этому городу – ведь здесь он родился и вырос, то был его родной город…

Последний «законник»

1

Стояла ранняя весна. Один из встречавших авиарейс Иркутск – Москва сразу привлёк всеобщее внимание. То была колоритная личность: рослый, худой, одетый в дорогое коричневое пальто, шикарные, но не чищенные туфли и «кричащий» ярко-красный шарф. Всё говорило о том, что со вкусом у этого типа проблемы, но деньги водятся. О последнем свидетельствовали, и золотые часы, и «навороченный» сотовый телефон, которые он не без рисовки демонстрировал прочим встречающим. Лицо типа – низкий лоб, мутные злые глаза, шрам через всю небритую щёку – наталкивало на мысль, что это легализовавшийся и разбогатевший после развала Союза представитель криминального мира. Его поведение, внешность и возраст, что-то около сорока… По всему следовало, что это не рядовой «браток», а личность в своих кругах весомая, но всё-таки к иерархии преступного мира не принадлежащая.

– Вута… братан! – тип кинулся к одетому в тёплую неприметную куртку, вязанную шапочку, немолодому коренастому человеку, вышедшему из галереи аэропорта вместе с другими прилетевшими авиапассажирами.

Они обнялись.

– С освобождением тебя… Давно ждём… На сколько скостили-то? – тараторил тип, приобняв прилетевшего за широкие плечи и ведя его к выходу из аэропорта.

Прилетевший почти не отвечал, лишь морщился, да шевелил тяжёлой челюстью, словно пытался разгрызть что-то. Он внимательно, с интересом оглядывал площадь перед аэропортом, забитую машинами, автобусами, суетящимся людьми. Он успел от всего этого отвыкнуть, ибо провел на зоне восемь лет. Подошли к припаркованному на стоянке «БМВ». Тип предупредительно распахнул перед приезжим дверь … Вута, такова была кличка коренастого, не спешил сесть в машину. Он осмотрел, обошёл щегольское «БМВ», поглядел по сторонам – рядом тоже припаркованы в основном иномарки «Мерседесы», «Ауди», «Вольво»…

– Фартово жить стали, забурела Москва. Тачки-то какие кругом! – Вута изумлённо качал головой. Он «сел» ещё при Советской власти, а вернулся в самый настоящий капитализм.

Когда он, наконец, откинулся на сиденье рядом с типом, тот буквально с места набрал скорость, явно желая поразить.

– Юзик, не газуй. Поезжай тише, дай спокойно посмотреть, на Родину, как-никак вернулся, – приказал Вута и тип сразу повиновался, ослабив давление ноги на акселератор.

– Тебя куда, на квартиру? Мы тебе всё приготовили, бывшая академика хата, шик, окнами на Тверскую. Ты знаешь, сейчас чуть не у всех улиц в центре названия поменяли. Улица Горького теперь Тверской называется. Я сам года два в этот дурдом врубиться не мог.

– Не поменяли, а вернули, – тихо проговорил Вута.

– Что?

– Ладно, кончай базарить… Давай бабки, – в голосе Вуты звякнул металл.

– А… Извини… Вот держи. Забыл, гадом буду, – оправдывался Юзик.

Вута пересчитал деньги.

– Десять штук?

– Да, на первое время. Тебя же неожиданно отпустили… Собрали сколько смогли. Завтра тебя Резо Тбилисский в свой ресторан приглашает.

– Резо… зачем? – Вута насторожился.

– Ну, так, – замялся Юзик. – Встретиться хочет, твоё освобождение отметить.

– У него что, сейчас свой ресторан в Москве?

– Ещё какой. Сам увидишь. У него там штаб. Не ресторан – крепость.

– Чего это он так заботится обо мне? – Вута свирепо усмехнулся. – Ладно, об этом потом. Ты с ребятами чем сейчас занимаешься?

– Про то в двух словах не скажешь. Жизнь сейчас Вутик… тут такие дела, такие бабки можно загребать, не то, что при комуняках. Ты когда с Резо встретишься… ну, в общем, он сейчас в Москве в большом авторитете. Вдвоём вы тут сможете такие дела делать, в золоте купаться.

– Так ты скажешь, чем всё-таки сейчас занимаешься и сколько у тебя людей? – раздражённо перебил Вута. – Юзик не ответил. – Ты что оглох? – не повывшая голоса продолжал «давить» Вута.

– Вут… ты осмотрись сначала, в Москве сейчас совсем не тот расклад, что при тебе был, – Юзик энергично завертел баранку, машина сворачивала на МКАД.

– Что-то не нравится мне твой базар.

– А мне твой! – почти до фальцета повысил голос Юзик и резко затормозил. – Всё кранты, в пробку попали.

Впереди, насколько хватало глаз, стояло море машин. Сигналили, ругались, кто-то пытался съехать с насыпи, кто-то развернуться. Вута изумленно воззрился на бросившего баранку, и откинувшегося на спинку Юзика.

– Ты что намарафетился с утра… смелый такой!?

– Да я уже второй год марафета не пробую, и с бухаловом осторожно. Сердце хватать стало. Доктор сказал, если не завяжу – баретки отброшу… Просто сейчас здесь всё не так Вутик. Пока ты на нарах чалился, здесь знаешь, что стало?

– Что стало? Резо и его звери верховодить стали?

– Да Резо ладно. Если бы только он. Кого здесь сейчас только нет, и чечены, и армяне, и азеры, и липецкие и кемеровские.

– А ты… ты-то на что!? Я же тебя здесь за себя оставлял?! – Вута подался вперёд, словно собираясь набросится на собеседника.

– А что я, я ведь не законник, у меня авторитет не тот.

Вута, нервно подёргивая правой щекой, отвернулся и стал смотреть в окно. Машины, стоявшие, рядом тронулись, Юзик тоже проехал метров десять и опять встал.

– Ладно, разберёмся. Гляжу, наворочал ты здесь дел, – Вута устало вздохнул.

– Попробуй… только ничего у тебя не выйдет. Я тебе это по старой дружбе… – Юзик угрюмо уставился в багажник переднего автомобиля.

– У кого не выйдет… у меня!? Ты чего бакланишь? Это наш город, мы с тобой в нём выросли и разрешим здесь зверям хозяйничать!? … Сколько людей у тебя!?

– Восемь.

– Сколько?!.. А остальные где!?

– Были да сплыли!

– Да ты, гад, всё развалил. А говоришь, живёшь, деньги делаешь, на клёвой тачке ездишь. А люди, люди где!? Ну сука!.. Придётся с нуля начинать, ну гнида ты Юзик!

– Никого ты сейчас не соберёшь. Ну, десять – пятнадцать человек, кто тебя ещё помнит, да и то старики в основном. А у Резо только в его крепости не меньше тридцати бойцов со стволами всегда на стрёме. А если всех своих соберёт только в Москве ещё столько же, и из Тбилиси подмога первым же самолётом будет. Если захочет он больше сотни человек собрать может. У других чёрных тоже не меньше. С Резо дружить лучше Вута, тем более он сам этого хочет.

Юзик тронулся с места, немного проехал и вновь остановился. Вута, наморщив лоб, переваривал только что услышанное.

– С чего это ты взял, что у них столько народу? Ты что, со страху совсем с мозгов съехал?

– Ничего я не съехал. У них же один за всех, а все за одного, когда до разборок доходит, будто сам не знаешь. Они и лохам своим стволы раздают. Вон за Резо любой грузин в Москве здоровьем рискнуть за честь считает. Он же им тут всем крышу даёт, всё равно в палатке торгует, на сцене поёт, или мяч гоняет. И родственников у него тьма.

– Ладно … мы тоже не пальцем деланные, ребят соберём, посмотрим.

– Не пойдёт за тобой братва!

– Что!?… Это ещё с чего!?

– Слух прошёл Вута, ты уж извини, будто менты тебя сблатовали против своих. Я, конечно, не поверил, но многие сомневаются, не ссучился ли ты. Разве за просто так срок срезают?

В салоне БМВ повис вопрос и Вута почувствовал себя не очень уютно. Значит всё-таки тот разговор в кабинете «кума» с ФСБшником вышел за пределы зоны и достиг Москвы, наверняка обросший по пути всякими домыслами. Полковник ФСБ специально прилетел в зону, чтобы предложить ему досрочное освобождение взамен… Нет, Вуте не предлагали работать на органы. Да и не могли там рассчитывать, что «вор в законе» так запросто «ссучится». Просто Вута должен был дать достойный отпор этнически однородным кавказским группировкам, которые фактически вытеснили из большинства районов столицы славянские. Для этого и отпускали его, «законника», москвича, давно уже бывшего в контрах с большинством из лидеров «зверей». Вута понимал, что с его помощью хотят разжечь войну внутри криминального мира. Он ничего не ответил на предложение полковника, ни да, ни нет, но его всё равно освободили.

– Кто… какая сука пустила слух!? – чуть не зарычал Вута.

– Не знаю… я не поверил … гадом буду, – Юзик включил скорость и, наконец, вся масса машин потекла безостановочно.

– Суки… падлы… неужели вы не въехали, что это нарочно звонят!

– Вута, ты лучше договорись с Резо. Мы уже давно хорошо контачим, с ним можно дела делать. Он ведь настоящий законник, не то, что другие звери. С чеченами вообще…

– Кто настоящий… Резо!? Ты соображаешь, что мелешь!? Разве он по понятиям живёт?!

– Да брось ты Вута, какие понятия, какие законы, когда всё это было, при царе Горохе. Чтобы законник семьи не имел, и с буграми дел не водил. Сейчас другое время, можно такие бабки делать вместе с буграми, даже с ментами. Без этого сейчас ни фирму организовать, ни под крышу никого не взять. Знаешь, какие фирмы, банки у Резо под крышей и какие бабки за это ему отстёгивают? Знаешь, какие люди к нему ходят? Тузы, артисты, мазилы эти… художники.

– Какие тузы, – не мог слушать дальше Вута, – какие артисты!?… Грузины?!

– Ну, не знаю, я к нему не вхож.

– Да неужто ты думаешь, он кого-нибудь, кроме своих станет прикрывать? Русских лохов он только стрижёт.

В салоне воцарилось молчание. Тем временем уже подъезжали к Садовому кольцу.

– Ты как сейчас, отдохнёшь, или может в ресторан? Можно и баб организовать, марафета, – Юзик всячески изображал услужливость.

– Ничего не надо, – угрюмо ответил Вута.

– Ну, а завтра как? Тебе машину когда подогнать?

– Не надо машины… и ты тоже не приезжай. Я сам погуляю, осмотрюсь.

– А что Резо сказать? – с беспокойством спросил Юзик.

– Ничего… Я сам тебя найду, – с этими словами Вута, взяв ключ, вышел из машины и пошёл в капитальный сталинской постройки дом, в котором для него были приготовлены апартаменты.

2

На другой день Вута неприметно покинул квартиру и где своим ходом, где на городском транспорте ходил, ездил, смотрел, искал… За восемь лет Москва изменилась, казалось, он попал совсем в другой город, другой мир. Действительно, тех людей, с которыми он когда-то «работал» почти не осталось. Одни «сидели», другие погибли в разборках, третьи вообще сгинули непонятно куда. Кое-кто пытался наладить бизнес, в некоторых случаях почти легальный. Смена «декораций» в родном городе оказалась настолько кардинальной, что ставила видавшего виды Вуту в тупик.

Последний срок Вута «тянул» за рэкет. Он стоял во главе группировок, собиравших дань с расплодившихся в Перестройку кооператоров. Сейчас все торговые точки и частные магазиныпребывали чуть ли не официально под «крышами». Они так же выплачивали дань, но никого за это уже не сажали. Почти все «крыши» были Вуте незнакомы, более того подавляющее большинство имело немосковское и даже вообще нерусское происхождение. Это он выяснил, всё-таки разыскав, кое-кого из своих бывших «сотрудников». Выяснил и то, что заподозрил ещё вчера – Юзик уже давно фактически служит Резо.

Нет, Вута не растерялся. Он в своей воровской жизни часто попадал в критические ситуации, из которых научился с честью выходить. Недаром его уже в двадцать восемь лет «короновали», и он в своей среде пользовался большим авторитетом. Но тех воров, в основном старшего поколения, которые его чтили и уважали, на «плаву» осталось совсем мало. Преступный мир Москвы сменил «окраску», он катастрофически «почернел». Вута съездил в Солнцево, в Долгопрудный, в Люберцы. Итог получился неутешительный – братва из ближнего Подмосковья вежливо, но дружно отказалась иметь с ним «дела». По всему, сказывалось действие запущенной «утки» о его «ссученности». Оправдываться, добиваться восстановления попранных «прав», сколотить по новой «контору»? Но ему уже сорок пять, а кругом наступают молодые и борзые, не признающие старых авторитетов, лучше приспосабливающиеся ко всем этим переменам – он почувствовал это ещё в зоне. Ко всему, Вута засёк за собой слежку. Возможно это гебешники, но скорее всего его «пасли» люди Резо.

С Резо они не раз общались ещё в Перестройку. Тогда грузинский авторитет только зацепился в Москве, а Вута был всем и вся. И вот ситуация полностью перевернулась. Вута понимал, что и Резо сейчас далеко не единоличный босс воровской Москвы и ему позарез нужно скооперироваться именно с ним старым, заслуженным московским законником.

Пообедав в одном из небольших ресторанов-погребков, который содержала сестра одного из бывших его подельников, Вута решил больше не бегать по городу в поисках союзников, а съездить к брату, единственному оставшемуся у него родственнику. Брат до сих пор жил в той же двухкомнатной квартире в Текстильщиках, где они оба и выросли, где умерли, едва преодолев «полтинник» их родители: отец от водки, мать … мать от жизни с таким мужем и детьми.

Свой двор, образованный тремя пятиэтажными хрущёвками, Вута там, на зоне иногда видел во сне. Когда на рубеже пятидесятых и шестидесятых годов их переселили сюда из снесённого барака, пятиэтажки казались им дворцами. Сейчас эти неказистые, невысокие домики, смотрелись в сравнении с новыми многоэтажными домами теми же бараками. Вута зашёл в свой подъезд. Запах там был! В общем, всё то же самое, что в большинстве подъездов в старых спальных районах. На своём третьем этаже он обнаружил, что дверь их квартиры единственная на площадке не обита утеплителем и не железная. Вута стал жать кнопку звонка, но ничего не услышал. Он постучал в дверь, но из квартиры по-прежнему не доносилось ни каких признаков жизни. Где брат, и вообще жив ли он, узнать было не у кого – все соседи оказались новые, ему незнакомые люди. Брата они не знали.

Вута вышел на воздух, вздохнул полной грудью. Вглядываясь в лица выходящих из подъездов людей, он никого не узнавал и его тоже никто. Он пошёл к школе. Восемь классов он окончил в шестьдесят седьмом и пошёл в ПТУ, откуда впоследствии его исключили ввиду судимости. Но первые приводы в милицию у него были ещё в школьные годы, ведь именно тогда он стал беспрекословным лидером всей местной шпаны. Они остро конкурировали с бандами подростков из близлежащих районов. Впрочем, перепадало от малолетних хулиганов и взрослым.

Стандартное, сороковых годов постройки с развёрнутой книжкой на фронтоне, здание уже не являлось школой – там располагалось какое-то производство. Вута шёл по родным местам и вспоминал конкретные события из своего бурного детства. Здесь, неподалёку от школы они с пацанами подстерегли пасмурным осенним вечером учителя физкультуры и жестоко избили его. Физкультурник был так напуган, что сразу уволился из школы, никому ничего не сказав. Вспомнил, как по его просьбе старшие ребята, среди которых были и побывавшие уже в колонии для несовершеннолетних, зимой раздели досаждавшую ему математичку. Училку ткнули головой в сугроб, сорвали с неё шапку, шубу и сапоги… Вута ходил по дворам вспоминал места драк, в которых он утверждался в качестве главы местных хулиганов. Вот здесь в арке он побил в присутствии всех «своих в доску» пацанов Саженя, громадного парня, избавив его от заблуждения, что для уличного атамана достаточно одной физической силы.

Вута вернулся в свой двор, сел на скамейку возле детской площадки, не зная, что делать дальше – возвращаться в квартиру, которая наверняка прослушивается, он не хотел. Получалось так, что ему некуда было идти, ему у которого восемь лет назад в распоряжении имелось не менее десятка «хат» в самых разных районах города. Нет, конечно, найти место, где переночевать он бы нашёл, но почему-то ничего не хотелось делать, у него возможно впервые в жизни «опустились руки». Он сидел и смотрел по сторонам… Мимо шла, тяжело припадая на одну ногу, пожилая женщина, старуха: дряблая обвисшая кожа лица, старое демисезонное пальто, поношенный пуховый платок, давно вышедшие из моды стоптанные сапоги…

– Галина Ивановна? – спросил не то её, не то самого себя Вута.

Старуха не откликнулась, продолжая свой шаркающий путь.

– Галина Ивановна! – уже громче обратился Вута и, встав со скамейке, подошёл.

Старушка близоруко сощурилась, вглядываясь в подошедшего к ней человека. В руках она держала авоську, в которой угадывались очертания хлебного батона и ещё каких-то продуктов.

– Здравствуйте Галина Ивановна. Вы меня не помните?

Если бы сейчас кто-то, из имевших с ним контакты последние лет двадцать: его подельники, сокамерники, шестёрки, равные ему «авторитеты», его конвоиры, «кумовья», все кто его знал, все кто его боялись, ненавидели, восхищались… Сейчас бы они не узнали этого закоренелого преступника, бесстрашного и беспощадного. Это был стеснительный мальчишка, едва набравшийся храбрости окликнуть свою учительницу и искренне переживавший, что та его не помнит.

Галина Ивановна преподавала историю и была классным руководителем у Вуты.

– Витя… Долбышев! – наконец она узнала в возвышавшемся над ней плечистом верзиле своего бывшего ученика.

– Ну да! – Вута улыбался всеми своими золотыми фиксами. Так искренне он не улыбался уже давно, куда девалась минутной давности угрюмость. Казалось, он сбросил с себя весь груз прожитых лет, судимости, заключения… и вновь очутился в шестидесятых, в своём детстве…

Что такое пролетарский район Москвы в шестидесятых? Тогда многие пролетарские семьи являлись рассадниками детского и подросткового хулиганства. Текстильщики, Кузьминки, Люблино, Выхино с переходом в Люберцы, весь Юго-Восток Москвы являлся сплошной шпанецкой вольницей. Школы этих районов тоже кишели всевозможными шайками, группами, кодлами. Буквально на каждой перемене случались стычки – драки один на один, или стенка на стенку. В школе, где учился Вута, учителя на переменах патрулировали коридоры, но в мальчишеский туалет, где и происходили в основном драки, заходить боялись даже педагоги-мужчины. Директриса ловко маскировала своё бессилие тем, что вроде бы ничего не замечала. Ни она, ни завучи, никто не мог обуздать эту массу, никто кроме…

Да-да, только Галина Ивановна, тогда ей было тридцать пять – сорок лет, одна могла утихомирить этих зверёнышей, отобрать сигареты, карты, заставить принести дневник, привести родителей. Как ей это удавалось… то, что не могла ни хитрая директриса, со своей дежурной угрозой, «сдать в милицию», ни мужчины, учителя физкультуры, физики, труда? Это была тайна, скрытая в тёмных закоулках душ этих птенцов пролетарской клоаки, маленьких оторвил, многие из которых впоследствии стали «профессиональными» преступниками.

– А вы значит так здесь и живёте? – спросил Вута.

– Куда ж я денусь, – отвечала Галина Ивановна, – здесь прописана, здесь и умру. – Она тяжело перехватила авоську из одной руки в другую. – А ты, значит, малую родину решил навестить?

– Да. Брата вот хотел проведать, да дома не застал. Вы случайно не встречали его?

– Да нет, давно не видела. Признаться, и зрение у меня совсем село, может и не узнала. Я бы и тебя не узнала. Сейчас тут жители часто меняются, старики мрут, а дети их квартиры продают. Таких как я, старожилов, почти уж не осталось.

– А вы уже не работаете?

– Ну, что ты, какая работа. Лет десять как на пенсии. Могла бы конечно, сейчас многих учителей-пенсионеров приглашают работать, молодые-то не идут, учительский хлеб скуден и горек. А ты… ты-то как живёшь, чем занимаешься?

– Да так, чем придётся.

Галина Ивановна медленно двинулась к своему подъезду, Вута почтительно следовал поодаль. Он словно не чувствовал прошедших тридцати лет, не видел очевидного: его «классная» превратилась из цветущей женщины в тяжело передвигающуюся, неприглядную бабку. А тогда… «Галина», так её звали ученики, была весьма красивой по меркам тех лет: среднего роста полная натуральная блондинка, любившая одеваться в прилегающие одежды, выгодно подчёркивающие её объёмные округлости. Внешность внешностью, но если бы не её характер, манера поведения в школе, вряд ли бы она имела такой авторитет среди хулиганистых мальчишек. Она относилась к школьной шпане без предвзятости, точно так же как ко всем прочим ученикам: «отличникам», «тихушникам», «активистам», то есть хорошим мальчикам. Она никогда не оскорбляла их, вернее не оскорбляла словом, в чём преуспевали, едва ли не все прочие педагоги. Хулиган, бандит, дебил… по тебе тюрьма плачет… Хотя в то же время она могла ударить… ударить указкой, дать подзатыльник, даже ухватить за вихры, но всё это как бы не всерьёз, в шутку. Ей позволяли то, что не позволяли ни одному другому учителю, да, пожалуй, и не всем родителям.

Вута жутко конфликтовал едва ли не со всеми учителями, но Галине наоборот помогал, причём помогал добровольно и на совесть. Самой настоящей мукой для учителя в то время было дежурство по школе. Тогда в школе не было охранников, и именно дежурный учитель был вынужден по утрам сдерживать, рвущихся в школу с мороза учеников до того как нянечки уберут этажи. С этой задачей мало кто справлялся. Причём мужчинам приходилось труднее, чем женщинам, те хоть плачущим нытьём могли иногда сдержать наиболее совестливых архаровцев. Мужиков просто отпихивали, сминали, и толпа, ведомая тем же Вутой, устремлялась в вестибюль, по этажам, оставляя грязные следы на ещё мокром паркете школьных коридоров. Вызывать каждый раз милицию, расписаться в своём полном бессилии, директриса не решалась. Она предпочитала отчитывать педагогов, обвинять их в недостатке воли и отсутствии педагогического такта. Галину директриса ненавидела, так и не осознав, как той удаётся поддерживать образцовые дисциплину и порядок. Школьные двери в её дежурство никто не брал штурмом. Причём Галина даже не стояла как цербер у входа, она лишь спускалась в вестибюль и, зябко подёргивая округлыми плечами, осведомлялась у стоявшего в дверях Вуты и его корешей:

– Ну что, всё в порядке?

– Да Галина Иванна, не беспокойтесь, никто не войдёт, – отвечал Вута, гордясь поручением.

– Хорошо, через пять минут можно пускать, – и Галина убегала к себе на этаж, в кабинет…

Они подошли к подъезду в доме напротив того, где вырос Вута.

– А как живут наши учителя Иван Степанович, Клавдия Ивановна, – интересовался Вута.

– Ну, нашёл кого спросить. Я давно уже ни с кем… Впрочем, Иван Степанович умер… да, давно уже, я ещё работала, а больше ни про кого не знаю, я ведь и когда работала, ни с кем особо не дружила. А сейчас тем более, одна как перст живу.

– Как одна… у вас же муж был и сын?

– Ты как будто забыл сколько прошло лет, – скорбно улыбнулась Галина Ивановна. – Муж мой уже шесть лет как умер. Вы мужики вообще мало живёте. У сына своя семья. Он в Орехово-Борисово живёт. Приезжает иногда, внучку привозит. Я не езжу… тяжело, ходить совсем плохо стала – эта всё мои высокие каблуки, форсила слишком долго, теперь расплачиваюсь. – Галина Ивановна засмеялась старческим дребезжащим смехом. – Может, зайдёшь к старухе, скрасишь мою скуку смертную? Правда, угостить мне тебя особенно нечем, но что-нибудь соображу. А если брат появится, ты из окна увидишь свет в вашей квартире, скоро уж стемнеет.

– Я!?… Да конечно, – Вута вдруг засуетился, – только это… я в магазин забегу, куплю чего-нибудь, зачем вам тратится.

– Ну, как хочешь, беги. Квартира-то какая не забыл?

– Нет, что вы.

– Только Витя… спиртного не надо, – твёрдо, так же как и тогда, когда она командовала их классом, сказала Галина Ивановна.

Вута купил копчёной рыбы, буженины, колбасы, кока-колы, шоколад… выбирал подороже. Сложил всё в тут же приобретённый большой пакет. Возвращаясь по узкому проходу между двумя пятиэтажками, вспомнил смешной эпизод из тех же школьных лет. Через этот проход лежал самый короткий путь от школы к остановке автобуса. Тогда ещё не пустили метро, и большинство учителей шли к остановке именно здесь. Однажды в морозный день, когда учителя задержались на педсовете, они с ребятами специально щедро залили этот проход водой. К вечеру, когда педсовет закончился, там был голимый лёд… Первым растянулся в тёмном проходе грузный физик Иван Степанович… вот грохнулась «Евдоха», учительница русского Евдокия Алексеевна. Все падения сопровождались улюлюканием и свистом прячущихся за углами «зрителей». Ждали директрису, но в сапожках на высоком каблуке пошла Галина. Что понесло её тогда этим проходом, ведь она жила рядом и к автобусу ей идти было без надобности? Предупредить хотя бы криком не успели, взмахнув руками и издав «ох», она веско села на свою роскошную пятую точку. Вута подбежал быстрее всех, но тоже поскользнулся и улёгся рядом, тут же вскочил, стал поднимать… основательно ощутил её, хоть и через пальто… Вута улыбался, помахивая тяжёлым пакетом – он был во власти воспоминаний, доставлявших ему истинное наслаждение. Та детско-подростковая симпатия к женщине, которая была на двадцать лет старше, сформировала у него своеобразные критерии оценки женской красоты, поведения. Он потом, сам того не ощущая, невольно сравнивал с той Галиной всех встречающихся на его жизненном пути женщин.

3

– Господи Витя! Зачем ты столько всего накупил, щедрость свою показать хочешь? – Галина Ивановна, укоризненно покачав головой, взяла пакет и ушла на кухню.

В школьные годы Вута пару раз приходилось бывать в квартире у классной и её убранство по сравнению с нищенским бытом их семьи тогда казалось ему верхом зажиточности. Сейчас… Конечно, ожидать, что одинокая учительница на пенсии живёт в достатке, было трудно, но то, что у неё даже нет цветного телевизора…

– Так говоришь, занимаешься чем придётся? – Галина Ивановна в застиранном, но аккуратном халате, с поредевшими волосами, превратившимися из светло-русых в серебристые, накрывала на стол. – Это с каких же пор то, чем занимается категория общества, где ты, как я слышала далеко не последний человек, называется занятием чем придётся?

Вута покраснел совсем как в детстве, как тогда, когда Галина однажды отобрала у него принесённые в школу порнографические карты.

– Извините Галина Ивановна, не хотел вас расстраивать.

– Чем же это? Садись, тут в основном то, что ты купил, я же только яичницу, да чай могу предложить.

– Спасибо, я и есть-то особо…

– Так чем же ты боялся меня расстроить?

– Ну как, вы всё-таки… как это у вас называется, сеяли доброе, вечное, светлое, а тут ученик-уголовник.

– Ну-ну, – вновь дребезжаще рассмеялась Галина Ивановна. – Ты что же мог подумать, что я тут могла жить в неведении, чем ты занимался все эти годы? А тот громкий процесс в девяностом году… Ты же первым рэкетиром в Москве слыл.

– Да, я тогда десять лет получил… вот только освободился… досрочно.

– Тяжело в тюрьме?

– Да нет. Это «мужикам», ну простым зекам тяжело, а я ведь по четвёртой ходке пошёл. Нам «ворам» тюрьма дом родной. Шучу, конечно, и мне муторно было, день, ночь, год за годом, – Вута помрачнев принялся за яичницу, заедая её нарезанной копчёной колбасой.

– Ты, наверное, думаешь, что я начну тебя сейчас стыдить, поучать? – Галина Ивановна тоже присела и с жалостью смотрела на жующего Вуту.

– Не знаю… наверное, вы имеете право, только без толку это.

– Лет бы десять назад я так бы и поступила, а сейчас… Разве что постыдить, что мать в пятьдесят лет в могилу свели. Брат твой… На тебя всё походить стремился. Ты бы хоть объяснил ему, что лидером, всё равно каким, родиться надо, а с него… Папаша родной, пьяница ни на что не годный. Лучше бы уж какую-нибудь семью завёл, и жил как все люди. А ты знаешь, что изо всех учеников, которых я выпустила ты единственная знаменитость?

Вута оторвался от еды и взглянул на бывшую учительницу удивлённо:

– Как это… не понял? У вас же были и отличники и с медалями кончали. Помните, Ермошина Лариска как училась, и не зубрила совсем, а любой урок наизусть помнила.

– Были… Лариса, кстати, тоже после восьмого из школы ушла… в техникум поступила. Потом аборты делала, выходила замуж, разводилась. Не знаю, что с ней стало, пропала куда-то. К чему способности, если стержня нет. Никто из моих учеников, кроме тебя, нигде ни в чём не прославился, хоть и учились и зубрили, институты позаканчивали. Действительно, и медалисты были, а в итоге ничего особенного.

– Ну а я то… какая же я для вас знаменитость? – Вута не был готов к такой своеобразной оценки его жизненной «деятельности».

– С обратным знаком, а знаменитость. Вон грузины гордятся же Сталиным, французы Наполеоном, а ведь тоже преступники, хоть и вселенского масштаба. А тут во дворе тоже гордились тобой. Помню, каким орлом ты тогда к своим приезжал – не подойти.

– Да ну что вы… Конечно, тогда я был в большом авторитете, но это же совсем не то.

– Я тоже раньше думала, что не то. Всё то. Ваше сообщество устроено так же, как и любое другое, кто-то внизу, кто-то вверху, кто-то приказывает, кто-то выполняет. Так вот ты единственный мой ученик, кто сумел хоть где-то пробиться на верх, в среду тех, кто приказывает.

– Надо же… Эдак я после ваших слов загоржусь, – Вута рассмеялся и отложил вилку.

– Ты скажи мне, как это у вас… авторитет, это сейчас что-то вроде «нового русского»? Во всяком случае, по тебе не видно.

– Ааа… прикид, тачка. Это ерунда. Я же в свой двор пришёл. Зачем светится.

– У тебя, наверное, и кличка какая-то есть. Я слышала у вас у всех клички.

– Есть, конечно.

– Какая, если не секрет?

– Какая была, такая и осталась, Вута.

– Что!? Твоё детское прозвище стало твоей кличкой? Надо же, а я думала у всех там клички типа, Меченый, Красавчик, Артист. Так значит, вся Москва дрожала от Вуты.

Улыбка сошла с лица Вуты. Конечно слова о «дрожи» были преувеличением, но всё-таки кое что было, а сейчас …

– Что с тобой, – Галина Ивановна заметила перемену в его настроении.

– Да так, – тяжело вздохнул Вута и ничего более не сказал.

Она, не перебивая его молчания, подала чай, с им же принесённым шоколадом. Старая учительница не подгоняла его, не спрашивала, но ему захотелось рассказать, поделится… выслушать совет. Как тогда, когда над его головой собирались тучи: ставили на учёт в милицию, собирались исключать из школы, и он приходил к своей «классной».

– Знаете, Галина Ивановна, я сейчас живу, будто от поезда отстал и никак догнать не могу. Вернулся вот и Москвы не узнал. Куда ни ткнусь… – он замолчал.

– Всё занято? – риторически подсказала Галина Ивановна.

– Да… именно так. Вот вы говорите, вся Москва дрожала. А ведь сейчас уже никто. Я здесь как чужой. Поверите, я почти один.

– Что же, а друзья, или как там у вас… кореша. Я слышала у вас дружба специфическая, вы ведь друг за дружку стоите, и авторитетам беспрекословное подчинение.

– Действительно так было. Старые законники ещё при Сталине, что-то вроде нашей воровской конституции приняли: воры, в первую очередь авторитеты не должны работать, сотрудничать с властью, иметь семью и так далее, жить своей воровской жизнью, как у нас говорят, по понятиям. И пока Союз был, всё это в основном соблюдалась. А как Перестройка пошла, и у частников большие деньги появились, а мы их стричь начали, тут-то и начался раздрай. Много тут нам ещё кавказцы подпортили. Их как раз в Перестройку много в авторитеты пробилось, особенно грузин. Они часто не по заслугам, а за деньги законниками становились, и на все эти наши законы плевали. Раньше у нас, все равно, какой нации авторитет был русский или не русский, мы весь мир делили на воров, начальников и лохов. А как эти звери в авторитеты полезли, они сразу кучковаться стали и на себя одеяло тянуть. И вот сейчас наши старые авторитеты совсем уже и не авторитеты на самом деле. На периферии, в Питере ещё кто-то держится, а в Москве даже я, ещё не состарившийся и то ничего не могу.

– Ты хочешь сказать, что у вас как и во всей стране, такой же бардак?

– Хуже… у нас беспредел. Молодые отморозки творят, что хотят и по соплям им дать некому. Вот вернулся, а там где я… ну работал когда-то, не то, что не москвичи, вообще нерусские с русских людей дань стригут.

– Значит не только на рынках, но и у вас засилье кавказцев? – задумчиво спросила Галина Ивановна.

– Да… Хоть и стыдно мне это признавать, но так.

– А я то всегда думала, что русские преступники самые свирепые, никому не уступят.

– Я тоже так думал. Вы же помните, раньше разве здесь был кто-то ещё кроме нас, да мы бы … Почему сейчас так? Может после нас не те пацаны стали рождаться, тихушники одни?

– У вас, видимо, не произошло смены поколений, – усмехнулась Галина Ивановна.

– Как это, – не понял Вута.

– А так, всё вместе, рождаемость упала, достаток немного повысился, квартиры с удобствами. В общем, в Москве сузилась социальная среда для появления вашего брата. Всё просто, вас стало меньше, а тех, наверное, больше, у них-то рождаемость не упала. Раньше я думала, что хорошо будет, когда такое явление как хулиганство будет изжито, а сейчас вижу общество, как и природа не терпит пустоты. Знаешь, как сейчас говорят, если не хотите кормить свою армию, будете кормить чужую. Так и тут, не хотите иметь свою шпану, получите чужую.

– Во-во, скоро уже получите, и никто, понимаете, никто, никакой начальник этого понимать не хочет, я уж про простых ло… ну, то есть, людей и не говорю. Скоро все это почувствуют.

– Уже чувствуем, – задумчиво произнесла Галина Ивановна. – Мы-то, старики, одной ногой там, а вот молодёжь… Я тут с одной знакома, своей ровесницей, недалеко живёт. Так вот она мне недавно рассказала. С внучкой десятилетней гуляла во дворе. Тут трое кавказцев молодых рядом на скамейку сели, смеются, орут. Внучка напугалась и к ней жмётся. Она им и сделай замечание, де ведите молодые люди себя потише. А они ей: Тебя старая блядь мы трогать не будем, а внучку, если не заткнёшься, сейчас прямо здесь раком поставим. И никто тебе не поможет, никакая милиция, мы её всю купим. Вы над нашими родителями и дедами издевались, теперь наш черёд. Вот так. Они подо всё историческую основу подводят. А ты хочешь, чтобы они по вашим понятиям жили.

– Да я и сам это просёк, только вы вот сейчас как бы это по науке объяснили, а я нутром давно уже чувствовал. Они же не делятся на воров и лохов, они все грузины, или чечены. Они все своему авторитету помогут и артисты, и спортсмены, и кто в начальники здесь пролез. Попробуй их авторитета посади – все вместе такой вой поднимут. Ну, и авторитет для своих всё сделает, поможет, если кто там на их торгаша или ещё кого наедет. А у нас…

– Ты хочешь сказать, что их диаспоры напрямую связаны со своим криминалитетом?

– Так оно и есть. Они же все родственники. А дальняя ли ближняя родня без разницы, они друг за дружку все. А у меня вон брат один и того днём с огнём не сыщешь. Я вот сейчас и делать-то, что не знаю. Придётся с ними договор заключать, Москву делить. Завтра встречаюсь с одним грузином из Тбилиси, как раз об этом разговор пойдёт. И делать нечего, придётся делить с нерусскими, другого выхода нет. Что посоветуете? – на полном серьезе говорил Вута.

– Не знаю… в таких делах, какая я тебе советчица, – Галина Ивановна скептически улыбнулась. – Разве что пошути, дескать, вот я с тобой Москвой поделился, теперь давай Тбилиси тоже поделим, – Галина Ивановна засмеялась…

4

Вута так и не дождался брата. Он ещё поездил по городу и вернулся в квартиру на Тверской. Видимо здесь его давно уже ждали, так как через несколько минут объявился Юзик:

– Ну, ты что Вутарик? Куда свалил-то, почему не дал знать? Я бы машину…

– Заглохни падло! – взорвался Вута.

– Ты что Вутик вольта словил? – Юзик хотел ещё что-то сказать, но Вута резко поднявшись из большого кожаного кресла, снизу вверх от бедра выбросил свой литой кулак, точно попав в солнечное сплетение.

Юзик задохнулся, согнувшись в три погибели. Выкатив глаза, он с трудом выдавил:

– За что хххы?

– За сколько продал сучёнок?! – тут же Юзика получил ногой в пах.

Бывший кореш, взревев, повалился на пол, покрытый толстым ворсистым паласом.

– Ну, сучий потрох… колись, что вы там с Резо надумали со мной сделать!? Колись, а то башку отвинчу! – Вута обхватил шею Юзика и слегка повернул её, словно собираясь сломать.

– Пуусти, – с трудом выдохнул Юзик. Вута чуть ослабил захват, – Сейчас нам нельзя одним… пойми… у нас же ни бабок, ни народу.

– А почему обязательно с Резо? – Вута разжал захват и брезгливо вытер руку о пиджак Юзика, – тот обслюнявил её, когда хрипел.

– А с кем? – тяжело дышащий Юзик потирал шею, – с чеченами, что ли или с дагами?… Они же вообще звери, беспредельщики.

– А с нашими? – Вута подошёл к окну и стал задумчиво смотреть на пасмурную, запруженную машинами Тверскую.

– С кем Вутик? Забыл кто они… лимита хренова. Да и сколько их, свои районы еле-еле держат. Форсу много, а на деле пшик. А эти… липецкие, тамбовские – деревня, кемеровские – те же беспредельщики. А Резо, он к московским лучше любого русского относится. Сколько я с ним… ни разу не кинул, делится честно, слово держит.

– Ох, и дурень ты Юзик. Он же наших лохов стрижёт, а своих прикрывает.

– Они ему тоже платят, – мрачно ответил Юзик.

– Конечно платят, ведь он же их крыша, они не ему, нам платить должны, они в нашем городе живут и бабки делают. Понимаешь?

– Да всё я понимаю не хуже тебя! – «вспыхнул» Юзик чуть оправившись. – В общем, как знаешь, хочешь сам работать, попробуй. Но знай, если с Резо договор не заключишь тебя тут в неделю «оформят»… чечены или другие звери. На тебя тут у многих «зуб» имеется. Слушай, сходи к Резо, выслушай его, он дело предлагает, а там как знаешь.

– Молодец, верно новому пахану служишь. Сколько здесь жуков понатыкано а?! – Вута обвёл рукой комнату. – Эй Резо, ты же слышишь меня, премию этой шестёрке выдай, так и быть приеду к тебе…

Резо встречал Вуту как самого близкого друга. Некогда небольшой, невзрачный московский ресторанчик отремонтировали по евростандарту, он сиял и играл разноцветной иллюминацией. Весь персонал: охранники, швейцар, официанты, метродотель, шеф-повар, музыканты – все были грузины. Действительно Резо превратил эту почти забегаловку в свою роскошную штаб-квартиру, крепость, где в постоянной «боевой готовности» находился «гарнизон» из его близких и дальних родственников. Посетители тоже в основном кавказцы, и по всему все они чувствовали себя здесь комфортно и в полной безопасности.

Вуту проводили в уютный отдельный кабинет, со стенами обитыми бордовым бархатом.

Резо, среднего роста, худощавый, лет сорока, с глубокими залысинами радушно раскинул руки:

– Давно тебя жду дорогой… садись. Моя хлеб-соль – твоя хлеб-соль. Что пить будешь? – На небольшом расписном столики, рядом с большим, уставленном закусками и фруктами, в ряд стояли красивые бутылки с иностранными этикетками. – Хочешь, я тебе сам налью. Все эти виски-миски потом. Сначала из наших родовых погребов отведай. Такого вина ты не в одном супермаркете не найдёшь. Я в этом деле толк знаю, как-никак сын и внук винодела.

Вута молча сел за стол и, чуть пригубив бокал, отставил его.

– Что такое… не нравится!? Ты наверное забыл какое вино хорошее бывает. На зоне небось чифирил?

– На зоне я «Абсолют» в основном пил. Потом Резо выпивать будем, – настороженно отвечал Вута ощупывая в кармане «эфку», гранату Ф-1, единственное но верное в такой обстановке оружие, которое он взял с собой. – Ты же меня сюда не вино пить пригласил.

– Ну почему же дорогой. Всё успевать надо, и дело делать и хорошее вино пить и баб хороших драть… Баб хочешь?

– Каких баб.

– Каких хочешь, любых. Для тебя ничего не жалко. Хочешь балерину, хочешь артистку. Хоть королеву красоты, любую тебе представлю.

– Гляжу, ты забурел Резо, как король живёшь, всё можешь, – язвительно заметил Вута.

– Ах, Вута, дорогой … Сейчас такая шикарная жизнь пошла. Настоящему мужчине, человеку смелому и с головой грех такое время не использовать.

– Ну-ну, – усмехнулся Вута. – Так говоришь хоть балерину, хоть артистку… и из Большого театра можешь?

– Да какая разница, дорогой. Хочешь из Большого, будет из Большого.

– Русскую, конечно?

– Какую хочешь, русскую, еврейку, хохлушку, татарку – любую. Позвоню, здесь будет.

– А грузинки там есть? – нарочито безразлично, будто невзначай спросил Вута.

До того радушный, гостеприимный Резо будто налетел на препятствие. Улыбка медленно сползла с лица, глаза зверовато сощурились.

– Ладно… Ты прав, давай сначала о деле, – голос Резо стал сух и бесстрастен.

– Давай, – вновь улыбнулся Вута. Он почувствовал себя куда уверенней, чем в первые минуты встречи, когда его словно просителя к монарху провёл огромный «паж», через зал и по лестнице на второй этаж. Сейчас даже рука, сжимающая в кармане гранату, несколько расслабилась.

Резо щёлкнул пальцами и тут же тяжеловес, что привёл сюда Вуту, сзади подошёл к боссу и подал ему кейс. Резо резким движением отодвинул тарелки, клацнул замками, кейс открылся. В нём зеленели перевязанные обыкновенными резинками пачки. Кинематографический трюк не произвёл впечатления на Вуту – он спокойно смотрел на «зелень».

– Здесь сто штук баксов… это тебе.

– За что Резо, ты же вроде мне не задолжал?

– Подарок… от сердца. Раз не хочешь мою хлеб-соль есть, бери деньги.

– И что… за это я, наверное, должен буду свалить куда подальше? – ехидно спросил Вута.

– Нет дорогой, ошибаешься. Я не какой-нибудь грязный чечен, я с понятием. Нельзя хозяина из дома гнать. Это твой город, и я это понимаю лучше, чем все эти отморозки. Нет дорогой, это подарок в залог нашей с тобой будущей дружбы. Вместе дела делать будем. Мы с тобой всю эту погань, всех беспредельщиков из Москвы выкинем. Как крёстные отцы в Америке будем. Люди к нам за помощью, а не в милицию обращаться будут, порядок наведём. Власть нам же потом и спасибо скажет, когда мы этому беспределу конец положим.

– Подожди Резо, не гони. Учитывая это, – Вута кивнул на кейс, ты мне вроде бы отступного даёшь. Чтобы я у тебя как Юзик, на побегушках был?

– Ну что ты дорогой. Кто такой Юзик – шавка. С тобой мы на равных будем.

– Как это?… Не пойму я что-то.

– А вот так… Кроме бабок, я тебе Центральный район целиком уступаю. Стриги с палаток, магазинов, ресторанов, фирм, проституток. Знаешь сколько с фирм, которые сбором золотых радиодеталей занимаются, состричь можно? Больше чем с любого ресторана. Мои туда не сунутся. Ну, а твои, в мои районы. Если на тебя наедут – я помогу, на меня – ты мне. Вместе мы многое сможем. Как окрепнешь, мы с тобой вместе на чечен, на рынки, где азеры заправляют, двинемся.

– Понятно Резо… Думаешь на пару со мной Москву подмять, но чтобы у начальников мнение не возникло, что Москва под грузином. Ладно… А почему ты мне именно Центр уступаешь?

– Ты же москвич, вот тебе самый лучший район.

– Ах, ну да, как же это я сразу, – издевательски засуетился Вута, и тут же зловеще сведя брови, наклонился к Резо через стол. – А может потому, что ваших в Центр торговать не пускают. В других местах много нерусских и ты без проблем бабки стрижёшь и своих прикрываешь, а в центре русские в основном, стричь опасно и муторно, ведь тут Кремль, Моссовет, власть рядом. В общем риску много, вот и пусть этот дурень рискует.

Резо багровел под взглядом Вуты, но глаз не отводил. Вута с удовлетворением отметил действенность своих слов и продолжил:

– Ладно, я подумаю над твоим предложением. Только мне кажется сделка не совсем честная. Москву мы с тобой делим… вернее я с тобой Москвой делюсь, себе один район, тебе несколько. Ладно, ты тут ещё деньги кое-какие дал, допустим, что с Москвой замётано. Только теперь если по справедливости надо бы и Тбилиси поделить. Сам подумай, я тебе пол-Москвы, а ты мне тоже хоть какой-нибудь райончик, не жадничай.

В кабинете повисло гнетущее молчание. Вута вновь нащупал на всякий случай гранату в кармане. Грузинский авторитет всегда отличался завидной выдержкой. Даже чечены, первые беспредельщики преступного мира, считали Резо «настоящим мужчиной». Но второй удар Вуты по национальному престижу Резо всё-таки не смог перенести бесстрастно. Маска-улыбка больше не появлялась на его лице, тонкие губы под щегольскими усиками скривились в злобной усмешке.

– Вот как ты за мою хлеб-соль… – казалось Резо с трудом сдерживает приступ удушья. – Верно про тебя слушок прошёл, что ссучился ты… с ментами заодно. Выходит правда, они тебя с нар сняли, чтобы ты среди своих корешей войну затеял, чтобы мы друг-дружку мочить начали. Ты что Вута, с чьего голоса поёшь, забыл наши законы? – тихо, но зловеще вопрошал Резо.

– Нее Резо, не надо на понт брать, – спокойно отвечал Вута. – Дружков я никогда не продавал. А насчёт законов… не тебе о них вспоминать. По совести, тебя раскороновать давно пора. А я как жил по понятиям, так и живу. А ты… У тебя и семья и детей куча, и с начальниками постоянно якшаешься, дела с ними имеешь. Это же всё против наших правил. И потом Резо… Ты же тут всех грузин под крышу взял. Это вообще уже не воровское братство получается, а фуфло. Ты своих охраняешь, чечены своих, азеры своих, все сами по себе кучкуются. Тогда ты и русских лохов не трогай, раз своих не даёшь. Ан нет, русских вы без всякой пощады бомбите, и мочите, и калечите, и баб на силу берёте. Я за справедливость Резо.

Грузин уже не смотрел на Вуту, он откинулся в кресле и, казалось, даже не слушал. Со скучающим лицом он подумал несколько секунд после конца откровений Вуты и заговорил:

– Не хотел я с тобой ругаться, да вижу не получится. Придётся мне объяснить твоё положение. Ты сейчас никто, нуль. Понимаешь? У тебя кроме прошлой славы, о которой мало уже кто помнит, ничего и никого нет. Даже те десять кусков, что Юзик тебе в аэропорту передал, это мои деньги. Я хотел оказать тебе уважение, хотя могу и без тебя обойтись. Ты никак не въедешь в новую жизнь, ты остался там, в совке, и ни во что не врубаешься. Ты чём меня здесь упрекал… тем, что я ваши понятия не соблюдаю? Да я потому и на коне сейчас и сильнее тебя. Благодаря своей семье, своим родственникам я добился всего этого, – Резо обвёл рукой вокруг и как бы очертил круг своей власти здесь в «крепости» и дальше. – Они мне помогали, а я им. Ты потому и один остался, что нет у тебя семьи, и у других ваших законников тоже. Потому так и сильны в Москве чечены, дагестанцы, армяне… все кто с Кавказа. Потому что на своих родственников и земляков опираются, а не на ваши дебильные понятия. Сколько у тебя до отсидки было людей… где они? Все разбежались. А мои никогда не разбегутся, они не братки, а братья мне, настоящие. Но пойми Вута, я не хочу ничего общего иметь, ни с чеченами, ни с другими. Это некультурные грязные люди, они действительно звери, к тому же мусульмане. Я не могу им верить, мне противно дышать с ними одним воздухом, а не то, что за столом сидеть. А вот с тобой я хочу работать, хоть ты сейчас и не в силе, я помочь тебе хочу. Пойми, эти отморозки могут завоевать всю Москву и тут будет дикий беспредел. Ты же не знаешь, какая здесь сейчас обстановка, – Резо вдруг заговорил быстро, словно боясь, что не успеет всё сказать. – Чечены, знаешь, какой данью обкладывают всех? А потом эти деньги в Чечню своим, боевикам отправляют. Это же фуфло власть всем на уши вешает, что из-за границы деньги Басаеву и Масхадову идут. Они здесь, в Москве эти деньги собирают. Если мы их из Москвы вытурим, мы же власти поможем.

– Так ты, гляжу, всерьёз с властью сотрудничать собрался… ну-ну, – задумчиво протянул Вута. – Глядишь, тебя за такие заслуги и в Думу тут выберут, а потом может и выше. А чего… какие тут могут быть «понятия».

– Брось Вута, твои «понятия» это вчерашний день, а жить надо сегодня.

– А то что, ваших лохов трогать низя, а наших потроши, как хочешь и кто хочешь – это что, тоже сегодняшний день?

– Издеваешься!? – Резо стиснул зубы и с нескрываемой ненавистью глянул на собеседника, который вновь инстинктивно сжал гранату. – Ты много сегодня сделал, чтобы я тебя оскорбил также как и ты меня… Хорошо… Ты хочешь, чтобы Россия была только для русских, чтобы вы русские воры доили своих русских лохов сами? Да такого никогда не будет. Вас слишком мало, а лохов… лохов в России всегда было и будет не меряно.

– Как это всегда было… что же и сто лет назад вы тут такую силу как сейчас имели? – Вута убрал руку с гранаты.

– Не мы, так другие. Вами ведь всегда управляли не русские, и доили тоже. Ты никогда не учился Вута. А я всё-таки три года в институте, да и не только с грязным ворьём якшаюсь, но знаком с умными, образованными людьми. Знаешь сколько бизнесменов, высших чиновников, ментов с тяжёлыми погонами на меня завязано? Ты ещё в зоне загорал, а я уже знал, что тебя выпустят, и что гебешник блатовал войну среди воров затеять. Так вот, запомни, здесь всегда не русские управляли, Рюриковичи-варяги, Романовы-немцы, а наибольшего могущества страна достигла, когда ею единолично грузин правил. Это уже хохол Хрущёв и ваши Брежнев с Горбачёвым всё развалили. Вон ваши старики до сих пор Сталину спасибо говорят…

Вута не сразу «переварил» интеллектуальную составляющую тирады Резо но, помолчав, всё же нашёлся, что ответить:

– Эт верно, в институте я не учился, но восемь классов всё-таки московской школы окончил, и там были неплохие учителя. Так, что ты меня своей туфтой с толку не собьёшь. При Сталине твоём, деда моего к стенке поставили. Нрава он был… в общем, я в него. Раскулачивать его пришли, а он уполномоченного вилами замочил. Это насчёт Сталина, который, я слышал, по молодости тоже уркой был. А насчёт тебя… Мне, конечно, плевать, кто в какие начальники выйдет, но знаешь, второй грузинский урка в Кремле, это уже перебор, – Вута вставил палец в кольцо гранаты – он понял, что хватил лишку.

Резо нервно рассмеялся:

– Ты чего руку в кармане… в бильярд, что ли играешь? Не бойся, не буду я тебя здесь… ковры марать неохота, – его губы вновь скривились. – Моё последнее слово, бери деньги, и работаем вместе, или… – Резо захлопнул кейс и поставил его на пол рядом с Вутой.

– Я свой город не продаю, – Вута встал из-за стола и, пнув ногой кейс, не оглядываясь, направился к выходу.

Резо как сидел, так и остался, не отвечая на вопросительные взгляды тут же возникших в кабинете своих «бойцов». Он смотрел на нетронутое угощение и бессмысленно улыбался.

Вута беспрепятственно покинул ресторан. На улице его догнал Юзик.

– Вут, ну что? Как… договорились? Ты куда? Давай подвезу.

– Отвали сука, – не глядя на него, огрызнулся Вута и Юзик растерянно остановился…

Через некоторое время Вута покинул Россию и на Западе сколотил группу «сторожащую» российских бизнесменов работающих с заграничными партнёрами. Дело оказалось прибыльным и сравнительно безопасным. В своём городе, в родной стране ему делать было нечего.

Письмо

1

Дроздов не мог привыкнуть к гаубицам. Даже бьющий скорее по нервам, чем по ушам протяжный звук залпов «ГРАДа» не так на него действовал, как эти тяжкие ухающие выстрелы. Голова непроизвольно втягивалась в плечи, туловище само собой сжималось, и оставалось в таком положении, пока грохот уносящегося вдаль снаряда не затихал, напоследок возвестя о себе едва слышимым всплеском далёкого разрыва.

– Не ссы сынок, это пока ещё не по тебе панихида, – с ухмылками прошли мимо, неся перед собой в согнутых руках по несколько буханок хлеба двое контрактников. – Наберут детей на войну, а сопли утирать… – дальше Дроздов не расслышал – подошла его очередь получать первое.

– Заснул… какая рота!? – кричал стоя на металлической подножке походной кухни нарядчик с черпаком в руке.

– Вторая, я из дозора, на двоих человек, – Дроздов подал котелки.

– Из дозора? На, держи, поешь на последок. Сегодня ночью «духи» к тебе в гости придут, яйца резать, завтра петухом запоёшь, – нарядчик издевательски заржал.

Дроздова передёрнуло, схватив котелки со щами, он поспешил к следующему котлу за вторым. Здесь «банковал» сам повар, «дед» – сержант. Каши с тушёнкой в поданные крышки от котелков он положил явно мало. Дроздов не отходил.

– Чего встал, разводягой по лбу захотел? Двигай дальше, нечего очередь задерживать! – повар кривил красное лицо в угрожающих гримасах.

Дроздов бросил исподлобья недобрый взгляд и нарочито неспешно отошёл.

– Чего зыркаешь!? Сейчас слезу по горбу настучу… салабон! – ругался ему вслед повар, принимая следующие крышки от котелков.

Даже прослужив шесть месяцев, Дроздов и его однопризывники вновь оказались самыми «молодыми» в полку. Ещё во время боёв в Дагестане погибло несколько «молодых» из Татарии и по этому поводу подняли шум… В общем, когда начались бои в Чечне, прослуживших менее полугода в боевых подразделениях уже не оказалось. Таким образом, молодость «черпаков», солдат прослуживших по шесть месяцев, продлялась ещё на полгода. А это означало, что основная тяжесть службы опять ложилась на них: наряды, тяжёлая грязная работа – разгрузки-погрузки, рытьё траншей и окопов… Не контрактники же всем этим будут заниматься, не «деды», даже «годки» имели некоторое моральное право увильнуть.

В дозоре, муторном суточном дежурстве на выдвинутом за позиции батальона посту, тоже, в основном, службу несли «черпаки». Нагруженный обедом, Дроздов уже собирался идти на свой окопный пост, где его ожидал напарник, когда к нему подбежал Галеев. Однопризывник Дроздова, он по штату числился в их взводе, но благодаря умению писать плакатным пером и немного рисовать, сумел пристроиться при передвижном полковом клубе. В руках у клубного работника белела пачка конвертов. Они были в неплохих отношениях, и Галеев обратился к нему по-свойски:

– Толян, тебе письмо, толстое, с фоткой наверное. От бабы?

– Сунь в карман, – Дроздов подставил бок, отводя руку, занятую котелками.

Галеев сунул толстый конверт в карман бушлата и побежал дальше раздавать почту.

«От бабы… какой бабы, у меня и бабы-то никакой нет», – тоска от предчувствия охватила его, когда он мельком увидел адрес, написанный материнским почерком. Толщина конверта подсказывала, что мать, узнав, наконец, куда «загремел» её единственный сын, разволновалась, расплакалась… вот и накатала. Что-что, а писать-то она умеет, как-никак более двадцати лет русский и литературу в школе преподаёт. Дроздов, словно ощущая тяжесть материнских слов в своём кармане, сгорбившись как старик, шёл вверх по склону пологой горы, мимо КУНГов, палаток… В одной из палаток контрактников шёл гудёж. Там располагались батальонные разведчики, они единственные в полку «соприкасались» с противником почти ежедневно. Им многое позволялось: они общались с офицерами до майора включительно на ты, у них всегда имелись спиртное и план… они несли самые настоящие потери… убитыми и ранеными. В палатке наверняка находился и Лунёв, тридцатидвухлетний разведчик, воевавший и в Афгане, и в первую чеченскую. Лунёв тоже пензенский, земляк, у него Дроздов пару раз просил заступничества, когда двадцатилетние «старики» чрезмерно его «напрягали».

Зона ответственности их взвода, это примерно двести метров на склоне горы, являющейся господствующей высотой, которую оседлал дивизион «ГРАДа». Дальше, до следующей высоты, где базировались самоходки, располагались позиции других взводов, рот и батальонов полка. Перед пехотными подразделениями стояла задачу не допустить «духов» в тыл, на позиции артиллеристов, которые в этой, пока ещё не очень контактной, войне являлись главными действующими лицами. Именно они, выдавливая огнём не обладавшего тяжёлым вооружением противника с позиций, вынуждали его отступать всё дальше вглубь Чечни, к Грозному. На следующем рубеже всё повторялось: захват господствующих высот, артиллерийский прессинг, разведрейды…

Дроздов спрыгнул в траншею хода сообщения и, пригнувшись, пошёл по нему к посту.

– Что так долго?! Тебя только за смертью посылать! Что там на рубон? – в углу окопа полулежал на разостланной шинели Бедрицкий, крупный, но рыхлый уралец.

– Щи и каша рисовая.

– А третье?

– Кисель.

– Каши чего так мало? Тебя всегда нажмут!

– Сам бы шёл! – беззлобно огрызнулся Дроздов и стал очищать полбуханки хлеба от попавшего на неё окопного мусора.

– Разве это жратва! – привычно запричитал Бедрицкий. – Сволочи… На смерть, гады, посылают, а ни мяса, ни свежатины, осень вон стоит, овощи, фрукты везде, а тут концентратами давят, воюй за них…

Дроздов не реагируя на скулёж напарника, начал хлебать ещё горячие щи. Ел не спеша – он оттягивал момент начала чтения письма, ибо не сомневался, что сильно расстроил мать, и она наверняка об этом написала. Но Бедрицкий всё же раздражал. Тоже деятель, разнылся, слушай тут его. Дроздов и сам бы с удовольствием поплакался, посетовал на свою разнесчастную судьбу, ему тоже здесь всё противно. И не столько кормёжка, «деды», прапор взводный, постоянные подкалывания контрактников, грязь, борьба со вшами, сны о тёплой бане… а в первую очередь, конечно, постоянная смертельная угроза, именуемая кем как: «духи», «чехи», «чёрные», «звери». Да и вся обстановка: ненависть местных жителей, беженцев, без труда читаемая во взглядах страшных старух, злых женщин, звероватых мальчишек, эти горы, каменистая, едва поддающаяся лому и кирке почва, сырой холод по ночам, после относительно тёплых дней. Здесь на юге, в этой горной степи, он мёрз так, как никогда не мёрз у себя в Пензе, не спасали ни бушлат, ни уже выданное зимнее бельё.

Тем не менее, простуда почему-то не приставала, то, на что так рассчитывал Бедрицкий, да и Дроздов не отказался бы улечься в санчасть, или ещё лучше в госпиталь во Владикавказе, где и прокантоваться как можно дольше. А там… там может, или война кончится, или ещё какая-нибудь лазейка откроется, только не сюда, не на передовую. Бедрицкий даже интересовался у фельдшера, что будет, если полежать на земле без бушлата. Дроздов предпочитал, чтобы всё произошло само собой, без нанесения серьёзного ущерба здоровью. Хотя кто знает, что здесь лучше, здоровье сберегать, или… жизнь. С другой стороны, солдат срочной службы старались под огонь не посылать. За всё время, что полк продвигался от границы с Ингушетией, потери были в основном у контрактников, восемь убитых и более двух десятков раненых. Из срочников погиб только один, да и то не в бою: связист наткнулся на противопехотную мину незамеченную сапёрами. Зато больных, «косящих» под больных и прочих «шлангов», под различными предлогами отправляемых в тыл имелось предостаточно. В общем, статистика пока была обнадёживающей.

Щи оказались недосолены, каша чуть тёплой, а кисель несладкий. Впрочем, Дроздов уже привык в Армии есть не получая удовольствия от пищи. Как-то, ещё в самом начале, так называемой, «контртеррористической операции» в полк приехал командующий группировкой, и, увидев, что солдат кормят перловкой, раскричался, пообещав разогнать всю тыловую службу. После того ни перловки, ни сечки, ни овсянки в рационе не стало, но и рис, и гречка, и пшёнка, приготовленные неумелыми полковыми поварами, теми же солдатами срочной службы, были не на много вкуснее.

– Не, так дальше жить нельзя, – Бедрицкий в сердцах бросил ложку, и она звонко стукнулась о дно котелка. – Тут если духи и не подстрелят, так желудок точно накроется. Когти надо рвать, пока не поздно. Как думаешь?

Подобные разговоры напарник заводил не впервые и Дроздов отреагировал довольно вяло:

– Никак не думаю.

– У тебя, что кочан вместо головы?!

– А ты, что думаешь… в плен, что ли сдаться?! – вновь огрызнулся Дроздов, начиная мыть котелок, черпая воду из зелёного бачка-термоса.

– Ну, ты совсем дурной пацан… Этим разве можно сдаваться. Это если бы с американцами, или англичанами воевали, – мечтательно закатил глаза Бедрицкий. – Тем любо-дорого сдаться, у них в тюрьме лучше, чем у нас на воле. А этим зверям… ислам заставят принять, издеваться будут, нее. Я вот чего… слушай, – Бедрицкий понизил голос и опасливо обернулся, хотя ближайший пост находился метрах в трёхстах, и к ним даже по ходу сообщения невозможно подойти незамеченным. – Как думаешь, если в ладонь себе стрельнуть, это больно?

Дроздов выплеснул воду из котелка за бруствер.

– У тебя что, крыша съехала… себя калечить?

– Так ведь наверняка комиссуют, или в госпиталь надолго ляжешь. А война эта на год, а то и больше. Десять раз убьют. До Грозного дойдём, штурмовать придётся. Там одними контрактниками не обойдутся, и мы пойдём. А это хана. Там они нас с подвалов, с чердаков мочить будут. Мужики, что в прошлый раз воевали, говорили, что там батальон за сутки выбивали. Нет, ты как хочешь, а я до Грозного тянуть не хочу, хоть как, но свалю отсюда.

– Дурак, за членовредительство судить будут. И искалечишься и в дисбат загремишь, – Дроздов тщательно отмывал скользкую после киселя кружку.

Дроздов не принимал всерьёз заявлений Бедрицкого, тот, чем ближе к вечеру, заводил подобные разговоры, постепенно скисая, и к темноте уже ничем не напоминал человека решившегося на самострел, а скорее побитую смертельно напуганную собаку. Он всегда шёл в дозор в паре с Дроздовым, зная, что тот никогда не проболтается о животном страхе, заставляющим его с наступлением темноты забиваться в угол окопа и всю ночь дрожать мелкой дрожью.

Сплошной линии обороны здесь не было. В обязанности дозорных входило, вовремя заметить противника, поднять тревогу по телефону, или, открыв огонь, вызвать подкрепление. Правда, на этом рубеже до столкновений пока не доходило. Будучи обнаруженными, боевики сразу же отходили в «зелёнку», не желая принимать бой на открытом пространстве.

Вот-вот должно начать темнеть, и надо спешить с чтением письма. Дроздов вздохнул, достал помявшийся в кармане конверт. Увидев его, Бедрицкий, встрепенулся:

– Что, почта была?

– Да, вот письмо от матери получил.

– А мне… мне не было?

– Не знаю, Галеев вот сунул… больше ничего не сказал. Нет, наверное, он же знает, что ты со мной в наряде.

– Что они там суки вола за … тянут. Обещали же. Тут каждую минуту под смертью, а они там… сволочи.

Бедрицкий, как и Дроздов рос в «неполной» семье, без отца. Но у матери, универмаговской продавщицы, по его словам, всегда были хахали и нынешний со связями, обещал помочь.

Дроздов разорвал конверт и вынул пачку сложенных вдвое тетрадных листов, исписанных знакомым округлым почерком.

2

«Толенька, сынок, здравствуй. Наконец-то дождалась от тебя письма. Пиши как можно чаще, чтобы ни случилось. Господи, ты всё-таки попал в это пекло. За что такое наказание? И без того я всей жизнью наказана, тебе-то за что? Видно весь род наш невезучий. Прадеда твоего кулачили, а богаче его не трогали, деда на войну с язвой забрали, а его дружкам здоровым бронь сделали, он в могиле давно, а они, некоторые, и по сей день живы и здоровы.

Прости сынок, понесло меня, но не стану зачёркивать, рвать, и новый лист начинать, боюсь, остановлюсь и потом уже не смогу написать всё что хочу, духу не хватит. Ты прости меня Толя, что не сумела тебя от Армии уберечь. Кляну себя за дурацкую стеснительность мою. Господи, ведь у матери на первом месте должно быть её дитя, а всё остальное ерунда, чушь, мишура. Ведь знала, что новая война с чеченцами неизбежна, но думала, что ещё не скоро и ты успеешь отслужить. Забыла, что мы все невезучие, на авось понадеялась…»

Начался обстрел. Работал «ГРАД» с вершины горы. Воющие искрящиеся снаряды проносились над головой и отзывались эхом разрывов где-то за «зелёнкой». Продолжавшийся минут пятнадцать обстрел прекратился так же внезапно, как и начался, – видимо корректировщики сообщили что «духи» покинули обстреливаемый «квадрат». Тут же над вершинами гор проплыли несколько «вертушек» туда, куда только что летели снаряды.

Содержание письма пока что соответствовало ожиданиям. Дроздов с некоторым усилием вновь заставил себя читать – до конца послания было ещё далеко.

«… Могла, могла я тебя сынок избавить от призыва, наскрести, занять деньги, к отцу твоему, наконец, обратиться, сунуть кому надо, чтобы болезнь тебе выдумали, многие ведь так поступали. Прости, прости меня дуру, с принципами моими, будь они прокляты. Тебе, конечно, мои причитания не помогут, но я хочу хоть отчасти искупить свою вину перед тобой. Сейчас, конечно, всё от тебя зависит. Толя, сыночек, сделай всё, что в твоих силах, но останься жив, вернись оттуда. Прости за всё, за то, что рос без отца, детства нормального, даже образования я не сумела тебе дать, прости. Но сейчас надо думать о том, как тебе выжить, и для этого я хочу поделиться своим опытом. Не знаю, поможет ли это тебе, но сейчас это всё, что я могу для тебя сделать…»

– Что мать-то пишет? – спросил Бедрицкий, пытаясь сосредоточиться на мытье посуды.

– Да так, переживает, – не отрываясь от письма, ответил Дроздов.

– А моя не переживает. Я уж, сколько писем отправил, а она на три письма одним отвечает. Некогда, хахалей своих ублажает, сорок пять уже, а всё никак не нагуляется. Плевать ей, что меня тут каждый день угробить могут.

– Не может мать так к сыну относиться, – оторвался от чтения Дроздов.

– Ты мою не знаешь. Я ей на … не нужен. Она мне сколько раз говорила, что я ей всю жизнь испоганил, из-за меня её замуж никто не взял.

– Всё равно не может, – убеждённо повторил Дроздов. Он встал, и осторожно выглянув из-за бруствера, убедился, что всё вокруг спокойно, хотя и без того днём активности от «духов» было ожидать трудно. Он сполз назад, в окоп и возобновил чтение.

«… Прошу тебя отнестись к тому, что расскажу дальше серьёзно, это может тебе пригодиться. Ты ведь знаешь, что я училась в Краснодаре, в пединституте. Там работала старая знакомая твоей бабушки, она и помогла мне поступить. Но то, что меня вместе с несколькими другими выпускницами по распределению направили в Чечню, тогда это была Чечено-Ингушская АССР, я никому никогда не рассказывала. Слухи про тамошние ужасы уже и тогда ходили, но они казались настолько невероятны, особенно для меня, приехавшей из центральной России, что я бы в них никогда не поверила, если бы сама не увидела. В то время отказаться от распределения, означало почти преступление, и мы поехали в этот райцентр, не хочу даже называть его, там везде, где большинство населения составляли чеченцы и ингуши, творилось то же. Власть же посылала нас, молоденьких девчонок, так же, как в обычный русский город или село. Тогда я сбежала буквально через несколько дней, как приехала, не успев даже выйти на работу. Потом имела массу неприятностей, даже диплома лишить грозили. Позднее, я узнала, что пережили мои подруги, там оставшиеся. Те из них, кто не находили чеченцев, которые за постель соглашались стать их защитниками и покровителями, подвергались каждодневным оскорблениям днём, а ночью баррикадировались в общежитии и выдерживали настоящую осаду, потому что к ним постоянно рвались местные джигиты. И всё равно насилий многим избежать не удалось, как правило, групповых. А потом женщины чеченки плевали им в лицо в школе и на улице, а мальчишки, их же ученики, швыряли камнями. Жаловаться, писать куда-то их отговаривала местная администрация, просто запугивали, и они молчали. И вырываясь оттуда, они молчали о своём позоре, молчат по сей день, и никогда не признаются.

Тебе трудно в это поверить, и, наверное, ты не понимаешь, зачем я тебе об этом пишу. Потерпи, прочитай всё до конца. Только сразу хочу тебя предупредить, чтобы ты не воспринимал чеченцев поголовно как нацию преступников. Просто в чеченской глубинке всегда была такая норма поведения в отношении к русским. Примерно то же можно сказать и обо всех прочих кавказских народах, но чеченцы всегда в таких делах „лидировали“. А в своих семьях эти ночные насильники вполне могли быть отзывчивыми, вежливыми детьми, заботливыми отцами, мужьями, братьями. Я тебе об этом пишу, чтобы ты, не знающий Кавказа, понял, что из себя представляют люди, против которых тебя направила наша проклятая во все времена власть, а я не смогла тебя уберечь…»

Звонок полевого телефона заставил Дроздова вздрогнуть, он машинально взял трубку:

– Слушаю шестой.

– Это кто, Дроздов? – раздался в трубке сухой насмешливый голос.

– Так точно, товарищ прапорщик.

– Почему в четыре часа доклада не было? – голос приобрёл угрожающий оттенок.

Дроздов бросил тревожный взгляд на свои простенькие часы, на которые не позарился ни один «дед». Стрелки показывали уже половину пятого.

– Извините, товарищ прапорщик, запамятовали.

– Я то извиню, а духи как… у них тоже извинения попросишь!? Смотреть в оба, есть разведданные, что этой ночью возможна вылазка диверсионной группы.

– Ясно товарищ прапорщик.

– Что тебе ясно, мудак!? … Проспите «духов», они вам бошки поотстригут и мамашам в посылках пришлют! Не спать суки, проверять буду, если застукаю, обоим матки выверну! Понял!?

– Понял, – тихо ответил Дроздов, – перед ним рисовалась картина: мать открывает посылку…

– Взводный звонил… что сказал? – Бедрицкий домывал посуду.

– Чтобы не спали, ночью «духи» полезут.

– А чёрт… надо же, именно в наше дежурство.

«… Тогда я сумела бежать и вернуться в Пензу. Потом я познакомилась с твоим отцом. Он преподавал физкультуру в той школе, куда я кое-как устроилась. Понемногу всё стало забываться, но всё же я сама себе дала зарок, больше туда ни ногой. Но видно на роду мне было написано пережить то, от чего бежала. Я расскажу тебе то, что кроме твоего отца никто не знает. Лучше бы ты и дальше не знал истинную причину нашего развода, но раз ты там, то должен узнать и это. Тогда тебе исполнилось только три года. Твой отец очень хотел съездить в отпуск на юг. Но мы были ещё молодыми педагогами, а все профсоюзные путёвки распределяли между ветеранами и имеющими всякие педагогические отличия. Несмотря на моё противодействие, он настоял, чтобы мы поехали дикарями. Почему я не уговорила его поехать в Крым, сама не знаю. Он был такой уверенный, сильный, имел разряд по САМБО, и мне так хотелось чувствовать себя за ним как за каменной стеной. Господи, да на какие стены можно надеяться на Кавказе, если там даже Закон не Закон. Тебя мы оставили у бабушки, а сами поехали, сняли в Адлере комнату, а через неделю вернулись, а ещё через месяц развелись.

Я знаю, для тебя наш развод всегда являлся загадкой. Ведь ты не верил моим отговоркам о несовместимости характеров. Но разве могла я тебе объяснить, что тебя отца, а меня мужа лишил Кавказ, нравы, привычки, сложившиеся там? Там всегда насиловали многих отдыхающих, да и не только отдыхающих. Местное русское население вытесняли из их станиц именно посредством „постановки на конвейер“ русских женщин. Прибегать к защите закона было бесполезно, там всё от прокурора до последнего милиционера покупалось и продавалось. Самое большее, что удавалось, тем, кто не побоялся огласки, получить какую-то денежную компенсацию с родственников насильников. Но чаще в итоге случалась только огласка, позор. Этнические кавказцы всегда жили богаче русских и родовая взаимовыручка у них куда крепче, собрать деньги на адвокатов, подкуп судей и свидетелей для них не составляло труда. Потому многие пострадавшие всё скрывали.

Мы тоже предпочли скрыть. Это была группа подростков, четыре человека. Они ловили по побережью одиноких отдыхающих. „САМБО“ твоему отцу не помогло, его просто ударили камнем по голове, и он потерял сознание, а мне зажали рот, чтобы не кричала. Мне тогда было двадцать восемь лет, твоему отцу тридцать, а тем лет по пятнадцать-шестнадцать, я таких учила. Кто они не знаю, всё происходило молча, так что нельзя было определить их национальность, хотя я и слышала, что в основном этим ремеслом на побережье промышляла абхазская и адыгейская молодёжь.

Твой отец предпочёл исправно платить алименты, чем жить с женой побывавшей под „чёрными мальчишками“, а объяснил мучениями совести, что не сумел защитить. Но сейчас не время об этом. Господи я так боюсь за тебя. Почему я тебе не рассказала всего этого раньше? Стеснялась сынок, да и надеялась, что жизнь никогда не занёсёт тебя в это проклятое место…».

Где-то справа, на противоположном фланге вспыхнула перестрелка, сначала автоматная, потом подключились ДШК и гранатомёты. Дроздов, оторвавшись от чтения, увидел, что у Бедрицкого начался очередной «вечерний приступ»: наклонив голову, обхватил её руками, зажал уши и дрожал мелкой дрожью.

«… У кавказских народов, у горских в первую очередь, насилие над женщинами другой нации никогда не считалось преступлением. За насилие над соплеменницей у них по законам кровной мести положена смерть, даже ухаживание, лёгкий флирт чреват самыми тяжёлыми последствиями. Потому они и „отыгрываются“ на других женщинах, на тех, за кого некому или не принято мстить. Это является одной из основ их менталитета, в то же время служившим для них щитом от советской уравниловки, национальной обезлички. Они и в советское время при равных условиях были зажиточнее нас, а сейчас легче воспринимают рыночную стихию. Из средневековья проще войти в капитализм, нежели вернуться из нашего „социализма“. Ни Российская империя, ни СССР, ни нынешняя Россия для них не являлись и не являются их страной, потому они всегда жили только для своих семей, родов, тейпов. Мы же всегда жили ради государства и заботу о самих себе перепоручали ему, надеясь, что оно нас защитит и накормит…»

Дроздов вновь прервал чтение. Для него, впервые окунувшегося в такие проблемы, многое оказалось непонятно. Прочитанное напомнило случайно услышанный разговор капитана, командира их роты с каким-то офицером-танкистом. Фраза танкиста сейчас ожила в памяти:

– Когда через Ингушетию проходили, такое желание возникло все эти их дворцы, «Ауди» и «Тайоты» гусеницами подавить… Суки, золото в Магадане тоннами воруют, жируют за наш счёт и над нами же смеются…

И тут же мысли о золоте навеяли другое весьма жуткое воспоминание о его собственном разговоре с земляком, лихим разведчиком Лунёвым:

– Видал земеля, – Лунёв показывал пригорошню золотых коронок, вырванных, где вместе с зубами, где нет. Дроздов в ужасе попятился от контрактника, а тот удовлетворённо хмыкнув, предложил. – Хочешь со мной, дело стоящее? Вон те развалины разберём, там наверняка многих засыпало, а то мне одному тяжело, – Лунёв указывал на остатки больших частных кирпичных домов, по которым, скорее всего, отработали «вертушки».

– Нее… – мотал головой ещё не обвыкшийся к цинизму войны Дроздов.

– Напрасно земеля, солдат на войне должен иметь законную добычу. Так было всегда, иначе зачем жизнью рисковать. Нам по контракту, то ли заплатят, что обещали, то ли нет, а вам так точно ничего не будет. Убьют – это ещё не самое страшное, а если, к примеру, калекой останешься, кому тогда ты будешь нужен, а? Подумай… Ты что думаешь, я мародёр? Я своё беру, то, что они у наших отцов и дедов обманом отняли. У твоей бабки или матери зубы золотые?

– Не знаю, нет наверное, откуда деньги.

– И у моих тоже, железо с напылением. А здесь у каждой старухи и старика самое малое по десятку в пасти, чистое золото. Секёшь? Откуда оно у них, по северам и БАМам они сроду не работали? Всё это обман да разбой. Они не мы. Это у нас урка ни отца, ни матери не помнит, а деньги пропьёт. А у них, награбит в России, а потом домой вернётся и всех родичей подарками завалит, дом построит, машину купит, зубы из золота отцу с матерью поставит и живёт всеми уважаемый. Понял? Вот они эти дома, – Лунёв вновь кивнул на развалины, – а в подвалах наверняка старики их прятались… У тебя мать училка? Значит, всю жизнь за гроши работала. Вот и представь, то, что ей не доплачивали у этих в их пастях. Дембельнёшся подарок ей сделаешь. Почему наши матери не могут себе золотые зубы позволить, а эти запросто, в одной ведь стране жили?

«… Сейчас по всей России, даже женщины, молча одобряют эту войну, пока во всяком случае. Слова Путина о том, что изнасилование русской женщины в Чечне превратилось в забаву, вселило, прежде всего, в женщин среднего и старшего поколения надежду, что правительство наконец-то обратило внимание и на эту проблему. Вот только о том, что эта забава продолжается с незапамятных времён, и не только в Чечне, а по всему Кавказу, он не упомянул. Ведь тогда бы пришлось признать, что взаимная ненависть всегда была там частью межнациональных отношений. И то, за чем тебя послали сейчас сынок, это ни что иное, как очередная попытка заставить эти народы жить не своей, а нашей жизнью.

Толя я тебе всё это объясняю, чтобы у тебя не возникло желания мстить. Я знаю, что многие из тех, кто воевал в прошлый раз, именно с этой целью пошли на эту войну. Упаси тебя Бог. Не теряй головы сынок, ненависть плохой советчик. У Киплинга в стихотворении „Бремя белых“, есть такие строки: „Ты светоч зажгёшь ума, чтобы в ответ услышать: нам милее египетская тьма“. Это он писал о колонизаторской деятельности англичан в Индии. Англичане, в конце концов, уяснили тщетность своих усилий, и ушли из колоний. Увы, наши правители до сих пор не могут понять, что мы существуем в разных эпохах. Даже одетые в европейские костюмы и за рулём иномарок, подавляющее большинство из них душой в средневековье, в „египетской тьме“. И не надо навязывать им другой образ жизни, они отвечают на это по своему, по средневековому и платить за „зажжение светоча ума“ уже пришлось мне, а сейчас тебе, таким как мы, тем невольникам, что сидят в их зинданах.

Толя, не верь во все эти великодержавные призывы правительства, они своих детей никогда не пошлют в Чечню. Как их предшественники-коммунисты оплачивали моей и других простых русских женщин честью внешнюю лояльность „гордых народов“ к Советской Власти, так нынешние властители за счёт жизни и здоровья наших детей хотят удержать в составе России остатки колоний. Ты у меня на свете один единственный. Это проклятое государство в такой бедности держало основной народ страны, что даже двух детей иметь для большинства русских семей было проблемой. Зачем нужна такая колониальная система, где метрополия живёт хуже колоний, стоит ли из-за неё гибнуть? Я не хочу, чтобы Кавказ лишил меня и сына. Не будет тебя, я не смогу жить. Сынок сделай всё, что можешь и не можешь, но останься жив, хоть как, но останься. Толенька, будь осторожен, на рожон не лезь, старайся держаться подальше от опасности, лучше где-нибудь в тылу. Хоть не вызывайся никуда добровольцем. Надеюсь то, что я тебе разъясняла, удержит тебя от необдуманных поступков.

Но помни – они все нас ненавидят, даже если это и вполне благообразные внешне люди. Не верь им, им их „египетская тьма“ всегда милее нашей, российской. Ненависть к нам наследуется ими из поколения в поколение, независимо от их самих, между нами столько крови и взаимных унижений. По-хорошему, мы не должны жить в одном государстве, но до осознания этого в нашем обществе ещё очень далеко. Да обрусели, притёрлись к нам многие нерусские народы, Кавказ никогда не притрётся. А на равных мы не сможем сосуществовать, всегда будем друг друга унижать, мы на государственном уровне, а они нас на бытовом.

Поэтому сынок, если избежать столкновения с ними не удастся, то убей, убей без колебаний, убей, но останься жив. Я хорошо знаю их систему воспитания, – если не убьёшь ты, любой из них убьёт тебя, жалость там всегда считалась признаком трусости, слабости, поверь мне сынок. Остерегайся любого из них, даже женщину, старика, ребёнка – они все могут тебя убить. Лучше убей ты, выстрели первым, но останься жив и вернись! Я тебя не призываю мстить, я хочу, чтобы ты остался жив.

Твоя мама.»

П.С. Сынок, как получишь письмо, сразу напиши ответ, мне необходимо знать, что ты его получил. И ещё, обязательно сожги его.

3

Дроздов нащупал в кармане бушлата зажигалку, высек огонь и поджёг листы. Они полыхнули неожиданно сильно, едва не опалив пальцы. Он бросил бумажно-огненный клубок и смотрел, как тот догорал, свиваясь в чёрную золу. День сменили кратковременные сумерки. Впрочем, и в полумраке Дроздов видел хорошо, много лучше чем любой другой человек с нормальным зрением – его зрение было уникальным. Именно из-за зрения его прямо из военкомата направили в снайперскую учебку. Но там же вскоре выяснился и его несовместимый со снайперской деятельностью недостаток – он не мог плавно нажимать на спусковой крючок, что-то в нервной системе не позволяло. Курок он «рвал» и, несмотря на отличное видение мишени даже в относительной темноте, его пули всегда ложились выше, или ниже «десятки». В «яблочко» он попадал только тогда, когда долго целился. Отчисляя из учебки, ему объяснили: у снайпера в бою, такой роскоши, целится не спеша, никогда не бывает.

Дроздов выглянул за бруствер и стал смотреть в сторону «зелёнки», кустов у подножия горы, откуда обычно появлялась разведка «духов».

– Ты что, дырку в башке хочешь получить!? – крикнул со дна окопа своим лязгающим голосом Бедрицкий.

– Слушай «Бендер», а ты не хочешь прямо сейчас сделать ноги отсюда? – задумчиво глядя в прежнем направлении, спросил Дроздов.

– Это как… зачем? – голос Бедрицкого перестал лязгать и выражал крайнее удивление.

– Затем, что надоел ты мне, – спокойно ответил Дроздов и сполз в окоп.

– И куда же ты мне предлагаешь идти? – Бедрицкий расспрашивал уже с тревогой.

– Да хотя бы в расположение, в палатку… спать.

– Ты чё, меня же там как дезертира, а «деды», так точно отмудохают. Если бы ранение, какое лёгкое, в руку или плечо, так чтобы только кость не зацепить… касательное.

– Давай… я тебя раню, куда хочешь! – с жутковатой весёлостью предложил Дроздов и, схватив лежавший в специальной нише автомат, клацнул затвором. – Ну, куда… в руку, ногу, а может в глаз!? Наверняка комиссуют подчистую!

– Ты чё!.. У тебя крыша, да? Ведь не попадёшь как надо. А если искалечишь!? – Бедрицкий в ужасе отполз подальше.

Дроздов сумрачно рассмеялся и положил автомат.

– Ладно, не ссы, трясучка твоя опротивела, сколько можно дрожжи продавать… пошутил я.

– Нее… такие шутки не по мне. Тебе что-то мать написала? Ты после письма какой-то другой стал. Нее… я так и скажу там, что ты рехнулся, с катушек сошёл, – Бедрицкий задом, на четвереньках стал пятиться к ходу сообщения, потом резко развернулся и в полусогнутом состоянии по-обезьяньи собрался, было, бежать.

– Автомат свой и манатки забери, а то точно отмудохают!

Бедрицкий вернулся, схватил в охапку автомат, бронежилет, подсумок, вещмешок и вновь кинулся прочь, – ему казалось, что у него появилась веская причина покинуть передовую.

Темнело быстро. Минут через пятнадцать зазвонил телефон.

– Дроздов?! С тобой всё в порядке?!

– Так точно товарищ прапорщик, за время дежурства проишествий не случилось, – нарочито чётко, изображая служебное рвение, доложил Дроздов.

– Как это не случилось? Ты там что устроил, зачем ты этого урода напугал!? Он и без того придурок! – орал в трубку взводный.

– А какая разница, что с ним, что без него, – уже резче отвечал Дроздов. – Всё равно с него толку нет, забьётся в угол и всю ночь напролёт скулит да трясётся, сил уже нет терпеть его. Дайте кого другого. Сегодня же «духи» должны полезть, а с него какой помощник.

– Чего ж ты с утра-то молчал, мудак!? Где я тебе, на ночь глядя, замену найду!? Ну, уроды… Один торчать будешь!

– Лучше уж одному, – ответил Дроздов, отлично осознавая, что одного его не оставят, взводный расшибётся, но пришлёт замену.

Замены ждать пришлось ещё минут двадцать, к этому времени стало уже совсем темно, и с севера основательно потянул сырой противный ветерок. Новый напарник продвигался по ходу сообщения необычно осторожно, медленно: он нёс Дроздову ужин, и это был Галеев, оказавшийся на переднем крае в тёмное время суток впервые.

– Эй, Толян, слышь?!.. Это я, Галеев, рубон тебе принёс!

Дроздов как-то напрочь забыл об ужине, хоть чувство голода и стало его постоянным спутником. Повесив автомат на шею, кажущийся квадратным в бронежилете, держа в одной руке котелок, а в другой вещмешок, задевая стенки траншеи неловко висящим на ремне оттопыренным штык-ножом, Галеев с шумом, на ощупь пробирался по ходу сообщения.

– Тебя что ли назначили!? – Дроздов с досадой сплюнул. – Что больше некого было!?

– А кого? Второе отделение снаряды разгружать увезли. Всю ночь там вкалывать будут. У Кузьмы температура тридцать восемь, у Веньки чирии, шею повернуть не может, а у меня, как специально, с замполитом конфликт. Уфф… Пока шёл, раз пять чуть не долбанулся… Кого же сюда добром загонишь, дураков нет, – вздохнул Галеев.

– А ты что же, дурак значит? – Дроздов наскоро споласкивал ложку, втягивая ноздрями исходящий из котелка запах варёной гречки.

– Значит дурак. Не ты один. Все мы тут дураки, умные от Армии отмазались.

– Тебя замполит прогнал, что-ли? – главного полкового воспитателя все звали по-прежнему, по-советски, замполитом. Дроздов спросил с ехидством, приступая к еде.

– Да идёт он… – Галеев не знал, что делать с бронежилетом, снимать или нет. Впервые оказавшись в дозоре, он опасался остаться без «панциря», в то же время в нём без привычки неудобно и тяжело. Рассмотрев лежащий в нише бронежилет Дроздова, он всё же решился и стал «рассупониваться». – Разозлился он на меня, специально наказал. Я ему цифровую фотокамеру об камень шарахнул, дорогую, трофейную. Часа два орал, грозил в окопах сгноить. Ну и чёрт с ним, лучше уж здесь, чем бобиком у него. Тоже мне, ваше благородие, денщика из меня сделал, подумаешь, камеру разбил, будто он деньги за неё платил, – чувствовалось, что Галеев хоть и хорохорится, но сильно жалеет о потере «тёплого места». – Слышь, Толян, ты мне покажь, что и как, как стрелять, куда стрелять.

– Ты что же и стрелять совсем не умеешь? – изумился Дроздов, не донеся ложку до рта.

– Совсем не совсем… Один раз перед присягой стрелял, ещё во Владикавказе, а больше не довелось. Я ведь в клубе всё время сидел, плакаты, стенгазеты, фотки делал, писал да рисовал.

– Ну, ты даёшь, вояка! – Дроздов облизал ложку. – Обожди, чай допью.

Стали пускать осветительные ракеты.

– Наконец-то, давно пора, – с облегчением отреагировал Дроздов, зажмурившись от повисшего в высоте кратковременного источника света. – Вот смотри, присоединяешь магазин… передёргиваешь затвор… планку ставишь на автоматический огонь, или на одиночный… снимаешь с предохранителя. Понял?

– Понял. Ты мне покажи, как целиться.

– Нечего тебе целится, всё равно не попадёшь. Меня вон в учебке три месяца учили, и то, как следует не научили, а ты хочешь со второго раза, да ещё ночью в «духа» попасть. Это если он к тебе метров на десять подойдёт. Твоя задача сейчас… – Дроздов вдруг задумался, и словно на что-то решившись, хлопнул Галеева по плечу. – А задача твоя следующая. Я буду «духов» высматривать, я и в темноте как кошка вижу, а ты на стрёме, понял? Если, не дай бог, сегодня полезут, ты по моей команде, бежишь со страшной силой по траншее, вон туда. Там поворот и тоже бруствер насыпан, это запасная позиция. Сейчас ракета будет, я тебе покажу.

– Ага, – с готовностью, даже с каким-то детским азартом смотрел на Дроздова разжалованный клубный работник, воспринимавший пока ещё всё как игру.

– Как только я дам короткую очередь, ты выставляешь автомат за насыпь и начинаешь палить короткими очередями, трассирующими… Вот, я тебе магазин с трассирующими пристегну… Помни, короткими, нажал на спуск, сосчитал раз-два и отпускай, а то у тебя патроны быстро кончатся. Три-четыре очереди дал, и смывайся, метров на десять-пятнадцать отбежал и снова три четыре очереди. Голову из траншеи не высовывай, только автомат. Потом ещё отбегаешь и по новой три-четыре очереди. Потом назад. Понял?

– Понял, а куда стрелять-то?

– Ты что, совсем тупой? Туда, – Дроздов махнул рукой в сторону «зелёнки».

– Понятно. А зачем всё это. Я ведь так ни в кого не попаду, только запарюсь бегавши.

– Так нужно. Ты не бойся, опасности для тебя никакой, главное морду не высовывай. Над тобой пули свистеть будут, но ты не дрейфь, в траншее ты в безопасности. Только ко мне ближе той насыпи не приближайся.

– Понял, а долго так бегать.

– Пока тревожная группа не прибудет, минут десять. Ты рожки-то менять умеешь? Давай покажу…

Дроздов заметил их сразу, как только они выползли из «зелёнки». Их было двое, и они короткими перебежками продвигались от валуна к валуну, в промежутках между пусками ракет. Уже не первый раз на этом участке разведка «духов» появлялась вот так из кустов и, используя множество больших и малых камней, приближались к выдвинутому вперёд посту федералов. До сих пор эти вылазки пресекались взаимно корректно: дозор их вовремя обнаруживал, следовал доклад по телефону, на КП сразу же взвывала сирена, резко возрастала интенсивность пуска ракет и на подмогу спешила тревожная группа. Впрочем, уже одной сирены, или даже короткой очереди с поста оказывалось достаточно, чтобы «духи» сразу же «усекали», что обнаружены и, повернув назад, проворно исчезали в «зелёнке».

Сейчас Дроздов не доложил, и те двое продолжали перебегать, поднимаясь вверх по склону, всё дальше отдаляясь от линии кустов. Метров за сто до поста, склон становился почти голым – Дроздов со товарищи два дня под прикрытием «пропалывали» этот участок. Лишь несколько каменных бугров, глубоко засевших в почве, сиротливо торчали здесь. Они долго не решались выйти на эту площадку, видимо надеясь, что их всё-таки заметят с поста, поднимут тревогу и у них появится моральное право вернуться в спасительную «зелёнку». Но Дроздов на этот раз решил не давать им такого права, и они вынуждены были, собравшись с духом, подавив дрожь и сомнения идти дальше, туда, откуда вернуться уже не так просто. Вернуться без веской причины, этого им не позволяли кандалы легендарной кавказской гордости и неминуемое обвинение в трусости, самое унизительное для горца.

– Галей, беги, куда я тебе говорил, только тихо… не надо бронежилета, – шёпотом приказал Дроздов.

– А что уже идут? – сдавленно осведомился Галеев. – Надо позвонить.

– Я лучше знаю, что надо. Беги, и как услышишь мою очередь, начинай палить и бегать с места на место… только не высовывайся и близко ко мне не подходи.

Галеев скрылся в траншее, а Дроздов до боли в глазах всматривался в серый полумрак. Вспыхнула ракета. Двое уже ступили, вернее, вползли на голую площадку. Сейчас при свете они лежали недвижимо, стараясь слиться камуфляжным обмундированием с почвой. Они выглядели неестественно крупными, широкими. Видимо, под камуфляжем у них были длинные, тяжёлые «советские» бронежилеты с титановыми пластинами, а не короткие, лёгкие, щегольские импортные из кевлара, в которых «духи» любили позировать перед кинокамерами западных корреспондентов. «Значит, стрелять, скорее всего, придётся в голову», – подумал Дроздов, и сам удивился своему необычному спокойствию – казалось, что сейчас даже спусковой крючок он способен нажать плавно, без рывка.

Пара разделилась: один примостился с автоматом на изготовку за не выкорчеванным валуном – прикрывать, второй сделал бросок вперёд. Задача разведчиков была ясна: или незаметно подползти к окопу и, бросив гранату, сразу бежать назад, или, проникнув в окоп перерезать дозорных, и захватив их оружие вернуться к своим, гордо похваляясь трофеями, или, совсем уж джигитский поступок, зарезать одного и заминировать труп, а второго приволочь к себе живым. На большее такой маленькой группе рассчитывать не приходилось.

Очередная ракета. Двое застыли. Дроздов видел их, а они его нет – в бруствере было сделано хитрое маскирующее углубление, позволявшее оставаться не видимым снизу, со склона. До ближайшего оставалось метров шестьдесят-семьдесят, до второго, за валуном восемьдесят-девяносто. Дроздов даже успел различить серое лицо ближнего, – с бородой, не молодой и не старый, лет тридцать-тридцать пять. «Матери тогда было двадцать восемь, тем пятнадцать-шестнадцать, сейчас ей сорок четыре, значит этим должно быть тридцать один – тридцать два».

Когда вновь вспыхнула ракета, ближний находился уже метрах в пятидесяти. Со следующей позиции он мог бросить гранату – пора было начинать. Дроздов стал целить в дальнего, что за валуном. Тот, видимо, чувствовал себя в полной безопасности: его вязаная шапочка слишком уж беспечно высовывалась из-за камня, – бездействие Дроздова явно усыпило его бдительность. К тому же они знали, что мёрзнуть в дозоре у федералов всегда назначают первогодков, и если они так долго их не обнаружили, то наверняка спят. Изнеженные сопляки, не способные убить, дрожащие от одного звука гортанного акцента, видят во сне своих грудастых и задастых коров-мамаш.

Короткая очередь гулким эхом прорезала ночь, и пошла гулять отзвуками по распадку. Только что торчащая над валуном шапочка неестественно дёрнулась и пропала. Это было попадание в десятку. Видимо тот нерв, что не дал возможности Дроздову окончить снайперскую школу, наконец, успокоился и уже не мешал плавно спускать курок. Он целился недолго – ракета всё ещё горела. Ближний бородач распластался лицом вниз, стараясь втиснуться в каменистый склон. Ему некуда было деться, его уже никто не прикрывал, а бежать назад к камням далеко. Дроздов же ждал, что он побежит всё-таки назад, покажет спину, наклонится… и тогда появится возможность всадить очередь снизу, под бронежилет… в промежность.

Ракета погасла, Галеев очнулся и начал поливать из своего укрытия в небо трассерами. Духи тут же стали отвечать из «зелёнки» – оказывается их было там много, а эти двое всего лишь нечто вроде авангарда диверсионной группы. В свою очередь Галеев, бегая с места на место, создавал впечатление, что в траншее засел целый взвод. Сосредоточив весь огонь на изображавшем «море огня» клубном работнике, отряд в зелёнке лишил последнего прикрытия своего лежащего перед окопом товарища. Дроздов спокойно дожидался «света», не обращая внимания на надрывавшийся от звонков телефон. Он и так хорошо видел цель и если бы «дух» сделал хоть малейшие движение в любую сторону… Но «дух» лежал ничком, как мёртвый, оцепенел, а может молился. Взлетело сразу несколько ракет и стало светло как ярким днём, сигнал тревоги в тылу сливался с беспорядочной стрельбой … Уже было слышно, как с бряцанием приближается тревожная группа, когда Дроздов выпустил длинную очередь в голову застывшего в ужасе чеченца.

В две смены

1

Торговля на продовольственном рынке, расположенном в одном из «спальных» районов Москвы начиналась в десять. Но торговцы, как правило, занимали свои места заранее. Невысокий, коротко стриженный охранник-распорядитель в защитном камуфляже, засунув свою рацию в большой нагрудный карман, расставлял по местам «колхозников» – москвичей-дачников и жителей ближайшего Подмосковья, торгующих огородной и лесной продукцией. Для рынка то клиенты нерегулярные. Задача не из лёгких, так как самые удобные места были прочно «забиты» торговцами постоянными. При расстановке «колхозников» сразу возникли трения. Особенно привередничал один дачник, привёзший на продажу большую корзину черники.

– Куда ты меня ставишь!? Меня же тут ни один покупатель не увидит! – выговаривал он охраннику.

– Ну, иди туда… вон в проход, – тот пытался отмахнуться.

– Куда в проход!? Там «чёрные» свои тележки ставят, там покупатель вообще не ходит. Поставь меня ближе к центральному входу!

С большим трудом охраннику удалось найти-таки приемлемое место для строптивого продавца черники. С остальными обстояло проще, особенно с не москвичами, те обычно не возникали, куда ставили, там и стояли. Наконец все «колхозники» распределены, и охранник, отирая платком пот со лба и шеи, тяжёлой походкой направился в помещении администрации, чтобы передохнуть в тени – стоял июль, жара в Москве не спадала уже третью неделю.

– Здравствуй Ань, – охранник поздоровался с одной из постоянных торговок.

– Здравствуй Максим, – улыбнулась в ответ миловидная русоволосая женщина лет тридцати пяти в лёгкой свободной кофте и джинсовой юбке, одновременно стараясь поудобнее разместить на небольшом пространстве торгового места весь ассортимент своей овощной продукции.

У Ани на прилавке имелись помидоры, огурцы, молодой картофель, редиска … Ящики с товаром подвозил и разгружал Рауф, шестнадцатилетний подросток. Одна нога у него заметно короче другой, отчего ходил он сильно кособочась.

– Сшытай, специално дла тэбя выбырал, – сказал Рауф и «голодными» глазами, не стесняясь стал «ощупывать» изгибы аниной фигуры.

Аня не глядя на него, принялась пересчитывать ящики, делая отметки в записной книжке. Товар был действительно отборный. Таким образом, младший сын Джабраила оказывал Ане знаки внимания. Хотя, в общем, мог бы и не стараться, раз Джабраил сказал, что сегодня Аня должна ночевать с этим колченогим мальчишкой, значит так оно и будет. Она не могла отказаться, слишком сильно она зависела от этой семьи, семьи, дававшей ей кусок хлеба … кусок хлеба её детям.

2

В родном городе Ани располагалось военное лётное училище. Многие девчонки в то советское время мечтали выйти замуж за лётчика, выпускника училища: высокая зарплата, красивая форма и конечно возможность уехать с ним из провинциальной дыры, вместе с суженым взлететь … улететь. Правда, лётчики, случалось, разбивались. Немало молодых вдов потом возвращалось в родной город. Но это ж были случайности, о них не хотелось думать. Куда приятнее обсуждать тех счастливиц, что приезжали в отпуска с мужьями откуда-нибудь из ГДР, Венгрии … рассказывали о той сказочной по советским меркам жизни, или, на худой конец, из не по-советски благоустроенной, чистой Прибалтики, благодатной, обильной Украины. Этих все видели счастливыми, щеголяющими в красивых импортных тряпках, их ухоженных, разодетых детей. Становясь старше, эти женщины, если их мужьям и дальше везло по службе, уже приезжали жёнами полковников, иногда генералов, орденоносцев, Героев Советского Союза. И уже никто из молоденьких девчонок не хотел вспоминать несчастных вдов, в одиночку поднимавших детей, до срока старящихся. Никто не вспоминал о жёнах неудачников, или просто спившихся, тех, кому выпало всю службу прозябать по «дырам», где девять месяцев зима, а кругом тайга, болота и удобства во дворе. Или, наоборот, тепло и природа щедрая, виноград, дыни, хурма, но вокруг такое «дружественное» местное советское население, что если хочешь остаться живой и не изнасилованной, за пределы военного городка лучше носа не высовывать. Никто не хотел видеть теневую сторону «луны», только солнечную, блестящую.

Со своим будущим мужем Аня познакомилась на танцах в том самом военном училище. Она была студенткой-первокурсницей пединститута, а он второкурсником-курсантом. Они поженились, когда он закончил училище, а она третий курс. Как радовалась мать Ани, воспитавшая её одна. Она как чувствовала, что долго не проживёт и спешила «устроить» дочь. В свой первый послеучилищный лейтенантский отпуск муж повёз Аню к себе на родину, на Украину, в такой же небольшой городок. Здесь выяснилось, что райцентр на Украине в корне отличался от такового в России. Аня никогда не выезжавшая за пределы своей области искренне удивилась, что на Украине живут намного лучше, в первую очередь это касалось снабжения продуктами питания.

Но служить им сначала пришлось именно в России, да ещё на Дальнем Востоке, в отдалённом гарнизоне. Тяжело пришлось Ане, заканчивать уже заочно институт, мотаясь через всю страну на сессии. Тем не менее, она всё успевала, и мужа кормить-обихаживать, и служебную квартиру в порядке содержать, и учиться, и детей рожать. Живя в «дыре» они мечтали, отслужив у «чёрта на куличиках», замениться в пригодное для нормальной жизни место. Они отслужили там положенные пять лет, и перевелись на Украину, в часть, расположенную недалеко от родных мест мужа. Счастью молодых супругов не было предела, казалось, вот сейчас начнётся человеческая, обеспеченная жизнь, тем более что у Ани уже имелся диплом. Но замена случилась в девяностом году, а в девяносто втором развалился Союз, а вместе с ним и Советская Армия. Развалилось всё то, что казалось вечным, незыблемым. А ведь с расчётом на эту незыблемость люди строили свои жизненные планы, мечтали, дерзали … миллионы, десятки миллионов людей.

Проблемы со здоровьем у мужа начались ещё на Дальнем Востоке. Но он всячески их скрывал, умудрялся «проскакивать» через медкомиссии. Он хотел дотянуть на лётной работе до перевода, и уже на новом месте уйти куда-нибудь в аэродромную обслугу. Он очень боялся, что его вообще комиссуют и уволят из армии – ведь на «гражданке» тогда, в советское время, зарабатывали намного меньше чем военные. Увы, получилось куда хуже. После переезда он перестал летать, но было уже поздно, его сердце, слабое для скоростных перегрузок, оказалось уже надорванным. Муж умер в девяносто четвёртом, и Аня осталась одна с двумя маленькими детьми, гражданкой свежеиспечённой страны, Украины, вдруг превратившийся из сытой и благодатной советской богачки в незалежную нищенку, не способную свести концы с концами. Не могла их свести и Аня, её специальность, русский язык и литература, в школах новой Украины оказалась ненужной. Свекровь переехала к ним, взяла на себя детей, а Аня пыталась заработать …

Пять лет дикого «челночного» труда богатства не принесли, но позволили не умереть с голоду. Потом… потом она поехала туда, куда граждане Украины в массовом порядке ринулись едва ли не сразу после развала Союза, в бывшую, так называемую, метрополию. Россия, по советским временам настоящая «голодранка», вдруг стала такой притягательной, ведь там можно было найти работу и заработать. Так Аня оказалась в Москве и вместе со своими товарками по челночному бизнесу стала наниматься продавцом на продовольственных рынках. Наниматься пришлось к кавказцам – они на московских рынках являлись некоронованными королями. Самые дальновидные из чернявых хозяев охотно нанимали для продажи своего товара украинок. Те, благодаря своей славянской внешности, не отпугивали привередливых покупателей. Аню принимали тем более охотно, потому что она чисто говорила по-русски и её московский покупатель вообще принимал за свою и покупал у неё куда охотнее, чем у других, явно «гыкающих» продавщиц. Не мудрено, ведь она была русская, к тому же язык знала профессионально.

3

Справа от Ани расположился тот самый дачник с черникой. Он таки добился своего – его поставили в ряд постоянных продавцов. Кроме черники он выложил десятка два головок молодого чеснока и большущий пук укропа, из которого прямо за прилавком начал вязать с помощью ниток маленькие пучки. За чернику он просил сначала пятьдесят рублей за кило, потом, видя, что она не «идёт» снизил цену до сорока пяти. По всему, торговец он был ещё неопытный, но Аня, тем не менее, остро, чуть не до боли сердечной ему завидовала. Этот уже немолодой мужик, по его же словам, всего лишь в третий раз вышедший торговать… Он торговал своим собственным товаром, выращенным на дачном участке, собранным в лесу. Он мог по своему усмотрению устанавливать цену, или вообще уйти в любой момент, чем стоять на этой становящейся всё более ощутимой жаре. Увы, Аня ничего этого сделать не могла, она должна выстоять весь день, до самого закрытия рынка, и продать как можно больше. Если она продаст на сумму менее обусловленной, тогда Джабраил…

Нет, Джабраил не такой уж плохой хозяин, напротив, иначе не работала бы у него Аня так долго, второй год. Он был у неё уже пятый хозяин и значительно лучше предыдущих. Сначала работала у армянина думая, что тот как христианин будет лучше относиться. Увы, надежды не оправдались, армянин по жадности очень сильно смахивал на анекдотичного еврея, а во всём остальном обладал обычным набором специфических качеств большинства кавказских мужчин. Работа на хозяев утвердила Аню в мысли, что для кавказцев разница в вероисповедании не означает разницы нравов, привычек. Впрочем, хозяева-азербайджанцы оказались не столь патологически жадны, как первый хозяин, и Ане удалось у них кое-что заработать, отправлять регулярно деньги свекрови, остававшейся с детьми. Уходя от одного, она ездила на месяц-полтора домой, возвращалась и нанималась к другому. Уходила тогда, когда отношения с хозяином, или его родственниками становились невыносимыми. А таковыми они обычно становились тогда, когда от неё начинали требовать того же, чего и от других наёмных продавщиц – спать с хозяином, его братьями, или сыновьями. Аня предпочитала увольняться, но на пятом хозяине и она…

Джабраил платил больше, чем все предыдущие наниматели, ибо сразу оценил, как умело работает Аня с покупателями. Нет, он никогда не предлагал ей спать с ним. Джабраилу далеко за пятьдесят, а мужчины на Кавказе насколько раньше европейцев созревают, настолько же раньше и стареют биологически. После пятидесяти многим из них женщина уже без надобности. Джабраил не требовал, он упрашивал Аню… спать с его сыновьями, причём спать не бесплатно. Сначала со старшим, тридцатилетним Юсуфом, чтобы тот не бегал в Москве по проституткам и, тем более, не подцепил бы уличную дешёвую девку, и не привёз бы в Баку, жене нехорошую болезнь. Потом пришлось с той же целью «обслужить» второго сына двадцатипятилетнего Ахмета… и вот теперь её предстояло «лечь» и под младшего. Джабраил вроде бы и не настаивал, он просто жаловался, что его сыновья, особенно летом, буквально бесятся от вида приходящих на рынок легко одетых женщин. Аня согласилась не сразу, но она понимала, что столько сколько у Джабраила, она не заработает ни у кого. А заработать её надо было много, чтобы поднять на ноги детей, чтобы иметь возможность бросить эту унизительную, рабскую работу, организовать своё дело. А в перспективе Аня мечтала заработать достаточно денег, чтобы купить жильё в России, и уехать из ставшей такой неперспективной Украины. Но для этого ох как много нужно вынести и вытерпеть, но она была на это готова… у неё не было иного выхода.

4

С другой стороны от дачника стояла Зара, жена Джабраила, она торговала зеленью: петрушкой, укропом, сельдереем, пером лука, наборами для засолки огурцов. Зара где-то лет на десять моложе мужа, но выглядела старухой. Она ненавидела Аню, но как и положено восточной женщине молча принимала волю мужа, и ни разу даже словом не упрекнула за то, что та спит с её сыновьями. Она вообще как будто её не видела, все эти хохлушки для неё не существовали, а то что Аня, носящая украинскую фамилию мужа хохлушка, в семье Джабраила не сомневались.

Лучше всего брали молодую картошку, огурцы, помидоры были дороговаты и шли хуже. День субботний и люди, выспавшись, потянулись на рынок. Ближе к полудню торговля у Ани пошла настолько бойко, что просто не оставалось возможности передохнуть. Она не очень любила покупательниц, с покупателями дело обстояло куда легче. Подходит, к примеру, мужик, в руках у него список, написанный женой:

– Эээ… девушка! Мне надо помидоров два килограмма, но не дороже пятнадцати рублей за кило, и килограмм огурцов не дороже восьми…

Таких покупателей Аня обрабатывала без «шума и пыли»:

– Да что вы, мужчина, во всей Москве нормальных помидор дешевле восемнадцати рублей вы не найдёте. Вот смотрите какие, помидорчик к помидорчику, грунтовые, волгоградские, берите, будете кушать да нахваливать, вкуснее не бывает. Хотите, сами каждый выберете, пощупаете…

Мужик, убаюканный приятным голосом симпатичной продавщицы, помотав головой по сторонам… А там кругом, в основном стояли смуглые, носатые, хитрые, старательно, но безуспешно прячущие в глазах огонь ненависти и презрения… Куда деваться, лучше уж у этой взять, и берёт по восемнадцать помидоры и по десять огурцы. Что его потом ожидало дома, оставалось только догадываться. С покупательницами обычно получался совсем другой разговор. Конечно, и среди них встречались недотёпистые бабёнки, но то, как правило, были редкие исключения. Москвички, даже те, кто вышел в таковые из лимитчиц, оказывались в основном въедливыми, отбрёханными, прижимистыми и кроме всего прочего среди них часто встречались образованные. Вот и сейчас, подошла одна такая лет сорока, МНСной внешности, долго щупала помидоры.

– Вы говорите волгоградские? А сами откуда будете? – покупательница смотрела так, будто говорила: «не бреши мне милая, я тебя насквозь вижу».

Ане хотелось ответить ей в тон: «Да какое твоё дело, откуда я. Повезло тебе в Москве жить, а мне вот нет». Но она не могла так сказать, она слишком дорожила местом … этим проклятым местом. Она ответила правду, врать было бесполезно, ведь такие «проницательные» покупатели отлично знали, откуда на московских рынках все эти торговки со славянской внешностью.

– Я с Украины, – спокойно ответила Аня.

– А как же у вас оказались помидоры с Волги? – продолжала допрос с пристрастием покупательница.

– Вы сами отлично знаете как, – чуть резче ответила Аня, тоном как бы предлагая прекратить эту глупую игру в вопросы и ответы.

Покупательница сразу оценила слова Ани и заговорила уже участливо:

– Что, тяжело у «чёрных» работать?

– Терпимо… Вы будете, что-нибудь брать?

– Да, конечно… кило помидор и три картошки.

– Извините, пожалуйста, – уходя, произнесла покупательница.

Но таких «понятливые» тоже случались крайне редко. Большинство москвичек, коренных и не очень никогда не выказывали ни малейшего сочувствия.

В полдень по торговым рядам пошла менеджер фирмы, которой принадлежал рынок, и стала раздавать квитанции на оплату торговых мест. Ане она как обычно выдала квиток на оплату в размере двухсот тридцати рублей и напомнила, чтобы деньги были уплачены до часу дня, ибо у бухгалтера короткий день. Когда менеджер подошла к дачнику, тот энергично запротестовал против выписывания ему обычной квитанции:

– Вы что же меня не помните? Я же все справки предоставил на льготную оплату. Вот у меня за прошлый раз квитанция сохранилась… видите, я половину платил.

Менеджер вспомнила и вписала другую сумму оплаты.

– А что у вас за льготы, – поинтересовалась Аня, когда менеджер отошла.

– Да я пенсионер, а Лужков обязал рыночные администрации с пенсионеров, торгующих со своих дачных участков взимать льготную плату. Вот я и плачу половину.

– Вы пенсионер!? – удивилась Аня, ибо мужчина хоть и смотрелся не молодо, но до пенсионного возраста явно не дотягивал.

– Да. А что не похож? – заулыбался дачник. – Видите, как хорошо сохранился? Всё куда проще объясняется. Я военный пенсионер, – тут же он и пояснил причину своей «моложавости».

Годы, проведённые с мужем в военных городках … это сейчас так далеко, за такой толщей пережитого, словно и не из её жизни. Не хотелось оглядываться, вспоминать. Уж очень реальность отличалась от прошлого: девочка с бантами, школьница в форменном платье с пионерским галстуком, с комсомольским значком, студентка, невеста, счастливая жена, молодая мать, молодая учительница с напускной строгостью на лице… Было ли это? Вспоминать, только душу травить. Потому Аня никак не отреагировала на слова соседа, тем более что ей было некогда – она деловито и сноровисто обслуживала очередного покупателя.

Пришёл Джабраил, собрал квитанции. Кроме Ани на него работали ещё две женщины-украинки. Таким образом, всего на рынке у него имелось четыре торговых места: на одном работала Зара или кто-то из сыновей, на трёх других наёмные продавщицы. Увидев, как пожилой азербайджанец забрал у его соседки квиток для оплаты, дачник удивлённо спросил Аню:

– Так вы тоже на них работаете, и весь этот товар не ваш, а их? Я то думал, что русские на них не работают, только украинки.

В голосе дачника слышалось искреннее разочарование.

– А я и есть с Украины, – грустно усмехнулась в ответ Аня.

– Да, ну… непохоже. Я во многих местах служил, у вас говор не украинский.

– На Украине живёт одиннадцать миллионов русских, – объяснила Аня, но опытный сосед этим не удовлетворился и смотрел на неё изучающе.

Впрочем, смотрел он недолго, жара и то, что его чернику почти не брали, чеснок шёл со средней скоростью, а укроп… Какая-то сумрачная старушка долго ходила от Зары к дачнику, и назад, приглядываясь к укропу. У дачника он стоил два рубля за пучок, но не имел товарного вида, у Зары четыре, но смотрелся значительно лучше. Наконец дачник не выдержал её «метаний»:

– Что ты бабка смотришь, бери, два рубля всего.

Старуха неожиданно разразилась в ответ раздражённой тирадой:

– Чего брать, разве это укроп, он же перерос у тебя, вон вялый какой! И «чёрной» этой свои деньги отдавать неохота, чтобы они своих архаровцев злющих рожали да растили. И когда же вы торговать научитесь, чтобы товар у вас был не хуже чем у них?

Бабка замолчала так же внезапно, как и разговорилась и пошла прочь шаркающей походкой, ничего не купив и не дав дачнику возможности ей ответить.

– Во, старая даёт, – покачал он ей в след головой. – Столько лет прожила, а как не знает, что негде нам научиться-то было. Нас же всех партия и правительство, дышло им в пасть, не торговать учило, а другому. Меня, Родину защищать, других – не ждать милостей от природы, в космос вырваться, друзьям в джунглях где-нибудь помогать революцию делать, на заводах вкалывать, в НИИ штаны протирать. А им ведь и советская власть торговать позволяла, у них навык не потерян, у них и деды и прадеды торговали, кто цветами, кто чем. А для нас с семнадцатого года это занятие позором считалось. Да за это, за то, что нас семьдесят лет от торговли отучали, я не вдвое, в двадцать раз должен меньше «чёрных» за место платить. Власть в этом виновата, что мы не умеем, власть и должна нам помогать…

Дачник говорил явно для Ани, ожидая её сочувствия или комментария. Но та не отреагировала, тем более возле неё по-прежнему не переставали толкаться покупатели. Зато с другой стороны с нескрываемой ненавистью косила на него свои чёрные глаза Зара – ей «теоретические выкладки» соседа по торговому месту явно не понравились. Потом дачник попросил Аню присмотреть за его черникой, а сам пошёл в здание администрации платить свои полцены за место.

Во второй половине дня жара стала просто нестерпимой, даже привычные к ней кавказцы обливались потом. Солнце, с утра не такое злое, теперь светило Ане и её соседям прямо в лица, высушивая товар. Особенно доставалось зелени на прилавке Зары. Она постоянно взбрызгивала её водой, тем не менее, товар буквально на глазах терял внешнюю свежесть. Кто-то сказал, что на термометре тридцать три в тени. Жара сказалась и на покупателях, их поток заметно схлынул, и у Ани тоже появилась возможность перевести дух, присесть.

– Почём у вас картофель?

5

Аня вздрогнула и подняла глаза. Перед прилавком, источая тонкий, приятный аромат каких-то, по всему, очень дорогих духов стояла женщина…

Как обычно представляют высокомерных много о себе мнящих «столичных штучек» женского рода? Иной раз по внешнему виду и не определишь, кто она, жена «нового русского», его любовница, или всего лишь какая-нибудь мелкая чиновница, актриса второго состава третьестепенного театра, считающая каждую копейку. Независимо от социального и имущественного положения они умеют держаться, носить даже недорогую одежду по-королевски. Эта всё-таки, скорее всего, являлась женой небедного человека. Именно женой, потому, что всевозможные «бизнесвумен» обычно чрезмерно, по-плебейски деловиты – королевы такими не бывают. Эта же покупательница смотрелась воплощением спокойствия и неспешности. Проходя своей «качающейся» походкой вдоль торговых рядов, она демонстрировала полное пренебрежение призывам торговцев-джигитов, не удостаивая их даже мимолётными взглядами, в то время как те буквально всю обшаривали её жадными, горящими глазами. Смотреть действительно было на что. Лет тридцати – тридцати пяти, выше среднего роста, в солнечных очках, не слишком полная, а что называется в меру упитанная, с открытыми плечами, спиной… Загар, золотисто-коричневый насыщенный, вот что в первую очередь притягивало к ней глаза. Загар по всему не дешёвый, турецкий, или египетский, то был явно дорогой загар, французской Ривьеры, пляжей Флориды или Багам. Впрочем, загар смотрелся не только сам по себе, его удачно оттенял лёгкий белоснежный костюм женщины, подобие кофточки и короткая расклешённая юбка, такая же белая шёлковая косынка и белые босоножки на модном каблуке. Казалось, что женщина оделась несколько не по возрасту, но при этом она настолько естественно, непринуждённо держалась, настолько шёл ей этот «молодёжный» наряд. Правда украшения – довольно большие массивные серьги, крестик на золотой цепочке, кольца и перстни на пальцах обоих рук, буквально «горящие» под солнечными лучами, всё это говорила, что она не девушка, а дама, и дама весьма состоятельная. О том же свидетельствовали большой кошель и футляр с мобильником, помещающиеся на специальном поясе, единственной тёмной полоске в окружении белой материи, золотых украшений, золотистого тела.

И вновь Аня не могла не позавидовать. Нет, она завидовала не красоте вальяжной покупательницы, а тому, что ей, по всей видимости, не так уж жарко, ведь она одета соответственно погоде, что она выспалась, не спеша поела, и вот сейчас в своё удовольствие пришла на рынок, что не парится как она целыми днями в пропотевших кофте и юбке. А зимой… это ещё более ужасно, что приходилось переносить Ане и прочим торговцам зимой, сколько здоровья уносило это каждодневное стояние за прилавком. Конечно, более всего Аня завидовала москвичкам за то, что они могли не зависеть от хозяев-кавказцев, не боятся их, смотреть на них, как вот эта покупательница, как на вошь. Так же, как те сами смотрели на всех работающих у них наёмных торговок. На московских рынках кавказцы часто унижали своих рабынь изощрённо, в открытую, как наверное все жители колоний в мечтах хотели унижать женщин наций их колонизующих. Кавказцам повезло больше чем африканским неграм, индийцам, арабам, они в отличие от тех получили эту вожделенную возможность, унижать белых женщин. Грубо брать за руки, плечи, резко разворачивать лицом к себе, фамильярно-высокомерно хлопать по заду – такое часто можно было видеть на продовольственных рынках как Москвы, так и других российских городов. Ну, и конечно спать с женщинами другой нации, даже если она этого и не хочет. Они это делали с удовольствием, ведь это считалось унижением той нации и, наоборот, возвеличивание своей. На Кавказе всегда специфически оценивали всё и вся, не совсем так, как на планета Земля. И в соответствии с этой оценкой им уже приелось унижать хохлушек, ибо те, ввиду относительно лёгкой возможности такового, упали в «цене», не считались полноценными «белыми» женщинами. А им очень хотелось именно полноценных, русских. Увы, таковые к ним в «сферу» попадали не так уж часто, особенно москвички.

Аня за годы работы на московских рынках хорошо узнала торговцев с Кавказа, она их не только ненавидела, кое-какие качества джигитов не могли не вызывать восхищения. Восхищала их способность умело организовывать торговлю, нигде не учась науке маркетинга, они интуитивно чувствовали и почти всегда угадывали, когда и какой товар будет пользоваться спросом там-то и тогда-то. Благодаря этому, ну и, конечно, помощи своих земляков из уголовного мира, они без особого шума и суеты, последовательно подмяли под себя все без исключения продовольственные рынки Москвы… и почти всей России. Ну, а унижать они любили и умели. О с какой бы радостью эти джигиты все скопом сейчас бы накинулись на эту неспешно прогуливающуюся гордячку, сорвали бы с неё эту тоненькую кофтёнку, через которую круто проступают большие груди, эту юбчонку, разложили бы на прилавке это роскошное, холёное тело и, обязательно предварительно сорвав, затоптав крестик, все, начиная от взрослых и кончая подростками по очереди, по старшинству, они ведь очень уважают старших… своих старших. О, с каким бы удовольствием они бы опустили престиж столь ненавистного им народа, и подняли свой. Но, увы, здесь не Баку, не Махачкала, даже не Нальчик, и не Майкоп, не могут этого позволить здесь себе джигиты, только и остаётся зубами скрипеть, потом обливаться, да поправлять топорщащиеся спереди штаны.

Ну, так вы ответите мне, почём ваша картошка? – с налётом повелительного нетерпения переспросила женщина.

– Пятнадцать рублей, липецкая, – наконец смогла ответить Аня, одновременно убирая со лба потную прядь.

Женщина неторопливым жестом сняла очки, зацепила их дужкой за кармашек на кофточке, и из своей небольшой, такой же белой, как и одежда, сумочки достала целлофановый пакет. Она купила два килограмма молодой картошки, причём отбирала, бракуя едва не каждую вторую…

– Вот, пожалуйста, черничка, прямо из лесу, сам собирал, для поддержания зрения лучшее средство, – вскочил со своего ящика дачник, обращаясь к отходящей от Ани покупательнице.

– Она у вас откуда, – покупательница остановилась возле соседа Ани.

– С Шатуры, экологически самый чистый район Подмосковья, с готовностью ответил дачник.

– А по радио передавали, что вся черника в Москву завезена из областей, где осело чернобыльское облако, – лукаво улыбаясь, подначила разборчивая покупательница.

– Да что вы… я могу сертификат проверки предъявить, двадцать шесть рублей за него заплатил! – защищал свой товар дачник.

– Нет уж, спасибо, я на зрение пока не жалуюсь, – женщина так же неспешно, скользя глазами по прилавку, прошла в сторону Зары.

По её рассеянному взгляду нетрудно было догадаться, что зелень она покупать не собиралась, не смотрела она и на Зару, видимо демонстративно, как и на всех прочих торгующих на рынке кавказцев.

– Пэтрушка… укроп, – негромко, на всякий случай процедила сквозь зубы Зара, когда покупательница поравнялась с ней.

Зара ненавидела всех «белых» женщин. Ненавидела за то, что те могут многое, что не может она, одеваться во что хотят, смеяться когда хотят, разговаривать громко, не боясь окрика, за то что при желании могут «пилить» своих мужчин, ругать, а некоторые даже бить, не опасаясь быть избитыми в ответ. Она, как и все воспитанные в строгости мусульманские женщины всего этого не могла, не имела права. Видя множество нищих «гяурок», она считала их нищету справедливым наказанием за ту вольность, свободу. Так же она воспринимала, унижения, которым подвергались работавшие у них и других кавказцев украинки. Правда, вместе с тем она считала, что её правоверные сыновья оскверняются об их нечестивые тела. Она привыкла видеть их бедных и бесправных… Но стоящая сейчас перед ней явно не была, ни униженной, ни бедной, ни больной, к тому же так бессовестно оголилась. Женщина должна стыдиться, закрывать свое тело и даже по возможности лицо. Так её воспитывали с детства, воспитывали даже в годы её молодости, когда мусульман в безбожном СССР пытались воспитывать в духе веры в Партию, а не в Аллаха. Аллах наказал тех воспитателей, лишив их разума и воли, отнял у них власть над людьми. Так почему же он не накажет эту бесстыжую, не накажет всех других, кто приходит на рынок с голыми руками, ногами, спинами, животами, бессовестно соблазняя мужчин, почему не накажет, так же как всех этих хохлушек, как эту проклятую Аньку, чтобы и у этой не было ни денег, ни мужа, чтобы и она не трясла здесь своим кормленым телом, а была вынуждена так же как все эти твари вымаливать кусок хлеба, чтобы и она пахла не духами, а потом!?

Аня успела настолько хорошо узнать Зару, что легко разгадала те мысли, таящиеся в глубине её бездонных тёмных как южная ночь глаз, читающиеся по нервному изменению рисунка морщин и складок рано состарившегося лица.

Женщина остановилась, теребя висящие на её грудном кармашке очки. Они секунд десять смотрели друг другу в глаза.

– Почём петрушка!? – женщина не отводя глаз, спросила неожиданно резко.

– Четырэ рубла, – так же резко ответила Зара и между ними, бело-золотистой, бархатно-кожей, благоухающей покупательницей и тёмно-зловонной, морщинистой торговкой сразу обозначилось напряжение.

– Что… эти три былинки стоят целых четыре рубля!? – покупательница с каким-то удовольствием вступила в перепалку, через загар на её упругих щеках всё сильнее проступал румянец, пухлые, слегка накрашенные губы злобно кривились.

– Если ты такая бэдная, я тэбэ за тры отдам, – зловеще усмехнулась Зара. – Уступлу, если ты пять пуков возьмёшь… за пятнадцат уступлу.

– За пять твоих поганых пуков, я больше чем десять своих рублей не дам!

– За дэсят!? – Заре как будто стало не хватать воздуха. Она схватилась рукой за шею и открыв рот судорожно дышала, сверкая россыпью золотых зубов.

– Разве это петрушка!? – покупательница пренебрежительно, двумя пальцами с наманикюренными ногтями, словно неприятное насекомое взяла пучок, лежавший на прилавке.

– Не беры… уберы свои руки… я тэбэ ничего не продам… я лучше сгною всё, а тэбэ нэ продам! – Зара уже просто кричала, в то время как её лицо искажали гримасы боли.

На крик матери бежал Рауф. Другие покупатели, видя, что грядёт какая-то заваруха, торопливо отходили подальше от эпицентра скандала. Напротив, кавказцы с хмурыми лицами подтягивались со всех сторон. Так, что на подмогу женщине, случай чего, мог прийти, разве что один дачник – другие русские мужчины как-то моментально «рассосались». Дачник же, видя, что дело запахло «керосином» повернулся к Ане и быстро зашептал ей:

– Если её сейчас начнут бить, я попробую помочь, а вас прошу, кричите громче: Русских, нерусские убивают. Я понимаю, никто не прибежит, но они именно таких криков очень боятся. Я сталкивался с ними, знаю.

Дачник нервничал, сжимая в руке ящик на котором сидел, видимо думая использовать его в качестве орудия. Но Аня была совершенно спокойна:

– Не бойтесь, они её пальцем не тронут.

– Вы так думаете? – не выпускал из рук ящик дачник.

«Они потом за всё на нас отыграются», – хотелось ответить Ане, но она, конечно, этого не сказала, не имела права.

Похоже, то что её никто не посмеет тронуть понимала и покупательница. Она совсем не испугалась ни начавшей заходиться в истерике Зары, ни разновозрастных джигитов злобно-плотоядно пожирающих её глазами.

– Эй ты, что нэ выдишь… мы тэбэ ничэго продават нэ будэм… иды отсуда! – Рауф с ходу вступил в «бой», набегая на женщину, словно собираясь сбить её с ног.

Покупательница сверху вниз пренебрежительно ожгла взглядом бежавшего прямо на неё коротышку, да так, что тот, уяснив, что его не боятся, резко затормозил. Женщина с отвращением бросила петрушку назад и отчётливо, громко, явно для всех вокруг собравшихся, произнесла:

– Это куда же мне идти, недоносок, я здесь дома? А потом, у нас к незнакомым людям на «вы» обращаются! – она неспешным движением вынула из чехла на поясе мобильник, набрала номер …

– Алло!.. Это районная прокуратура!? – она опять заговорила нарочито громко.

После того как было произнесено слово прокуратура, возникла едва ли не театральная немая сцена. Чернявые, усатые, только что такие зловещие мужчины, тревожно-испуганно переглянулись и застыли, глядя уже не на столь притягательные для них золотистые спину и ноги «белой» женщины, а на её мобильник, в который она произнесла это пугающее слово.

– Можно Николая Сергеевича. Это Макеева вас беспокоит. Николай Сергеевич, добрый день. Я нахожусь на рынке и у меня здесь возникли некоторые проблемы, как раз те о которых мы с вами говорили… Да, с продавцами из так называемого ближнего зарубежья. Тут весь джентльменский набор, дискриминация и оскорбления на национальной почве, продавщица-кавказка отказывается продавать товар не понравившейся ей покупательнице, хамит, а её мальчишка ещё больше, в открытую оскорбляет, убирайся, говорит, отсюда, вы русские свиньи слишком много земли захапали, потому на Северном полюсе жить должны, там ваше место… Да-да, чеченцы за Дон гонят, а азербайджанцы ещё дальше…

Самое удивительное, что откровенная ложь не возмутила, даже не развеселила торговцев – она их повергла в ужас. Джигиты, вроде бы готовые прийти на помощь своёй землячке, вдруг засуетились и толкая друг друга стали быстро расходиться по своим торговым местам. Кто-то побежал искать защиты у, видимо где-то пережидавшего жару, охранника-распорядителя. А возмутительница спокойствия, продиктовав по телефону номер торговой точки Зары, спрятала мобильник в футляр на своём шикарном поясе.

– Сейчас сюда приедут, с вами разберутся, и тогда вы поймёте, куда мне идти и куда вам, – потом, понизив голос почти до шёпота и наклонившись к перекошенному злобой лицу Зары, она с не меньшим злом добавила, – Я на вас твари черножопые найду управу!

Эти слова окончательно доконали Зару, она перестала себя контролировать:

– Нэнавыжу… нэнавыжу… русская голая бляд… нэнавыжу!! – она замахала на покупательницу руками и тут её неестественно качнуло, она неловко опёрлась о прилавок и стала медленно сползать под него.

Женщина как будто ждала именно такого поворота событий. Словно вслед Заре, пока та совсем не исчезла за прилавком, она отчётливо произнесла:

– Я у себя дома, как хочу так и хожу, а ты, сука, сгниешь в своём балахоне. Думаешь, только вы ненавидеть можете? Знаешь, как мы вас всех ненавидим!? – последние слова она произнесла, когда её оппонентка совсем исчезла за прилавком, и оттуда последовал треск ломаемых ящиков. Видимо Зара повалилась прямо на них.

Рауф, до того стоявший как в столбняке, поспешил на помощь матери, а со стороны центрального входа, расталкивая встречных, бежал охранник.

– Что случилось!? – охранник, увидев столь представительную «виновницу» всего сыр-бора, которая, по всему, прежде чем войти в ворота рынка, вышла из шикарной иномарки… он как-то невольно опешил.

– Молодой человек, у этой продавщицы есть медицинская книжка? Как её допустили до торговли, она же припадочная, эпилептик. Разве можно что-то у таких покупать, они же всю Москву потравят, – женщина со значением взглянула на ошарашенного дачника, как бы говоря, вот как надо с ними… и грациозно повернувшись, пошла к выходу, явно довольная собой.

Прибежал Джабраил, он видимо, где то после обеда спал, о чём говорило его помятое щетинистое лицо. Он вместе с сыном повёл тяжело дышащую Зару в контейнер, где хранился их товар, в тень.

6

– Ишь ты, а ведь она их на понт всех взяла. Прокуратура, какая прокуратура, сегодня же суббота. Ну, молодец, пугнула воинов Аллаха, – восхищался дачник. – Правы вы оказались, в самом деле, не решились они возбухнуть, а она их фактически мордой в грязь. Даже удивительно, они же чуть что сразу за ножи, а тут…

– Это там, у себя, а здесь они москвичей боятся трогать. Москва ведь сук, на котором весь Азербайджан сидит, – устало, как бы удивляясь, что дачник этого не понимает, пояснила Аня.

– Пока боятся, – дачник несогласно покачал головой. – Эх, пропала моя ягода. Опять по радио натрепали, что вся черника радиоактивная, с цезием. А нашего покупателя спугнуть, любую утку, небылицу запустить достаточно – всему верят. Хотите черники? Берите так, давайте банку я вам насыплю, всё равно бестолку тут мне стоять.

Хоть дачник едва оправдал те деньги, что заплатил за место, Аня вновь ему позавидовала. Он повздыхал, собрался, пожелал удачи и ушёл – он плохо торговал, но был сам себе хозяин. Она отпускала товар, считала деньги, а мысли текли независимо, сами собой: случись всё по иному, переведись муж не на Украину, а в то же Подмосковье, уйди он с лётной работы раньше, не надорви сердце… Работала бы она не у Джабраила, а по специальности, учила детей, читала им Пушкина, Есенина… А по выходным в лёгких босоножках в платье или сарафане, с открытыми плечами, спиной вот так же уверенно приходила на базар, небрежно перебирала бы петрушку, торговалась, презрительно суживала глаза. А эти все… от которых она сейчас зависела, смотрели бы ей вслед и не смели… не смели прикоснуться, слово грубое сказать белой женщине, русской женщине, которую… Которых, они так сильно, животно хотят, больше всего на свете, больше своей независимости, сильнее своей веры. Кто, кто, а Аня это отлично знала.

Все эти сослагательные мысли промелькнули в считанные секунды и вновь вернулась душная реальность, в которой возник запыхавшийся Джабраил:

– Аня, твой сосэд совсэм ушёл? Давай мэста объединим, твоё и Зары. Поработай за двоих. С нэй совсэм плохо, я «скорую» вызвал. Не знаю, возьмут ли её бэз прописки… опять дэньги давать нада… Ты, что после пяти часов продашь – всё твоё… пожалуйста Ань, – Джабраил не просил, он умолял.

Ведь он фактически бросал товар, вынужденный целиком положиться на совесть Ани. Видимо, то же он сказал двум другим продавщицам. Но в то же время, то что он всю послепятичасовую выручку оставлял Ане, означало подтверждение его утреннего распоряжения – сегодня она должна спать с Рауфом. Именно за выход во «вторую смену» он позволял ей оставлять вечернюю выручку себе, сверх обычной дневной оплаты.

Так получилось, что Джабраилу положиться больше оказалось не на кого. Рауф слишком молод и бестолков, а старшие сыновья находились в отъезде. Братья мотались на старом «ГАЗике» по близлежащим российским областям, скупая по дешёвке всё, что в данный момент поспевало на крестьянских подворьях и огородах. Потом они со смехом рассказывали, как «накалывали» русских «колхозников». Сыновья Джабраила вообще любили хвастать. Отец, напротив, был весьма сдержан и часто их обрывал. Но если его рядом не оказывалось, те хвастали без удержу перед младшим братом и наёмными продавщицами, не сомневаясь, что те, как истые «хохлушки» терпеть не могут «москалей». Из их рассказов Аня знала, что братья, если не могли сойтись в цене с какой-нибудь одинокой бабкой, просто грозили спалить ей дом, зная, что русские старухи ввиду бедности, малодетности, или бездетности совершенно беззащитны и патологически боятся остаться без крыши над головой, казалось сама смерть их пугала куда меньше. Таким образом, сыновьям Джабраила очень часто зелень и овощи доставались почти задаром. Позднее в августе братья, объединившись с земляками, перехватывали на подступах к Москве узбеков с виноградом, молдован с яблоками… и действуя теми же методами, запугивая, а если не помогало, то и конкретно… заставляли продавать весь товар по дешёвке. Всё это знала Аня, а москвичи покупатели удивлялись, почему всем, что растёт в Средней Азии, Молдавии, Украине… торгуют только азербайджанцы. Знала Аня и как они же становятся хозяевами волгоградских помидоров и астраханских арбузов, знала, но сказать не могла, не имела права, да по большому счёту, никто особо и не интересовался, этой, казалось, бьющей в глаза несуразицей.

Успехи таких «операций» кружили братьям голову, служили основой их высочайшего самомнения, заносчивого поведения по отношению к наёмным продавщицам. Двух других они просто третировали, могли и побить, если, например, заподазривали, что те припрятывали выручку, или не достаточно споро сбывали товар. И спали с ними они обычно за бесплатно, или за дешевые подарки. Аня находилась под покровительством отца, и они не решались обращаться с ней так же беспардонно. По замыслу Джабраила Аня должна была это ценить. Она и ценила, потому как зарабатывала в два – два с половиной раза больше её совершенно бесправных подруг. Хоть те тоже работали допоздна и во «вторую», но они не были так красивы, как Аня и чересчур сильно «гыкали», что самым непосредственным образом сказывалось на выручке.

Старшие сыновьям Джабраила мечтали «поиметь» русскую, москвичку, но кроме проституток, причём не самого высокого пошиба им ничего не перепадало. А им так хотелось «попробовать» чистую, из хорошей семьи, сытую. Но таких им «снять» никак не удавалось и братья от этого сильно комплексовали. Младший, Рауф как-то гордо заявил, что познакомился сразу с двумя московскими школьницами-старшеклассницами. Потом они пришли к нему прямо на рынок. Даже Аня давно уже не улыбавшаяся ни по какому поводу, отвернулась, чтобы не рассмеяться. Оказывается, и в Москве могут рождаться Квазимодо женского рода. Но здесь они явились сразу аж в двух экземплярах и действительно были не прочь иметь что-то с колченогим Рауфом – наверняка, у них никогда не было парней. Старшие братья, правда, вправили мозги Рауфу и отвадили «красавиц».

И вот теперь, переминаясь от нетерпения на своих неровных ногах, Рауф с утра плотоядно смотрит на неё. Что ж, она пройдёт и через это. Она должна вырастить, выучить и устроить своих мальчиков, чего бы это ей не стоило. Ради них она выдержит всё, перетерпит, и воспитает их, воспитает не так как воспитывали её. Увы, сама отомстить она не могла, разве что вот это… она не скажет кто она, она не доставит им такой радости, пускай думают, что «имеют» хохлушку.

Шантаж

1

Футбольная команда из Узбекистана, приехавшая в Москву на ежегодный зимний, так называемый, «манежный» турнир чемпионов стран СНГ, впечатления не произвела. Проиграв два матча и выиграв один, она не вышла из подгруппы, выбыв из соревнований уже на первом этапе. Тем не менее, один из нападающих этой команды, невысокий юркий парнишка, обратил на себя самое пристальное внимание московских тренеров. Ещё в ходе турнира молодому форварду предложили «попробоваться» в одном из знаменитых столичных клубов.

Таким образом, Икрам Хайдаров не вернулся со своей командой в Ташкент, а остался в заснеженной Москве. Затем последовали успешные выездные «пробы» на Кипре и ему уже официально предложили будущий сезон поиграть в Москве, пока без контракта, за дубль, но за вполне приемлемую зарплату, намного превышавшую ту, что он имел в Ташкенте. У Икрама не оставалось выбора, «век» футболиста короток и ему представился редкий шанс вырваться из среднеазиатского захолустья, возможность заявить о себе, раскрыть талант, а дальше. В мечтах двадцатилетний футболист видел себя в футболке «Реала», «Аякса» или «Милана». Конечно, в Москве надолго он оставаться не собирался, это просто вышестоящая ступень в сравнении с Ташкентом. Да, Москва Икраму показалась цивилизованной и богатой, но он не сомневался, что настоящая цивилизация и возможность самому стать богатым там, на Западе. Это всё объяснил ему брат отца, дядя Фархад, бизнесмен, часто бывавший в Москве по делам.

Чтобы воплотить мечты, надо много работать, тренироваться. Икрам это понимал и сразу впрягся в «пахоту». Он без капризов старательно выполнял все указания тренеров и даже просил «нагружать» его больше других. Успешно закончив предсезонную подготовку, Икрам к началу первенства России подошёл в отличной форме, и, сыграв за «дубль» два матча, забил три мяча. После столь внушительного старта его незамедлительно перевели в «основу», где он тоже сумел довольно быстро отличиться.

2

Стоял конец июня, середина сезона. На подмосковной базе, на тренировочном поле шла плановая тренировка. Главный тренер команды, человек въедливый, злопамятный, в общем говнистый, так за глаза звали его старожилы команды… Так вот, тренер был не доволен Икрамом, особенно тем, что тот не показывал присущих ему скоростных качеств.

– Рывок… где твой рывок?! Ты должен отрываться от защитников!

Икрам старался, но свежесть, лёгкость та, что наблюдалась у него в начале сезона, увы, куда-то пропала. Он осознавал, что просто устал, уж слишком старался, выкладывался в каждой игре. Но тренеру на это наплевать, ему нужен результат, высокая функциональная готовность игроков и забитые голы, а молодой новобранец явно в последнюю неделю-полторы «подсел». Тем не менее, он старался, и на тренировке стремился показать, что умеет не только быстро бегать, но и играть головой, побороться в отборе мяча. Но тренеру это не нравилось:

– Не, ты это брось, тебе головой, с твоим ростом, в штрафной всё равно сыграть не дадут. Твой конёк скорость, а верховые мячи и силовые единоборства – это не твоё. Эх… ну и команда у меня, одни балерины, тонкие, звонкие, прозрачные, и ты такой же, да ещё и скорость потерял…

После тренировки в раздевалку Икрам шёл в подавленном настроении. Из слов тренера он так и не понял, поставят его на следующую игру, или нет. Не принёс облегчения и бодрящий прохладный душ. Когда одевался, как сквозь сон услышал, что служащий базы, стоя на пороге раздевалки громко спрашивает:

– Хайдаров, есть такой!?

«Ну всё, тренер зовёт, сейчас скажет, что назад в „дубль“ переводит», – на ум мгновенно пришло то, чего больше всего опасался.

– Так есть, или нет? – переспросил служащий.

– Чего молчишь, тебя спрашивают? – один из партнёров по команде удивлённо смотрел на Икрама.

– Есть, – наконец, выдавил он из себя, тяжело поднимаясь со скамейки, чтобы идти в кабинет тренера.

– Тебя к телефону, – бесстрастно произнёс служитель.

– Что… к какому телефону? – не понял Икрам.

– К городскому в холле, тебе из Москвы звонят.

Икрам, весь в мыслях о неминуемом разговоре с тренером, был основательно сбит с толку. Кто звонит, зачем? Из Москвы? Но он никого здесь не знает. Дядя Фархад должен был, правда, на днях приехать, но он обычно не звонил, а приезжал на базу сам, привозил посылки из Ташкента. Может это всё-таки он, оказался в Москве раньше и не может к нему заехать, вот и звонит? Икрам прошёл в вестибюль административного здания спортбазы и взял трубку телефона стоявшего на столе дежурного администратора.

– Это Икрам Юнусович?… Здравствуйте! – в трубке раздался совершенно незнакомый голос по тембру немолодого человека.

– Здравствуйте. А с кем я говорю? – Икрам удивился такому обращению, по отчеству. Во – первых для отчества он ещё слишком молод, а потом, после распада Союза в Узбекистане эта восточно-славянская традиция постепенно забывалась.

– Меня зовут Прохоров Юрий Михайлович. Нам с вами необходимо встретиться.

– Встретиться!.. Зачем? – Икрам ничего не понимал.

– Это не телефонный разговор, он касается вашего отца Юнуса Алимжановича.

– Отца!? А вы откуда его знаете? С ним что-то случилось?! – сердце Икрама тревожно заколотилось, хотя он звонил в Ташкент всего четыре дня назад, и с отцом было всё в порядке.

– Я не знаю, что сейчас с вашим отцом, надеюсь, он в добром здравии. Тут дело совсем в другом.

– Какое дело, и что вам надо от меня? – полунамёки неизвестного собеседника уже начали раздражать.

– Приходите завтра к двенадцати часам на Тверской бульвар. Знаете, это возле памятника Пушкину. Там в сквере на скамейке я вас буду ждать.

– Не понимаю, с какой стати я буду с вами встречаться, и вообще кто вы такой и откуда знаете моего отца? Я никогда не слышал, что у него есть знакомые в Москве с вашей фамилией.

– Приходите и всё узнаете. О вашем отце я расскажу очень много интересного, чего вы наверняка не знаете. До свидания, завтра в двенадцать возле памятника. Это рядом с метро Пушкинская, надеюсь не заблудитесь – в трубке послышались частые гудки.

Икрам не знал, что делать. Первым порывом было послать этого неведомого Прохорова куда подальше. Но его удивительная осведомлённость о именах и отчествах его и его отца говорила, что он действительно что-то знает об их жизни. Не выходивший из головы телефонный разговор даже потеснил тревожащие его мысли, навеянные недовольством тренера. Что же всё-таки этот тип может знать об отце, чего не знает он? Казалось, он знал всё, что положено сыну об отце. Что он родился и вырос в Ташкенте, закончил техникум, работал на текстильной фабрике. Отец являлся тихим человеком, примерным семьянином, его уважали. Вроде, вся жизнь его на виду, никаких тайн, тёмных пятен. Икрам, мучимый этими вопросами, уже не мог больше ни о чём думать, он плохо спал, и опять не лучшим образом выглядел на утренней тренировке по общефизической подготовке. Тем не менее, он подошёл к тренеру отпрашиваться на несколько часов, съездить в Москву. Немудрено, что просьба вызвала недовольство тренера:

– Что, неужто уже с девчонкой успел познакомиться? Учти, тебе сейчас не об этом думать надо.

– А он, может, хочет сразу с двух сторон Москву завоевать. И в футболе, и москвичку подцепить. Не одно, так другое выгорит, – предположил со смехом один из партнёров.

3

Москву Икрам совсем не знал и на станции метро «Пушкинская» вышел не к памятнику, а к ресторану «Макдональдс». Когда, наконец, оказался в нужном месте и огляделся, с одной из скамеек сквера поднялся человек на вид далеко за шестидесят лет, худой, с землистым лицом. Подойдя, он спросил?

– Икрам Юнусович? Я Прохоров. Очень приятно. Пойдёмте, присядем, а то, извините, мне долго на ногах… тяжело.

Они сели на скамью.

– А вы очень похожи на своего отца. Я знал его, когда ему было примерно столько же лет, сколько вам сейчас. Хотя, пожалуй, тогда он был даже помоложе. Вам сейчас сколько?

– Какое это имеет значение? – резко перебил Икрам. – Я отпросился ненадолго, у меня режим. Вы что-то хотели мне сообщить?

– А вы очень хорошо говорите по-русски. Разве у вас его ещё изучают? Вы же, наверное, школу-то уже в послесоветское время кончили?

– Я до четырнадцати лет жил ещё в СССР и ходил в русскую школу. Так, что же вы хотели мне сообщить?

Икрам уже явно выказывал нетерпения, в то время как его собеседник, напротив, как будто нарочно затягивал время.

– А почему вы не спрашиваете, как я вообще вас нашёл? Хотя, конечно, догадаться нетрудно. Сейчас ваше имя на устах у всех футбольных болельщиков. Как же, как же, смотрел по телевизору, как вы играете. Прекрасно. Если бы я не знал, что вы узбек, ей Богу решил бы, что вижу бразильского легионера. А тот гол-красавец, что вы «Зениту» забили, это просто потрясающе. Поздравляю, у вас настоящий талант и впереди, по всему, большое футбольное будущее. Кстати, я не в курсе, сколько сейчас платят игрокам основного состава вашей команды?

Икрам так взглянул на собеседника, что тот самопроизвольно поднял руки, как бы ища примирения. Одновременно он хитро засмеялся, так что его подбородок, старческий с дряблой обвисшей кожей, мелко задрожал.

– Извините ради Бога. Понимаю, у вас ограничено время, а я всё о постороннем… – старик вдруг закашлялся, достал платок, утёрся.

Икрам только сейчас обратил внимание, как жалко выглядит этот человек: платок, которым утирался – не первой свежести, брюки давно не глажены, пузырятся на коленях. Прохоров, наконец, прокашлялся, тяжело вздохнул и заговорил другим тоном. Он уже не изображал веселье, говорил, глядя в сторону:

– С вашим отцом мне пришлось общаться более тридцати лет назад в 1966 году. Тогда я работал следователем одной из районных прокуратур Ташкента. Вы, наверное, не знаете, что ваш отец проходил тогда по уголовному делу как соучастник… потом дело замяли.

– Что… как по уголовному!? – лицо Икрама выражало возмущение, он не верил ни одному слову этого морщинистого неопрятного старика.

– Не верите? Ну, зачем же мне врать. Не мудрено, что в вашей семье о том инциденте не вспоминали, тем более не ставили в известность детей.

– Погодите, погодите. Говорите, зачем вам врать, и всё же врёте. Отец, сорок девятого года рождения, в шестьдесят шестом ему было всего семнадцать, он тогда в техникуме учился.

– Тем не менее, он фигурировал в деле.

– Каком ещё деле?

– Деле о групповом изнасиловании.

– Чтооо! – не мог сдержать восклицания Икрам.

– Понимаю, вы об этом ничего не знаете, может даже не вы один в вашей семье. Наверняка и ваша мать ничего не знает. Когда она выходила замуж родные со стороны вашего отца вряд ли поставили её и её родственников в известность. Тем более, что дело не получило никакой огласки, его очень быстро замяли.

– Не верю я вам. У моих родственников никогда не было знакомых ни в милиции, ни в суде, и денег тоже, а без этого у нас ничего не замнут.

– А дело даже не в суде замяли, и не в прокуратуре. Его приказали замять из Москвы. Таких дел было не одно, а сразу несколько, одинаковых.

– Постойте, что вы такое говорите, при чём здесь Москва. Если уж в Ташкенте некому было помочь, то в Москве тем более. Что вы темните. Скажите конкретно, в чём виноват мой отец, и вообще, зачем вы мне всё это… не верю я вам.

Несмотря на возмущение, встать и уйти Икрам почему-то не смог. По всему «крючок», что закинул этот невзрачный бывший следователь оказался заглочен – молодой футболист несомненно заинтересовался, ему хотелось узнать, что же произошло в 1966 году.

– Москва, молодой человек, тогда была столицей великого и могучего Советского Союза, и когда Москва приказывала, Ташкент брал под козырёк. А замять все эти дела приказали по причине недопущения дальнейшей эскалации межнациональной напряжённости – огласки уж очень боялись в Кремле. Сейчас я вам всё объясню. Всё тогда началось, кстати, во время футбольного матча на стадионе «Пахтакор». Но чтобы вам объяснить понятнее надо предысторию рассказать. Вряд ли вы, узбекская молодёжь знаете всю правду о тех событиях. В 1966-м, как вы знаете, в Ташкенте случилось землетрясение, частично разрушившее город. Руководство страны приняло решение фактически отстроить его заново. Со всего Союза приехали всевозможные строители, много очень много людей и в основном славяне, русские, украинцы. Они возводили новые сейсмостойкие многоквартирные дома. И когда им стали предлагать квартиры в них же, многие соглашались оставаться в Ташкенте на постоянное жительство. Тёплый климат, фактически без зимы, обилие дешёвых фруктов, овощей. Люди не хотели возвращаться в свои холодные, плохо снабжаемые города и посёлки, где многие даже своего жилья не имели, а здесь им сразу же предлагали квартиры. Таким образом, создалась ситуация, когда процент узбеков в Ташкенте сталь быстро падать, а славян стремительно расти. По всей видимости, в Москве это инициировали специально, чтобы увеличить славянскую прослойку в Средней Азии. Вам об этом что-нибудь известно?

– Нет… первый раз слышу, – отрицательно мотнул головой Икрам. Про землетрясение я конечно знаю, но про то что вы… И какое отношение это имеет к моему отцу?

– Я вам обрисовываю тогдашнюю обстановку, чтобы вы не заподозрили меня в необъективности и поверили, что всё сказанное мною далее, тоже правда. В то, что я уже сказал, вы верите?

– Да… А почему бы нет? – не очень уверенно произнёс Икрам.

– Ну, так вот… Давайте пересядем. Вон скамейка освободилась, там солнышко, а то здесь тень. Я, знаете ли, в Ташкенте к теплу привык, в Москве даже летом для меня слишком прохладно.

Они пересели на противоположную сторону бульвара.

– Так вот, я приехал в Ташкент тоже после землетрясения, меня туда направили на работу. Ну, а общая обстановка в городе из-за массового заселения пришлых строителей резко обострилась. Оказалось, достаточно малейшего повода, искры, чтобы спровоцировать беспорядки. И такая искра возникла во время футбольного матча, не помню уж точно какой московской команда, кажется «Спартака» с «Пахтакором». На трибунах возникла массовая драка, которая потом перекинулась на улицы города. Молодые узбеки набрасывались на людей со славянской внешностью, женщинам завязывали юбки на головах, которые помоложе, насиловали…

– Не верю, вы это всё придумали, – перебил Икрам.

– Видите ли, нравы большей части вашего народа и сейчас весьма патриархальны, а тогда тем более. Ведь узбеки всегда считались ревностными мусульманами. А появление на улицах Ташкента после того землетрясения большого количества молодых русских женщин, которые при тамошней жаре ходили в открытых платьях, сарафанах, коротких юбках, а тогда как раз возникла мода на «мини». Всё это раздражало узбеков, оскорбляло их национальные и религиозные чувства. Местные русские это знали, старались не очень выделяться, но приезжие… В общем, не буду больше вдаваться в «лирические отступления». Итак, компания молодых людей, пришедшая на стадион, в их числе и ваш отец, он же страстный болельщик… Так вот, разгорячённые потасовкой на стадионе, они уже после матча напали на двадцатидвухлетнюю русскую девушку, штукатурщицу из Иванова. Она как раз шла после смены в общежитие. Вечер тот выдался как всегда жаркий, больше тридцати градусов и одета она была очень легко. С ней поступили также как со многими другими, завязали на голове юбку и изнасиловали, – Прохоров замолчал и изучающей посмотрел на молодого человека.

Икрам внешне казался относительно спокойным, только побледнел.

– По вашей реакции я делаю вывод, что вы ни в чём не вините ни отца, ни его друзей, – на этот раз понимающе усмехнулся Прохоров.

– Я уже сказал, что не верю вам, – стараясь говорить как можно спокойнее, ответил Икрам, он даже отвернулся и стал смотреть в сторону. – И это всё, что вы хотели мне сказать? – вопрос прозвучал с вызовом.

– Прекрасно вас воспитывают. Я всегда восхищался постановкой вопроса воспитания чувства национального достоинства в восточных семьях. Вы ведь верите, верите мне, только вы не считаете поступок отца преступлением. Если бы изнасиловали узбечку, а то русскую, да ещё в коротком платье.

– У вас ко мне есть что-то ещё, а то я могу опоздать на обед, – вновь резко перебил собеседника Икрам.

– Есть! – в свою очередь жёстко заговорил Прохоров. – В общем, так молодой человек, вы сейчас личность довольно известная, ваше имя упоминается в газетах. Но ведь газеты у нас есть всякие. Это у вас вся печать жёстко контролируется властью, а у нас нет. И если я в какую-нибудь «жёлтую» газетёнку тисну статейку о том, что знаю? Конечно, вашему отцу никакого вреда я уже не наделаю, кто станет ворошить прошлое. Но ваше футбольное руководство, захочет ли оно иметь с вами дело, сейчас ведь Москва не та, что раньше, наверняка шум поднимется, будут мусолить ваше имя. Подумайте, на кону ваша спортивная карьера. Если от вас избавятся, то есть отчислят из команды, где, насколько я знаю, всегда была острая конкуренция за места, то вам уже больше из Ташкента не выбраться, и спортивный мир о вас так и не узнает.

– Я… я вас не понимаю, зачем вы хотите мне навредить, я то, что лично вам сделал?

– Мне-то ничего, а насчёт навредить… Если мы договоримся, я вам ничего плохого не сделаю. Видите ли, я старый больной человек, моя жена тоже. Мои дети… они фактически безработные. Мы все ужасно бедствуем. Думаю, для вас не составит труда выделять мне ежемесячно из вашего денежного вознаграждения по сто долларов. Для вас это пустяк, а мне бедному пенсионеру ох как бы помогло.

– Вот что уважаемый, это… как это называется… шантаж. Я не верю ни одному вашему слову и не дам вам ни доллара, ни рубля. Делайте что хотите, а мне больше не звоните…

Как ни странно Прохоров довольно спокойно выслушал решительный отказ Икрама, словно ожидал именно такого ответа. Ни словом, ни жестом не отреагировал он и на то, что собеседник резко поднялся, и не оглядываясь пошёл по направлению к метро…

Через пару дней в Москву приехал дядя Фархад, и как всегда приехал прямо на базу с обычным грузом ранних дынь и прочей южной провизии. Икрам уединился с ним в своей комнате и всё рассказал.

– Ну, гад… сволочь… он же все факты извратил! Твой отец никого не насиловал. Это другие, там были парни постарше, они её. Юнус же сопляк был совсем, его на «атасе» поставили и по делу он с самого начала проходил как свидетель. Вот ведь гад какой, нашёл чем пугать. Было бы у меня сейчас побольше времени, я бы его разыскал, разобрался. А в шестьдесят шестом, там столько всего наворотили. Знаешь, сколько узбеков тогда пострадало, невинных совсем. Те же русские на стадионе, они же пьяные пришли, они и драку начали, там и черепа проламывали и челюсти сворачивали, даже смертные случаи были. Замяли… Конечно, замяли, но не только узбеков от суда отмазали, но и этих строителей бухих. Если бы по справедливости разобрались, ещё неизвестно кого бы больше тогда сажать пришлось. Ну, изнасиловали… Русская баба не узбечка, отряхнулась и дальше пошла. Да кто в советское время русских не насиловал. На Кавказе их сотнями каждый год и почти никого не сажали. А у нас за все семьдесят лет Советской власти один раз такой случай и был-то…

Дядя похвалил Икрама, сказав, что тот держался молодцом, не поддался на примитивный шантаж. А насчёт газеты успокоил – вряд ли старая прокурорская крыса решится на такое. Ведь в той же газете не дураки сидят, они потребуют доказательств, документов, свидетелей. Кто ему те документы даст? Даже если он и разыщет ту штукатурщицу, которой сейчас за пятьдесят. Да она никогда не признается, ведь у неё наверняка не то, что дети, внуки есть. Старик, скорее всего, просто «брал на понт», у них, у следователей есть такой приём. Просто он надеялся, что по молодости Икрам струхнёт и удастся по «лёгкому срубить» денег. Дядя почти успокоил Икрама. Он продолжал тренироваться, играть. «Чёрная» полоса прошла, он вновь обрёл прежнюю свежесть и стал уже забывать о случившемся… когда по возвращению с очередного выездного матча его вновь позвали к телефону.

4

Опять звонил Прохоров.

– Что вам от меня ещё надо? Если вы не оставите меня в покое, я заявлю на вас, я поставлю в известность своё начальство, что вы меня шантажируете, – Икрам говорил в трубку достаточно тихо, чтобы сидевший неподалёку дежурный администратор не мог расслышать его слов. Он не хотел, чтобы кто-то здесь узнал обо всём этом.

– Нам надо ещё встретиться, – раздалось в трубке.

– Зачем? На ваши угрозы я плевал, и платить не собираюсь, к тому же мой отец вообще ни в чём не виноват, и по делу проходил как свидетель.

– Ооо!.. Я рад, что вы уже навели справки. Признайтесь, ведь тот разговор задел вас за живое? Кто вам сообщил подробности, сам отец, или родственники? Впрочем, сейчас это не важно. Да действительно, он не виноват и по делу проходил как свидетель. Надеюсь, вы простите, что я эту маленькую деталь скрыл от вас, – послышался сухой старческий смех.

– Тогда зачем… зачем вы затеяли эту бодягу? Хотели меня обмануть, напугать, деньги выжать? – Икрам с трудом сдерживался от восклицаний, с опаской поглядывая на дежурного администратора и проходящих мимо служителей базы.

– Чтобы увидеть вашу реакцию, чтобы вот так заинтересовать. Это был подготовительный этап, как говорят у нас следователей. А теперь начинается основной, и разговор пойдёт уже не об отце, а о вас. Вы поняли, о вас. Ваша жизни может угрожать очень серьёзная опасность. Поверьте, на этот раз я не блефую, не шучу, не намекаю. Нам надо встретиться Икрам. Это очень серьёзно, поверьте, я действительно могу очень сильно испортить вам жизнь и даже более. Завтра в то же время и на том же месте. Не придёте – очень сильно пожалеете. Повторяю, я не шучу, – угроза прозвучала как-то удивительно спокойно, так мог говорить только абсолютно уверенный в своих словах человек.

Икрам, уже почти забывший то своё почти двухмесячной давности «свидание», вновь почувствовал сильное беспокойство. Дяди в Москве не было и посоветоваться не с кем. Промучившись весь вечер и плохо спав ночь, он на следующий день вновь отпросился.

Стоял конец августа, день выдался пасмурный, чувствовалось дыхание приближающейся осени. Прохоров ждал в пальто и кепке. Он улыбнулся Икраму как старому знакомому, будто не замечая его неприязненного выражения лица.

– Что вам от меня ещё надо?! – раздражённо спросил Икрам, едва они присели на скамейку.

– Наберитесь немного терпения, мне ведь опять надо вам кое что объяснить. Дело в том, что я ведь тоже в Москве относительно недавно, с девяносто третьего года, а до того как и вы жил в солнечном, тёплом Ташкенте. Не собирался покидать его и после выхода на пенсию. У меня ведь там хорошая квартира была недалеко от метро «Чкаловская». Знаете, я вам даже завидую, что вы в любой момент можете собраться и вернуться туда. А я вот, увы…

– Вы меня вызвали, чтобы просто поговорить! – сдержанно, но достаточно зло перебил Икрам.

– Да нет, просто я искренне полюбил Ташкент за двадцать восемь лет жизни там.

– И кто вас гнал, оставались бы.

– Это верно, официально никто не гнал. Но, знаете ли, я не привык ощущать себя существом второго сорта, а после развала Союза все русские там именно таковыми стали.

– Но и здесь, гляжу, не больно-то вам хорошо.

– Верно, и здесь не фонтан, – Прохоров вздохнул. – Живу у сестры, образно говоря, «за печкой», из милости. Деньги еле наскребаем, чтобы дочь и внук комнату могли снимать. Слава Богу, старший сын ещё раньше в Россию перебрался, он в Тюмени живёт. С пенсией тут тоже проблемы были. Пока в Ташкент запросы посылали, пока то, да сё.

– Ну и что же вы от своего переезда выиграли? – продолжал со скепсисом в голосе спрашивать Икрам.

– А то, что здесь пока ещё ни меня, ни моих детей никто не называет русскими собаками, не говорят, езжай в свою Россию, ну и главное – у детей и внуков здесь есть будущее, а там его уже нет и быть не может. Потому я ни минуты не колебался, за квартиру ташкентскую держаться не стал, по дешёвке продал.

– Вам не кажется, что мы совсем не о том говорим. Вы ведь обещали, что-то мне сообщить, только предупреждаю, если вы опять вздумаете шутить, как в прошлый раз…

– Да нет Икрам, шутки кончились. Я просто хочу вам сказать, что я в курсе всех дел, что творились в Узбекистане до девяносто второго года. Ведь в восьмидесятых я работал уже в республиканской прокуратуре. И с Гдляном общался, когда он со своей командой приезжал «хлопковое» дело распутывать.

– Извините, у меня не так много времени и я не желаю слушать, как вы общались с этой сволочью, который ненавидел всех узбеков. Только не подумайте, что я так говорю оттого, что кто-то из моих родственников пострадал от Гдляна. В том сфабрикованном деле ни мой отец и никто другой из моей семьи замешан не был, это я точно знаю.

– Верно, в этих делах ваши родственники не участвовали. А вот когда случились погромы турок-месхетинцев… тоже никто? – Прохоров спрашивал как бы с издёвкой.

– Погромы… какие погромы? При чём здесь турки? Это же в Фергане, а не в Ташкенте случилось, – опешил от неожиданного поворота Икрам.

– Верно, в Фергане. А ваша матушка, она разве не из Ферганы родом?

– Из Ферганы… А откуда вы… и вообще, при чём здесь моя мать?! Она как вышла замуж за отца, так и живёт в Ташкенте. Вы что специально изучали мою семью, чтобы меня шантажировать?

– Да нет, не специально, а по долгу службы. То, что я в курсе ваших семейных дел – это чисто случайное стечение обстоятельств. Просто разбирая дело о тех погромах, я выяснил, что девичья фамилия вашей матери Сафаралиева, и она родная сестра Ислама Сафаралиева. Верно ведь?

– Да… Но откуда… зачем вы всё это узнавали? – раздражение Икрама всё возрастало.

– Оттуда же, по долгу службы. Просто ваш дядя по материнской линии, увы, тоже проходил по делу о погромах месхетов, и как это не парадоксально, мне пришлось принимать участие и в этом расследовании. Я сопоставил эпизоды из моей служебной деятельности шестьдесят шестого и конца восьмидесятых годов и уже здесь в Москве, когда увидел вас на футбольном поле, соединил всё в единую цепь. А тогда в Ташкенте я разбирал жалобы пострадавших турок и в них как один из организаторов тех побоищ часто фигурировал Ислам Сафаралиев. На него завели дело, и мне пришлось подробно изучить его биографию, всех его родственников. Здесь я и вспомнил, что муж его сестры, ваш отец, тоже был фигурантом одного из моих дел. И даже вы Икрам тогда тоже попали в поле моего зрения, правда всего лишь как племянник подозреваемого. Вашего дядю не привлекли по той же причине – не захотели накалять межнациональную обстановку в республике. Союз ведь и так уже трещал по швам: события в Алма-Ате, в Новом Узене, Баку, в Оше. Ещё одного взрыва недовольства никто не хотел. Турок спешно вывезли и все дела прекратили. Но если ваш отец действительно был непричастен, тогда в шестьдесят шестом, то дядя очень даже. Лет на десять за разжигание межнациональной розни он вполне мог загреметь, если бы делу дали ход.

– Мой дядя не преступник, а герой узбекского народа. И вы напрасно пытаетесь очернить его имя. Он поднял людей, чтобы отомстить бандитам, которые терроризировали целый город, просто не давали жить, насиловали узбекских женщин, убивали мужчин, не позволяли узбекам торговать на рынках. Разве вы, сидя у себя в прокуратуре всего этого не знали? – чёрные глаза Икрама неколебимо упёрлись в выцветшие зрачки собеседника.

– Да, всё это истинная правда, – удивительно легко согласился с Икрамом Прохоров. – Я действительно всё это знаю… даже больше вашего знаю.

– Что вы можете знать? Вам русским, на унижения узбеков было наплевать, всё равно кто бы над нами не издевался, армянин ли этот, турки ли. Думали, что у нас бесконечное терпение?

– Да нет Икрам, не наплевать. А знаю я то, что там, где компактно проживали месхеты, действительно все представители других наций подвергались самому настоящему террору со стороны турецкой молодёжи и конечно чаще всех узбеки, ведь вас же было большинство. Я знаю, что узбечек насиловали даже в кинотеатрах, во время сеансов, постоянно провоцировали драки с поножовщиной, на улицах демонстративно оскорбляли пожилых людей. И вы не поверите, я тоже удивлялся, сколь же терпелив ваш народ. Вон казахи не стали терпеть кавказцев в Новом Узене, как только те начали борзеть, все поднялись, а заставили их выселить. А когда, наконец, и ваши озверели, поверьте, я искренне зауважал узбекский народ. Всё верно, действительно ваш дядя герой, и я с удовлетворением тогда закрыл его дело.

– Так в чём же сейчас-то дело, что же вы от меня-то хотите?! – Икрам заёрзал на скамейке, дрожа мелкой дрожью от охватившего его в процессе разговора возбуждения.

– Дело в том, что те самые месхеты, родственники пострадавших, погибших живут сейчас в России, в Краснодарском крае. Я не сомневаюсь, что там они ведут себя не лучше, чем в Узбекистане. И это имеет прямое отношение к вам. Если они узнают, что известный московский футболист Икрам Хайдаров родной племянник Ислама Сафаралиева, который во многих месхетских семьях является кровником … Вы понимаете, что тогда за вашу жизнь поручиться будет очень затруднительно. В лучшем случае вас выкрадут и потребуют обмена на дядю, в худшем просто подвергнут мучительной смерти. Надеюсь, вы понимаете, что это уже не пустой шантаж, как в первый раз. Тогда я просто немного подготавливал вас. Я ведь и когда работал, любил этакие многоходовые комбинации проворачивать с подследственными. Вы уж извините меня, что по старой памяти не удержался. А о первом разговоре, забудьте. Действительно, даже если бы ваш отец и был замешан… Кто станет мстить за изнасилованную тридцать лет назад русскую женщину. Да хоть и не тридцать лет, а вчера. Мы не тот народ, может и поделом нам за это. Но турки… они не русские, они обязательно отомстят. Вы меня хорошо понимаете?

– Понимаю, вы всё-таки хотите вытрясти из меня эти сто долларов?

– Триста… триста долларов в месяц. Тогда я шутил, а сейчас говорю серьёзно. Думаю жизнь и благополучие ваша, или вашего дяди стоит много больше, этих пустяковых для вас денег, – в голосе Прохорова слышались повелительные «прокурорские» нотки. – Даю вам на обдумывание и консультации с родственниками неделю и ни дня больше. Если вы согласитесь, деньги лучше передавать из рук в руки, на этом же месте. Можно вперёд за несколько месяцев, как вам удобнее. Если же нет, то я найду способ, как оповестить заинтересованных лиц. Я ведь помню имена тех, кто писал жалобы на вашего дядю, чьи родственники тогда погибли в Фергане…

Икрам Хайдаров так и не доиграл, в общем, удачно складывающийся для него сезон в московской команде. Осенью он вдруг, без видимых причин резко сдал, стал тренироваться спустя рукава, без «огонька» и играть настолько плохо, что был переведён сначала в «дубль», а вскоре вообще отчислен из команды и уехал домой. Такое резкое ухудшение качества игры подающего надежды футболиста специалисты объясняли непривычной для него осенней промозглой московской погодой, к которой выросший в сухом и тёплом климате юноша так и не смог приспособиться.

Безопасный патриотизм

1

Федя Пырков евреев ненавидел, сколько себя помнил, с детства, не особенно задумываясь о том, что же всё-таки лежит в основе той ненависти, ненавидел и всё. Впрочем, так же, наверное, как и большинство евреев не удосуживаются озаботиться размышлениями, за что же именно их ненавидят так много людей, едва ли не всех населяющих планету прочих народностей, разве что довольствуются стандартным объяснением – за то, что мы умные очень.

Ещё когда Федя был мальчишкой и обитал с родителями в большой коммуналке на Таганке, в их подъезде жили три еврейские семьи и по достатку они превосходили всех своих соседей, хотя также как и прочие существовали в крайней тесноте. Естественно, другие жильцы им завидовали, завидовали и родители Феди. От их разговоров типа: «во жиды живут, и холодильник ЗИЛ у них, и машина, и дача …», у Феди тоже как аппетит у недоедающего развивалась зависть. В классе, где Федя успевал в основном на тройки, училось четверо евреев и все они успевали на четыре и пять, и здесь это вызывало нездоровую зависть у многих, в том числе и у Феди. Хотя круглыми отличниками были и двое русских, толстая белобрысая девчонка и очкастый тощий парень, но почему-то никто не верил, что они добьются чего-то в жизни, даже если и получат медали. А вот евреи… никто не сомневался – эти своего не упустят. После школы все эти отличники поступили в серьёзные ВУЗы, а Федя с грехом пополам в мало престижный мясомолочный институт при мясокомбинате, благо дядя, брат матери на том комбинате работал снабженцем и был кое-куда вхож. Федя по инерции продолжал ненавидеть евреев, за то, что лучше учатся, умело устраиваются в жизни, даже воруют умело, но ненавидел спокойно, как бы про себя, тихо, неактивно.

Незадолго до крушения Союза Федя окончил институт и стал работать на молокоперерабатывающем заводе. Завод в постсоветскую эпоху не приватизировали аж до двухтысячного года, и благодаря этому Федя там ни шатко ни валко прокантовался, получая мизерную зарплату. В эти годы он женился, переехал от родителей к жене, благо она жила одна, у них родился сын, а Федя постепенно превратился в лысеющего, невзрачного тридцатипятилетнего мужичонку. Но тут впервые в его жизни случилось настоящее потрясение – завод приватизировал какой-то банк и назначил своего директора… еврея. Когда новый директор знакомился со служащими, он встретился взглядом с Федей. Этого «столкновения» оказалось достаточно, директор каким-то пятым еврейским чувством безошибочно распознал Федю, а так как он начал свою деятельность с сокращения персонала… В общем, вскоре Федю с работы уволили.

Так окончательно создались предпосылки, когда из антисемита тихого Федя готов был превратиться в антисемита воинствующего. Вообще среда безработных очень питательна для подобного рода настроений. До того не особо интересующийся политической жизнью, Федя стал посещать собрания организаций типа Национально-державной партии, Чёрной сотни, читать соответствующие газеты (если они раздавались бесплатно). Так он узнал про миллиардные состояния, сколоченные буквально за несколько послесоветских лет Березовским, Ходорковским, Абрамовичем, Фридманом… Попутно он узнал и про своих бывших одноклассников-евреев: двое эмигрировали и их следы затерялись, двое других, как и ожидалось, процветали. Один делал деньги на фондовой бирже, второй рулил преуспевающей фирмой. А вот его русским одноклассникам-отличникам, как и ожидалось, их медали не осветили дальнейшего жизненного пути: и та девчонка-толстушка и парень-очкарик никуда не пробились, ничего не возглавляли, а получали небольшую зарплату госслужащих. Зато полной неожиданностью стала новость, которую Федя тоже узнал на очередной встрече выпускников в своей школе. Такой же, как он троечник оказался в нынешней жизни депутатом Мосгордумы, а первый школьный хулиган, которому пророчили «небо в клетку»… он действительно отсидел два срока, зато теперь входил в совет директоров крупной экспортной фирмы. Впрочем, последние известия Федю хоть и удивили, но не особенно уязвили.

То, что троечник стал депутатом… ну так он и в школе мог без мыла куда угодно залезть. И то что малолетний хулиган, превратившись в матёрого бандита, сейчас ворочает такими делами – ну так время-то какое, бандиты вообще «на коне». Но вот, как евреям удаётся при всех властях… Невероятно, они ведь, ни в морду дать, ни убить не могут, и трусы все до одного. Ну, как у них всё это получается? Много думал Федя, скрипя зубами от негодования, ведь свободного времени у него теперь было много.

2

Жена растолкала Федю довольно бесцеремонно:

– Вставай… хватит дрыхнуть. Вчера опять на свои собрания ходил, патриот долбанный. Ты понимаешь, что я не высыпаюсь из-за тебя? Только засну, тут ты припёрся, корми тебя, слушай всю эту чушь, которой там тебя шпигуют. Чем допоздна по этим сборищам шататься, лучше бы работу искал, дармоед!

Федя тяжело, как с похмелья встал, оделся и стал понуро ожидать «руководящих указаний». Но жене всё было некогда, она сначала собирала в школу сына, потом собиралась на работу сама. Наконец, уже уходя, она указала на лежащую на комоде сторублёвку и список на четвертушке бумаги:

– Сходишь в магазин и на рынок, купишь всё строго по списку. Хватит мне одной на всю семью ишачить, по две сумке в каждой руке после работы таскать. И смотри, за каждую копейку отчитаешься…

После ухода жены Федя прочитал список. Предстояло, как обычно сходить в магазин за хлебом и, что для него было внове, купить на рынке овощи. Впервые жена «взвалила» на него рынок, до которого было, во-первых не близко, во-вторых, судя по оставленным деньгам, идти предстояло пешком.

Позавтракав без настроения, Федя взял авоську, спустился на лифте на первый этаж. На первом этаже сразу две смежные квартиры купила какая-то большая армянская семья. Сейчас они их объединили, сделав один общий тамбур с мощной стальной дверью. Федя не любил и армяшек… за то, что дружные, деловитые, домовитые и, главное, тоже все богатые и так ловко умеют устраиваться в любом месте. Но в отличие от евреев, про эту нелюбовь Федя почему-то не решался говорить вслух.

Ближайший магазинчик, где торговали хлебом, в свою очередь принадлежал азербайджанской семье, и когда Федя к нему подходил, рядом стояла машина и шла разгрузка товара. Один из владельцев магазина тучный азербайджанец покрикивал на грузчиков и одновременно недружелюбно разговаривал с неким типом, у которого явно «горели трубы».

– Ну, ты что… пузырь, что ли продать не можешь? Тебе же это минутное дело, – наседал на азербайджанца парень пролетарского вида.

– Нэ видышь… товар прынымаю… через полчаса подойды! – хозяин магазина пересчитывал товар, что ему привезли, и жаждущий опохмелиться субъект ему сильно мешал.

Однако парню тоже не хотелось ни ждать полчаса, ни топать до ближайшего универсама, к тому же там не торговали «четвертинками», которую он и хотел купить. Парень завёлся:

– Ты что чурбан, не понимаешь, не могу я ждать?!

– А мнэ насрат… можешь – нэ можешь. А за чурбана я тибэ сичас кадык вырву! – кажущийся просто огромным в раздувшейся куртке и кепке-аэродроме азербайджанец угрожающе надвинулся на тщедушного страждущего и тот поспешил поскорее отойти и уже с безопасного расстояния принялся поливать хозяина магазина бранью:

– Чурки проклятые, всю Россию скупили!..

Федя и азербайджанцев не переносил, за то, что они так споро и умело торговали, но вступиться за парня он почему-то не решился. Пожалуй, если бы на месте азербайджанца был еврей, он бы не сдержался, кинулся. Ведь он не сомневался, что в подобной ситуации еврей наверняка испугается, «не примет боя», струхнёт, да и родичи за него мстить не станут, а вот с кавказцами совсем другое дело – не испугаются и мстить будут. Федя, втянув голову в плечи, прошёл мимо, решив хлеб купить на обратной дороге.

Таким образом, сначала предстояло идти на рынок. Федя давно не преодолевал пешком таких расстояний и уже минут через десять основательно устал. Так хотелось сесть на автобус… всего-то четыре остановки и он на месте. Но, увы, сейчас не советское время, сейчас в каждом автобусе кондуктора, зайцем никак не проскочить, а на билет жена-кормилица денег не дала.

Решётчатую загородку с арбузами Федя заметил издали. День выдался ясным, и хоть температура была ещё по раннему времени невысока, но на солнцепёке, да и от ходьбы ему стало жарковато, захотелось утолить возникшую жажду сладким, сочным. Но и расходы на арбуз предусмотрены не были. Загородка была ему не совсем по пути, но Федя решил сделать небольшой крюк, чтобы пройти рядом и хотя бы от вида полосатых плодов астраханских бахчей испытать хоть некоторое облегчение. Подходя ближе, он и здесь услышал разговор на повышенных тонах. Почуяв и там конфликт, он решил близко не подходить, но с расстояния метров в двадцать видел всё достаточно хорошо. Напротив продавца арбузов стоял высокий плечистый русский мужик и что-то громко и недружелюбно выговаривал ему. И он был явно под «градусом». Продавец, невысокий мешковатый азербайджанец, что-то в ответ объяснял, но мужик этим не удовлетворился и уже почти заорал:

– Да пошли вы все на… мать вашу…!

Едва он неблагозвучно отозвался о матери продавцов арбузов из самой загородки вышел до того невидимый напарник и, возможно, родственник продавца, крепкий коренастый кавказец лет тридцати. Подойдя к ругавшемуся матом высокому, он неожиданным резким ударом в подбородок сбил его с ног.

– Это твою мать все… все русские женщины бляди. А теперь, блядский сын иды отсюда, пока я тибе брюхо не пропорол, – коренастый красноречивым взглядом указал на, лежащей на прилавке нож, используемый для разрезания арбузов на пробу.

Он говорил нарочито громко и внятно, явно показывая, что никого здесь не боится, и чтобы его слышал не только тот к кому он обращался, но и все проходящие мимо, живущие на нижних этажах окрестных многоэтажек – пусть боятся, будут бояться, будут уважать… все эти русские, которых он только что недвусмысленно охарактеризовал. Высокий на редкость проворно, будто только что и не получил нокаутирующий удар вскочил, и уже не матерясь, прихрамывая поспешил прочь, испуганно оглядываясь. Прохожие спешили мимо, будто ничего не видя и не слыша. Поспешил пройти мимо и Федя. А что ему было… Вон пару лет назад так же продавец арбузов, кавказец самого Попова, олимпийского чемпиона, двухметрового тренированного гиганта, гордость нации, вот так же порезал. Потом дело, то ли замяли, то ли кавказец отделался условным, то ли смехотворным сроком. Но факт есть факт, весь Кавказ распирало от гордости, что их рядовой джигит на улицах Москвы может сделать всё, что захочет с вашими лучшими людьми. А что Федя, кто он есть такой, да за него никто и пальцем не шевельнёт, случись что. Поэтому на этот раз он без особых угрызений совести прошёл мимо.

3

Проклиная про себя всё на свете, в первую очередь нынешнюю власть и конечно всех инородцев Федя (даже в мыслях он прежде всего ненавидел евреев, даже в мыслях побаивался «джигитов») обливаясь потом наконец добрался до рынка. Сначала предстояло купить основной пищевой продукт нищих русских, картошку. На неё в основном и предназначались выданные ему сто рублей. Слава Богу, картошку на рынке продавали в основном русские, тогда как всеми прочими растительными продуктами, где бы они не произрастали, торговали почти исключительно кавказцы, или нанятые ими по дешёвке торговки с Украины. После покупки картошки у Феди денег осталось только на лук-перо. Но он оказался неожиданно дорогим, и если покупать его по той цене, по которой дружно его продавали кавказцы, не оставалось денег на хлеб. Побегав по рынку, Федя захотел в туалет, благо он был здесь бесплатным.

Нет, ему действительно везло сегодня на лицезрение межнациональных конфликтов, но почему-то на те, к каким он совсем не был морально готов. Очередной назревал за тем самым туалетом, рядом с контейнером для мусора. И вновь с одной стороны выступал сумрачный мордатый кавказец лет сорока, а с другой… То была почти бабка, явно алкашеского вида с вороватыми глазами. Таких наиболее жадные кавказцы тоже изредка нанимали стоять за прилавком, соблазняясь совсем уж мизерной оплатой, которую те просили. Но видимо в данном случае дешевизна вышла хозяину боком.

– Я тибэ говорыл… я тибэ прэдупрэждал!? Будэшь воровать, убью сука! – негромко, но достаточно звучно гундосил хозяин товара.

– Ах… да что ты, Махмудик! Да ничего я из выручки не брала… наверное, обронила где-то. Ты уж прости!

– Я тибэ сычас простю, – с этими словами «махмудик» наотмашь тыльной стороной кулака с клацающим звуком ударил женщину по лицу.

– Ой, что ты, не надо, не бей! – вроде бы кричала алкашка, но так, чтобы не было слышно за гулом рынка смешивающегося с шумом от потока автотранспорта по пролегающей рядом улице.

– Дэньги давай сука! Гдэ хочишь бэри, но чтобы сегодня до вечера всё отдал!

– Что вы делаете, как вам не стыдно! – от туалета, привлечённая голосами и звуком удара подошла пожилая женщина с металлической сеткой для яиц, примерно тех же лет, что и продавщица, которую били. – Это вы там у себя распоряжайтесь, своих старух бейте, а здесь Москва! – повысила голос пожилая женщина.

Кавказец сумрачно взглянул на заступницу.

– Заткны свой поганый рот старуха и не лез не в свой дэло, а то я тибэ вот в этот ящик головой засуну, – он угрожающе кивнул на контейнер с мусором.

Женщина, видимо, никак не ожидавшая такого откровенного хамства, беспомощно огляделась. Выходящие из туалета и спешащие в туалет мужчины стремились прошмыгнуть мимо, делая вид, что ничего не видят и не слышат. Лишь Федя нерешительно стоял, переминаясь с ноги на ногу.

– Мужчина… молодой человек… вы слышали? Помогите, здесь старую женщину бьют. Надо вызвать милицию, я свидетелем буду… вы… вы ведь тоже видели!?

Хмурое лицо кавказца осветилось зловещей, но спокойной улыбкой. Он вскользь, пренебрежительно окинул взглядом Федю.

– Ты чэго тут стоишь? Иды, дэлай свои дэла, а то я злой сичас, кадык твой вирву…

И Федя поспешил прочь, забыв что собирался по малой нужде, про лук-перо. Он спешил подальше от рынка, по улицам города в котором родился и вырос, в котором вроде бы должен был считать себя хозяином. Почему-то угроза лишиться кадыка, уже второй раз слышимая им за день, но обращённая уже лично к нему, повергла его в панику. Нельзя сказать, что он настолько испугался, что совсем не испытывал никаких угрызений за уже троекратное унижение Москвы, России, русских. Но как-то это всё не вязалось с его основополагающим антисемитским мировоззрением. Он не мог так быстро перестроится, ибо уже давно не ходил на рынок, по магазинам – всем этим занималась жена. Он в основном жил только дома и на работе, и вот выйдя на улицы Москвы, как бы открыл для себя совсем не знакомый город. Вот если бы на месте этих кавказцев были евреи, тогда всё бы было просто и понятно, тогда он бы не испугался. Но эти… он не был готов к борьбе с ними, и чувствовал, что не только он.

Именно осознание, что не он один такой, что таких, что шли мимо, отворачиваясь, когда били того мужика возле загородки с арбузами, или когда лупцевали старую алкашку… Да чего там, сейчас Федя подозревал, что наглых джигитов боятся даже те, кому положено с ними бороться по долгу службы, как и те, кто принадлежит к каким-нибудь «крутым» националистическим организациям: городские власти, менты, скинхеды… Те же футбольные фаны никогда не поедут дебоширить в Махачкалу или во Владикавказ, они для это выбирают обычно русский город, желательно покультурней и «оторвутся» там. Даже бандиты русские их откровенно боятся, отдали им все рынки, большинство районов Москвы, предпочитают за границей «крутизну» изображать, перед тихим западным обывателем, а дома против кавказской крутости кишка у них явно тонка.

«А мне, куда уж мне, кто я такой… на нож нарываться? Нет уж, ищите других дураков».

Проходя мимо станции метро, Федя увидел примелькавшегося продавца газет патриотического содержания, у которого он их обычно и брал.

– Русские люди, объединяйтесь против жидо-масонов в единый фронт. Нет жидам-олигархам, нет жидам-министрам, нет…

– Слушай, а ты против Кавказа рискнёшь что-нибудь прокричать? Ну, например, смерть кавказским оккупантам, или, не дадим испоганить Россию южным зверям? – с усмешкой обратился к нему Федя, перебив на середине очередного призыва.

Продавец подозрительно скосил на Федю глаза и тихо процедил сквозь зубы:

– Ты, браток, не понимаешь всей тонкости политического момента. Главная опасность это жиды, а до чёрных потом очередь дойдёт, не нужно распылять силы.

– А мне сдаётся, что ты и твои руководители «чёрных» элементарно ссыте. Перо в бок боитесь получить, или что джигиты всю вашу редакцию разгромят. Против жидов кричать оно, конечно, куда безопаснее…

Отойдя от метро, Федя окончательно успокоился, «расшифровав» нутро всех этих «патриотов», которых он по неопытности совсем недавно готов был почитать едва ли не новыми мессиями русского народа. И себя он уже ощущал не как мелкую сошку, которую каждый норовит пнуть и обидеть, а равным членом огромной толпы, которая одинаково ненавидит и кавказцев и евреев, но ненависть к первым ограничивает страх перед ними, а ко вторым не ограничена ничем. Впрочем, это «открытие» так и не принесло Феде долгожданного морального равновесия. Он нуждался в «патриотической разрядке». Ох, с каким бы удовольствием он разрядился на каком-нибудь еврее. Но еврей не подвернулся и разрядиться пришлось…

Недалеко от его дома, на узкой парковой дорожке он столкнулся с женщиной монголоидной внешности. Она была явно не москвичка с большой дорожной сумкой на тележке. По всему, она плохо ориентировалась, смотрела по сторонам, не видя идущего навстречу мужчину, а Федя решил впервые за весь день проявить «твёрдость», не уступить инородке. Они едва не столкнулись.

– Что чурка узкоглазая рот раззявила? Смотри, куда копыта ставишь, и сопли утри, в Москву приехала, не куда-нибудь!

Женщина, округлив от страха глаза, чуть не отпрыгнула вместе со своей тележкой в сторону, уступая дорогу. Федя гордо прошествовал мимо, бросив сквозь зубы:

– Понаехали тут… мрази проклятые…

Только после этого он окончательно успокоился и уже больше не испытывал никаких угрызений совести. Он, наконец, на прямые и косвенные оскорбления, которыми подвергался, ответил… ответил совсем постороннему, беззащитному, растерявшемуся в большом незнакомом городе человеку, женщине. Так обычно зверь не щадит слабого, но боится, пасует перед более злым и наглым зверем. И ещё, Федя укрепился во мнении, что патриотизм лучше всё-таки исповедовать «безопасный», такой, который исповедовали большинство так называемых русских патриотов.

Воспоминания о «Кожаном мяче»

1

Что такое команды первой лиги российского футбола, особенно те, которые не имеют достаточного финансирования, а значит, никаких шансов перебраться в высшую, премьер лигу? Отстой, болото, сборище малоталантливой молодёжи и вышедших в тираж футбольных «пенсионеров». Кирилл как раз и являлся таким «пенсионером». Конечно тридцать два, это для футболиста ещё не совсем «вечер». Хотя, мог Кирилл, если бы поднапрягся в своё время, проявил настойчивость и определённую «гибкость», играть в командах получше, даже в высшей лиге, конечно не в самых престижных. Однако он предпочёл остаться верным своёй родной «Волне», и быть первым в ней, капитаном, нежели прозябать на подхвате или в «дубле» команд постоянно борющихся за «выживание» в высшей лиге.

В тот пасмурный с прояснениями августовский день 2003 года Кирилл вывел на стадион своего родного города команду на очередной матч первенства первой лиги. Ситуация для «Волны» складывалась в том году, в общем, неплохо. Команда прочно обосновалась достаточно далеко от зоны «вылета», что позволяло относительно спокойно себя чувствовать и руководству команды, и игрокам. Команда-соперница, прилетевшая из Сибири, напротив, отчаянно боролась за «выживание». Данное обстоятельство предопределяло нешуточную борьбу, ведь на своём поле, перед своим зрителем «Волна» не могла «ударить лицом в грязь», тем более в матче с аутсайдерами.

Кирилл был не только капитаном, но и стержнем команды. Играя в полузащите, он выполнял функции распасовщика, или как это модно именовалось по западному, плеймейкера. И сейчас он по хозяйски «завладел» районом центрального круга и стал выдавать свои фирменные пасы двум выдвинутым вперёд нападающим. Увы, нападающие, тоже оказались не первой молодости, и ни хорошей техникой, ни особой скоростью не обладали, да и вообще были явно не в ударе. «Спалив» пару неплохих моментов, они быстро сникли и остроты у ворот соперника больше не создавали. Зато гости воспрянули, пошли вперёд и в свою очередь пару раз лишь чудо вкупе с вратарём спасли ворота «Волны».

После первого тайма, в перерыве, тренер чуть не криком требовал активизироваться, отодвинуть игру от своих ворот, пугал всевозможными финансовыми карами. Стращал тренер не без основания, ибо на второй тайм обещался прибыть сам градоначальник, мер города со свитой. В конце перерыва тренер отвёл в сторону Кирилла и зашептал ему на ухо дрожащим голосом:

– Выручай Кирюша. Я одного нападающего заменю, а ты вперёд, на его место выдвигайся и попробуй головой сыграть. Защита у них низкорослая, ты должен их перепрыгнуть, а крайних полузащитников я озадачу верхом на тебя играть. Если игры не покажем, кранты, нам город все дотации обрубит, взвоем как волки.

Конечно, тренер немного лукавил. Прежде всего «взвыл бы» он лично, пострадал бы и денежно и оргвыводы по нему бы сделали весьма плачевные. Но то, что игру надо спасать понимал и Кирилл. Идти вперёд? С его ростом метр восемьдесят пять он среди, в общем-то не очень высокорослой первой лиги, был действительно довольно заметен и играть роль «столба» в нападении ему иногда приходилось. Когда выходили на второй тайм, тренер глазами указал Кириллу на трибуну для почётных гостей, где уже разместились в ожидании зрелища «отцы города».

– Ребята, с места в карьер, играть на меня, я пошёл вперёд! – выдал руководство к действию Кирилл.

Подбадриваемая зрителями «Волна» сразу взвинтила темп. Игрок, что заменил одного из нападающих, занял место Кирилла в центре полузащиты и распасовывал крайним полузащитникам, а те, делая рывки с мячом вдоль лицевой линии, стали «вешать» мячи на голову Кирилла. Первые десять минут прошли в беспрерывных атаках «Волны», под нескончаемый рёв трибун, но мяч в ворота не шёл. То подавали неточно, то Кирилл не попадал в створ ворот. Один раз он удачно пробил, но вратарь отвёл мяч на угловой. Но больше всех досаждал защитник-опекун. Он сразу, едва капитан хозяев выдвинулся на роль «столба», всячески стал ему мешать. Ниже ростом, но очень прыгучий, он перехватывал большинство адресованных Кириллу передач. К тому же защитник очень искусно, скрытно от судей фолил, «подсекая» Кирилла, когда он выпрыгивал на мяч. И всё же Кирилл будучи выше, мощнее, не сомневался, что рано или поздно «продавит» опекуна. Так и случилось. Нет, гола в тот момент Кирилл не забил, но в очередном столкновении на «втором этаже», он так надавил на защитника, что тот потерял координацию и грохнулся плашмя на довольно жёсткое поле стадиона, повредив при этом то ли руку, то ли ребро. Судья нарушения не зафиксировал – всё случилось в результате обоюдного силового единоборства. Однако защитника увели с поля под руки и вскоре заменили.

Игрок, что вышел вместо травмированного оказался ещё ниже ростом, не более стасемидесятипяти сантиметров, этакий лысоватый толстячок, на вид не менее тридцати пяти лет… кавказской наружности. Кирилл, всю свою сознательную жизнь игравший в футбол и знавший многих футболистов в лицо, этого защитника, вроде бы, видел впервые, но в то же время ему показалось в нём что-то отдалённо знакомым. Он явно кого-то ему напоминал. Кого? Кирилл отбросил эти мысли – надо играть, публика и высокое начальство требовали гола.

То, что играть ему стало намного легче, Кирилл ощутил сразу. Новый опекун неожиданно быстро устал и прыгал так тяжело и невысоко, что Кирилл выигрывал у него «второй этаж» без особых усилий. Оставалось только ждать, когда последует достаточно удобный для удара по воротам навес. Это случилось где-то к двадцатой минуте тайма. Мяч летел на хорошей высоте, Кирилл выпрыгнул, опекун попытался сделать то же самое, но едва доставал своей лысой макушкой до его плеча. Кирилл прицельно направил мяч головой в дальнюю от вратаря «девятку». Гол получился настолько эффектным, что стадион не смолкал несколько минут, мэр с приближёнными встали со своих мест и аплодировали стоя. Товарищи по команде со всех сторон налетели на своего капитана, устроили «кучу малу». Когда же Кирилл выбрался и стал приветственно махать трибунам, он боковым зрением увидел то, что не могло не привлечь внимания. Капитан гостей громко, с перекошенными ненавистью лицом, выговаривал защитнику. Кирилл уловил обрывки фраз даже сквозь громовой «аккомпанемент» трибун.

– … чурка сраная … мешок с говном … выпрыгнуть не можешь, жопу свою поднять … отчислить тебя давно пора, дармоеда!

Кириллу стало искренне жаль этого понурого немолодого футболиста. Он даже захотел его утешить, похлопать по плечу, дескать, не расстраивайся, всякое случается в нашем деле. Он даже пошёл к защитнику… и вдруг близко, отчётливо увидел его лицо, густую иссиня-чёрную щетину и сквозь неё глубокий косой рубец-шрам, резко красневший, видимо от прилива крови вызванного оскорбительными словами своего капитана. И тут Кирилл вспомнил этот шрам. Он остановился и чувство жалости моментально прошло, вытесненное давними, но хорошо отпечатавшимися в памяти, воспоминаниями.

2

Это случилось семнадцать лет назад, ещё в советское время в одном из отборочных матчей всесоюзного детского турнира «Кожаный мяч». Четырнадцатилетний Кирилл в составе команды ДЮСШ своего города приехал в Москву, где они сыграли в одной из подгрупп. В той подгруппе фаворитом считалась команда из Закавказья. Она буквально под ноль «выносила» всех своих соперников. Матч с кавказцами команда Кирилла ждала со страхом, но избежать его в круговом турнире было невозможно, и он состоялся. Кирилла и его товарищей до матча предупредили о силе «чёрных», но не столько о футбольной, сколько чисто физической. И выходя на игру, Кирилл сразу понял – против такого соперника им играть просто невозможно. Каждый игрок команды соперника оказался как минимум на полголовы выше любого из его команды, шире в плечах, многие имели уже вполне мужскую поросль на лице и теле. Казалось, что против четырнадцатилетних худеньких русских мальчишек из плохо снабжаемой продуктами питания поволжской области, вышли как минимум шестнадцати-семнадцатилетние кавказские парни, выращенные на баранине вволю, винограде и овечьем сыре без дефицита. Тогда многие считали, что подделав документы кавказцы привезли более взрослых игроков. Уже позднее, когда Кирилл стал зрелым футболистом, он сознал истинную причину. Действительно в той команде имелось два-три более возрастных футболиста, но подделать сто процентов метрик, на такое вряд ли пошли бы даже на Кавказе, известным своим крайне наплевательским отношением к любым общесоюзным законам и нормам. Даже те кавказцы, кому действительно было от роду четырнадцать лет, смотрелись куда взрослее своих славянских сверстников. На Кавказе всё происходит быстрее, юноши быстрее растут, мужают, но потом… потом их физическое развитие замедляется, «европейцы» их догоняют и обгоняют. Но это случается позже, даже к восемнадцати годам разница ещё очень ощутима. Кирилл воочию убедился в этом, когда служил в армии, в спортроте – призывники-кавказцы и физически и главное морально были куда взрослее русских однопризывников. Тот же «детский» матч запомнился ему, как ни один из «взрослых».

Как и следовало ожидать, игра сразу пошла в «одни ворота». Кавказские ребята и бегали быстрее и прыгали выше, ну а главное сразу повели себя в отношении столь маломощных соперников вызывающе-агрессивно, всё время провоцируя силовые столкновения и потасовки, которых естественно более мелкие и слабые товарищи Кирилла всячески стремились избегать. То есть, они просто бегали от соперников. При такой игре уже к середине первого тайма команда Кирилла проигрывала 0:3. Кирилл тогда играл в нападении. Он несколько раз попытался в одиночку с помощью дриблинга выйти на ударную позицию, пробить по воротам. Ему сразу дали понять, что этого делать не стоит. В тот момент, когда судья смотрел в другую сторону, а Кирилл находился без мяча… его ни с того ни с сего угостили увесистым «пендалем» со словесным сопровождением, и соответствующим акцентом:

– Если ты, пидараз, ещё раз по воротам ударышь, я тибэ всэ ногы пэрэломаю. А еслы гол забьёшь – убью сука. Понял дааа?

Кирилл никак не мог ответить ни на поджопник, ни на слова. Его опекун был и выше, а главное килограммов на пятнадцать тяжелее, он вообще смотрелся заматеревшим парнем лет двадцати с этаким мужественным шрамом на щеке, алевшим сквозь жёсткую щетину. Но главное, и Кирилл, и его товарищи оказались совсем не готовы к такому «прессингу» морально. На «наезды» всевозможной околофутбольной шпаны он знал как реагировать, но здесь… здесь имело место совсем другое, незнакомое для мальчишек, воспитанных на советских интернационалистических традициях. Ведь опекун, как и вся кавказская команда явно издевалась над своими более слабыми соперниками, ставя во главу угла своё национальное превосходство.

Тем не менее, Кирилл не внял угрозам и упрямо лез вперёд. Он был одним из немногих, кто продолжал играть, большинство откровенно оробели перед столь мощным и наглым соперником. В одной из контратак Кириллу удалось сквитать один мяч, после чего опекун стал приводить в действие свои слова. Он втихаря бил его по ногам, голове… Начал в первом тайме, продолжил во втором. Бил со знанием дела, когда судья был далеко. На возмущённый взгляд Кирилла, опекун отвечал зло, вполголоса:

– Чиво смотрышь… я тибэ говорыл, что убью? Понял даа?

К середине второго тайма Кирилл уже просто не мог играть, ибо был фактически избит. Тренер это видел, аппелировал к судье, но бесполезно. По всей видимости, его просто подкупили – подкупать всех и вся на Кавказе начали ещё в советское время и весьма в этом деле преуспевали и преуспевают. Потом кавказцы забили четвёртый гол, а опекун, видя, что Кирилл фактически выведен из строя, тем не менее, не успокоился, а продолжал издеваться. Он регулярно отвешивал ему подзатыльники, пендали. Кирилл пытался играть через боль и слёзы, но замены не просил. Он хотел всё-таки выждать момент и «уделать» эту гниду. И он попытался… Когда мяч отбили в его направлении он заковылял на своих избитых ногах, но опекун его опережал и тогда Кирилл, что было мочи с разбегу врезался в него головой. Тот охнул, но не упал, с удивлением взглянул на «козявку» посмевшую его боднуть, и тут же с разворота залепил ему коленом под дых. Кирилл со стонами катался по земле. Когда подбежал арбитр, защитник с простодушной улыбкой поведал ему:

– Он меня головой был… а я что не мужчина.

После этого Кирилл вообще «встал». Его бы надо заменить, но тренер уже израсходовал замены – товарищи Кирилла чуть не все буквально рвались поскорее уйти с поля и чуть что просили замену. Соперник тем временем запер надломленную команду в штрафной площадке. Кирилл безучастно с не проходящей гримасой боли стоял в районе центрального круга, а опекун прохаживался рядом и издевался уже не физически, а морально:

– Слушай, ты чего мэлкый такой, ааа? Твой папа, тибя наверный пьяный дэлал, ааа? Чего вы все мэкие такие, а? Слушай, наверный твой мат блад… все русские женщины блад. Потому оны все такие жирные, пузатые, а дытей таких мэлких дают. Наверный и у твой мат сала в пузе много и тебэ места мало был… ха-ха… – защитник до самого конца матча оскорблял его мать, его народ…

То был конец восьмидесятых годов. Союз уже трещал по швам и живущие значительно лучше прочих советских жители Закавказья, тем не менее, всё громче высказывали своё недовольство. Они уже не хотели жить лучше русских, татар, белорусов, чувашей, мордвы… Эти народы они уже не воспринимали как достойных оппонентов, они хотели жить как на Западе. Вынь да положь. Почему они вдруг чуть не всенародно пришли к мысли, что вне Союза будут жить ещё лучше? Но они тогда именно так решили и били наотмашь, рубили… сук, на котором сидели, не так уж плохо сидели. Но тогда никто, даже их мудрые старики не могли уразуметь, что никогда Закавказье не будет так спокойно, сыто и богато жить как в составе СССР, потому что жили за счёт других республик, России в первую очередь. Но это они поняли уже потом, когда Союз развалился и закавказские люди, терзаемые межнациональными конфликтами и безработицей устремились в презираемую ими Россию, за куском хлеба, устремились торговцы, бандиты, поехали и футболисты. Но если торговцы и бандиты вели себя в России также гордо и нагло как в советское время, то футболисты, особенно возрастные, увы, вынуждены были наступить на горло своей гордости и в основном прозябать в «дублях» и на скамейках запасных.

3

В памяти Кирилла настолько ярко отпечатались то унижение, что он вспомнил всё моментально. Этот лиловый косой шрам на щеке опекуна – это был тот самый шрам, и тот самый опекун, представший перед ним через семнадцать лет вот этаким лысоватым коротышкой. Они как бы поменялись местами. Выходит с тех самых пор он совершенно не вырос.

Матч продолжался, «Волна» не прекращала атаковать тем же манером, посредством навесов с флангов на Кирилла, который, словно обретя второе дыхание, совсем подавил своего опекуна. Сначала он ещё раз забил головой, а потом блеснул уже дриблингом, обвёл его раз, подождал и обвёл ещё раз и пробил в угол противоположный от того, куда бросился вратарь. Теперь Кирилл больше всего боялся, что и этого защитника заменят, и он не успеет ему высказать всего что хотел. Но при счёте 3:0 игра успокоилась, более того гости пытались атаковать, чтобы хотя бы забить гол престижа. Кирилл же получил возможность пообщаться со своим старым знакомым, на которого когда-то смотрел снизу вверх, а теперь сверху вниз. Заметив не сходившую с лица защитника гримасу боли Кирилл притворно-участливо спросил:

– Что, больно?

Защитник не ответил, лишь его глаза затравленно блеснули.

– Слушай, скажи, а чего это ты такой мелкий? – с ехидной улыбкой осведомился Кирилл.

На этот раз опекун взглядом выразил удивление и раздражённо ответил:

– Тэбэ что, дэлать нечего, даа? Зачэм такое говоришь?

– У тебя научился. Помнишь Москву, восемьдесят восьмой год, отборочные игры на «Кожаный мяч»?

Защитник ещё больше выкатил глаза, наверняка он ничего не помнил, и не понимал причину разговора, что затеял с ним этот могучий форвард соперников уже сделавший хет-трик, и которому он должен был мешать играть, но не мог этого сделать.

Мяч, отбитый защитниками, летел к центру и Кирилл рванулся к нему, одним движением обвёл мешковатого опекуна, пошёл к воротам… но слишком далеко отпустил мяч и вратарь успел накрыть его у него в ногах. Произошло столкновение, от которого нападающий не пострадал, а вот вратарю пришлось вызывать врача – возникла паузе. Кирилл вновь подошёл к защитнику.

– Не помнишь что ли? Ты там ещё про русских женщин базарил. А я вот сейчас хочу должок вернуть, про ваших поговорить. Видел я их, мелкие уж больно, тощие. Животы-то у ваших матерей маленькие, потому места в них мало, оттого, наверное, и вы все такие маленькие, хоть и мясо за счёт России в три горла жрали. Чего молчишь?

Кирилл издевательски засмеялся, но смеялся не долго – игра возобновилась и мяч вновь летел к центру поля. Кирилл в паузах продолжал третировать опекуна, и говорил ему примерно те же гадости, что слышал семнадцать лет назад от него. Он провоцировал его, но защитник так и не решился кинуться с кулаками на столь могучего противника, а стал просто бегать от него. Это привело к ещё одному голу, который Кирилл забил уже безо всякого противодействия со стороны опекуна. После этого гола чуть не вся команда гостей буквально набросилась на бедолагу защитника, обзывая его всем чем можно, им же вторил со своей скамейки и тренер. При этом слова «дармоед» и «сука черножопая» были не самыми оскорбительными. А Кириллу, которому казалось надо бы удовлетвориться его унижением, радоваться своему четвёртому голу, которому вновь рукоплескал стадион и лично мер… ему стало жаль этого затравленного вконец человека, хоть он в своё время к Кириллу жалости не испытывал. Русский человек отходчив, он может простить.

Даешь еврея!

1

Эльвиру Ахметовну природа наделила недюжинными аналитическими способностями. Они проявились у нее очень рано. Еще в детском саду она лучше всех считала и запоминала всевозможные стишки. Само собой и в школе она стала отличницей, особенно «блистая» в математических дисциплинах. В то же время эти дарования у нее сочетались с практической хваткой. Казалось бы, она имела все данные, чтобы сделать успешную карьеру на каком-нибудь поприще. И, возможно, родись Эльвира Ахметовна лет на двадцать попозже, то вполне могла бы стать какой-нибудь продвинутой бизнесвумен. Но, увы, она родилась в начале пятидесятых, институт, конечно, с красным дипломом, окончила в середине семидесятых. Природная сметка подсказывала, что идти ей надо, либо в науку, либо «подниматься» по административной лестнице. Однако в СССР, лишь единицы женщин могли в этих областях выдержать конкуренцию с мужчинами, да и то, как правило, жертвуя своей личной жизнью. Проанализировав все возможные варианты, Эльвира остановилась на самом банальном – удачно выйти замуж. Казалось девушке в двадцать два года еще не время быть такой меркантильной. Но Эльвира не походила на большинство своих сверстниц, которым не был дарован такой не совсем женский склад ума. Насколько быстрее их она постигала премудрости точных наук, настолько же серьезнее задумывалась над выстраиванием «алгоритма» своей личной жизни. В общем, ни девичья, ни женская романтика ей не были присущи никогда. Аналитические способности и отсутствие романтизма вкупе подсказали Эльвире, что после ВУЗа, благо красный диплом позволял, лучше всего идти работать в почтовоящичный оборонный НИИ, и не для того чтобы «двигать науку». Ведь советские оборонные НИИ являлись, прежде всего, «кладезем» потенциально перспективных женихов. Как порешила так и сделала, и в НИИ, да не в простой, а в московский попала… и жениха там нашла.

Из имени и отчества Эльвиры Ахметовны, тем более из ее фамилии, Файзулина, нетрудно догадаться, что по национальности она татарка. Она происходила из семьи успешного нижегородского офицера милиции, дослужившегося до полковника, и матери школьной учительницы. Так вот, та семья являлась стопроцентно советской, и хоть мать с отцом были татары, но кроме внешности, имен и фамилий ничто не указывало на национальность и вероисповедание их предков. Не раз награждаемые за свой правоохранительный и педагогический труд супруги Файзулины и своих детей, дочь и сына, воспитывали в том же советском, интернациональном духе, то есть в унисон с официальной идеологической доктриной. Потому, когда Эльвира Ахметовна, впрочем, тогда еще просто Эля, «выцеливала» в своем НИИ жениха, она меньше всего думала о его национальности. Она руководствовалась совсем иными критериями «отбора». Прежде всего, он должен быть перспективен, то есть иметь виды на будущее в плане служебного роста. Данный «критерий», сам собой «подразумевал», как наличие определенных способностей, так и, желательно, влиятельных покровителей. Конечно, неплохо бы, чтобы «кандидат» имел недурную внешность, и был достаточно молод. Но это все уже не главное, а так, на втором плане. Главное, выйти замуж за перспективного – отправная точка достижения личного счастья для неромантичной, но весьма честолюбивой советской девушки.

И Эля нашла такового. Валерий Константинович Марчук, тогда еще просто Валера, оказался именно тем, кого она искала. Молодой офицер, сумевший благодаря хорошей учебе и помощи, имеющих некоторый «вес» в военной среде родственников, не задержаться после училища в войсках, а… В общем, он всего два года оттащив офицерскую лямку поступил в академию, после окончания оной остался в адъюнктуре при ней, ну а потом попал в качестве научного сотрудника в тот самый НИИ, в котором вдохновенно трудилась Эльвира Ахметовна. Валерий, правда, на семь лет старше, тем не менее холост и имел еще одно отличие со знаком плюс – он был москвичем и потому жил не в НИИшной общаге, а в квартире своих родителей. Выйти замуж за перспективного военного ученого, кандидата наук, да еще москвича – в те советские годы о таком могла мечтать любая советская девушка с нормальной головой. Что-что, а с головой у Эльвиры Ахметовны всегда был полный порядок. Потому, сразу определив «угол атаки», Эля, приложив массу усилий, сначала попала в группу разработчиков, которую возглавлял тогда еще майор Марчук. Ну, а дальше все было, образно говоря, делом техники. Через год с небольшим совместной работы Эльвира с Валерием поженились.

И в этом случае национальность супругов не играла никакой определяющей роли. По паспорту она татарка, он – украинец, но в душе они не были, ни тем, ни другим, они были теми советскими людьми, для которых и национальность и вероисповедание ровным счетом ничего не значили. А значимыми для них являлись такие «вещи» как карьера, добывание чинов, должностей, хорошая квартира, возможность отовариваться в закрытых спецраспределителях… Со временем, они все это имели. Валерий Константинович рос в должностном плане, стал полковником, Эльвира Ахметовна все время работала рядом с мужем и имела все блага-поблажки, прилагаемые к статусу жены собственного начальника. И в семейной жизни все у них было, как потом стали говорить, тип-топ. И собственную квартира от института они получили, и обставили ее, и двух дочек родили, и зарабатывали оба по советским меркам более чем прилично, и закрытый НИИшный распределитель был к их услугам, и льготные путевки в отличный ведомственный санаторий. И все это не отрываясь от Москвы, не зная тех неудобств и мытарств, что испытывали большинство граждан страны Советов, коим не посчастливилось жить в столице. В общем, жизнь, казалось бы, супругам удалась, ведь их обоих по достижению определенного возраста ожидали солидные пенсии, особенно Валерия Константиновича. Все шло к тому, что супруги не только себя бы полностью обеспечили, но и могли избавить от многих проблем своих дочерей, начиная от поступления в ВУЗы и кончая нахождением выгодных, перспективных женихов. Они за эти годы и соответствующими знакомыми «обросли» и скопили приличные деньги, лежавшие на сберкнижках. Эльвира Ахметовна и Валерий Константинович в той, советской жизни ориентировались отлично, то есть плавали, «как рыбы в воде».

2

То что Союз развалится… этого, конечно ни Эльвира Ахметовна, ни ее муж предположить никак не могли. Еще более невероятным казалось, что так кардинально поменяется жизнь. В этой новой жизни полковник в отставке Марчук стал получать нищенскую пенсию и супруги были вынуждены уйти с такого теплого и хлебного места как их НИИ, ибо места того просто не стало – институт перестал функционировать, как и многие другие ему подобные из-за прекращения финансирования. А их сбережения, что лежали на сберкнижках беспощадно «съела» инфляция первых постсоветских лет. Еще более неожиданным стало то, что в стране сменились моральные приоритеты: после семидесяти лет интернационализма и атеизма, «маховик» вдруг резко качнулся в обратную сторону, стало модно делится по национальностям и вероисповеданию. В семье Марчуков сначала не вняли этим веяниям, посмеивались… пока отец Эльвиры Ахметовны, вдруг не заявился к ним на квартиру в одежде паломника-мусульманина. Да-да, отставной полковник милиции, бывший коммунист, активист, атеист, вдруг на старости лет заделался правоверным мусульманином и решил совершить хадж и по пути из Нижнего заехал к дочери и внучкам. Проводив отца в Саудовскую Аравию, Эльвира Ахметовна чуть не матом во всеуслышание попрекала родителя:

– Старый дурень, совсем из ума выжил, такие деньги на дорогу запалил, как будто у него внуков нет… ходжа долбанный!

Возмущалась Эльвира Ахметовна потому, что ее дочери, то есть внучки ее отца и в самом деле очень нуждались, как материально, так и вообще в помощи. А они ее, увы, оказать в изменившейся жизни уже не могли. Валерий Константинович не найдя работы по своей специальности, устроился фотографом в фотоателье на небольшую зарплату, а Эльвира Ахметовна пошла преподавать информатику в школу. Общего заработка хватало чтобы на среднем уровне содержать себя и дочерей-студенток, но не больше. В результате старшая Аня, окончив в 95-м году ВУЗ, смогла с трудом устроиться на небольшую зарплату…

Дочери Марчуков буквально во всем не походили друг на друга. Старшая пошла в основном в мать, в ее татарскую породу, среднего роста, темноволосая, смуглая. Не красавица и не уродина, а так, обычная девушка. Но, видимо, от каких-то далеких предков достался ей довольно скверный характер. Может из-за этого, а может и нет, но по-хорошему познакомиться с парнем у нее, ни в институте, ни потом на работе, все никак не получалось. От этого она сильно комплексовала и из обычной средней стервы постепенно превращалась в откровенную злюку.

Младшая, Лиза, напротив, унаследовала славянскую внешность со стороны отца. Она была заметно выше сестры ростом, русоволосая, стройная, и при ничем не примечательном лице, в общем смотрелась весьма неплохо. К тому же Лиза и характер имела куда более мягкий, неконфликтный. Эти факторы, видимо, и обусловили куда больший интерес, проявляемый к ней парнями. В итоге, будучи на три года моложе сестры, Лиза вскоре после окончания института вышла замуж. Она вышла замуж за ровесника, сокурсника по институту, русского парня. Для Эльвиры Ахметовны, человека прочного советского «закала», по-прежнему национальность жениха не имела никакого значения. Но вот у родителей жениха… Нет, к тому что невеста сына наполовину татарка, наполовину украинка, там тоже отнеслись спокойно. Там наблюдался другой «бзик». Мать жениха возмутилась, что Лиза некрещеная. Да, обе дочери Марчуков, рожденные в СССР, в детстве даже для вида не проходили никаких религиозных обрядов, ибо их родители по духу не были отец христианином, а мать мусульманкой. В свою очередь рожденные от советских по убеждениям родителей, они не сомневались, что и их дети будут жить в СССР, стране, где атеистом быть было куда выгоднее, чем исповедовать какую-нибудь веру.

В общем, мать жениха потребовала, чтобы невеста незамедлительно крестилась, иначе свадьбе не бывать. Эльвира Ахметовна выразила недовольство, возражал и Валерий Константинович. Но дочь так хотела замуж, что готова была на все. Пришлось смириться и разрешить дочери пройти обряд крещения. Увы, счастья молодым это не принесло. Жить молодожены стали в квартире мужа, ибо зять не хотел жить с тещей. Эльвира Ахметовна была не против, но по другой причине, ей казалось, что живя там у молодых больше шансов обзавестись своей собственной квартирой. Надежда эта была вовсе не эфемерной, так как у родственников зятя кроме собственной двухкомнатной квартиры, где они жили со своими двумя сыновьями, имелась еще «однушка», доставшейся свекрови от собственной матери. Свекры как раз в период после женитьбы сына оформили документы на право наследования. Казалось, чего тут решать – отдать эту «однушку» молодоженам, чтобы жили да радовались. Именно так и думала Эльвира Ахметовна, отпуская дочь к новым родственникам, не сомневаясь, что так же думают и они. Но, увы, свекровь, лидер того семейства, имела на этот счет совсем иное мнение. Она, казалось, совсем не страдала от чудовищной тесноты и прочих проблем, возникших при сосуществовании двух семей в одной небольшой квартире. Всю свою взрослую жизнь при Советах проработавшая радиомонтажницей на заводе и никогда не выезжавшая за пределы Союза, она вдруг с приближением старости с непостижимой силой захотела «посмотреть мир» своими глазами. Что для этого необходимо? Ну если в СССР для этого приходилось преодолеть массу всяких административных и прочих препонов… В постсоветские времена поехать за границу стало просто, только плати деньги. Но вот «живых» денег у родителей зятя не было, потому обуянная с маниакальным упорством съездить за границу, мать зятя решила продать родительскую квартиру, а вырученные деньги…

Свекровь собиралась те деньги потратить. На вожделенное путешествие их было с избытком, оставалось, чтобы и самим прибарахлиться и еще кое на что. Свекровь собиралась ехать в Европу сверкая белозубой улыбкой, в связи с чем немалую сумму истратила на то чтобы «сделать» зубы в дорогой частной стоматологической клинике. Однако, съездить в загранпутешествие ей так и не было суждено. У нее, вроде бы вполне здоровой, пятидесятилетней женщины, вдруг, обнаружили рак. Как потом выяснили, болезнь явилась следствием многолетнего вдыхания паров канифоли и олова от разогретого паяльника. Проболев всего ничего, она скончалась. Так, ни за понюх табаку ушла квартира, зато свекровь похоронили с новыми дорогими зубами.

Нет слов, как возмутилась Эльвира Ахметовна. Она с трудом сдержалась, чтобы прямо на похоронах не сказать, что она думает о покойной и всей своей новой родне. Единственным плюсом во всей этой истории, по ее мнению, было то, что теперь в той семье не стало «диктатора». Эльвира Ахметовна и предположить не могла, что со смертью свекрови положение Лизы не только не облегчится, а ухудшится во много раз. Оставшись в квартире с тремя мужиками, дочь теперь была вынуждена на всех и готовить, и убирать и даже обстирывать. Эльвира Ахметовна несколько раз по этому поводу устраивала скандалы. В ответ отец и брат зятя лишь ухмылялись, а молодой муж, когда теща его пристыдила и потребовала облегчить жизнь дочери, пожал плечами, сказав, как само собой разумеющееся:

– Ну, а кто же на папу с братом стирать будет, это же женское дело. И потом, не руками же она стирает, а в стиральной машине…

Естественно, ни о каком размене квартиры там и слышать не хотели. Эльвира Ахметовна в сердцах посоветовала дочери, бросить эту «каторгу» и возвращаться домой. Но Лиза, поплакав, сначала решила остаться. Дескать, может все образуется, младший брат мужа женится и уйдет, может еще что. Эльвира Ахметовна, подивившись терпению дочери, лишь покачала головой. Но вскоре и то терпение лопнуло. Молодой муж, взвалив на молодую жену обязанности по обслуживанию не только себя, но и своей родни, сам от холостяцких привычек отказываться не собирался. С наступлением весны он стал регулярно выезжать с друзьями в парк кататься на роликовых коньках, а также ходить в походы на природу за город, задерживаться в пивбарах. Таким образом, Лиза превратилась в нечто вроде бесплатной домработницы, кухарки и прачки в одном лице, при этом не бросая основной работы. Младшая дочь, прожив в законном браке чуть больше года, после неоднократных внушений матери, вернулась таки в родной дом.

3

Естественно старшая дочь была не в восторге от того, что младшая сестра вышла замуж раньше ее. Потому Эльвира Ахметовне переживать приходилось «на два фронта»: за младшую дочь так неудачно «вляпавшуюся» в замужество и терпеть вечное раздражение старшей. Она, улучив момент, когда мужа дома не было, а обе дочери как раз присутствовали… Она решила поговорить с ними «по душам», вслух проанализировать как свой, так и их жизненный опыт, чтобы в дальнейшем «осечек», подобных лизиной не допустить. Она непоколебимо верила в то, что неудачи дочерей: бесплодные попытки найти жениха старшей и «холостой заход» младшей, происходят от того, что они руководствуются в первую очередь не расчетом, а чувствами. В таком сложном и муторном деле как женитьба главное заранее продуманный план, а без плана, все равно, что в воду не зная броду.

– Вот что девочки, давайте смотреть на жизнь реально, вы уже не маленькие. Раз у вас у самих ничего не получается, тогда мать послушайте, хоть до сих пор вы меня не больно слушали. Но я вам плохого никогда не советовала и не посоветую, – начала свой монолог Эльвира Ахметовна. – Если бы вся наша жизнь так катастрофически не изменилась после 1992 года, все бы получилось не так. У нас с отцом был немалый социальный статус и возможности помочь вам обустроить свою личную жизнь. Сейчас же все это осталось в прошлом. Все что мы в своей жизни создавали, строили, копили, как фундамент для вашей безбедной жизни, все это обесценено, девальвировано. Но, плакать по этому поводу последнее дело. Во все времена надо уметь анализировать обстановку и выявлять главное звено жизни. А для женщины всегда этим главным звеном было удачно замужество. Я удачно для своего времени вышла замуж и была счастлива, теперь надо то же самое сделать вам…

Дочери слушали молча. Старшая Аня со скептической усмешкой, Лиза с фаталистическим равнодушием, начисто вытеснившим ее некогда неистребимое жизнелюбие и веру во все хорошее.

– Девочки, только не обижайтесь на меня, поймите, вы обе сами себе нормальных женихов вряд ли найдете. Я не хочу сказать, что вы дуры, или в чем-то ущербны. Напротив, вы умницы, у вас обеих высшее образование и хорошая внешность. Знаете, в мое время два фактора, происхождение из хорошей семьи и наличие высшего образования делало такую девушку конкурентноспособной невестой. Сейчас, увы, это не работает, а раз так, то надо не ждать от моря погоды, а браться за дело, искать. Как я искала в свое время и нашла вашего отца. Да, наша с ним женитьба это не случайный факт встречи «двух одиночеств». Я лично приложила не мало усилий, чтобы стать его женой. А в то время ваш отец был очень выгодный жених, и не только девицы, но и разведенки и даже замужние к нему пытались «подъехать». Ладно, не будем больше ворошить то, что быльем поросло. Я к чему все это? Не надо тратить времени и жизненных сил на заведомо не лучшие кандидатуры, как это случилось с тобой, – Эльвира Ахметовна выразительно посмотрела на младшую дочь. – Выходить замуж за своего ровесника, сразу после института, к тому же не имеющего хоть мало-мальски влиятельных родственников, то есть выходить за человека безо всяких видимых перспектив… Я тебе, Лиза, столько раз об этом говорила, а ты… Он такой хороший, замечательный. Ну, я не стала тебе мешать, ты же влюбилась как Джульетта в Ромео. А на поверку что вышло? Оказался обыкновенным ничтожеством, да еще эгоистом. А ты… ты же ради него даже покрестилась. Поверьте, девочки, чтобы добиться настоящего женского счастья, надо быть выше предрассудков, любых, религиозных, национальных, чувственных и прочих. Вон, дедушка ваш, на старости лет вдруг ревностным мусульманином заделался, а при советской власти столь же ревностно веровал в Ленина, партию, коммунизм. Поверьте, чушь все это, и чувства, эмоции, тоже. Со временем все это проходит, а ошибки исправлять будет уже поздно.

– Мама, ты что же предлагаешь, к чему клонишь, состоятельных иностранцев, что ли искать по интернету? – недоуменно спросила Аня.

– Ты так ничего и не поняла. Это не имеет никакого значения иностранец или нет. Главное чтобы он был перспективен, например сын богатых или властьпридержащих родителей, или сам успешный бизнесмен, или подающий надежды молодой чиновник. Разве можно выходить за нищету, который и сам ничто и предки его ничто, и ему в жизни ничего кроме, в лучшем случае, среднестатистической зарплаты не светит? – Эльвира Ахметовна вновь «красноречиво» посмотрела на Лизу, теперь уже виновато прячущую глаза. – Надеюсь, вам понятно с кем не стоит иметь дело? Пример налицо. Хочу вас предостеречь и от всякого рода молодых людей, что приехали покорять Москву. Я имею в виду не гастарбайтеров, конечно, у вас о них и мысли возникать не должно. Я говорю, о тех провинциалах и СНГшных «завоевателях», всех этих вроде бы талантливых программистов, артистов, даже бизнесменов. Если такому и повезет и он сможет «покорить Москву», то это случится, либо очень нескоро, либо он нарушит закон. В обоих случаях с такими намучаетесь, а результат будет лишь к старости, да и то не факт. К тому же, такие, как правило, женятся с целью получения прописки и жилплощади на первое время. Вам это совсем не подходит. Вам, москвичкам, выходить надо если не за иностранца, причем западного иностранца, всю эту азиатско-африканско-латиноамериканскую шушеру побоку…Так вот если не за иностранца, то только за москвича.

– Она вот и сходила за москвича, – злорадно усмехнулась Аня, кивая на Лизу.

– Не перебивай! Москвич москвичу рознь. Я же не говорю за первого попавшегося, да еще с родителями, у которых религиозные предрассудки. Я ведь вам что хочу растолковать, девочки, – Эльвира Ахметовна вдруг понизила голос. – За русского сейчас вообще выходить не стоит…

Слова матери произвели на обеих дочерей ошеломляющее воздействие. Даже Лиза, до того в основном виновато опускавшая глаза, теперь их подняла и максимально расширила от удивления.

– То есть как, мама, но ведь ты же сама вышла за папу… – Аня осеклась, не договорив.

– Ты хочешь сказать, что я сама в свое время вышла за русского и родила от него вас? Ну во первых, ваш папа не русский а украинец… хотя, конечно, ты права, разницы фактически нет. Но то было советское время, и тогда славяне в общем все считались титульными нациями, хоть при этом и не являлись самыми зажиточными в Союзе. Но их хотя бы в открытую не зажимали, как например татар или немцев, – объяснила Эльвира Ахметовна.

– А я всегда считала, что в СССР сильнее всех зажимали евреев? – подала реплику Аня.

– Это от того, что они больше всех о том говорили, да и сейчас говорят. Ладно, этот вопрос к нашей теме не относится. Вы просто должны понять, что сейчас никакого зажима сверху по национальному признаку нет и все в основном зависит от личных качеств человека, оттого как он умеет крутится, пристраиваться, делать деньги. Эх, девчонки, старая я. Я бы все это научилась делать, будь помоложе. Ну ладно, что ни случилось, уже не случится, – тут же Эльвира Ахметовна «наступила сама себе на горло». – Сейчас надо ваши жизни устраивать. Потому я и говорю вам, за русских и украинцев в нынешнее времена идти замуж смысла нет. Больше десяти лет после развала Союза прошло, а они в подавляющем большинстве так и не могут привыкнуть, адаптироваться к капитализму.

– Ну, почему же, мама, – не согласилась Аня, – среди русских тоже есть деловые и богатые, миллионеры и даже миллиардеры.

– Среди нынешних русских мужиков я знаю только одного по-настоящему делового и умного человека, это Путин Владимир Владимирович. И я не сомневаюсь, что таких, как он крайне мало. В основном русские мужики, либо пьяницы, либо лентяи, и почти у всех отсутствует деловая хватка. Они любят сидеть на диване, читать газеты и мечтать о золотой рыбке, которая сама к ним в руки приплывет, – безапелляционно вынесла свой вердикт Эльвира Ахметовна. – При социализме с этими качествами еще можно было жить, иногда даже весьма неплохо, при капитализме – никак невозможно.

– Но мама, нельзя ведь всех огульно. И не только Путин. А богачи, Потанин, Прохоров, Мордашов? Они что тоже лежбоки и мечтатели? – вновь не согласилась Аня.

– Да, они исключения из всех русских, но не потому, что обладают какими-то особыми деловыми способностями. Они просто везунчики. Те же Потанин с Мордашевым – бывшие крупные советские хозяйственники, оказавшиеся при приватизации ближе всех к госимуществу, которое не мешкая и приватизировали. Да они, возможно, оказались ловчее других, но начали далеко не с нуля. Поймите девочки – это все Путин. Не было бы Путина, не было бы и миллиардов этих Мордашевых, Потаниных и прочих Ивановых, Петровых. Они бы не выдержали открытой конкуренции без государственной помощи и преференций. Их бы всех евреи и кавказцы по миру пустили. А Путин не дает этого сделать, ограждает их и от еврейской хитроумности и от кавказского криминала.

Эльвира Ахметовна замолчала, перевела дух.

– Так за кого же нам… если мы на половину татарки, наполовину украинки? – после некоторой паузы недоуменно вопрошала Аня. – За русского нельзя, за украинца нельзя… За татар что ли?!

– Ни в коем случае, упаси вас Бог татарина привести. Я хоть сама и чистокровная татарка, а больше всего на свете не хочу зятя татарина, русские, те хоть, так сказать, де-юре, пока еще считаются титульной нацией, хоть фактически таковой и не являются. Однако президент в России всегда будет русским. А татары… кому они нужны? За них никто из властьимущих и пальцем не шевельнет, тем более здесь, в Москве. А по деловым качествам, увы, татары сейчас в массе своей такие же непрактичные, как и русские, да и похожи на них, так же на диванах лежат и водку пьют. Татарстан – нефтедобывающая республика, сколько людей на той нефти себе состояние сделали. Алекперов, Абрамович, Ваксельберг, Усманов, тот же Ходорковский, который зачем-то на власть замахнулся, вместо того, чтобы многомиллиардными капиталами ограничиться, потому и сгорел. Большинство российских капиталов сделаны на нефти, и среди этих нуворишей почти нет татар. Татары нефтедобытчики, буровики, сколько угодно, но татары миллиардеры – нет таких, татары миллионеры – единицы. Это о многом говорит. До революции татары были торговый, оборотистый, зажиточный народ. Был да весь вышел. За годы советской власти татары полностью изменились – это стал в основном пролетарско-интеллигентский народ. То есть, умеющих делать деньги среди нас почти не осталось…

Эльвира Ахметовна словно забылась, и говорила о татарах «мы», «наш народ», хотя ее дочери были в этом плане не совсем «мы» и «наши».

Так, что же по-твоему выходить замуж можно только за евреев и кавказцев? – на этот раз иронично спросила Аня.

– Только не за кавказцев, упаси вас Бог ли, Аллах ли, мне все едино. Пропади пропадом все их богатства и их крепкие семьи, где все стеной стоят друг за друга. Я ошиблась, когда говорила, что больше всего не хочу зятя-татарина. Еще больше я не желаю зятя-кавказца, более того, страшно боюсь такого родства. Да вы и сами не дуры, наверняка знаете как тяжело и унизительно там жить невестке из другой нации. Для девушки, выросшей в условиях европейской цивилизации, жизнь там наверняка покажется невыносимой – я это точно знаю. Всей многочисленной родне угождай, лица лишний раз не открывай, слова не скажи, открытых платьев не одевай, чужим мужчинам не улыбайся, о купальниках и разговора быть не может. И это еще далеко не все. Я в детстве гостила у своей бабушки, в татарской деревне, там жили по исламским законам, так наш, татарский ислам позволял все то, что на Кавказе нельзя было. У них не ислам, а зверство какое-то. Да и мужчины-кавказцы часто теряют человеческий облик и становятся какими-то звероподобными существами, легко преступающими закон, и их богатства, капиталы часто имеют криминальное происхождение. Нет, только не за кавказцев.

– Так что же? По твоему остается за еврея? – уже не иронично, но достаточно недоуменно спросила Аня.

В комнате повисло молчание. Эльвира Ахметовна сделала многозначительную паузу. Дочери напряженно ждали ответа. Мать же словно собиралась с духом:

– Поймите девочки, романтические мечты о принцах и красавцах пора забыть. Я ведь не с проста прочитала вам эту лекцию. Да, хорошего мужа из хорошей семьи можно найти и среди русских, и украинцев и татар, и даже кавказцев, но это всего лишь исключения, а не закономерность. А чтобы иметь много шансов на создание счастливой, крепкой, обеспеченной семьи, в нынешних условиях… То да, скорее всего это возможно только с евреем. Они с удовольствием женятся на нееврейках и, как правило, становятся отличными, верными, состоятельными, вкладывающими всего себя в семью, мужьями. Среди них редко встречаются преступники, а если таковые и есть, то рискуют они опять же ради благополучия семьи. Среди них нет пьяниц, пустых мечтателей, любителей ходить в походы, лазить по горам, фанатичных болельщиков спорта. То есть, занимающихся ерундой, мающихся от безделья, как нет и зверей, третирующих своих жен…

4

Содержание «просветительной» беседы Эльвиры Ахметовны с дочерьми, от них же стало известно Валерию Константиновичу. В открытую против супруги он не выступил, но при случае всячески выражал разногласие с ее «политикой»:

– Неужто ты в самом деле этого хочешь? Это же… тогда твои внуки будут евреями.

– А что в этом плохого. Наверняка умницами вырастут. А ты разве не хочешь иметь почти стопроцентную гарантию, что твои внуки не будут пьяницами, наркоманами, лежебоками, болельщиками, всякими там богомольцами или сектантами, а станут разумными, практичными людьми? – в свою очередь «атаковала» Эльвира Ахметовна.

Валерий Константинович от такой постановки вопроса тушевался, он конечно не против умных, деловых внуков, но очень не хотел, чтобы они были евреями.

– Это в тебе говорит твоя хохлацкая кровь. В вашей среде всегда не любили евреев, вечно завидовали им, вот и ты завидуешь. А надо не завидовать, а родниться с ними, тогда часть их ума и нашим потомкам достанется, – безапелляционно резюмировала Эльвира Ахметовна.

На это супруг не нашел что конкретно возразить, только с невеселой усмешкой изрек:

– Помнишь, во времена первых пятилеток были лозунги типа: «Даешь пятилетку в четыре года!», позже: «Даешь Космос!», «Даешь БАМ!»? С такими транспарантами, помню, на демонстрации ходили, на майские и на седьмое ноября. Если бы сейчас придумали какую-нибудь современную демонстрацию, ты бы, наверное, вышла с лозунгом «Даешь еврея!»

Несмотря на конкретное «целеуказание», дочери не побежали тут же «ловить» евреев. Они продолжали жить каждая сама по себе: младшая втихаря, про себя ждала, что ее бывший муж, с которым она, тем не менее, официально продолжала состоять в браке, позовет ее, даже вздрагивала от каждого неурочного звонка, телефонного или в дверь. Старшая… Аня совсем замкнулась, и злилась, если обеспокоенная мать пыталась с ней поговорить по данному поводу. Это нервно-нудное бытие не могли скрасить, ни выходные, ни праздники, даже именины дочерей. И в самом деле, какая радость, когда одна отмечает уже двадцать седьмой день рождения старой девой, а вторая двадцать четвертый, неудачно сходив замуж. В трехкомнатной квартире Марчуков стояла не проходящая тоска, как, наверное, и в любой другой семье, где одна дочь уже «перезрела», а вторая, что называется «накололась».

В такой «пасмурной» атмосфере прошли осень, зима… а весной вдруг наметилось явное изменение настроения, как ни странно, у «перезревшей» Ани. Старшая дочь, стала чуть не каждый вечер где-то пропадать, впрочем, такое случалось и раньше. Другое дело, в каком настроении она стала возвращаться домой, да и вообще характер её на глазах менялся. До того злая, раздражительная, готовая ругаться с кем угодно из-за любой мелочи, иногда до слез доводившая сестру… Давно не улыбавшаяся, во всяком случае дома, сейчас она, словно забывшись, вдруг, без видимой причины озарялась непосредственной детской улыбкой. Она уже почти не скандалила с домочадцами, более того, иногда даже шутила, шутила без своего обычного злого скепсиса, по доброму с сестрой, отцом… С матерью не шутила, видимо, опасаясь что она сразу же ее «расшифрует». Но Эльвира Ахметовна и так поняла, что с дочерью явно что-то происходит. Улучив момент, когда в квартире они остались одни, мать спросила «в лоб»:

– Аня, что у тебя случилось?

Дочь не стала запираться, это было бесполезно, если уж мать решила допытаться, она допытается.

– Мама, я познакомилась с молодым человеком и с ним встречаюсь, – сразу созналась Аня.

– И это он так благотворно на тебя повлиял? Чудеса… И кто же он? – приступила к «допросу» Эльвира Ахметовна.

– Ты не поверишь мам. Я не пыталась знакомиться именно так как ты советовала, именно с евреем. Но так получилось, он… еврей, – Аня смотрела на мать с несвойственным ей одновременно и счастливой и виноватой улыбкой.

– Да что ты!? – в свою очередь изумилась и Эльвира Ахметовна, но тут же вновь «включила» свое аналитическое мышление. – Так если, говоришь, еврей, то постель, наверняка, не предлагал?

– Ну, что ты мам! – изобразила некое подобие возмущения Лиля.

– Так, понятно. Сколько ему лет?

– Тридцать будет в этом году.

– Прекрасно! – вновь не сдержалась мать, ибо ранее произнесенные дочерью слова «молодой человек» ассоциировала в определенной степени с парнем моложе ее, а Эльвире Ахметовне этого очень бы не хотелось. Но тридцать – это то что надо, и главное… главное – он еврей.

– Мы с ним на корпоративной вечеринке познакомились, – рассказывала Аня, предваряя следующие вопросы матери. – Его зовут Саша.

– Он что работает, где и ты? – последовал уточняющий вопрос.

– Нет, на ту вечеринку его один наш сотрудник пригласил, он его друг, и …

– А где он работает? – не дала отвлечься дочери на второстепенное Эльвира Ахметовна.

– Он… Он менеджер в строительной фирме. Он МИСИ кончал, он такой…

– Кто его родители? – вновь не дала возможности дочери «расползтись мыслью по древу» Эльвира Ахметовна.

– Его родители уже пенсионеры. Мать была искусствоведом, отец инженером. Но его дядя… он в той строительной фирме, в которой Саша работает, он там влиятельный человек, один из постоянных членов Совета Директоров.

«Так, понятно… Значит тянет его дядя, и прикроет, если что», – уже про себя домыслила Эльвира Ахметовна, а вслух произнесла:

– Очень хорошо.

– Мы познакомились благодаря тому, что нам обоим нравится певица Кайле Миноуг. У Саши полно ее дисков. Он и мне дал кое что, и в его машине мы ее вместе на автомагнитоле слушаем. Звучание просто обалденное. Там колонки расположены так, что музыка тебя буквально со всех сторон охватывает. Просто потрясное удовольствие, – лицо Ани выражало высшую степень восхищения.

– Какая у него машина? – вновь вернула дочь из романтических грез Эльвира Ахметовна.

– «Мазда»… Он меня на ней и на концерты и в рестораны возил, и домой он меня много раз подвозил.

– И сколько же там он у своего дяди зарабатывает? – Эльвира Ахметовна находилась в состоянии «охотничьего азарта», оценивая перспективность знакомого дочери.

– Ну мам… Разве я могла у него это спросить?

– Зачем спрашивать, и так можно примерно прикинуть. Говоришь, в ресторан приглашал? Сколько раз? Платил, надеюсь, он?

– Ну, а как же иначе, конечно, он. Мы с ним три раза ужинали.

– Сколько он платил, не заметила?

– Ты что, как же я могла заметить? Он как-то умудрялся рассчитаться, когда я из-за стола отлучалась.

– Хм… Надо же какой воспитанный. Ресторан-то дорогой?

– Думаю да. Правда, хозяин тоже какой-то родней ему приходится.

– С этого бы и начинала. Все ясно, кормили и поили вас по дешевке. С другой стороны, это говорит о еврейской практичности, и о том, что родня у этого Саши неплохо пристроилась. На столе то, что было, хоть помнишь?

– Много всего и вино французское и икра черная и какое-то фирменное блюдо… название из головы вылетело, какое-то мясо, – Аня в раздумье наморщила лоб.

– Ну ладно, а на концерты какие ходили? Это-то ты, наверняка запомнила? – слегка выразила неудовольствие дочерью Эльвира Ахметовна.

– А как же, конечно помню. На «Фабрику звезд» ходили, на Билана, на Сплин, на…

– Ладно, хватит, – отмахнулась мать, которая современную эстраду не любила, потому все эти имена для нее ровным счетом ничего не говорили. – Вот что, доча, ты молодец, что сумела познакомиться с таким парнем, но чтобы до конца узнать, что он из себя представляет… Ты же в этих делах неопытна. Я понимаю, он тебе нравится, к тому же у вас одинаковые интересы, пристрастия, но чтобы убедиться, что это тот, кто тебе нужен, я должна на него посмотреть и с ним поговорить. Понимаешь? Ты сможешь его к нам пригласить?

– Не знаю. Это как-то… Может попозже? – замялась Аня.

– Сколько вы уже знакомы?

– Четыре месяца.

– Самое время. Приглашай. Если откажется, тогда с ним нечего и дело иметь. А если придет… Ну, тогда посмотрим.

5

Потенциальный жених от приглашения не отказался, и с утра воскресного дня, на который назначили «смотрины» в квартире Марчуков царила деловая суматоха. Эльвира Ахметовна как полководец войсками командовала домочадцами:

– Лиза! Смени выражение, хоть через не могу одень улыбку на лицо, как артистка. А то ты со своей пасмурной физиономией аниного парня напугаешь… Валера, я тебя прошу, будь с ним повежливей, и можешь уже одевать свои выходные рубашку и костюм, они тебя в спальне на кровати дожидаются.

– Может мне в свой парадный мундир со всеми наградами нарядиться ради такого гостя, – негромко буркнул в ответ муж, тем не менее, направляясь в спальню переодеваться.

– И еще… я тебя умоляю, удержись от реплик за столом. И тоже за лицом следи. Хоть сегодня сделай вид, что обожаешь евреев, – уже в спину мужу дала очередное ЦУ Эльвира Ахметовна и тут же переключилась на старшую дочь. – Аня, а он найдет наш дом?

– Да, найдет, он же меня много раз подвозил, – отмахнулась та, сидя за туалетным столиком и «наводя красоту».

На кухне Эльвира Ахметовна «колдовала» вместе с Лизой, рассчитывая вкусным угощением поразить дорогого гостя. А Аня, «сделав лицо», стала нетерпеливо выглядывать во двор в ожидании знакомой «Мазды». Тут же зазвонил ее мобильник, Саша сообщил, что попал в «пробку» и задерживается.

– Самый быстрый транспорт в Москве сейчас метро, – иронически отреагировал на этот звонок Валерий Константинович.

– Перестань завидовать тому, что у тебя не иномарка, а всего лишь «Жигуль», – тут же поставила мужа на место Эльвира Ахметовна. – Ничего, подождем. Давайте пока салаты и прочие холодные закуски на стол поставим.

Стол в гостиной был частично уже сервировали, а сейчас, ввиду опоздания гостя, накрыли почти полностью, за исключением горячих блюд, которые подогревались на кухне.

– Может он вообще не доедет? – мрачно не то пошутил, не то пожелал Валерий Константинович.

– Типун тебе, – махнула на него рукой Элвира Ахметовна и тут же пристыдила. – В кои веки такой серьезный парень за твоей дочерью ухаживает, и как ухаживает. По ресторанам и концертам водит, а не по дискотекам, танцулькам этим долбанным. И машина у него дорогая и наверняка деньги есть. Не то, что у некоторых.

Вновь «ожил» мобильник Ани, и тут же дочь радостно сообщила, что Саша выбрался из «пробки» и вскоре будет у их дома… Едва увидев сашину машину, она спешно сунув ноги в туфли буквально полетела вниз, встретила Сашу и повела в подъезд, в лифт, на этаж…

Саша оказался рослым, крупным молодым мужчиной в очках, одетым в строгий пиджак и галстук. Если бы Аня не сообщила заранее его возраст, Эльвира Ахметовна на вид дала бы ему больше тридцати этак года на три-четыре. То был типичный еврей, рано обрюзгший, с густыми черными жесткими волосами, до синевы выбритый и с глазами какого-то перламутрового цвета. Его фигура очертаниями напоминала почти правильный прямоугольник: плечи, бедра и широко поставленные ноги примерно одинаковой ширины. Эльвире Ахметовне он напомнил ведущего телевизионной программы «Времечко» Дмитрия Быкова. Саша представился и с галантным поклонам подал букет цветов. Вдруг разволновавшаяся Эльвира Ахметовна взяла цветы и не очень внятно произнесла свое имя отчество, а Валерий Константинович, обмениваясь рукопожатием, не сумел избежать кислой мины при попытке улыбнуться в ответ на лучезарную улыбку гостя. Зато Лиза точно следовала инструкциям матери и всячески изображала радушие и веселье.

После церемонии знакомства и раскланиваний, не откладывая дело в долгий ящик, ибо Эльвира Ахметовна боялась оставлять мужа и гостя наедине друг с другом, пошли к столу. На вопрос, что он будет пить, Саша ответил все что нальют, но только первую, так как он за рулем и только запах от одной рюмку может заглушить своим «антиполицаем». Валерий Константинович налил ему водки, ибо на «инструктаже» ему поставили задачу попытаться «развязать» гостю язык. А это лучше всего делать через водку. Хотя, с одной рюмки он вряд ли станет чересчур разговорчив. Тем не менее, после тоста за знакомство разговор завязался сам-собой и естественно основными действующими лицами оного стали Эльвира Ахметовна и Саша. Попутно она подкладывала гостю закуски, а он ни от чего не отказывался, демонстрируя прекрасный аппетит и, что более всего понравилось ей, умением обращаться с ножом и вилкой. В этом отношении муж Лизы, несмотря на наличие высшего образования, был полным профаном – в их семье ножами пользовались только при приготовлении пищи, но не при ее употреблении. Нет, Саша по всему вырос в образованной, культурной еврейской семье. Он постоянно нахваливал сначала салат, потом суп, потом… В общем, все что съедал Саша обязательно сопровождалось комплиментом кулинарному искусству хозяйки. Эльвира Ахметовна сияла от удовольствия, но о «деле» не забывала:

– Аня готовит ничуть не хуже меня, а некоторые блюда даже лучше.

Дочь покраснела, но возражать этой заведомой лжи не стала.

– Ну, еще бы, если у нее такая наставница, грех не научиться, – гость вновь ловко «ввернул» комплимент хозяйке.

За столом Валерий Константинович сидел с отсутствующим видом, явно расстроенный тем, что больше и ему выпить не удастся – не одному же пить. Напротив, Эльвира Ахметовна пребывала в полном восторге от такого учтивого гостя и продолжала ухаживать за Сашей:

– Вот, пожалуйста, отведайте наших пельменей, я их по особому рецепту готовила.

– Спасибо Эльвира Антоновна, но, боюсь, в меня уже это не влезет. Тут у вас все так вкусно, все хочется попробовать, – не переставая жевать, отвечал Саша.

Он, видимо, плохо расслышал отчество хозяйки, когда та ему представлялась, что было немудрено, так как она от внезапного волнения произнесла его не очень внятно, и ему послышалось не Ахметовна, а Антоновна. Тем более волосы Эльвиры Ахметовны были выкрашены в рыжеватый цвет, да и лицо с возрастом как-то утратили характерные татарские черты, и ее вполне можно было принять и за славянку. Впрочем, Аня тут же наклонилась к Саше и на ухо прошептала:

– Отчество мамы не Антоновна, а Ахметовна…

Это известие, почему-то произвело на Сашу такое впечатление, что он тут же по настоящему подавился пельменем. В чувство его приводили минуты две все, за исключением Валерия Константиновича, с плохо скрываемым презрением следившего за тем как гость в приступе удушья пучил свои рыбьи глаза. Аня хлопала его по спине, Эльвира Ахметовна стояла рядом, держа наготове полотенце, Лиза наливала в фужер минералку… Прокашлявшись, Саша как будто стал другим человеком, он престал излучать доброжелательное угодничество, став чрезмерно серьезным и задумчиво-растерянным. И, вдруг, словно приняв какое-то решение, он без объяснения причин засобирался уходить. На естественные вопросы он невразумительно отвечал, что торопится и никак не может больше оставаться. Раз десять извинившись, он решительно направился к выходу.

Никто ничего не мог понять, даже Валерий Константинович, еще пять минут назад искренне желавший, чтобы этого еврея здесь духу не было. Он начал уговаривать его остаться, не говоря уж об остальных. Эльвира Ахметовна, Лиза… Аня была не просто удивлена, она была ошарашена до такой степени, что находилась в каком-то необъяснимом ступоре. Лишь толчок матери заставил ее «вернуться в реальность»:

– Иди, проводи его до машины и выясни, что это за фокус он тут нам выкинул. Вроде все нормально шло, ел да нахваливал, чуть подавился и из-за стола как ошпаренный выскочил и побежал куда-то, ничего толком не объяснив.

Аня побежала за Сашей… С застекленной лоджии Эльвира Ахметовна наблюдала как они минут десять стояли у машины о чем-то разговаривая. Потом Саша уехал, а Аня медленно с опущенной головой вернулась в подъезд.

– Ничего не могу понять. Он таким еще никогда не был, – растерянно заговорила дочь, едва войдя в квартиру.

– Ты выяснила, что за муха его укусила, что ему вдруг так у нас не понравилось, неужто угощение? – допытывалась Эльвира Ахметовна.

– Да при чем здесь угощение, – нервно отмахнулась Аня.

– Так о чем же вы там с ним разговаривали?

– Он спросил кто ты по национальности… Я сказала. А он… он от меня как-то сразу отстранился и хотел уехать, но я его удержала и потребовала объяснить свое поведение. Ну, он и объяснил, – чувствовалось что Ане не хочется об этом говорить.

– Что он объяснил!? – теперь уже требовала Эльвира Ахметовна, отказываясь верить возникшей у нее догадке.

– Рассказал, что тоже говорил обо мне со своими родителями, назвал им мою фамилию, имя отчество… Он все это у меня узнал, не помню уж под каким предлогом. Родители вроде одобрили, что он познакомился с такой девушкой, особенно им понравилось, что я дочь отставного полковника. До меня у него как-то не получалось по-хорошему знакомиться. Он вообще-то довольно стеснительный и до двадцати пяти лет вообще с девушками не знакомился. Ну, а потом он сказал, что никак не ожидал, что моя мать татарка. Еще сказал, что должен об этом обязательно сообщить родителям. Он так спешил, будто хотел скорей со мной расстаться. Сказал, что позвонит… и уехал. Мама, я ничего не могу понять! – в глазах Ани стояли слезы отчаяния.

Элвира Ахметовна ничего не ответила, она прошла в гостиную и бессильно опустилась на стул, глядя на ломящийся от всевозможных блюд стол, на недоеденные гостем пельмени, в приготовлении которых на этот раз она вложила всю свою душу. Она смотрела… и ничего не видела.

– И нечего переживать. Так себе, мешок с г… – попытался несколько выправить ситуацию Валерий Константинович.

Ответом ему стало всеобщее молчание.

Саша позвонил через несколько дней и назначил Ане свидание. После оного Аня пришла домой с таким лицом…

– Что, что он тебе сказал? – этот озвученный Эльвирой Ахметовной вопрос, неслышно задавали Ане и отец и сестра.

Аня ничего не ответив, молча прошла в их общую с сестрой комнату, где, не раздеваясь, легла на кровать. Лиза не решилась к ней зайти, и тогда пошла мать. Дочь недвижимо лежала лицом к стене.

– Анечка… поделись со мной, тебе легче станет, – подсела к ней Эльвира Ахметовна.

– Он сказал своим родителям, что у меня мать татарка, – неестественным совершенно без интонаций голосом, не поворачиваясь проговорила Аня.

– И что? – чуть не шепотом спросила Эльвира Ахметовна.

После паузы дочь продолжила так же бесстрастно:

– Они запретили ему со мной встречаться.

– Почему… потому что я татарка? Не может быть, ведь евреи обычно лишены всех этих предрассудков. Я думала, что они в этих вопросах самый терпимый народ. Но ведь он же точно знал, что ты не еврейка. Зачем же тогда знакомился, мозги пудрил, к нам приходил знакомиться!?

– Он думал, что я русская или украинка и родителям то же сказал. Они и не были против, но когда узнали, что я наполовину татарка… – Аня резко развернулась от стены, в ее глазах стояли слезы. – Меня не столько убивает, что его родители не хотят… он сам, сам не хочет. Ну, что во мне изменилось, от того, что он узнал? Ничего. Но до того я ему нравилась, была интересна, была нужна. Он ведь и целовал и обнимал… У нас ведь кроме постели все было, и я чувствовала, что он хотел, хотел меня. И неужто, такой мелочи оказалось достаточно, чтобы я сразу перестала ему… Не могу этого понять.

– Я тоже, – в прострации согласилась с дочерью Эльвира Ахметовна. – Ты говорила, что твоя мать с высшим образованием, бывший старший научный сотрудник?

– Да все я говорила! Дело не в этом, а в том, что ты татарка. Они считают тебя мусульманкой! – с отчаянием повысила голос Аня.

– Мусульманка? Какая я мусульманка! Я была как все в Советском Союзе пионерка, комсомолка, даже в партию чуть не вступила. Какая же я мусульманка, да и не верила никогда, – растерянно оправдывалась Эльвира Ахметовна.

– Как ты не понимаешь. Они… в его семье все мусульман ненавидят. У них еще один дядя его, брат отца, он в Израиле жил, там его вместе с дочерью в автобусе какой-то палестинский террорист взорвал. Его насмерть, а дочь калекой осталась.

– А мы-то здесь причем? – продолжала на словах недоумевать Эльвира Ахметовна, хотя подспудно уже поняла, что дело безнадежно.

– При чем, при чем… заладила. Ты лучше скажи, что мне делать. В чем я-то провинилась, что у меня жизни нет!? Я-то почему страдать должна из-за твоего отчества, национальности, его дяди с его дочерью! Да пропадите вы все пропадом! – Аня вновь отвернулась и зарыдала, зарывшись головой в подушку…

Больше месяца после всех тех событий в квартире Марчуков царило пасмурное настроение. Валерий Константинович единственный кто почти сразу «оправился» и жил, как и прежде. Но вот в квартире раздался телефонный звонок. Трубку взяла Эльвира Ахметовна. Звонил муж Лизы. Подошла Лиза… Говорили минут двадцать. Когда положила трубку, с трудом сдерживала радость.

– Что зовет? – определила по ее состоянию мать.

– Да… я сейчас же еду, – дочь заметалась по квартире в поисках своих вещей.

– Опять будешь там впахивать, стирать и убирать за всей оравой, – скептически предположила Эльвира Ахметовна.

– Это ненадолго, недели на две, – Сережа сказал, что снимет квартиру, и мы будем отдельно жить. Он просил у меня прощения, и обещал, что больше никогда после работы не задержится и из дома не пойдет… Ну, я конечно немного его помучила, потом простила, – Лиза вся светилась, цвела переполненная счастьем.

– И ты ему веришь? Скорее всего, в их квартире такой срач, что там стало жить невозможно, вот он перед тобой и разыграл спектакль, – непоколебимо стояла на своем мать.

– Иди и не раздумывай! – это провозгласила свое мнение Аня.

– Еще одна советчица. Ты хоть знаешь, что ее там ожидает. Да там с того дня как она ушла наверное никто не убирался!

– Во всяком случае там ее никто твоим отчеством не попрекнет, осадила мать Аня.

– Ты эт, Лиз. В гости приходите, с твоим Сережкой хоть выпить можно, ему за руль не садится, он безлошадный, – решил высказать свое мнение и Валерий Константинович.

Эльвира Ахметовна вздохнула и пожав плечами стала помогать дочери собирать ее дорожную сумку…

В маршрутном такси

Москва, спальный район, начало марта 2012 года. Погода сырая, ветреная. Хотя мороза как такового уже нет, от силы один-два градуса ниже нуля, но «дыхания весны» совсем не ощущается. Пронизывающий ветер вкупе с влажностью заставляют ежиться пассажиров на конечной остановке маршрутного такси. Наконец, такси подъезжает, и пассажиры спешат укрыться от промозглой сырости в относительно теплой и сухой ауре салона «Газели». Но сначала салон заполняется не более чем на половину посадочных мест и водитель, сумрачный кавказец средних лет, собрав плату за проезд, не трогается с места, ожидая большей заполняемости. Среди пассажиров преобладают женщины старшего и среднего возраста, чей социальный статус определялся выражением – из простых. Минуло уже шестнадцать часов, женщины возвращаются с работы и потому явно устали, их лица носят печать множества разнообразных неприятных перипетий и неурядиц, с которыми так часто приходиться сталкиваться по жизни обитателям нижних социальных ступеней любого общества.

В эту угрюмую атмосферу как дуновение свежего ветерка внесли три очередные пассажирки: молодые, веселые, беззаботно щебечущие друг с другом. Девушкам лет по восемнадцать и, судя по их разговору, они студентки близлежащего ВУЗа, только что успешно сдавшие зачет. Их оптимизм резко контрастировал с настроением прочих пассажиров. Впрочем, не только настроением и молодостью выделялись девушки. Во всяком случае, две из них выделялись, прежде всего своей одеждой.

Шубы в Москве носить было уже не по погоде. В основном москвички переходили на более «весеннюю» верхнюю одежду: пуховики, куртки, легкие пальто. Но две из трех вошедших в такси студенток явно не являлись москвичками. Нет, они не были нищими провинциалками, приехавшими в Москву учиться, они вообще были не русскими, о чем красноречиво свидетельствовала их внешность и весьма заметный армянский акцент. Третья студентка была русской и меж собой они общались на русском языке. То был обычный девичий разговор о сданном зачете, о каком-то вредном преподе, о прикольном сокурснике с тем преподом о чем-то поспорившим… И если глаза русской девушки соответствовали разговору и настроению: радостные, лучистые, может чуть простоватые… Совсем иные были глаза у юных армянок. Создавалось впечатление, что глаза – «зеркало души» и те слова, что они произносили, принадлежат совсем разным людям. В их глазах тоже наблюдалось веселость, но совсем другого плана и они по-иному смотрели на окружающих, цепко со снисходительным презрением и удовлетворением. Все без исключения, сидящие вокруг них, женщины одеты были более чем скромнее, некоторые откровенно бедно. Кавказцы постарше обычно умеют скрывать это «удовлетворение» от лицезрения бедности представителей других наций, молодые, как правило, таким опытом не обладают. Потому и эти девушки, говоря о своем, в то же время глазами весьма красноречиво снисходительно презирали всех этих теток, годившихся им в матери и бабки, испытывали почти животное удовлетворение, что все это быдло так убого одето в сравнении с ними. В общем-то, примерно также они смотрели и на свою русскую однокурсницу, на ее явно дешевый пуховичек «на рыбьем меху», такие же недорогие поношенные сапоги. Но, видимо, на своих русских ровесниц они уже привыкли так смотреть, а вот что столько русских женщин в возрасте явно беднее их, это им доставляло особое моральное удовлетворение. Ведь в сравнении с этим убожеством они… Шубы они конечно одели не для того чтобы не замерзнуть, а чтобы наглядно дать понять всей этой русской нищете, что они все ничто и звать их никак.

Итак шубы… То что они обе из очень дорогого и хорошо выделанного меха было видно с первого взгляда, и что куплены они не в магазинах и даже не в бутиках, а сшиты на заказ, по фигуре. У одной из девушек, той что повыше ростом и попривлекательней лицом, шуба была темно-коричневой и где-то по колени. У второй, менее миловидной, из-за слишком выдающегося вперед носа, чуть покороче. Зато она была приталенной и необычного голубовато-темного цвета с искрой. На головах у обоих были не шапки и не платки, а шали. Вроде бы эти головные уборы никак не соответствовали современной молодежной моде. Но то были такие шали, что рядом с ними какой-то бедно-веселенькой смотрелась шапочка с помпончиком их сокурсницы, не стоившая, наверное, и четверти стоимости каждой из этих шалей. Ну, и завершали весь этот немодный, немолодежный, но богато и органично подобранный «прикид», сапоги. И опять, те сапоги были не молодым девушкам, а зрелой и состоятельно женщине в пору. То были сапоги явно из натуральной кожи с золотистыми пряжками с идеальной формой каблуков и колодок, что тоже говорило о их немалой цене. Плевать, что не по погоде, не по моде, зато у них такие родители, что могут их так одеть, а у вас… Ни ваши родители, ни мужья… все вы нищее дерьмо, не умеющие жить ни при какой власти – сами за себя говорили их удовлетворенно-презрительно-снисходительные взгляды.

Маршрутка, наконец, почти заполнилась и тронулась с места. Студентки сели рядом, армянки там, где было два сиденья, русская параллельно им через проход. Девушки продолжали внешне непринужденно общаться. Хотя, если приглядеться, можно было заметить, что русская время от времени бросает завистливые взгляды на шубы собеседниц. Одна из армянок спросила русскую сокурсницу, как она собирается куда-то добираться. Та ответила:

– Меня папа на машине подвезет.

– А какая у твоего отца машина? – тут-же не слишком учтиво, но вполне «по-кавказски» поинтересовалась армянка.

– У нас «Лада-Калина», новая модель, недавно купили, – с явной гордостью поведала русская.

Армянка на это ничего не ответила, только переглянулась со своей соплеменницей, и они обе в унисон вновь снисходительно усмехнулись. Тут маршрутка остановилась и подобрала «голосующую» пассажирку. Это оказалась тоже кавказка, но средних лет и тоже в такой шубе!!! Войдя она огляделась, посмотрела на русских женщин, на их «прикид». Во-взгляде была та же презрительная снисходительность: что возьмешь с убогой нации. Но вот она узрела и юных армянок. То как она на них посмотрела, сразу выдало в ней азербайджанку, ибо только азербайджанцы способны с такой животной ненавистью смотреть на армян, распознавая их безошибочно. Новая пассажирка села на свободное место, заплатила за проезд и более уже не удостаивала взглядом никого. Впрочем, ехала она совсем недолго и вскоре вышла. Следом за ней, доехав до ближайшего супермаркета, вышли и обе армянки, а их сокурсница осталась. Маршрутка двинулась дальше, в салоне остались только женщины славянской внешности… и достатка, да подсевший по дороге старичок. Тут к девушке-студентке вдруг обратилась пожилая женщина, одетая в выцветшее демисезонное пальто и стоптанные сапоги. Однако все это смотрелось на ней очень чистым и аккуратным, так же хорошо были и вычищены сапоги. От облика этой женщины веяло не просто как от остальных пассажирок – беспросветной бедностью, но и какой-то особой аккуратностью. Такими обычно бывают следящие за собой педагоги на пенсии. И обратилась она к студентке с явным учительским подтекстом, и в то же время с материнской заботой.

– Что девочка, наверное, завидуешь, что у твоих подруг такие шубы, что каждая из них дороже всего барахла, что на нас тут всех вместе взятых, – женщина обвела салон взглядом. Она говорила вроде бы не громко, но моментально привлекла внимание всех пассажиров. Студентка мгновенно покраснела, но ничего не ответила смущенно потупившись. – Да они вот так умеют. Там у себя они может быть голью перекатной были, а сюда приехали и быстро разбогатели. А ты не завидуй, это уж так судьба распорядилась, этого не изменить. И ты будешь жить так же, как мы все жили, живем и будем жить. Ты смирись, они всегда будут богаче, если будут жить с нами в одной стране. А гнать их отсюда никто не собирается. А на нашей земле они всегда для себя жизнь устроят лучше чем на своей. А мы вот, за редким исключением, и на своей родине разбогатеть не можем, не говоря уж о чужбине. И ничего не поделаешь, так на роду написано и так было всегда. Может, конечно, тебе и повезет, но шансов очень мало. Из нас, русских женщин, везет одной-двум на сотню, а остальные всегда жили и будут жить в бедности. У нас только государство богатое, а люди всегда в основном бедные. А они не для государства, а для себя и семей своих живут, потому они и богаче нас в разы на нашей же земле. Еще раз говорю, не завидуй напрасно, такая уж судьба как нам старым, так и вам молодым… Водитель, остановитесь у магазина «Перекресток»! – крикнула женщина и тяжело поднявшись стала пробираться меж кресел к выходу.

В салоне стояла мертвая тишина, только почему-то заерзал и закряхтел на своем месте старичок, будто чувствуя какую-то вину за только что озвученную ситуацию.

Свидание с мамой

1

В армию меня призвали осенью 1997 года. В том году я окончил радиотехнический техникум, который после 1992 года стал называться колледжем и, естественно, служить попал в радиотехнические войска. Впрочем, сначала предки попытались меня от службы «отмазать», но у них это не получилось. Родители мои, тогда, до дефолта 1998 года, были люди не бедные. Отец являлся совладельцем небольшой, но довольно прибыльной фирмы по скупке цветного лома, мать в той же фирме работала бухгалтером. Видимо, потому и денег за «отмаз» в военкомате решили с моих предков выжать по максимуму. Помню, чуть не каждодневно, то отец, то мать отправлялись туда на переговоры, но так и не могли столковаться. И дело оказалось даже не в том, что запрашиваемая «цена» оказалась неподъемной, просто мама, возмущенная наглым предложением какого-то военкоматовского майора, не то в шутку, не то всерьез, принять часть взноса «натурой». А мама моя в свои сорок лет была не просто симпатичной, а настоящей русской красавицей средних лет. В общем, мама залепила нахалу пощечину. Ну, а тот в отместку пообещал законопатить сыночка несговорчивой мамаши (то есть меня) туда, откуда его привезут в закрытом гробу без разрешения снимать крышку.

После этого перепуганные мать с отцом готовы были дать деньги уже не за «отмазку», а хотя бы за то, чтобы меня призвали в войска, которые ни при каких условиях не будут вести боевые действия в «горячих точках», и где нет откровенной дедовщины, или засилья агрессивных нацменов. Скорее всего, моих предков в военкомате просто «развели», устроили спектакль, а в результате и деньги с них срубили, и в армию меня забрали, дабы спущенный им план по количеству призывников не пострадал. Правды ради надо отметить, что деньги в военкомате не просто так, «за здорово живешь», взяли. Я действительно попал в нормальную часть, в так называемую «учебку». Там я прослужил свои первые пять месяцев, в течении которых из меня готовили оператора радиолокационной станции. Техникумовская подготовка очень помогла, учился я хорошо и экзамены в конце срока обучения уверенно сдал на «отлично». А это позволяло, как остаться в самой «учебке» на должности командира отделения или сержанта-инструктора, или выбрать часть, в которую меня отправят для дальнейшего прохождения службы. Я предпочел второе, ибо точно знал, что относительно недалеко от моего родного города располагалась радиотехническая часть, и оттуда, как раз пришла разнарядка на оператора. Я попросил отправить меня именно туда, чтобы служить недалеко от дома. Ну, а так как я был отличником и у командиров нареканий не вызывал, мне пошли навстречу.

Так я оказался в радиотехническом батальоне на должности оператора радиолокационной станции дальнего обнаружения П-14. В чем отличие части несущей боевое дежурство от «учебки»? В части меня сразу впрягли в пахоту: дежурства на РЛС, наряды, караулы, выполнение регламентных работ на вверенной технике. В «учебке» я занимался в основном тем же, чем и в колледже – учился. И еще имелось одно существенное отличие, в «учебке» фактически не было деления по призывам, ибо там весь личный состав за исключением сержантов одного призыва, все «молодые» и дедовщины просто быть не могло. В батальоне имело место деление по призывам со всеми вытекающими. Впрочем, той пугающей, пещерной дедовщины там никогда не наблюдалось. Сказывался, прежде всего, относительно высокий образовательный уровень подавляющего большинства личного состава – солдаты и сержанты здесь происходили в основном из городов, и многие из них где-то учились, кто-то как и я имели средне-техническое образование, кто-то закончил курс, а то два или три института. Сравнительно немного здесь насчитывалось и так называемых «нерусских». В основном они служили в хозяйственном взводе и в большинстве ребята вполне нормальные. С тем же поваром своим однопризывником-башкиром я даже подружился, будучи в кухонном наряде. Классный пацан, он даже когда нас изредка баловали на обед котлетами, втихаря подсовывал мне лишнюю. Еще там имелись калмыки, буряты и какие-то с крайнего Севера. Они и по-русски все хорошо говорили, и никаких трений с ними не возникало. Но были в том хозвзводе двое, которые держались особняком. Об этих придется рассказать поподробнее, ибо они сыграли слишком большую роль во всей моей дальнейшей жизни.

Рядовые Алисултанов и Шихаев тоже были мои однопризывники, только они служили в батальоне с первых дней своей службы. Оба призывались с Северного Кавказа, Алисултанов с Дагестана, Шихаев с Кабардино-Балкарии. Земляки, они естественно и держались друг друга, но общались всегда по-русски – видимо их родные языки не были настолько схожими, чтобы свободно говорить на любые темы. Кстати, по-русски они говорили хорошо, Шихаев фактически чисто, Алисултанов с едва заметным акцентом. Несмотря на то, что они являлись «черпаками», как и я, и другие солдаты прослужившие полгода, в казарме их все побаивались, начиная от «дедов» и кончая «салагами». Как они сумели всего за полгода так себя поставить? Для меня, пришедшего в батальон с «учебки» с ее строгой дисциплиной, неукоснительным выполнением распорядка дня, где приказ любого сержанта, не говоря уж об офицерах и прапорщиках, был закон, эти двое производили впечатление неких неприкасаемых и в то же время очень опасных личностей.

В спальном помещении койки нашего взвода как раз граничили с кроватями хозвзвода. Так получилось, что мне досталась крайняя койка и моими соседями со стороны хозяйственников оказались те самые Алисултанов с Шихаевым. Находясь рядом с ними, я мог слышать, как они переговариваются и их иногда более чем странные реплики, произносимые достаточно громко. Так, например, когда старшина приходил на подъем, и шел мимо кроватей, подгоняя тех, кто еще до конца не проснулся, или долго поднимался… Он почему-то как будто не видел этих друзей-джигитов, продолжавших как ни в чем не бывало лежать в койках, совершенно не реагируя на команду «подъем». Более того, один раз я стал свидетелем, как Алисултанов достаточно отчетливо произнес в спину старшине:

– Чего орешь… ишак.

Старшина не мог этого не слышать, он находился напротив моей койки, а я эти слова слышал отлично даже через шум поднимавшейся казармы. А прапорщик сделал вид, что не услышал и пошел дальше. Увиденное в очередной раз вызвало у меня если не шок, то массу вопросов. Я поспрашивал своих однопризывников, что служили здесь с самого начала, но они ничего вразумительного не сообщили, пока меня не «просветил» мой новый приятель, тот самый повар-башкир. Оставшись со мной наедине в умывальнике, где мы чистили зубы, он с оглядками и вполголоса поведал:

– У Алисултанова в Дагестане родственники в какой-то мафии состоят. Он, как только здесь появился сразу «дедов» предупредил: будете наезжать, узнаю адреса ваших родителей, мои родственники туда приедут, все семьи вырежут.

– Ну, и что, неужели поверили? – удивился я.

– Не знаю, поверили или нет, но сортир за эти полгода он ни разу не чистил, и в кухонный наряд тоже не ходил. Он вроде даже старшине и некоторым офицерам тоже самое сказал, – совсем тихо говорил повар.

– А Шихаев… он что тоже из мафии? – уже с откровенной усмешкой спрашивал я.

– Этот нет. Просто Алисултанов за него всегда вступается, потому и с ним боятся связываться.

– Что-то не верится, – продолжал выражать недоверие я.

– Хочешь верь, хочешь нет, а раз Алисултанова на продсклад, помошником к завскладом поставили, а Шихаева каптером, это не просто так. Значит и старшина, и офицеры, и даже сам комбат их боятся …

Я, конечно, не поверил, но чем дальше мне приходилось видеть этих друзей-джигитов, слышать их разговоры, лежа рядом в койке, тем больше уверялся в том, что слова повара не домыслы, а имеют основания. Однажды придя в казарму уже после отбоя, сменившись с дежурства на РЛС, я стал свидетелем их более чем откровенного «обмена мыслями».

2

Молодым здоровым людям вообще несвойственна бессонница. Ну, а если к тому же из-за регулярных дежурств, нарядов и караулов солдаты имеют недостаточно времени для сна, то спят они весьма крепко. Так бы, наверное, и я, едва «упав» на койку, заснул мертвецким сном. Но разговор, лежащих в койках Алисултанова и Шихаева, меня так заинтересовал, что я забыл про усталость и сон. Им обоим не доверяли ни технику, ни оружие, даже штык-нож от автомата, которым был вооружен дневальный. Таким образом, они не ходили ни на дежурство, ни в караул, ни в наряды, к тому же всегда имели возможность «покемарить» на своих рабочих местах, то есть на продскладе и в каптерке. В общем, тогда им совсем не хотелось спать.

Необходимо упомянуть, что все происходило в 1998 году, и прошел сравнительно небольшой срок со времен Хасавьюртовских соглашений, по которым закончилась война, которую потом стали называть первой чеченской. Подавляющее большинство населения России ту войну не воспринимало никак, ни как победу, ни как поражение. И я тоже думал примерно также и, конечно, не ведал, что не только в Чечне, едва ли не все этнические кавказцы по обе стороны Кавказского хребта, считали, что чечены одержали великую победу над Россией. Мало того, все они ощущали себя сопричастными той победе и искренне гордились. Я это понял из того разговора наших джигитов.

– … Если бы чечены себя выше всех на Кавказе не ставили, а нас бы уважали и за равных держали, да мы бы вместе не только на Кавказе, а по всей России такой тарарам устроили. А если бы еще нас и вас, кабардинцев с балкарцами да карачаевцев с адыгейцами поднять да оружие дать. Все, кирдык, не Будденовск, Москву с Петербургом взяли бы, русских баб прямо перед Кремлем, на Красной площади раскладывали и драли. Как сейчас чечены их в Грозном, где хотят и как хотят, – спокойно и уверенно говорил Алисултанов.

– Думаешь, до Москвы бы дошли, если вместе? – недоверчиво спрашивал Шихаев.

– Конечно, если уж одни чечены эту русню на колени опустили, то вместе мы бы их раком поставили. В каждом городе кавказцы бы командовали. Вот бы погуляли. Прикинь, прилетают например космонавты из космоса, а тут уж нет России, мы их встречаем. Или там подводная лодка какая-нибудь, они на дежурство на полгода или год уходят. Приплывают, офицеры прапора к женам спешат, а в их квартирах уже наши ребята их жен и дочек попеременно день и ночь дерут … ха-ха. Без всяких там ракет, атомных бомб и флотов, одной нашей храбростью всю Россию бы завалили. Вот так могло быть уже сейчас, если бы чечены слишком не загордились, и нас бы за низкие нации не считали. А нам что теперь в подручные к ним идти? Никогда аварцы ни у кого на подхвате не были. Наоборот, из чечен никогда великих вождей не получалось. Имам Шамиль, кто был – аварец, шейх Мансур тоже. А сейчас они себя выше нас считают. Потому мы и не встали рядом с ними и из состава России не вышли. Знаешь, как сказал наш великий поэт Расул Гамзатов? «Мы в Россию добровольно не входили и добровольно из нее не выйдем». В Кремле эти дурни обрадовались его словам. А наши старики сразу поняли, что это означает, мы будем в ее составе, вцепимся зубами, чтобы пить кровь пока всю не выпьем и она не подохнет. Разве у нас джигиты русню меньше чем чечены ненавидят, или у вас в Кабарде? – Алисултанов обратился к Шихаеву.

– Да у нас… У нас там все местные русские не живут, а от страха постоянно трясутся, наших ребят за километр обходят, а с бабами ихними и девками, что хотим, то и делаем, – гордо отозвался каптер. А когда футбол бывает, к нам в Нальчик никакие фанаты из Росси не приезжают. Боятся, знают, мы их там сразу на ножи поставим.

– К нам в Махачкалу тоже не ездят. Суки сыкливые, у себя там погромы, драки устраивают, а с нашими схлестнутся боятся. Знают, если сунутся, мы их всех как груз двести оформим и назад отправим, – в свою очередь прокомментировал футбольную тему Алисултанов.

– А я вот думаю, сейчас чечены чуть передохнут и опять воевать начнут. А мы с тобой тут в этой сраной русской армии сидим. Как бы отвечать не пришлось, если они одни всю Россию завалят, – вернулся к глобальной теме Шихаев.

– Не ссы, одни они не справятся. Все равно придется с нами, другими кавказскими нациями договариваться. Ну, Кисловодск там, Минводы, самое большое Ставрополь возьмут и там оттянутся. А больше нет, не смогут. Мало их, всего миллион. Если этой русни было бы миллионов тридцать-сорок, а их же больше ста. Нет, без нас им не справится. У нас в Дагестане два с половиной миллиона. У вас сколько?

– Нас, кабардинцев тысяч триста, и балкарцев около ста. Но если как ты говоришь, то надо весь Кавказ поднимать, там одних осетин с полмиллиона будет, – шептал Шихаев.

– Нет, осетин не надо, гнилой народ. Недаром их русские все время задабривали, вон землю у ингушей забрали и им отдали и пол города Владикавказа тоже. Когда русских разобьем на осетов надо ингушей натравить. Они их всех под корень вырежут, ингуши осетов еще сильнее, чем русских ненавидят, – внес свою реплику Алисултанов.

– Тогда нужно грузин с азербайджанцами привлечь. Их вообще по нескольку миллионов, тогда уж точно Россия под Кавказом будет, – воодушевленно фантазировал Шихаев.

– Не, этих тоже не надо. Азеры бздливый народ, только торговать умеют. В Карабахе они показали себя, от ар армянских как зайцы бегали. Грузины… у этих на Кавказе нет будущего, они не нашей веры, да и тоже сыкуны. Когда Гелаев с Басаевым в девяносто втором в Абхазию пришли, те от одного имени чеченцев вприпрыжку побежали. От двух батальонов вся грузинская армия разбежалась – разве это джигиты. Не, в войне с Россией нам ни азеры, ни армяне с грузинами не нужны, ни осетины, все они ненадежные. Объединиться должны чечены с ингушами, аварцы и прочие народы Дагестана, ваши кабардинцы, карачаевцы с черкесами и еще адыги. И все, хватит чтобы всю Россию вдоль и поперек пройти и выпотрошить. Только боюсь не выйдет, не договоримся, чечены уж очень загордились после своей победы, других в упор не видят. Придется как Расул советует, остаться в составе России, но ей не подчиняться и жить по своему, высасывать из нее кровь, резать, убивать, унижать, на силу их баб брать… Ой шайтан, как про это подумаю – не могу, сил нет как бабу хочу! – не то застонал, не то запричитал Алисултанов.

Но Шихаев, видимо, подобных «чувств» не испытывал и увлеченно продолжал «глобальный» разговор:

– Как же не договорятся? Этим же должна Конфедерация горских народов заниматься, всех объединить. Зачем же тогда она нужна?

– Должна, да что-то мало с нее толку. Что, так сложно объединить все кавказские народы ненавидящие русню в единый кулак? Если бы захотели давно бы объединили. А они не понятно чем там занимаются. Сейчас ведь самый удобный момент. Чечня свободна и может стать плацдармом, где можно людей и собрать, и вооружить. Чечены доказали, что разбить русскую армию ничего не стоит, потому что здесь ерундой всякой занимаются. РЛС эти, флот, да и авиация. Ерунда, главное это храбрый джигит с автоматом и кинжалом. Он русского Ваньку по любому победит, один десятерых победит, больше, двадцать победит. Вот, нас в этом батальоне двое, а они все равно нас боятся. Вдвоем мы, конечно, этот батальон на колени не поставим, а вот было бы нас здесь хотя бы человек десять-пятнадцать. Все бы тут перед нами раком стояли. Если мы вдвоем тут делаем что хотим… Погоди, этот ишак, что с дежурства пришел, не спит что ли?… Ты что слушал нас?… Заачеем ааа? Если кому скажешь, глаз вырву!?…

Джигиты поняв, что я стал невольным свидетелем их разговора, некоторое время молчали. А потом заговорили о другом, не трогая больше вопрос «заваливания» России. Они говорили о том, от чего у Алисултанова временами болело в паху. Я же лежал тихо и не отреагировал на угрозу остаться без глаза, хотя эти слова оказались пророческими, но не в отношении меня, а, наоборот, его… и не только без глаза.

– Как мы служим, служить, конечно, можно. Поставили себя мы здесь хорошо, никто не докапывается, боятся, а раз боятся значит уважают. Одно плохо, города рядом нет, чтобы в увольнение ходить, а так иногда припрет, выть хочется как бабу охота. В офицерский городок, что ли сходить. Да, мало тут нас, а то бы мы и офицерский городок на уши поставили. А так без бабы плохо… Эй ты, ишак… не спишь? Я слышал ты тут недалеко живешь, у тебя сестра есть, или дэвушка?… Вызывай сюда, мы ей тут покажем, что такое настоящие кавказские мужчины. Они ведь все у вас тут мечтают о кавказцах, даа? – джигиты негромко засмеялись, я же лежал не шевелясь, не в состоянии поверить во все то, что слышал… слышал в казарме отдельного радиотехнического батальона российской армии.

3

Меня потрясло услышанное. Я ведь до того был бесконечно далек от всех этих «кавказских дел», как и моя семья. Мы, конечно, знали, что с «черными» связываться опасно. Пока шла чеченская война, мама очень боялась, что она не кончится до моего призыва. Отец еще со времен своей армейской службы знал, что наиболее зверская дедовщина процветает в тех подразделениях, где много выходцев с Кавказа. Конечно, пара лежащих по ночам в койках рядом со мной джигитов погоды в нашей казарме не делала. Они вроде и присутствовали, но их старались не замечать. Они же в свою очередь, за редким исключением довольствовались тем, что действительно неплохо устроились и особо «не возникали». Разве что у Алисултанова время от времени случались какие-то урологические проблемы, вызываемые половым воздержанием. Тогда он не мог сдержаться и вопил на всю казарму:

– Ай суки… ай бабу… не могу, бабу хочу!!

Но к этому все привыкли и не обращали особого внимания. Тем временем служба моя шла ни шатко, ни валко. Я совершенствовался в своей воинской специальности, готовясь занять ставшее вакантным после увольнения в мае 98-го года дедов, место командира отделения. Таким образом я, что называется, «примеривал» сержантские лычки и хотел именно в них предстать перед своими родителями. Нет, в отпуск меня бы никто не отпустил, ведь я прослужил всего лишь чуть больше полугода, а таковые предоставляли только на втором году. Просто, как я уже упоминал, мой родной город находился всего в нескольких часах езды и родители, едва узнав мое местоположение, обещали вот-вот приехать, навестить. Кстати, ко мне в «учебку» они приезжали, хотя она располагалась гораздо дальше.

Разговоров меж Алисултановым и Шихаевым я больше не слышал и вскоре действительно был поставлен на должность командира отделения и сменил место ночлега – мне определили койку в «голове» своего отделения. Потому я больше уже не думал о друзьях-джигитах, ибо ждал присвоения мне сержантского звания, что являлось следствием постановки меня на должность. Я принял царящие здесь «правила игры», и как и вся казарма, не замечал, не думал чем живут эти чуждые мне во всем Алисултанов и Шихаев. Точно так же как и вся Россия старалась не замечать, что творится в автономиях Северного Кавказа, словно в упор не видя, что они живут совсем по иным законам, нежели прочие регионы страны.

В июле я получил желанные лычки, стал младшим сержантом, меня поздравили непосредственные командиры, однопризывники. Удивительное дело, увидев на мне сержантские погоны, высказал свою оценку и Алисултанов. Мне казалось, что его и Шихаева совсем не интересовали этот, так сказать «наш» мир. Ан нет, я ошибался. Так вот, Алисултанов бросил на меня взгляд… Ну, что он на всех без исключения смотрел с этакой пренебрежительной ненавистью, к этому уже все тоже как-то привыкли. Но сейчас в его взгляде явно читалась и зависть. Он тут же поделился своим мнением, конечно же, с Шихаевым, но достаточно громко, чтобы слышали все, в том числе и я:

– Какой с него сержант, разве его будут слушать? – и помолчав добавил, то что в нем, видимо, давно копилось. – Меня если бы сержантом сделали, я бы тут сразу порядок навел, меня бы все слушались, все боялись, хоть молодые, хоть старики.

И на этот раз это довольно «красноречивое» высказывание не вызвало никакой реакции, будто никто ничего не слышал. Я тоже не подал вида, и ничуть не смутился нелестному прогнозу перспективы моей сержантской деятельности. Более того, я был уверен, что с обязанностями справлюсь, хотя конечно для меня «молодого» сержанта особенно в ближайшие полгода проблем вырисовывалось предостаточно. Действительно, пока что полноценно командовать я мог лишь своим призывом и только что призванными «салагами». Но наша служба заключалась не в шагистике, марш-бросках или авральных работах. Нет, наша служба, это в основном боевое дежурство на технике и обслуживание ее же. А я свою технику неплохо изучил еще в «учебке», а в батальоне еще больше напрактиковался. Так что в этой ипостаси я уже соответствовал должности. Ну и еще, в моем отделении не было не то что джигитов, а вообще нерусских. Я, конечно, лавировал, со старослужащими пытался наладить мирный контакт и в общем за тот месяц-полтора, что успел пробыть в должности командира отделения никаких эксцессов с подчиненными у меня не возникало.

Итак, я хотел предстать перед родителями и в письмах, и в телефонных переговорах постоянно спрашивал их: почему не едут? Действительно, в «учебку» за четыреста верст нашли время приехать, а здесь ехать всего-ничего. Тем более у отца «БМВ», который часа за три их домчит. Родители, в основном мать, оправдывались, что на фирме дела в последнее время идут неважно и потому требуется и отца и ее постоянное личное присутствие, даже по выходным работать приходиться. Наконец, предков все же совесть заела, и мама собралась таки ко мне приехать. У отца вырваться никак не получалось. Если бы я мог предвидеть, чем все это кончится не «пихал» бы маму, а служил себе безо всяких свиданий и спокойно дослужил бы до дембеля в том батальоне. Но разве можно было в здравом рассудке предвидеть то, что случилось!?

Вообще-то родители к солдатам в нашем батальоне приезжали регулярно, приезжали даже издалека. Они устраивались в гостинице в офицерском городке и общались со своими служивыми чадами. Приезжали и девчонки, но такое случалось не часто. Ведь у большинства 18-20-ти летних пацанов все-таки часто не случается «постоянных» девчонок, которые готовы приехать к месту их службы. Более того, примерно у половины на гражданке вообще девчонок не было. В эту «девственную» половину входил и я. Я, конечно, был знаком с рядом однокурсниц из своего колледжа, вроде бы даже тусовался в компаниях, и на свидания ходил, но ничего серьезного из того не получилось. Я особо и не горевал, да и в поло-мочевой системе проблем, подобных тем, от которых орал Алисултанов, не испытывал. Уже потом, после всего случившегося я узнал, что на Кавказе многие парни созревают, мужают, гораздо раньше, чем их сверстники, жители более северных широт. Раньше созревают и раньше стареют. Потому в любой армейской казарме восемнадцатилетние кавказцы казались по всем параметрам гораздо старше своих славянских ровесников. В то же время в пятьдесят лет кавказцы, как правило, уже настоящие старики, а их славянские сверстники могут быть еще молодцами хоть куда.

Так вот, у нас в батальоне родители встречались со своими сыновьями не на территории части, а в офицерском городке, располагавшемся в полукилометре от позиции батальона. Но в тот день все получилось не так. Мама приехала не в выходные, а в будний день. Она собиралась провести со мной всего несколько часов, передать гостинцы и ехать назад, чтобы засветло вернуться и на следующий день с утра выйти на работу. У нас же был день регламентных работ, и хоть мама звонила мне, заранее предупредив, что приедет на днях, именно в тот день я ее никак не ждал. Занимаясь настройкой вверенной мне техники, заключавшейся в выставке напряжений с помощью вольтметра и уровня импульсов с помощью осциллографа. Эти параметры я выставлял посредством изменения положения шлицов потенциометров выведенных на панели электронных блоков. А чтобы крутить эти шлицы у каждого оператора имелась своя персональная отвертка. Таковая была и у меня, длинная, сантиметров двадцати, чтобы в случае необходимости достать шлиц на горизонтальной панели внутри блока. Именно в разгар регламентных работ мне и сообщили, что приехала мама и ждет меня на КПП. Я побежал отпрашиваться к командиру роты. Тот удивился столь неурочному визиту в будний день. Тем не менее, сразу же меня отпустил, предварительно наказав, чтобы я поставил в известность начальника своего расчета о незавершенности регламентных работ на моей технике. Что я и сделал. Начальник расчета-лейтенант тут же перепоручил делать регламент молодому оператору с явной неохотой, ибо ему самому предстояло теперь его контролировать. Ну, а я с радостью помчался даже не забежав на рабочее место, чтобы там оставить, вернее спрятать, свою отвертку. Без нее на нашей техники никак нельзя. Я ее обычно хранил в одном из ящиков ЗИПа. Но сейчас, чтобы не терять времени, я ее просто сунул в карман и поспешил на КПП.

Нашу машина я увидел сразу за «колючкой», напротив ворот. Я проскочил через КПП и увидел маму, стоящую возле «БМВ». В два прыжка добежав, я обнял ее. Мама всплакнула, я ее успокаивал:

– Ну, что ты, мам, не плачь. У нас же тут никакой войны нет. Посмотри на меня, я жив-здоров и даже поправился после «учебки», и все у меня отлично.

Мама и сама видела, что я хоть вышел к ней не в «парадке», а в повседневном хе-бэ, но смотрелся бравым сержантом, а не забитой жертвой казарменного беспредела. Во всяком случае, значительно лучше, чем во время нашего свидания в феврале в «учебке», где нас гоняли как бобиков, да и кормили довольно скудно. Тогда, по словам отца, я предстал перед родителями «тонким, звонким и прозрачным».

Мы сели в машину, я на место водителя и немного подергал руль, губами имитируя звуки, что издают при форсаже болиды «Формулы-1». Мама же достала из сумки с заднего сиденья привезенное угощение: фрукты, овощи, домашнее варево и печево, разнообразную рыбу и прочие деликатесы, бутылки с «Пепси»… Тут к нам подошел офицер с повязкой дежурного по батальону и извинившись перед мамой, попросил поставить машину на расположенную неподалеку стоянку, где парковали свой личный автотранспорт офицеры. Он заверил, что там наша машина будет под охраной наряда на КПП. Нам же он предложил пройти на территорию батальона в помещение санчасти, где сейчас никого нет и там без помех и никому не мешая пообщаться. Это было здорово. Действительно, сидя в машине, даже в просторном салоне «БМВ» неудобно одновременно и разговаривать, и есть. Потому я так обрадовался предложению дежурного офицера… Уж лучше бы мы остались в машине, но я довольный подхватил сумки с продуктами и заторопил маму:

– Пойдем ма, там нам удобнее будет, и ты лучше отдохнешь перед обратной дорогой, там даже полежать можно. Знать бы мне как «отдохнет» и «полежит» в той санчасти моя мама. Но в тот момент я сам сел за руль и поставил нашу машину на посыпанную гравием стоянку. Когда мы с мамой проходили через КПП, я, что называется, пофорсил перед ней, изображая, что я здесь не последний человек:

– С этой «БМВ» глаз не спускать, что бы все чин-чином было!

Дневальные, молодые рядовые, с готовностью закивали головами, а дежурный сержант понятливо улыбнулся и спросил в след:

– А перекусить от твоих щедрот притаранишь? Тогда посмотрим.

– Конечно, за мной не пропадет, – я красноречиво указал глазами на пакеты и сумки, которыми были заняты обе мои руки…

4

Санчасть, небольшое отдельно стоящее помещение являлось «вотчиной» батальонного фельдшера. Но в тот день он отсутствовал, уехал получать медикаменты. Больных тоже не было, и санчасть стояла запертой. Дежурный офицер дал мне ключ и наказав, чтобы мы там после себя убрали, ушел в штаб батальона. Когда я вел маму к санчасти мы шли мимо продсклада, и в его открытой двери я увидел Алисултанова. В его руках блестел металлический штамп для деления сливочного масла на порции. Он словно застыл с этим штампом, глядя мимо меня. Он смотрел на мою маму и глаза его буквально горели каким-то нечеловеческим, волчьим огнем. Впрочем, я это осознал уже много позже. Тогда же я, не обращая внимания на него, о чем-то переговаривался с мамой, да и она, видимо, совсем не заметила этого жадно смотрящего на нее солдата. Мама была привлекательна той особой русской женственностью, которую, в советские времена сохранить было непросто. Но и она, и ее мать, моя бабушка никогда не ворочали шпалы, трактора не водили. Мама в молодости и спортом занималась чисто женским, художественной гимнастикой и аэробикой. Потому, скорее всего, несмотря на несколько излишнюю полноту у нее сформировалась хорошая фигура зрелой женщины: в меру располневшая в бедрах, заду и предплечьях. Даже при наличии выпуклого животика у мамы все равно прорисовывалась талия. Ее грудь была где-то 3–4 размера, несколько вислая и потому «на людях» всегда поднятая бюстгалтером. Ее полные плечи не казались широкими, а когда она полностью открывала руки, они выше локтей казались очень нежными. И при всей этой полноте у нее была довольно тонкая, не короткая и не длинная шейка, без единой морщинки. Не раз на нашей даче, будучи уже старшеклассником и ощущая определенный интерес к противоположному полу… Так вот, на даче я, когда приходилось видеть маму в одном купальнике, не раз удивлялся этому необычному сочетанию, все такое объемное, заматеревшее, круглое: плечи, грудь, бедра, животик, икры и в то же время тонкая почти детская шейка. У отца от долгих лет совместно прожитой жизни, наверное, глаз так «замылился», что он не замечал всей прелести необычной фигуры его жены. Ко всему и лицо у мамы такое доброе, с округлыми бархатными щечками. Свои слегка вьющиеся темнорусые волосы она обычно сбивала в высокую прическу. Общую картину довершали большие карие глаза и сочные слегка накрашенные губы. Лишь у ее глаз можно было заметить немного мелких морщинок. Так же я знал, что в волосах закралось немного седины. Но она умело использовала косметику, красила волосы, так что ни седины, ни морщинок опять же «на людях» никогда не было видно. Почему я так подробно описываю ее внешность? Потому что после того дня она уже никогда так не выглядела, ибо сразу постарела на несколько лет. Тогда же в один из погожих августовских дней, мама была в синей слегка прозрачной кофточке, и в светлой юбке в обтяг, так что ее аппетитные формы красиво прорисовывались, особенно в движении. Кофточка имела с вырез, откуда виднелась цепочка с золотым крестиком. Крестик своим блеском гармонировал с такими же золотыми средних размеров сережками в ее ушах. Ради свидания со мной, она одела туфли на высоком каблуке, хотя в последние годы ей в таких туфлях ходить было уже тяжеловато.

Мы сидели в санчасти, в стерильной чистоте, за столом. Я уплетал за обе щеки привезенные мамой домашние и магазинные вкусности, по которым изрядно соскучился, а она рассказывала новости и объясняла, почему не смог приехать отец, да и она сама еле вырвалась:

– … В фирме дела совсем плохи, да и не только в нашей. В стране вообще назревает что-то нехорошее, не знаем, что завтра будет, рубль кажется вот – вот рухнет.

– Так ты думаешь, в коридоре этом его не удержат? – попытался и я с набитым ртом вмешаться в ее рассуждения, хотя здесь, за армейским забором, все мы были достаточно далеки от тех треволнений, которыми жила страна.

– Давно бы этот коридор пора было отменить. Из-за него вся неразбериха и идет. Рубль уже давно не соответствует официальной стоимости, а его искусственно удержать пытаются. Но это до поры, как только у Центробанка валютные резервы кончатся, все финансовый крах, – продолжала со своей бухгалтерской «колокольни» рассуждать мама. Я мало что понимал, но делал вид, что во все врубаюсь, согласно кивал головой. – Потому отец не может отлучиться. Там каждый день какие-то сюрпризы и требуется принятие немедленных решений. Да и мне тоже желательно не отлучаться, – мама посмотрела на дверь, будто показывая как ей необходимо поскорее ехать назад, туда где вот-вот загорится «синим пламенем» их фирма. В тот момент я для родителей как объект беспокойства стоял явно не на первом месте.

Наконец, мама, видимо устыдившись, что слишком много говорит о делах, вспомнила и обо мне:

– Сынок, ты только не переживай, мы как-нибудь прорвемся. Ты-то здесь как? Пишешь, что все хорошо, а может чего не так? Ты скажи. Если надо мы и с командирами твоими поговорим. Может тебя старослужащие обижают?

– Да брось ты мам. Какие старослужащие? Я же не салага, уже десять месяцев отслужил. Видишь, сержантом стал, – я кивнул на свои погоны.

– Молодец сынок, извини, я тебя не поздравила. Поздравляю. Я ведь в этих ваших знаках различия не разбираюсь, даже внимания не обратила, что у тебя какие-то полоски на погонах. Вот отец бы…

Слова мамы «перекрыл» вой сирены, установленной на чердаке нашей казармы, ей подвывала сирена на позиции. Это была «Тревога», или как это действо именовалось в наших войсках «Готовность № 1». По сигналу сирены весь личный состав боевого расчета обязан, где бы кто ни находился, немедленно пребывать на свое рабочее место. Мама вздрогнула и испуганно прижала свои красивые ручки к поднятой бюстгальтером груди:

– Господи, сынок, что это?

– Готовность номер один мам… Черт, мне же бежать надо, – я спешно дожевывал кусок семги. – Ты здесь подожди. Бывает, что это не на долго. Кому-то там приспичило срок прибытия расчетов проверить, обычная тренировочная готовность. Это минут на десять-пятнадцать. Я быстро мам…

Как я бросил мать одну в санчасти?… Но ведь это была закрытая воинская часть, и мне казалось, что она в полной безопасности. Ну и еще… Я ведь только получил сержантские лычки и не хотел никому давать повод сказать или подумать что-то типа, вот де лычки получил и на все забил, даже по «Готовности» не прибежал. Ко всему я не сомневался, что отлучусь совсем не на долго.

Но «Готовность» оказалась не учебной, а настоящей, объявленной с вышестоящего штаба с целью «обнаружения и проводки» какой-то очень важной воздушной цели. Прошло с полчаса, а боевые расчеты по-прежнему находились на рабочих местах и конца той «Готовности» не было видно. Я поймал момент и подошел к проходящему мимо нашей «кабины» командиру роты:

– Товарищ капитан, меня в санчасти мать ждет. Разрешите мне отлучится?

– Да, зачем ты вообще прибежал-то? – удивился ротный. Беги к матери, будем считать, что ты в увольнении.

Я довольный, что мне уже ни что не помешает насладиться, ни хорошей едой, ни общением с мамой, поспешил к санчасти… Что-то неладное я заподозрил когда находился еще метрах в двадцати от санчасти. Из нее явно доносился какой-то шум, напоминающий звуки борьбы и чем-то заглушаемый крик. Я буквально нутром осознал, что это крик моей мамы. Припустив бегом, уже вблизи я достаточно отчетливо услышал характерный фальцет и акцент Алисултанова:

– Рот ей крепче дэржы, чтобы не орала!

– Как держать, она кусается, – явно с усилием, через тяжелое дыхание отвечал Шихаев. – Все равно не услышит никто, все на «Готовности».

– Горло, горло дави, а не рот закрывай, и орать не будет, – хрипел Алисултанов.

Дверь в санчасть оказалась заперта изнутри на крючок, но форточка оставалась открытой, и потому было слышно. Я, конечно, понял, что там могло происходить и потому с такой силой рванул дверь, что крючок сорвался… В комнате, где мы разговаривали с мамой все было перевернуто: стол, табуретки, шкафы с медикаментами. Когда я вбежал в палату куда госпитализировали стационарных бальных… То что я увидел, наверное, запечатлелось в моем мозгу до конца жизни: маму опрокинули на одну из находящихся там больничных коек. Ее голову прижали к спинке койки, юбка была задрана, туфли, колготки, блузку, все с нее сорвали, и они валялись на полу, также как бюстгальтер и кружевные трусики, меж ними блестел сорванный с нее крестик на цепочке. Шихаев стоял за спинкой кровати обхватил тонкую шейку моей мамы и одновременно удерживал поднятые вверх обе ее полные руки. Мама пыталась вырываться и кричать, но из ее рта вырывались только судорожные хрипы. Можно сказать, что сопротивляться она уже почти не могла. Если Шихаев выполнял вспомогательные функции, то Алисултанов взял на себя главные. Одной рукой он мял одну из больших грудей моей мамы, а вторую с бешеной энергией старался просунуть между ее крепко сжатых ног.

Даже в этом униженном положении моя фактически обнаженная мама смотрелась очень красиво. Поднятые вверх нежные белые руки, которые захватил один джигит, такие же нежные пышные груди с коричневыми сосками, которые на все лады мял, щупал второй джигит, тут же сотрясающиеся от борьбы и напряжения пухлые даже не белые, а белоснежные ляжки, живот и попа.

– Что вы делаете гады… это же моя мама!!! – что было сил закричал я.

Джигиты, увлеченные борьбой, видимо даже не услышали, как я сорвал с крючка дверь. Мое появление для них стало полной неожиданностью. Шихаев явно растерялся и ослабил захват. Но Алисултанов уже через мгновение обрел прежнюю агрессивность. Видимо его сексуальные проблемы были столь значительны, что он полностью находился во власти своих животных инстинктов, а не разума.

– Что такой говорышь… мама? Да мы всю Россию будим так драть, а не только твою маму! – чуть не заревел Алисултанов.

– Чего встал, дэржы ее крепче! – закричал он «напарнику». – Я его сичас вырублю.

Я кинулся на Алисултанова, метя кулаком в челюсть, но он, соскочив с мамы, головой «нырнул» вниз, я промахнулся и пролетел мимо, наткнувшись на одну из коек. Когда развернулся и хотел ударить вновь… успел увидеть, что он сжимает в руке диск от разборной гантели. Видимо, фельдшер на досуге с ними упражнялся. Я был слишком озлоблен, взбешен, чтобы в тот момент осознать какое это опасное оружие. Я вновь кинулся на Алисултанова, но не достал его, и тут же белый свет буквально померк в моих глазах, и все погрузилось во тьму…

Нельзя сказать, что я совсем потерял сознание. Как сквозь непроницаемую пелену до меня доносились какие-то звуки, голоса. Голосов много, но только один я слышал почти без помех, отчетливо, голос Алисултанова. Его не заглушали все прочие отголоски, буквально заполнившие голову. Весь мой организм, казалось, состоял из одной головы, потому что ничего остального, ни рук, ни ног, ни туловища, я как будто не ощущал.

– Держи крепче… не лапай, а держи!.. Не отворачивай башку, сука!.. В рот, в рот возьмешь!.. Не хочешь свои жирные ляжки раздвигать, тогда свой поганый рот откроешь! Все русский бабы под нами будут… мы на твоем жирном брюхе лезгинку танцевать будэм!.. Аллах над нами, Россия под нами!.. Рот, рот ей раскрой… ишак! … Сама, сама захочешь!.. Когда кавказский … узнаешь, русский тебе не нужен будет! Нам спасибо скажишь! …

Несмотря на частичную отключку, этот будто из другого мира доносящийся голос, путем несложных умозаключений (а мозг не отключился, работал) подвиг меня к однозначному выводу: джигиты хотят заставить маму сделать им минет. Я знал, что это такое лишь теоретически. Интернет тогда еще не имел широкого распространения, и где-то посмотреть подобное для обычного домашнего парня, каковым и являлся я, было довольно проблематично. Тем не менее, именно осознание оного мобилизовало во мне какие-то внутренние резервы, и я стал быстро приходить в себя, начал ощущать руки, ноги и все прочее, как и боль в затылочной части головы. Пелена спала, и я вновь обрел способность видеть… Я лежал, прислонившись головой к печке, которая выходила сразу в обе комнаты санчасти, что позволяло зимой медпункту не зависеть от часто выходившего из строя парового отопления. Видимо, стукнувшись затылком об печку, я и потерял сознание, а не от удара гантельным диском, хотя лоб у меня тоже саднил, но затылок болел куда сильнее.

Что я увидел, когда наконец «прозрел»?… Алисултанов сидел у мамы на груди со спущенными брюками и трусами и… тыкал свои вздыбленным членом ей в губы. Мама со сжатыми челюстями пыталась отвернуть голову. Но Шихаев по-прежнему крепко держал ее за шейку, одновременно перехватив и ее руки.

– Будешь сосать, будешь! Как Россия у Чечни отсосала, так и ты отсосешь, у всего Дагестана отсосете, у всего Кавказа будете сосать и спасибо говорить, как у Сталина сосали и спасибо говорили! – остервенело почти кричал Алисултанов.

Одновременно вторую руку он отвел назад и что-то делал ладонью в районе паха мамы. Лежа я не очень хорошо видел, что Алисултанов именно делал второй рукой. Приподняв голову, увидел… Увиденное окончательно меня «оживило». Он энергично массировал большую пухлую складку, поросшую темным пушком, которая располагалась под ее животиком. Таким образом, он пытался искусственно вызвать у нее ответное сексуальное желание. Эту «теорию» я знал из разговоров с товарищами по колледжу.

– Главное суметь намять бабе сисю и писю – и она твоя, сама захочет, – говорил один из них, выдававший себя за бывалого бабника.

Я вскочил, но тут же почувствовал острую боль в бедре в районе брючного кармана. Машинально схватился за карман… То была отвертка с помощью которой я делал регламентные работы на своей технике. Она впилась своим острым жалом мне в ногу, словно напоминая, что я не безоружен. Не очень хорошо соображая, лишь видя, что мою красивую нежную маму силой разложили на больничной койке, раздели до гола, если не считать разодранной и задранной юбки и пытаются изнасиловать, выражаясь цензурно, в извращенной форме. Мало того, делают все, чтобы она сама этого захотела. И это не говоря, так сказать, о второстепенном, унижают национальное достоинство, похотливо лапают ее красивое тело, которым я сам втихаря с детства любовался.

– Отпустите ее суки… поубиваю гады черножопые!!!

Я бросился на спрыгнувшего с мамы Алисултанова, спешно натягивавшего брюки и ударил его отверткой. Попал в лоб, но вскользь, лишь содрав кожу. Лицо джигита сразу обагрилось кровью. Он кое как, судорожно натянул брюки и вновь обрел обычную агрессивность:

– Кто черножпый… аа!?

Увидя кровь, я переоценил значение своего удара и остановился, что дало возможность моему противнику не только справится с брюками, но и наклонившись достать из-за голенища сапога нож и уже с ним кинуться на меня. Но на этот раз я уже оценил обстановку и выставил вперед руку с отверткой, а так как был выше ростом достал его раньше чем он дотянулся до меня. Попал опять куда-то в лицо. Алисултанов взвыл, подняв левую руку к лицу, одновременно отступая по направлению к печке.

– Чего стоишь козел!.. Брось ее, помоги мне! – орал он уже Шихаеву.

Я, предчувствуя, что сейчас на меня кинется и второй джигит, вновь атаковал Алисултанова, пытаясь скорее вывести его из строя, чтобы не драться сразу против двоих. Я бил его отверткой куда попало и со всей силы, и вдруг отвертка ушла куда-то глубоко в его лицо и застряла, выскользнув у меня из рук, Алисултанов тут же осел по стенки печки. Я подумал, что, наконец, его вырубил и мгновенно развернулся, чтобы отразить нападение второго…

Но Шихаев и не собирался на меня нападать. Он уже отпустил маму, которая широко открытым ртом хватала воздух и оправляла на бедрах свою разорванную юбку…

– Брат… не убивай… я не хотел… это он меня заставил… я ничего не делал, я только держал… только не убивай! – с этими словами Шихаев повалился на колени.

Я ничего не понимал и вновь посмотрел на маму. Она по-прежнему почти обнаженная полулежала, полусидела на койке, прислонившись к спинке кровати, с покрасневшими отметинами на тех местах, где ее наиболее зверски лапали. Она чуть отдышалась и хоть по-прежнему держалась за горло, но смотрела не на меня, а мимо, смотрела с ужасом.

– Сынок, что ты наделал!? – хрипло прошептала мама.

Я обернулся и посмотрел туда, куда одновременно устремили взоры мама, и Шихаев… Алисултанов недвижимо лежал там же, где несколько минут назад лежал я, у печки, его лицо залила кровь, а из левого глаза торчала рукоятка моей отвертки…

5

Что было потом?… Сейчас, с десятилетнего временного расстояния, я все могу объяснить. Но тогда… тогда я отказывался верить в происходящее. Казалось, чего тут расследовать, на лицо попытка группового изнасилования. Но сначала стопроцентно доказали лишь то, что я убил Алисултанова ударом отвертки в глаз. Несмотря на грянувший во второй половине августа дефолт, мои родители сумели нанять хорошего адвоката, который хоть и с трудом за немалые деньги сумел спасти меня от уголовной ответственности. Но избежал ее и Шихаев. Командование части делало все, чтобы инцидент поскорее замять, избежать громкого процесса. И это им удалось. Всех «собак» повесили на убитого Алисултанова, де он пытался изнасиловать мою мать, а я, защищая ее, случайно ударил его отверткой в глаз. Но чтобы все это подтвердить, нужен был незаинтересованный свидетель. Таковыми ни я, ни моя мама стать никак не могли. Свидетелем стал Шихаев. За то, что ему не предъявили обвинения, он согласился дать показания против своего бывшего товарища. Он вроде бы мимо санчасти случайно проходил и все это видел. Как ни странно, но эта половинчатая, притянутая за уши правда устроила буквально всех, и командование и приехавших из Кабарды родственников Шихаева, не говоря уж о нем самом, да в общем в немалой степени и нас. Мама согласилась переписать свои показания, где уже указывала, что ее пытался изнасиловать один Алисултанов. Она это сделала чтобы, заручившись новыми показаниями Шихаева, вывести из-под статьи, грозящей реальным сроком, меня. К тому же в то время им с отцом было очень трудно заниматься этим делом. После дефолта их фирма уверенно шла «ко дну» и надо было спасать хотя бы часть ее активов и имущества.

Кого такой «расклад» совершенно не устроил, это родственников Алисултанова. Они крайне возмутились и тем, что убийцу, то есть меня, оправдали, и не менее тем, что Шихаев свидетельствовал против хоть и не соплеменника, но земляка и единоверца. В зале суда они выкрикивали угрозы как в мой, так и в его адрес, оскорбляли маму, де она проститутка, как и все русские женщины, и сама захотела, чтобы ее «взял» молодой кавказец. Меня тогда еще удивляло, что судьи военного трибунала не вывели этих людей из зала, и даже не делали им замечаний. Они их будто не слышали. Точно также как мы в казарме, будто не слышали, не замечали, как ведут себя Алисултанов и Шихаев. Много позже, уже когда миновала вторая чеченская война в которой Россия одержала безоговорочную победу и, тем не менее, фактически стала платить Чечне контрибуцию, после событий в Кондопоге, когда целый семидесятитысячный город терпел беспредел кучки заезжих джигитов, и лишь когда те зарезали двух человек наконец взорвался… Но даже после всего этого правительство вело себя так, как мы в казарме и те судьи… они и сами терпели и народ фактически призывали утереться и терпеть. Тогда я уже не удивлялся – ведь терпели все, суд, милиция, правительство, терпели все как русские, так и другие россияне-некавказцы.

А тогда, после оправдательного приговора, меня из части срочно перевели дослуживать в другую, ибо опасались, что родственники Алисултанова станут мне мстить. И опасались небезосновательно. Я еще не покинул батальон, а в его окрестностях появилась группа подозрительных джигитов. Конечно слухи о том, что Алисултанов принадлежал к мощному мафиозному клану, оказались неправдой. Если бы у него действительно был такой влиятельный род, он бы наверняка и в армию служить не попал. Тем не менее, законы кровной мести для них священны и они нашли и людей и деньги. Во всяком случае те, что пришли на прием к командиру батальона пытались всучить ему дипломат набитый деньгами, причем не обесценившимися в дефолт «деревянными», а «зелеными». За что? За то чтобы он выдал им информацию о том, куда меня переводят служить, и когда именно меня повезут. Командир отмахивался от этого дипломата как черт от ладана. Все это рассказал офицер, сопровождавший меня в новую часть. Он был вооружен и фактически выполнял функции не столько сопровождающего сколько охранника. Однако родственники «невинно убиенного» на этом не успокоились. Не сумев достать меня, они занялись поисками моей семьи. Тут оперативно «сработала» оповещенная из части милиция нашего города. Милиционеры предупредили моих родителей, что рано или поздно джигиты их все равно найдут. Нет, они не предлагали защиту моим отцу с матерью. И в самом деле, чем наши милиционеры лучше кондопожских, которые даже перед кинокамерой не постеснялись признаться, что элементарно боятся кавказцев. Моим родителям просто посоветовали скорее уехать как можно дальше и никому не обмолвится куда уезжают – Россия большая, есть где спрятаться. Слава Богу, родители, несмотря на крах фирмы, сумели сохранить кое какие деньги. Они продали квартиру, дачу, машину и уехали в другую область, довольно далеко от родины, никому не сказав, куда едут. Даже мне о том не давали знать до самого ноября 1999 года, когда подошел мой дембель. Только тогда в телефонном разговоре мама сообщила, где они находятся.

Так и мне пришлось ехать не на родину, где нас никто не мог защитить, а совсем в другие места. Но тех новых местах мать с отцом вновь занялись бизнесом, а я после приезда стал им помогать. В 2004 году я женился, в 2005 у меня родился сын, в 2007 – дочка. Вот такая история. У меня сейчас все в порядке, я можно сказать счастлив… почти. Что отравляет жизнь? Конечно же воспоминания и мысли о будущем. Мне бы очень не хотелось, чтобы мои дети пережили хотя бы что-то похожее на то, что досталось мне и моей маме. И еще, я очень сомневаюсь, что политика беспримерного терпения, и односторонней толерантности, которая проводится нашим правительством и принята подавляющим большинством народа, будет способствовать тому, что хотя бы наши дети и внуки станут хоть в какой-то степени ощущать себя хозяевами собственной страны.

Музыкальная школа

Пятидесятые годы двадцатого столетия, кабинет директора одной из московских музыкальных школ. За столом сидит завуч школы Вера Ароновна Авербух, оставшаяся за убывшего в командировку директора, напротив преподавательница подготовительного класса Наталья Алексеевна Воскресенская. Завуч, худощавая черноволосая женщина лет сорока, упорно втолковывала, сидящей перед ней чуть более молодой, но некрасивой ширококостной учительнице, что та неправильно понимает политику Партии и Правительства в деле формирования будущих кадров советских музыкальных работников:

– Наталья Алексеевна, Попкова никак нельзя отчислять! Он же среди всех подготовишек единственный, кто происходит из чисто пролетарской семьи, а вы его выгнать собираетесь. Поймите, у нас благодаря вам получится, что в первом классе не окажется ни одного ученика из рабочих.

– Простите, но я здесь совершенно не при чём, – резко отвечала учительница, – рабочие не хотят отдавать своих детей учиться музыке, потому у меня в классе почти одни дети служащих.

– Тем более нельзя отчислять такого ребёнка. Что мы будем говорить проверяющим, что отправим наверх в сводке о социальном происхождении наших учеников!? – на вид очень искренне возмущалась завуч.

– Я не знаю… – учительница несколько растерялась, но тут же вновь заговорила твёрже. – Если его оставить, то всё равно кого-то придётся отчислить вместо него, вы же понимаете что у меня на одного человека больше чем положено.

– Ну, так что, на Попкове этом свет клином сошёлся, больше некого? Разве остальные у вас такие жуткие способности демонстрируют? – выразила удивление завуч.

– Но Вера Ароновна, с этим Попковым мы тут намучаемся, он же совершенная бестолочь, никакого развития, будто не шесть лет ему, а три года. Такого не стоит и начинать учить, – с отчаянием всплеснула руками учительница.

– Ну, это как посмотреть, стоит, или не стоит. Дайте-ка именной список вашего класса.

– Вот, пожалуйста… Только учтите, многие другие дети имеют дома музыкальные инструменты и родителей владеющих ими, а значит могущих им помочь. Многие из них знакомы с азами нотной грамоты, не говоря о том, что в свои шесть лет уже умеют читать и писать. Вот, хотя бы Илюша Завельман, он даже немного на фоно играет, или Лариса Лерман, она вообще у себя в детсаду солистка хора.

Хитрая Наталья Алексеевна специально привела в пример наиболее подготовленных в семьях шестилеток-евреев, дескать, неужто ты еврейка дашь добро, чтобы вместо этого дебила Попкова отчислили способного еврейского ребёнка. Вера Ароновна без труда распознала примитивную хитрость учительницы, но вида не подала. Только в глубине сознания у неё промелькнула злая мысль: «Ах ты тварь тупая, отродье поповское, молись своему Богу, что папашу твоего не шлёпнули в своё время и ты в детдом не попала. А то бы не здесь сидела, а где-нибудь яму под котлован рыла или полы мыла, где тебе, в общем-то, и место. А так, ишь, сучка, воспользовалась, что стали перетрясать штаты учителей музыкальных школ, когда с космополитами боролись, на предмет засилья евреев, вот и пришлась ты поповна бездарная ко двору.» Однако вслух Вера Ароновна сказала совсем другое, с улыбкой на лице и отческой заботливостью в голосе:

– Ну что вы Наталья Алексеевна, я же не имею в виду детей с хорошей домашней подготовкой. У вас ведь есть и такие, от которых можно безболезненно освободиться и оставить в классе Володю Попкова. Поймите, нам просто необходимо иметь учеников из рабочих семей. Вот, смотрите по списку. Например, Митрофанов, или вот девочка эта, Стрельникова. Я их помню по прослушиванию. Думаю кого-то из них вполне можно отчислить.

– Митрофанов?… Нет-нет… Вы, наверное, забыли, у него же отец в райисполкоме работает, хоть и небольшой начальник, но всё-таки, – с некоторой дрожью в голосе возразила учительница.

– Ну, а Стрельниковой родители, надеюсь не столь высокого уровня? – с издёвкой в голосе спросила завуч.

– Стрельниковой?… Да, вроде нет. Но у неё дома пианино есть, и потом… Она, конечно, особых способностей не показала, но все-таки достаточно развитой, бойкий ребёнок. Несколько нечистоплотна правда, руки вечно чернилами испачканы, и еще, разве вы не помните, эту девочку рекомендовал Семен Израилевич, хоть и бывший, но все-таки музыкант Большого театра. Это, конечно, не имеет определяющего значения, но ее всё же с Попковым не сравнить. Он вообще такой отсталый. Он же ни в ясли, ни в садик не ходил, ни одного стишка, ни одной песенки детской на память не знает, мелодию, даже самую простую уловить не может. И главное, он совершенно не обнаруживает никакого желания учится, на занятиях пассивен. Остальные дети, ну хоть что-то могут, если не писать, так рисовать, а этот ну ничего, совершенно пустая голова и ни к чему не годные руки, – безапелляционно заключила учительница.

– Это не о чём не говорит. Я слушала его, этот ребёнок не лучше, но и не хуже некоторых, просто у него почти неграмотные родители, а в таких семьях дети всегда отстают в развитии, – не согласилась завуч.

– Да ничему такого не научить, хоть заучи его. У него же нет даже намёка на слух, абсолютно бездарный ребёнок. Вы что же не помните, как он прослушивался? – упрямо гнула своё учительница.

Вера Ароновна лично прослушивала всех подготовишек. Человек с развитым умом, много лет занимающийся неким делом, даже не обладающий в этом деле природным талантом, как правило, может определить, есть или нет этот талант у других, или хотя бы способности. Вере Ароновна, бывшая скрипачка, как раз и являлась таковым человеком, ума ей было не занимать, а вот таланта… Нет, конечно, способности у неё какие-то имелись, их бы развить, как это успешно делали в советское время многие еврейские юноши и девушки, добиваясь заметных успехов в самых различных видах искусства, далеко не всегда обладая большими дарованиями. Но ей не повезло. В сорок втором ей с концертной бригадой пришлось много выступать на фронте, в не отапливаемых помещениях, а то и под открытым небом. Во время тех «концертов» она сильно застудилась, заработала артроз локтевого сустава, и о музыкальной карьере пришлось забыть. Но одарённых детей она распознавала сразу, без ошибок. Увы, настоящие природные таланты, из которых могли со временем вырасти новые Рубинштейны, Гилельсы, Утёсовы… Таковых среди нынешних подготовишек она не увидела… почти. И хоть в музыкальные школы шли и дети профессиональных музыкантов, или музыкантов-любителей, тем не менее эти шестилетки, включая хвалёных сверхнатасканных родителями Илюшу Завельмана и Леру Лерман, ничего особенного из себя не представляли. За время своей педагогической деятельности Вера Ароновна сделала для себя неутешительный вывод – в среде еврейских детей природные таланты случаются не чаще чем в любой другой. А обилие на советском артистическом олимпе «состоявшихся» исполнителей-евреев говорит лишь о том, что евреи умели намного лучше прочих «шлифовать» свои способности, доводить их до «кондиции», «блеска», и как правило, не спиваться в цвете лет. А вот русские… среди них не так уж редки эти самые дарования, но… Хотя Попкова к таковым причислить было никак нельзя. Этого худенького, во всех отношениях «серенького» мальчика из семьи, где родители едва умели писать и сроду не прочитали ни одной книги, где нет телевизора… не мудрено, что он не знает ни стишков, не детских песен. Но Вера Ароновна понимала то, что не понимала эта, попавшая в штат школы по «разнарядке», орясина-поповна. Она понимала, что Попков не дебил, он просто неразвит. Да, с него не будет большого толка, но его так же не будет и со всех этих более натасканных, шустрых Митрофановых, Митиных и прочих у кого фамилии кончаются на ов-ев, и ин, как, скорее всего не будет толка и с Илюши и с Лерочки, старательных, но малоспособных еврейских детей. Увы, толк может быть лишь, как не прискорбно, с этой рыжей грязнули Стрельниковой. Кто бы мог подумать, как пошутила природа, наделив именно её не просто музыкальным, а абсолютным слухом. Как она схватывает, повторяет любую мелодию, и сразу видно, что у неё задатки настоящего большого голоса. И это безо всякого натаскивания, индивидуальных занятий дома. Ведь у неё и отец и мать люди от музыки далёкие, правда, очень шустрые, отец, вон даже трофейное пианино после войны из Германии приволок. Черт бы побрал этого Семена Израилевича надоумить ее родителей отдать дочь учиться музыке. Если к слуху у неё ещё и голос прорежется… о это будет нечто. Вон, тому же Бернесу один слух при полном отсутствии вокальных данных позволяет петь лучше обладателей «иррихонских» глоток. Увы, сейчас таким же слухом природа наградила не того, совсем не того ребёнка. И ведь, что самое страшное, если бы она происходила из такой же сермяжной русской семьи как этот Попков. Это ещё полбеды, был бы шанс и немалый, что её дар не разовьётся, заглохнет, ну самое большое научится играть на баяне, или тренькать на своём национальном инструменте, балалайке. Ан нет, эти Стрельниковы не так просты, как большинство их соплеменников, такие всё сделают, все условия своему ребёнку создадут, чтобы развить его талант. Нет, этого допустить нельзя, и на самотёк нельзя пускать. Ведь смог же деревенский пьянчуга, одарённый по ошибке поэтическим талантом, развить его, даже частично реализовать, и кто знает, до каких высот дошёл бы, если бы его хоть и с опозданием, но не остановили. Всё-таки хорошо тогда поработали родители Веры Ароновны и их соратники, вычистили эту страну, да так, что в ней уже не рождаются ни Пушкины, ни Достоевские, да и Шаляпины с Чайковскими не просматриваются. Расчищено, удобрено поле для тех, кто сегодня задают тон в театрах, оркестрах, на эстраде, в кино, литературе, для их детей. Но ту работу нельзя прекращать ни на минуту, пока ещё появляются на этом «стерилизованном» пространстве, такие вот «дички», как эта Алёна-грязнуля, которая вполне может составить конкуренцию, а то ещё и заявит, когда вырастет: почему я одна, где ещё Ивановы, Петровы, Сидоровы? Нет лучше сейчас, немедля прервать этот таящий опасность «процесс», тем более, что здесь можно действовать не как в двадцатых, а цивилизованно, без крови, убийств и инициирования самоповешения, просто отчислить ее из школы, тем более предлог подходящий – перебор выходцев из семей служащих. А этот, Попков, пусть учится, он как вырастет «возбухать» не станет, потому что всегда будет ощущать, что не своё место занимает. Да именно так, надо поправлять, корректировать природу, которая иной раз вот так дарует таланты тем, у кого их быть не должно. И то, что у рыжей девчонки Божий дар никто и не узнает, не увидит, как не видит его эта дура-поповна. Да и для девчонки лучше, если даже не начнёт учиться. А то станет потом мучиться, и от своих отойдёт, и в чужой среде своёй не станет. А через десяток, максимум два десятка лет будет сформирована однозначная артистическая среда, Вера Ароновна в том не сомневалась – столько умных людей над этим работает, в их числе и она сама. Ну, а если все-таки не получится, если зацепится, выучится… проявит талант, наберет силу? Что ж тогда «другим путем» идти придется, «утку» запустить, использовать этого друга их семьи, Семена Израилевича, черт его дери, и среди евреев встречаются такие дурни, что гоям помогают. Раз уж он в их семью вхож, пустить сплетню, что он любовник матери этой Аленки. Тем более отец у нее фронтовик, был тяжело ранен – где ему ребенка родить. А раз так, то и она не от него, и талант в ней тоже не от него, а от друга семьи, еврейского музыканта. Не поверят? Еще как поверят. Если верят что Пушкин негр хоть он на семь восьмых русский, а Лермонтов шотландец, хоть в нем три четверти русской крови, то в то, что Аленка Стрельникова еврейка поверять тоже. Хотя конечно лучше решить этот вопрос прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик, отчислить и все…

Наталья Алексеевна вышла из кабинета с твёрдой установкой отчислить Стрельникову из подготовительного класса. Нельзя сказать, что она так уж боялась завуча и безоглядно приняла её пожелания как руководство к действию. Она не сказала ни да, ни нет, про себя решив дождаться возвращения директора и обсудить этот вопрос уже с ним, ибо завуч, по всему, полностью на себя ответственность за это решение брать не собиралась, а надеялась всё сделать руками учительницы. Наталья Алексеевна, не будучи докой в своей профессии, в делах житейских была далеко не дурой и это понимала хорошо. С другой стороны она не испытывала никакой симпатии и к Стрельниковой, и потому её бы тоже отчислила с лёгким сердцем. Но куда более противен ей этот Попков, противна его мать, от которой за версту несло неотёсанной деревенской Нюшкой, приехавшей в Москву на заработки, до сих пор не научившаяся говорить без «энто», «чаво», «чай» и тому подобных словечек. Наталья Алексеевна ненавидела простой народ, напуганная с детства, когда этот народ пришёл грабить церковь, где служил её отец, а потом и их дом. Она маленькой девочкой пережила всё это. Но и с завучем отношения портить не хотелось. По сути, Вера Ароновна проводила в жизнь установку высшего руководства: во всех специализированных школах должна быть обязательно прослойка пролетарских детей. И если, не дай Бог, эта еврейка «стукнет», что учительница, ответственная за предварительный отбор, вопреки её предостережениям отчислила «пролетарского» ребёнка, да ещё упомянет происхождение учительницы… Это действительно может плохо кончится. И хоть на дворе 50-е, а не 30-е, как говорится, пуганая ворона простой хлопок за выстрел принимает. В мучительных раздумьях Наталья Алексеевна всё более склонялась к мысли внять уговором завуча и не ждать директора: «Шут с ним, пусть учится этот дебил, а эту рыжую, наглую грязнулю, выгнать тоже грех невелик.»

Когда учительница уже собиралась домой, в свою коммунальную комнатёнку, чтобы в общественной кухне приготовить свой скудный ужин… Тут в дверь класса раздался энергичный, настойчивый стук.

– Разрешите!.. Здравствуйте, простите за беспокойство. Вы Наталья Алексеевна? Я Стрельников, отец Алёны Стрельниковой, – в классную комнату вошёл и словно принёс с собой волну свежего воздуха рослый, представительный человек в кожаном пальто с каракулевым воротником, на его ногах белели начальственные «бурки».

Наталья Алексеевна знала, кем являются родители её учеников, и никак не ожидала, что сотрудник какой-то снабженческой организации, причём не директор и не зам, может так хорошо одеваться и выглядеть столь внушительно. Она впервые видела отца Стрельниковой, до того на родительские собрания приходила её мать, женщина хоть и хорошо одетая, но на жену большого начальника никак не походившая. После большой войны минуло немногим более десяти лет, народ жил крайне бедно и хорошая дорогая одежда обычно свидетельствовала о «весомой» должности её обладателя.

– Да, это я. Что вы хотели?

– Вот пришёл познакомиться. Всё никак не мог с работы вырваться, – мужчина продолжал источать энергию, деловитость, а в руках держал туго набитый чем-то портфель. – Алёна много мне о вас рассказывала, какая вы замечательная, заботливая. Вот я и решил зайти к вам, ну и… – гость бросил настороженный взгляд через плечо, и убедившись, что дверь плотно прикрыта расстегнул свой портфель. – Вот это вам, в знак благодарности за чуткость к моей девочке.

Стрельников начал прямо на стол перед Натальей Алексеевной выкладывать консервные банки с красными красивыми этикетками – камчатских крабов, стеклянные банки с расфасованной черной и красной икрой, высокие железные без этикеток – с тушёнкой. Конечно, на лицо была ложь. Никакого участия и заботы Наталья Алексеевна к Алёне Стрельниковой не выказывала. Скорее наоборот, узнав от дочери, что учительница к ней более чем прохладна, отец решил просто «подмазать», не догадываясь, что делает это в «переломный» для судьбы Алёны момент. Нет, Наталья Алексеевна даже не пыталась предпринять какое-то гордое действие, типа возмущения: «Да как вы смеете, мне советскому педагогу, взятку!» Вид консервированных деликатесов, которые можно было приобрести разве что в центральных магазинах типа ГУМа, или Елисеевского и за немалые деньги, у неё, существующую на нищенскую зарплату, едва не вызвало непроизвольное сглатывание слюны. Это была вообще первая взятка, которую ей предлагали, да ещё такая вкусная. В те годы, для любой одинокой, плохо питавшейся «училки», такая взятка являлась просто даром Божьим. Увидев растерянное лицо учительницы Стрельников, по всему, не впервые делавший такие «презенты», вновь взял инициативу на себя:

– Наталья Алексеевна, вы это спрячьте куда-нибудь. Сумка у вас есть?… Давайте, а то не ровён час, войдёт кто-нибудь. И это, если вам чего-нибудь понадобится, вы не стесняйтесь. Я буду теперь к вам регулярно заглядывать, справляться об успеваемости Алёны. Я ведь любые продукты достать могу. А если что-нибудь из промтоваров, то тоже подумать можно.

– Сколько я вам должна? – наконец смогла открыть рот учительница, когда Стрельников, взяв у неё авоську, удивительно ловко уместил в неё всё что принёс.

– Ну что вы, обижаете. Я же сказал, что в знак уважения, и, так сказать, в счёт нашего будущего… кхе-кхе … взаимопонимания и эээ … взаимопомощи. Надеюсь, что моя дочь у вас ещё не один год проучится, – Стрельников смотрел твёрдо, не мигая, и вообще от него исходила какая-то сила, присущая очень уверенным в себе людям.

– Да… пожалуй, – только и смогла пролепетать в ответ Наталья Алексеевна.

– Ну, вот и прекрасно. Не смею больше отнимать ваше время. Всего хорошего, – с выражением человека сделавшего своё дело Стрельников вышел.

В этот вечер, закрывшись в своей комнатёнке и заклеив замочную скважину, Наталья Алексеевна наслаждалась ужином. Так вкусно и сытно она не ела уже давно, с тех самых пор, когда разорили дом её отца, изгнали из прихода, и всей семье пришлось бежать в Москву и здесь влачить жалкое существование, перехватывая крошки «со столов» сумевших остаться на плаву дальних родственников.

На следующий день Наталья Алексеевна уже не колебалась, кого ей отчислять. «Перебьёшься жидовское отродье, хоть самому Хрущёву докладывай, а дебила этого в моём классе не будет». После занятий она спустилась в вестибюль, там родители встречали и одевали своих чад. Учительница направилась к рослой, худощавой, скромно одетой женщине – матери Володи Попкова, и без предисловий начала:

– К сожалению, у меня для вас неутешительные новости. Ваш ребёнок не справляется с программой и не имеет никаких музыкальных способностей. Потому в нашей школе он больше обучаться не сможет. Уж очень он у вас неразвит. Такого отсталого ребёнка я ещё ни разу не наблюдала. Боюсь, что ему не только в нашей, но и в общеобразовательной школе будет очень тяжело учиться…

Слова учительницы словно тяжким молотом били по голове печальной женщины. Она была не робкого десятка, не боялась ни торговок на рынках, ни продавцов в магазинах, смело вступала с ними в перепалку, не боялась хамоватых соседок по бараку, могла и подраться, за своего сына случалось. Но здесь… она, почти неграмотная, пасовала перед образованием. Ей казалось, что это какие-то другие, наделённые чем-то сверхъестественным люди. В те годы процент людей имевших образование выше начального был ещё невелик, а уж тех, кто разбирается в таком «возвышенном» искусстве как музыка, тем более. Вот она и решила, отдать своего сына учится этому делу, которым владели не иначе как «небожители». Для поездки в музыкальную школу, почти в центр Москвы, на Таганку, она одевала своё единственное выходное пальто и пуховой платок, но всё равно рядом с черно-бурыми воротниками прочих мамаш выглядела как пришелица из другого мира.

Мать и сын медленно шли по заснеженному тротуару к остановке 74-го автобуса, который должен был их привезти с Таганки, на тогдашнюю окраину в Текстильщики, где почти не было обладателей черно-бурых и каракулевых воротников, зато часто встречались телогрейки и валенки. Из глаз женщины текли слёзы, и она выговаривала сыну:

– Ну что же ты, не мог постараться, учительнице угодить? Я же тебе говорила, научишься на чём-нибудь играть, это же кусок хлеба на всю жизнь, лёгкий кусок. Видишь, как мы живём плохо, а ты бы по-другому жил, не ломался где-нибудь на заводе, не мучился. Это же не с лопатой, не с ломом… Эх, видать доля у нас у всех такая, всем тяжело жить. А с ними не тягаться, у них у всех родители развитые, грамотные, и дети видать в них пошли, не то что мы, евреев вона сколько, а оне умные, оне курицу едят, а мы, што мы, одну картошку всю жисть. Вот у нас оттого и головы плохо работают, и этих самых… способностей нет ни у кого. Обманула, видать, меня та бабка, что сказала, что очень умный у меня мальчик и пальцы длинные, музыкальные. Я и отдала тебя, да видать из своих порток не выпрыгнешь, видать и тебе на тяжёлой работе всю жисть горбатиться придётся…

А Володя шёл и радовался что, наконец, эта каторга для него кончилась, эти дурацкие пения, заучивание и декламации, общение с «развитыми» детьми, придирки невзлюбившей его учительницы. Ему совсем не было стыдно, что он не умеет то, что умели эти «развитые», петь, декламировать по памяти массу всевозможных стишков, а некоторые даже стучать по клавишам пианино, уже в шесть лет и читать, и писать. Да шут с ними со всеми, и чего это мама так переживает. Пойду в школу и тоже научусь. Почему-то Володя уже тогда не считал, что уметь петь или играть на каком-нибудь инструменте – это очень важно в жизни.

Прошли годы. Рыжая девчонка закончила музыкальную школу, несмотря на то, что её папа через несколько лет «сел с конфискацией». Своей жизнью, здоровьем, он обеспечил дочери развитие её таланта – она стала большой артисткой. Никто более из того класса, даже те, кто сумел закончить музыкальную школу, не добились ничего существенного. А Владимир, восхищался рыжей певицей по телевизору, ходил иногда на её концерты… Он не верил постоянно муссируемым слухам о ее гулящей матери, бесплодном официальном отце, любовнике матери еврее, хотя многие вокруг в этом не сомневались… Он не помнил её и тем более не знал, что когда-то, по стечению обстоятельств мог занять её место, учиться вместо неё. И тогда бы эта примадонна не состоялась, а стала бы обыкновенной средней женщиной, как это нередко и случается в жизни даже с очень одарёнными людьми, вместо которых поют, играют, творят, хохмят со сцены… другие, менее способные, но которых молва народная ошибочно именует великими, талантливыми, иногда даже гениальными. Но в данном случае, к счастью, этого не произошло.

Изо всех орудий

В энской общевойсковой бригаде, ведущей боевые действия против так называемых незаконных вооруженных бандформирований, ждали приезда командующего армией. Еще с вечера предыдущего дня комбриг-полковник поставил соответствующие задачи командирам батальонов и приданных бригаде артиллерийских дивизионов, те командирам рот и батарей, и так по цепочке приказ дошел до личного состава. Комбриг мыслил еще категориями советского времени, и потому ориентировал подчиненных в первую очередь на наведение внешнего «лоска», чтобы прежде всего привели в порядок отхожие места и прочие «грязные» объекты: пищеблоки, курилки… Ну, и конечно, что бы солдаты смотрелись: обмундирование не грязное, не порвано и все прочее. Вообще-то полковника, совсем недавно принявшего бригаду, предупредили – командарм на все это не очень обращает внимание, а руководствуется при инспекциях подчиненных ему частей и подразделений несколько иными критериями. Но нелегко было комбригу, заканчивавшему и училище, и академию еще в советские времена, молодым офицером служившего в ГСВГ… нелегко мыслить не по-советски. К тому же командарма полковник не то чтобы не уважал, он его считал в какой-то степени скороспелкой, выскочкой. И в самом деле, ему комбригу, полковнику сорок пять лет и командарму, генералу тоже сорок пять. Ну, да тот отличился в первую войну, но та война была проиграна, пусть и не нынешнего командарма в том вина, а политиков и этого, не нюхавшего настоящего пороха, горлопана с птичьей фамилией, подписавшего унизительный для России мир. И все равно непонятно почему его так возвысили, за что поставили на армию!? И вот имеем, что имеем, они ровесники, но он всего лишь на «вилочной», полковник-генерал-майор должности, а тот, аж на генерал-полковничьей. И что вообще не поддается ни каким объяснениям, то что командарм не имел и не имеет никакого блата. Первую войну он начинал полковником, и надо же, как сумел преуспеть в той неудачной войне, вырос как гриб после дождя. Нет, в старые добрые советские времена так могли «расти» только дети и родственники первых лиц государства. Да и сейчас так же было бы, если бы не война, а войны они иногда и вот такой шанс безродным дают, особенно такие специфические как эти две.

Командарм не приехал внезапно, как это практиковали многие высокопоставленные военначальники. Он позвонил заранее и появился на позиции бригады именно в тот час, когда его и ждали… Они совсем не походили друг на друга эти сорокапятилетние полковник и генерал. Первый само олицетворение молодцеватости и стройности, в нем сразу угадывалась особая ГСВГешная закваска – по фигуре он смотрелась гораздо моложе своих лет. Второй… генерал наоборот выглядел более пожилым, чем на самом деле и казался лет на семь-восемь старше комбрига. Он был чрезмерно грузным, даже обрюзгшим и, что сразу видно, не очень заботился о том, какое он производит впечатление. Тем не менее, выходя из УАЗика, он обнаружил немалую подвижность, явно не по фигуре. Полковник подал команду «Смирно», подошел чеканя шаг, насколько позволяла пыль и каменистый грунт, доложил…

Командарм тут же скомандовал: «Вольно» и протянул комбригу руку:

– Здравствуй Виталий Николаевич, давай показывай свои боевые порядки. У нас с тобой на все про все час, от силы полтора. А то мне сегодня надо успеть кроме твоего еще два хозяйства посмотреть.

– Как же, товарищ командующий, а поесть? Мы рассчитывали, что вы до обеда у нас пробудете, – изобразил нечто вроде разочарования комбриг.

– Некогда, я вон сухпай с собой вожу. Да мне хоть совсем не ешь. На какую диету не сажусь, все равно несет, не пойму с чего, – генерал с усмешкой кивнул на некоторые явно выходящие за габариты портупеи части своей фигуры. – Ладно, не будем время терять, пошли на твой КП.

Свита командующего из штаба армии, состоявшая в основном из разноэмблемных полковников, шла следом и вроде бы невзначай прислушивалась к тому, о чем говорили меж собой командарм и комбриг.

– К наступлению готов? – тем временем задал вопрос командующий.

– Так точно, почти, – чуть помедлив, ответил комбриг.

– Что значит почти?

– Я уже докладывал вам о неудовлетворительном состоянии автотранспорта, «Уралы» вообще на горных дорогах капризничают. Да и средства связи тоже… Я, гляжу, начальник автослужбы армии с вами приехал, – комбриг кивнул на идущего в задних рядах свиты полковника с автомобильными «крылышками» в петлицах. – Может прямо сейчас с ним вопрос и решим.

– Да не решит он сейчас ничего. Во всех частях с автотранспортом та же картина, кое где еще хуже. Что ж ты хочешь по этим дорогам, по горам ездить… не всякая машина выдержит. Все что он мог уже выдал, на армейских передвижных складах пусто, он мне так и доложил, и «Уралы» ему заменить нечем, сам будто не знаешь. Ладно, это второстепенное. Давай о главном – ты мне лучше доложи, как у тебя по линии ракетно-артиллерийского вооружения, снарядов, ракет, мин, патронов достаточно? – резко перевел вопрос с транспорта на боеприпасы генерал.

– Да, с этим все нормально, даже с избытком завезли, – выражение лица комбрига свидетельствовало, что как раз о боеприпасах у него душа совсем не болит.

– Ну и отлично. Нам сейчас главное не повторить ошибок первой войны, когда мы какую-то дурацкую игру играли с криками ура и водружением знамен на президентских дворцах. Сколько бойцов зазря погробили. У нас такое преимущество в огневой мощи, что мы можем одним артиллерийским и минометным огнем смести почти всю эту погань, даже не вступая с ними в непосредственный контакт. Понимаешь, о чем я говорю, огнем задавить, и таким образом свести потери среди нашего личного состава к минимуму, особенно сейчас, когда дело еще не дошло до штурма крупных населенных пунктов, – командующий, поморщившись, словно от зубной боли, наклонился к уху комбрига, и, явно не желая, чтобы его услышала свита, добавил. – Моя бы воля я здесь ни одного города, ни одного села не брал бы и не зачищал. Просто огнем бы сметал и дальше шел. Но разве там на такое пойдут, командарм ткнул пальцем в небо. – Они своих солдат предпочитают класть.

После КП, генерал пошел в расположение подразделений бригады, вглядываясь в вытягивающихся по стойке «смирно» солдат, спросил у комбрига:

– Как с питанием, к продслужбе претензии есть?

– Так точно, – словно спохватился полковник. – Давно хотел этот вопрос поднять. Товарищ командующий, мы же как никак на переднем крае, боевые действия ведем. А кормить бойцов предписано так, будто мы где-то в глубоком тылу сидим. Ну, разве можно на перловке этой или овсянке, потом день целый вкалывать, окопы рыть, технику обслуживать, в карауле стоять. Пусть их в тылу скармливают, а сюда гречки побольше, тушенку не эту новую, в которой мяса нет, а старую из спецрезерва. Я знаю, на складах такая в НЗ еще с советских времен лежит. А с таким питанием… Вон, сами видете, какие у нас солдаты, почти половина с дефицитом веса. Как на «духов» посмотришь, когда в плен попадают… Их там, наверное, отборной бараниной кормят, почти у всех рожи такие отожратые. Посодействуйте, товарищ командующий, надо бы солдатиков хотя бы на передовой по-хорошему кормить, а не овсом с перловкой.

– Впервые за все время командарм улыбнулся и похвалил комбрига:

– Молодец, правильно мыслишь. Только, понимаешь, Виталий Николаевич, ты хоть каждый день своих бойцов свежей говядиной, свининой и курятиной корми, они все равно как эти духи не станут. Какой у нас там сейчас призыв? – спрашивал командарм, скривив в хитром прищуре свое округлое вроде бы типично русское лицо и в то же время совсем нерусские, слегка раскосые глаза.

– Срочники в основном восьмидесятого – восемьдесят второго годов рождения, контрактники постарше, – не понимал к чему клонит генерал комбриг и счел необходимым уточнить. – Я срочников имел в виду, уж больно дохлые, на некоторых смотреть без слез нельзя.

– А ты подумай, почему они такие?… Родились то эти ребята, когда в России голодуха началась, а росли в Перестройку, самые голодные годы. А кто у нас сейчас по призыву служит? Ребята в основном с сел, поселков и маленьких городов, где во времена их детства самое плохое снабжение было. А эти, – командарм кивнул в сторону предгорий и «зеленки», где предположительно прятались боевики, – эти в своих горах всегда баранов от пуза жрали, с русскими не делились, а от России все за бесплатно имели. Весь Кавказ при советской власти лучше России жил. Вот с того у них всех и морды отожратые и шеи как у бугаев. Ты на это Николаич не заморачивайся, русскому солдатику только приказ отдай, он их всех и с мордами, и с шеями порвет. Приказ, понимаешь, приказ бить, бить без пощады, как они нас бьют, только мы их сильнее ударить можем. А вот приказ-то как раз не всегда вовремя поступает, или вообще не поступает. А наш солдатик без приказа не может в полную силу, без оглядки воевать, оттого и потери. Особенно когда приказывают одновременно и воевать и беречь мирных жителей. Нет здесь мирных, они все, по крайней мере процентов девяносто, нас убивать хотят. Наше дело не о этих, так называемых, мирных переживать, для этого в Думе депутатов как грязи, наше дело о наших солдатиках переживать. И смысл этой заботы таков: чтобы меньше наших гибло, надо как можно больше их убивать…

Примерно то же, что говорил комбригу, командарм говорил во время встречи с офицерским составом бригады… В общем, готовность бригады к наступлению и настрой личного состава командарму понравился. Он уже собирался завершать свой визит, направлялся к своему УАЗику, когда… Бросив «прощальный» взгляд в сторону, куда предстояло в ближайшие сутки наступать бригаде, командарму показалось, что он заметил чуть ближе «зеленки» какое-то непонятное копошение. До того противник вообще никак себя не обнаруживал.

– А это еще что такое? Твои, что ли там окапываются? – генерал буквально вперился в окуляры бинокля.

– Никак нет. Там двое духов что-то вроде выдвинутого наблюдательного поста оборудуют. Со вчерашнего вечера копают, – пояснил комбриг, посмотрев в свой бинокль туда же, куда и командарм. Про себя же отметил, что боевики за ночь успели отрыть окоп полного профиля, а сейчас, видимо, устраивают для себя что-то вроде удобств, ход сообщения чуть в сторону, скорее всего отхожее место.

– Так чего же ты их терпишь? Сбрей их оттуда, чтобы глаза не мозолили. Надо же как тихо сидели, на ровном месте, на виду. И я их только сейчас заметил, – как будто сам с собой вел диалог генерал.

– Стоит ли, товарищ командующий. Они для нас никакой опасности не представляют, а посылать снайперов, чтобы пристрелялись к ним. Это же надо чтобы они тоже на голой местности там удобную позицию нашли. А у тех «зеленка» за спиной, оттуда наших снайперов с гранатометов могут накрыть. Вы же сами приказывали избегать необоснованных потерь. А это как раз тот случай. Вреда от них ноль, оттуда снизу они нас не видят. Наверное, это двое молодых, ерепенистых джигитов хотят таким вот образом перед своими выпендриться. Дескать, вы в «зеленке» прячетесь, а мы крутые, прямо у русских под носом окоп выроем.

– Что ж, верно мыслишь. Действительно, скорее всего, это молодые и борзые, – согласился не отрываясь от бинокля генерал. – Постой, а зачем снайперов, у тебя что артиллерии нет, «Града»? Шарахни по ним, и никаких тебе потерь.

– Товарищ командующий этож… ну как вам… все равно что из пушки по воробьям. Ведь артиллеристы с первого залпа их вряд ли накроют, они сразу побегут и спрячутся в зеленке, а мы только зря боеприпасы истратим, – отстаивал свою точку зрения комбриг, и ему казалось, что он привел бесспорные аргументы.

Но командарму так не казалось, напротив он смотрел на комбрига сначала удивленно, потом начал явно злиться – его лицо заливала краска бешенства, казалось даже белки глаз покраснели. Но он переборол гнев, успокоился, даже стал как будто бледнеть. Спросил стоящих рядом старших офицеров бригады:

– Кто еще так думает!?

Все молчали.

Так кто же думает, что сохранить вагон боеприпасов важнее, чем похоронить в этом окопе двух оборзевших духов?

Не дождавшись ответа, генерал вновь стал багроветь и заговорил уже не терпящим возражений тоном:

– Да у нас этих боеприпасов, знаете сколько, на десять войн заготовлено. Производим и складируем, а когда срок годности проходит – уничтожаем. Так для чего же мы их производим, чтобы потом уничтожить, занимаемся пустым делом? Пусть хоть эти в дело пойдут. Знаете, я как-то на таком заводе был. Там много женщин работает, боеприпасы эти делают, в очень плохих условиях. Так что же они пустым трудом занимаются, напрасно мучаются. Нет, они те боеприпасы делают, чтобы мы ими убивали врагов России. В разное время у нас разные враги, а сейчас нет врага лютее этих, – командарм вновь кивнул в сторону «зеленки». – Они всегда были нам враги и в 18 веке и в 19-м, и в 20-м, и в 21-м будут. И что же мы будем экономить боеприпасы, когда их у нас, как говориться, хоть жопой ешь. Те рабочие и те женщины, что в Коврове, Туле, Ижевске, других городах эти патроны, мины, снаряды делают, они знаете, чего хотят? – командарм обвел взглядом окружавших, с удовлетворением отметил, что к нему прислушиваются и стоящие чуть в стороне солдаты. – Они хотят, чтобы их сыновей не резали, а дочерей не насиловали. А кто их сейчас режет и насилует по всей России, кроме нашей собственной шпаны? Ну, шпана это не наше дело, этим МВД занимается… Так кто кроме русской шпаны в первую очередь беспредельничает в наших городах и поселках?…

Офицеры безмолвствовали, большинство, кроме тех, кто хорошо знал командарма, вообще не могли понять к чему он «читает» эту лекцию и куда клонит, а генерал продолжал ходить «вокруг да около»:

– Немцы что ли режут и насилуют? Нет, да среди наших солдат и офицеров есть немцы и это отличные солдаты и офицеры, сами знаете. Американцы, англичане? Нет, не режут и не насилуют русских они. Вот эти, такие же молодые и борзые приезжают в Россию и этим занимаются. Все это знают, но почему-то стесняются говорить. И там, в глубине России, милиция не может или не хочет с ними справиться. Они там почти неуязвимы почему-то. А тут у нас такая возможность законно, безо всяких помех их кончить. А мы будем боеприпасы жалеть? Да чтобы эти две борзоты после окончания войны не прикинулись мирными, не поехали в Россию не убивали там парней и не похабили девчонок… Да я ради этого не вагон, эшелон боеприпасов готов истратить!

Командарм замолчал, вокруг возникла почти полная тишина, только где-то в полевом автопарке то заводился, то глох автомобильный движок. Никто не посмел ни возразить, ни поддержать. Возразить – боязно, поддержать… Старшие офицеры, воспитанные в советском духе, просто были не готовы мыслить в том же ключе, что и командующий. Их столько лет учили рассматривать в качестве вероятного противника американцев, англичан, французов и конечно немцев, что переключиться на врагов из бывших «братьев» было слишком сложно, все равно, что настроить мозги на другую «частоту». Далеко не каждый на это способен.

– У тебя дети есть? – не дождавшись реакции на «лекцию», задал вопрос командарм комбригу.

Комбриг, у которого как раз запускался процесс «перенастройки» его советских мозгов на «русскую» частоту… он не сразу смог ответить на вроде бы не относящийся к теме обсуждения вопрос:

– Что… дети? Да есть… Сыну пятнадцать, дочке одиннадцать.

– Представь… ну, например, тебя на этой войне убьют, кто то из таких, как эти. Ведь это вполне возможно, все под Богом ходим. А жена… ну она горя не выдержит сляжет и тоже. У тебя есть родственники, которые о твоих детях в таком случае позаботится, к себе детей твоих возьмут?

Комбриг был настолько ошарашен нестандартным мышлением генерала, что вновь лишь после некоторого раздумья смог ответить:

– Нет… то есть и мои родители и жены они очень бедно живут и нездоровы, детей вряд ли потянут.

– Тогда детям твоим прямая дорога в детдом. А детдома у нас общие, в них рядом воспитываются и дети героев погибших за отечество, так и неблагополучные дети всяких алкашей и наркоманов, подкидыши и соответственно обстановка там далека от нормальной. Как думаешь, твои дети смогут оттуда выйти нормальными людьми?… Вряд ли. А вот тот джигит, что тебя не дай Бог, пристрелит, такой же как эти молодой да борзый, он знаешь, что после войны сделает? Он мирным гражданином прикинется, поедет в Россию и в институт или университет поступит. Наши правозащитники все сделают, чтобы им были забронированы места в российских ВУЗах. А твои?… За них ни один депутат, ни один чиновник пальцем не пошевелит.

Командарм отвернулся и вновь нацелил свой бинокль на окапывающихся боевиков.

– Огонь изо всех орудий, изо всех минометов, изо всего чего можешь, но чтобы сейчас же, на моих глазах эта «сладкая парочка» была уничтожена. Тебе подсказать, как это сделать, чтобы они не успели добежать до «зеленки», или сам догадаешься, полковник? – впервые за все время визита, командарм обратился к комбригу официально, по званию.

– Не надо, я знаю. Разрешите выполнять? – дрогнувшим голосом отреагировал комбриг.

– Выполняй!

– Товарищ командующий, мы из графика выбиваемся, здесь уже на десять минут больше запланированного находимся, – зашептал на ухо генералу адъютант.

– Черт с ним, с графиком, я хочу это видеть, – командарм поднял к глазам бинокль и стал наблюдать, как готовятся к бою огневые средства бригады.

Способ, благодаря которому, шансов выжит тем двух боевикам не оставалось, «лежал на поверхности», ибо его косвенно подсказл комбригу командарм – одновременный огонь изо всех видов оружия кроме стрелкового и не жалеть боеприпасов. Боевики, «похоже» ничуть не сомневались, что на их скромные персоны федералы ни при каких условиях не станут обрушивать всю огневую мощь бригады. Во всяком случае, когда по одному маленькому окопчику начали одновременно бить гаубицы, «Грады», минометы… они в первый момент явно растерялись. И хоть прямого попадания в окоп не случилось, но вокруг фактически все простреливалось, взрывалось, что они даже в сторону «зеленки» не могли бежать. Впрочем, когда первоначальный шок прошел, «духи» попытались прорваться к «зеленке»… Они сумели преодолеть не более десяти метров, прежде чем их накрыл залп «Града»…

– Ну вот, а ты говорил, не стоит боеприпасы тратить. Стоит, Виталий Николаич, стоит. У меня бинокль особый, я их рожи хорошо видел, действительно молодые лет по двадцать, не больше. Так что эти боеприпасы зря не пропали. Эти двое уже точно в Россию не поедут, ни беспредельничать, ни учиться, ни лечиться. Ну, все, поехал я, – командарм протянул руку комбригу и сел в УАЗик. Вид у него был удовлетворенный.

Комбриг долго смотрел вслед скрывшейся в пыли колонне машин и бронетранспортеров. В его «советских» мозгах, что-то явно сдвинулось, он многое стал осознавать иначе, чем всего пару часов назад. Во всяком случае, он теперь понимал, почему его ровесник так выдвинулся именно на этих двух войнах.

Алёша-попович

У всякой общеобразовательной школы свое «лицо». Где-то порядок, где-то бардак, где-то учебный процесс на первом месте, где-то пиар – песни и пляски, где-то директор-зверь, где-то он или она – ни рыба ни мясо… В школе, располагавшейся в одном из «спальных» районов Москвы директриса фактически ничем не руководила, большую часть рабочего времени сидела в своем кабинете, или налаживая связи в вышестоящих инстанциях – она была перспективной и жаждала еще приподняться по служебной лестнице. И, тем не менее, в школе никакого бардака не наблюдалось, и учебный процесс шел, и внутришкольная дисциплина была на более или менее приемлемом уровне. Почему так? Может, здесь подобрался суперпедколлектив и какие-то отборные сверхмотивированные на учебу дети? Да, нет, и педагоги в основном были средние, и ученики самые обыкновенные. Просто в той школе был, если так можно выразиться, суперзавуч. Вот на ней-то, пожилой, неперспективной, оная и держалась.

Вызов на «ковер» к завучу для десятиклассника Алексея Климанова не сулил ничего хорошего. Алеша-попович, под таким прозвищем Алексей был широко известен в школе. Он действительно был поповичем, то есть сыном священника. Однако, несмотря на то, что Алексей происходил из такой семьи, он слыл одним из первых школьных «неслухов». Нет, он не был злостным нарушителем дисциплины с хулиганскими наклонностями, он просто был неисправимый «приколист». От его «приколов» постоянно страдали и классный руководитель, и другие учителя. Потом он раскаивался, просил прощения… но не мог время от времени отказывать себе в этом «удовольствии». Тогда, отчаявшись достучаться до его разума и совести, классная отправляла Алексея к завучу, к высшему педагогическому авторитету школы.

– Разрешите, Елена Николаевна? – Алексей, плечистый, высокий, чуть приоткрыл дверь кабинета завуча.

– Заходи Алеша… подожди, я сейчас.

Елена Николаевна в строгом темном костюме, среднего роста, с фигурой в стадии естественного возрастного перехода от пышнотелости к старческой обрюзглости, ибо ей уже шел шестой десяток. Завуч сидела перед монитором компьютера и перебирала пальцами по клавиатуре, набирая какой-то текст. Минуты через три-четыре она действительно освободилась:

– Так Алеша, ты видимо забыл наш последний разговор, хоть он состоялся сравнительно недавно, в мае, если не ошибаюсь. Вот в этом же кабинете в присутствии твоих родителей ты божился, что в новом учебном году, наконец, повзрослеешь, и с тобой не будет связан ни один школьный скандал. Мы тебе поверили, зачислили в десятый класс, а ведь исходя их твоих «подвигов» могли бы и не брать. Только из уважения к твоему отцу и, надеясь, что ты остепенишься, мы пошли на это. И что мы имеем? Не успел сентябрь минуть, а ты уже второй раз отличился.

– Первый раз, он к школе никакого отношения не имеет, – Алексей стоял, опустив голову, глядя в пол.

– Это ты так считаешь, а нам вот телефонограмму прислали, что ученик нашей школы во время каникул побывал в милиции. Слава богу, что тебя еще на учет там не поставили…

Алексей в эти каникулы никого не ограбил, даже не подрался, а опять всего лишь прикололся. Он поспорил с ребятами, что покатается ночью на старом отцовском мотоцикле, предварительно сняв с него глушитель. Причем, не просто покатается вблизи дома, а проедет мимо местного ОВД. Он выбрал ночь, когда отца дома не было, он служил в храме, располагавшемся в другом районе. Алексей дождался когда уснет мать и младшие братья, на цыпочках выбрался из квартиры, отпер их гараж-ракушку… Среди ночи едва ли не все жители микрорайона были разбужены. Мощный мотоцикл лишенный глушителя ревел так!.. Если бы Алексей покатался с полчаса и мимо ОВД проехал один раз. Но его «понесло». Пустынные улицы, ночная прохлада, ощущение полета, свободы. Алексей не меньше часа наслаждался всем этим, на предельной скорости три раза пронесся мимо ОВД. Милиционеры в конце-концов не выдержали, снарядили в погоню УАЗик. Не сразу, но догнали, препроводили в отдел, выяснили домашний телефон… Если бы тут же прибежавшая мать, сказала, что задержанный является сыном священника, его бы наверняка отпустили. Но она постеснялась, да и не хотела впутывать в это дело мужа. Потому, разозленные погоней милиционеры, сына ей сразу не отдали, а долго читали им обоим лекции воспитательного характера. Когда священник после всенощной приехал домой, и не застал дома ни жены, ни старшего сына, а от младших узнал, что «Алешка попал в милицию, и мама туда же побежала»… Отец, как был, тоже поспешил в ОВД. Увидев священника в полном облачении, представившегося отцом нарушителя общественного порядка, милиционеры только головами покачали, но Алексея сразу же отпустили…

– Господи, Алеша, я допускаю, что тебе наплевать на школу, но ты хоть о родителях подумай, каково им иметь такого сына как ты? Как твой отец может наставлять и исповедовать посторонних людей, если он своего родного сына к порядку призвать не может? – внешне спокойно, без лишних эмоций пыталась уже далеко не в первый раз достучаться до «приколиста» Елена Николаевна. – Ладно, я еще могу понять, что у тебя постоянно свербит в одном месте, это природа и ее не изменить. И то, что ты тут нам ночью «концерт» летом устроил, и за тобой милиция гонялась…

Елена Николаевна, могла бы здесь перечислить немало подобных «подвигов» Алексея совершенных непосредственно в стенах школы. Например, одновременно возмутительный и очень смешной «прикол» организованный им где-то в середине прошлого учебного года на уроке химии. Тогда мобильный телефон, подключенный к усилительной колонке в его портфеле, вместо обычной мелодии, используемой в качестве звонка, вдруг на весь класс заорал:

– Внимание! Работает ОМОН! Всем лечь и не двигаться! При малейшем сопротивлении открываем огонь на поражение!

Где уж он закачал на мобильник такой «звонок», но потом не только ученики, но и большинство учителей не могли сдержать улыбки, а то и откровенно смеялись, когда представляли, как на эту команду реагировала химичка, застыв в прострации, не зная, что делать, падать на пол или продолжать урок.

– Все это ребячество, хоть ты уже далеко не ребенок, но то, что произошло сегодня, это уже не детская шалость, это уже более чем серьезно. Если бы то же, что ты высказал Фатиме Гусмановой, адресовалось бы какой-нибудь русской девочке, то было бы еще полбеды, а так все это можно истолковать как разжигание межнациональной розни. Ты, понимаешь, с каким огнем начал играться? – завуч, сидя за своим столом, снизу вверх укоризненно смотрела на стоящего перед ней и не поднимавшего глаз ученика.

– Я… я не хотел, но она же первая начала, она наших девчонок оскорбила, – глухо, будто ему перехватило горло, оправдывался Алексей.

Это произошло всего три часа назад во время большой перемены…

В школе вообще еще с девяностых годов возникло какое-то заразное поветрие – многие девчонки где-то с седьмого-восьмого классов начинали материться, курить, причем не только из неблагополучных семей, но и вполне нормальные, даже отличницы. Дальше-больше, возникла «мода» на девчоночьи разборки, «стрелки», иногда доходящие до настоящих драк. Алексей не переносил ни матерящихся, ни дерущихся девчонок. Но если в первом случае он просто отворачивался и уходил, хотя сам в ребячьей среде мог использовать матерные слова для связки слов наравне с другими пацанами. Однажды эти «связные» слова случайно услышал отец, и в наказание поставил его на полдня на колени под образа, заставив читать молитвы. Когда же ему приходилось быть свидетелем девичьих драк, он в отличие от других парней, как правило, занимавших позицию «зрителей»… Он немедленно вмешивался, растаскивал, а то и просто разбрасывал драчуний – его рост, сила и трехгодичный опыт занятий в секции дзю-до, позволял делать это достаточно эффективно.

На той злосчастной большой перемене перед алгеброй Алексей, не приготовивший домашнего задания, собирался списать его у одной из отличниц Афиногеновой Ани. Но та «заломалась». Алексей тут же обратился к другой отличнице Насте Каратаевой. Та мгновенно выразила готовность помочь и полезла к себе в сумку за тетрадью. В свою очередь Аня спохватилась и тоже поспешила со своей тетрадью… Надо сказать, что Аня с Настей являлись лучшими ученицами в классе, обе рассчитывали на медаль. Сказать, что меж ними имело место соперничество и взаимная нелюбовь, ничего не сказать – они терпеть не могли друг дружку. Алексей оказался перед определенным выбором, ибо обе девочки протягивали ему свои тетради, чью взять… Он замешкался. В это время одна другую, скорее всего, нечаянно, толкнула, последовал ответ. Ссора вспыхнула как от искры, попавшей в сухую солому, девчонки толкались все сильнее. Более габаритная Аня явно «заталкивала» Настю, но той на помощь поспешила ее подруга Ляля Шарибжанова. Вдвоем они уже перетолкали Аню. Возня, визг, крики, вокруг собирались «зрители». Алексей не сразу ввязался, думая, что до настоящей драки не дойдет. Но когда явно проигрывающая Аня в запале произнесла первое матерное слово, а те не задержались с соответствующим ответом… тут он не выдержал:

– Эй, девчонки… брэк… разбежались!

Видя, что его слова не возымели никакого действия и вот-вот толкотня перейдет в выдирание волос… Он подскочил и сначала оттащил Настю попутно эдак по отцовски шлепнув по туго обтянутой юбкой заднице, потом Лялю, и ее угостив по аккуратной попке. Ну, и для полного равновесия удостоил такого же шлепка широкий, обтянутый джинсовой юбкой зад Ани…

Алексей нравился девчонкам, и ему не одну доводилось шлепать ниже спины, и они ему это, в общем, позволяли. Но, то случалось, как правило, когда никто посторонний не видел. Сейчас же это произошло на глазах, чуть ли не всего класса. Как всегда Алексей не смог обойтись без эффектного попутного действа, явно рассчитанного на публику. Впрочем, ни одна из трех девчонок не выразили ни малейшего возмущения, не восприняли шлепки как публичное оскорбление. «Зрители» как-то тоже не особо заострили на том внимание… все кроме Фатимы Гусмановой, сухощавой смугло-чернявой азербайджанке, новенькой, пришедшей в класс ровно год назад. Она за это время в коллектив класса так и не «влилась», держалась особняком и внешне тоже отличалась, прежде всего своей одеждой – никогда не носила коротких юбок, джинсов, топов, а платья только длинные, полностью закрывавшие руки, шею и ноги почти до щиколоток. Фатима подошла к Ляле, переводящей дух после потасовки и негромко, но отчетливо проговорила:

– Как тебе не стыдно, ты же мусульманка, а оскверняешь свой рот погаными словами и позволяешь всякому хлопать себя по заднице. От этих набралась? – Фатима, презрительно скривив губы, кивнула в сторону Ани с Настей. – Так для них это как воды выпить, они, наверное, и не то позволяют с собой делать. Им что, отряхнутся и дальше пойдут, а ты себя и род свой опозорила…

Вообще в школе было немало кавказцев, в том числе и азербайджанцев, но в основном в младших классах, а среди старшеклассников, так уж получилось, она одна. Необщительная, замкнутая Фатима явно комплексовала, и поведение раскованной общительной татарки Ляли ее раздражало – видимо ей казалось, та должна была дружить с ней, ведь в классе только они были из мусульманских наций. Именно то, что Ляля бросилась в драку за свою русскую подругу, совсем вывело Фатиму из равновесия и спровоцировало на вроде бы не характерный для нее поступок.

От слов Фатимы Ляля растерялась, непонимающе захлопала своими длинными ресницами. Для татарки, тем более не приезжей, а родившейся в Москве, с первого класса учившейся в этой школе, десятый год дружившая с Настей, сидевшая с ней за одной «партой»… до нее обвинения «сестры по вере» как-то не доходили. Не сразу осознали как прошлась по их «обликоморале» и Аня с Настей. Зато все моментально понял и «просчитал» Алексей. Во всяком случае, уничижительное «всякий», явно относящееся к нему буквально взорвало парня. В такие моменты разум уже был не властен над ним, его вновь неуправляемо понесло на очередной «прикол».

– А ты что, завидуешь, что не тебя?! – громко, вызывающе обратился он к Фатиме. – Если хорошо попросишь, так и быть и тебя уважу!

Собравшиеся пацаны дружно засмеялись удачной шутке, подошедшие несколько девчонок тоже с ехидными улыбочками переглядывались и перешептывались. А Фатима, заливаясь маковым цветом, чуть не закричала:

– Я не такая как эти… за меня есть кому заступиться… меня ты не посмеешь!

– Думаешь, испугаюсь ваших обсосов с рынка?! Клал я на них!? А тебя я трогать не стану не потому, что кого-то боюсь, просто я таких плоскодонок не переношу, да и, что я руки свои на помойке нашел, чтобы обо всякую черноту пачкаться! – Алексей в отместку тоже сделал акцент на слове «всякую».

Звонок возвестил о конце большой перемены, прервав, становящийся все более накаленным диалог. Минут через пять после начала урока Фатима с заплаканными глазами встала и попросила у учительницы разрешения выйти из класса. Вышла с сумкой и больше не появилась ни на одном уроке. А через два часа Алексея вызвали к завучу…

Когда Елена Николаевна выслушала объяснения Алексея, она прежде всего негодовала по поводу Ани, Насти и Ляли:

– Ну, как с этим бороться, никогда такого не было, всегда мальчишки дрались и матерились, это безобразие, но это естественно, а тут… и девочки-то хорошие, ну откуда в них это взялось.

– Ну вот, а я их просто разнять хотел, а эта… – Алексей, услышав рассуждения завуча, подумал, что есть шанс избежать вызова в школу родителей.

Но Елена Николаевна, словно не услышав его, резко выдала команду к действию:

– А ты Алеша сейчас вот что, немедленно домой и носа из квартиры не высовывай.

– Вы, что думаете… так я их не боюсь, – возразил, было, Алексей, но завуч его решительно перебила.

– Ты слышал, что я тебе сказала – руки в ноги и домой, чтобы в школе тебя не было. Они наверняка вот-вот приедут, скорее всего, родственников со всей Москвы, а то и Подмосковья собирают. Не хватало нам тут еще одной, уже настоящей драки, а то чего и похуже…

Где-то уже в пятом часу вечера возле школы с шумом тормознули три не первой свежести иномарки, и из них вышло около десятка джигитов «рыночной» внешности в возрасте от двадцати до сорока с лишком лет. Занятия уже давно закончились, только в некоторых классных помещениях шли факультативы, дополнительные занятия и репетиции всевозможных пришкольных кружков художественной самодеятельности. Охранник на входе так перепугался, что не сделал даже попытки задержать злых родственников Фатимы, и они беспрепятственно дошли до кабинета директрисы, оттолкнув по дороге как мешающий незначительный предмет ее секретаршу. Через пару минут, та самая «откинутая» секретарша уже бежала к завучу, после чего Елена Александровна тоже поспешила в директорский кабинет. Когда она вошла, то обозрела следующую картину. Директриса, маленькая, белобрысенькая, жидковолосая с глазами полными ужаса, чуть не вдавилась в свое кресло, словно пыталась исчезнуть в его «недрах», а стоящие полукругом черноволосые щетинистые мужчины, всем своим видом показывали, что сейчас начнут ее нещадно бить.

– Что здесь происходит?! – недоуменно, но строго вопрошала завуч.

– Эээ… – подала дрожащий голосок директриса, – эээ… это вот родственники Гусмановой из 10-го «А»… там что-то сегодня случилось… эээ я не в курсе… может вы… они говорят, что ее оскорбили… говорят сын попа… это Климанов наверное… ээээ. Елена Николаевна, я вас прошу разберитесь пожалуйста, – в глазах перспективной директрисы кроме ужаса читалась уже и мольба: спасите, защитите, я так их боюсь?

– Так, все понятно. Я знаю об этом инциденте. Вы, насколько я помню, отец Фатимы, – завуч обратилась к самому старшему из мужчин, дородному усатому азербайджанцу.

– Да, я, – отец Фатимы и сопровождающие лица перестали пугать директрису и уперли свои «тяжелые» взгляды в Елену Николаевну.

– Тогда пойдемте со мной, я вам изложу все обстоятельства произошедшего. Наверное, ваша дочь рассказала вам далеко не все, что имело место на самом деле. А всех остальных попрошу немедленно покинуть школу! – она резко повысила голос.

– Мы никуда не пойдем пока… – порывисто заговорил один из самых молодых «сопровождающих», парень лет двадцати, но завуч его перебила.

– Если все, кроме отца девочки не покинут территорию школы, я сейчас же сообщаю в милицию, что на школу совершено нападение, и через пять минут здесь будет ОМОН!

Решимость и твердость завуча произвели на «мстителей» удручающее впечатление. Видимо встретиться здесь не с дрожащими от страха охранником и женщинами, а с ОМОНом никак не входило в их планы. Отец Фатимы, что-то коротко сказал родственникам по-азербайджански и те, оглядываясь по сторонам, двинулись к выходу.

Больше часа шел нелегкий разговор в кабинете завуча, а свита старшего Гусманова поджидала его у школы.

– … Если бы он не был сыном попа, мы бы сами с ним разобрались. Но мы не хочим… как это сказать… религиозный рознь. Мы хочим, чтобы этот фашист был наказан, отец его был наказан, чтобы он свой поганый рот на мою дочь не открывал… чтобы вы, школьный начальство, его наказал, чтобы все эти фашисты, скинхеды не смели оскорблять мусульманских девочек, мы хочим… – Гусманов в отличие от дочери, которая училась в русских школах с первого класса и по-русски говорила чисто… так вот, ее отец изъяснялся с характерным акцентом.

Елена Николаевна внимательно слушала отца Фатимы, и когда тот после многословных и сбивчивых тирад замолкал, осведомлялась:

– Вы все сказали?

Но Гусманов вновь возмущенно взмахивал руками и высказывал претензии ко всем и вся, начиная от районной управы и администрации рынка, которые не дают им, честным торговцам, нормально жить и, кончая, конечно, школой где третируют его дочь. Наконец, он выплеснул все окончательно, и слово взяла Елена Николаевна:

– Вот что я вам скажу, Магерам Муслимович, то что случилось сегодня, конечно безобразное явление, но вы вините исключительно одну сторону, и совершенно не желаете обратить внимание на весьма вызывающее поведении вашей дочери.

– Какой такой поведение, о чем вы? – искренне не понимал завуча Гусманов.

– Ну, как же, ведь ей эти обидные слова мальчик сказал лишь после того, как она не менее грязно оскорбила двух русских девочек, да и татарку тоже. Так что, как я думаю, вина здесь поровну, и наказание, если уж на таковом настаивать, тоже должно быть поровну.

– Ай… какой девочки, что она им такой сказал, ничего не сказал, пошутил просто. А татарка… она просто поучить ее хотел, как должна себя вести хорошая мусульманская девочка, – по-прежнему ни чуть не сомневался в правоте Фатимы Гусманов-старший.

– Ну, вот опять вы только свою правду видите, а чужой для вас нет. Ваша дочь публично, при свидетелях фактически обозвала проститутками двух хороших девочек, из уважаемых семей. У одной из них, кстати, отец довольно высокопоставленный чиновник в районной управе, – как бы между прочем, выдала информацию к размышлению Елена Николаевна.

– Хорошие девочки не позволят хлопать себя по заду, – возразил Гусманов, уже не так агрессивно, видимо информация о чиновнике из управы дошла-таки до его «возмущенного разума».

Елена Николаевна чуть усмехнулась и заговорила назидательным «лекционным» тоном:

– Знаете, у вас, у восточных людей есть очень эффективная форма защиты от посягательств на вашу внутреннюю жизнь. Словами это можно выразить так: где бы мы ни были, мы будем жить так как хотим и не смейте нам указывать. Очень действенная форма защиты. Но почему-то вы считаете, что вправе навязывать ваше понимание, что хорошо и что плохо, людям с другой ментальностью. Да, фамильярность, что возникла в последние годы в отношениях между нашими мальчиками и девочками, это не хорошо. Но наши дети хотят общаться так, как они общаются, и только их родители или их учителя имеют право их учить и делать замечания, а не ваша дочь, которая, судя по ее личному делу, сменила три школы в Подмосковье, а наша у нее уже четвертая.

– Мы переезжали из города в город, с квартиры на квартиру, вот только в Москву прошлый год попали, – объяснил причину частой смены школ у дочери Гусманов.

– Но сами посудите, новый человек попадает в сложившийся коллектив и уже через год учебы такое себе позволяет. Извините, может ей в нашей школе что-то не нравится, тогда найдите другую, где четвертая там и пятая. Только не подумайте, что я вам даю какие-то советы или пугаю, нет, тут дело в другом, как бы это вам… Вот вы запрещаете дочери одеваться так как одеваются другие девочки, опускать юбки на бедра, носить короткие кофточки, джинсы. Ну и пожалуйста, мы же не заставляем ее идти против вашей воли, отступать от ваших моральных норм…

Гусманов несколько раз порывался что-то сказать, но завуч спокойно и привычно не давала себя перебить.

– Никто над вашей Фатимой не смеется, не третирует, не осуждает. Ну, а то что никто с ней не хочет дружить… Извините, вам не кажется, что тут есть определенная и ваша вина, вы ведь совсем не хотите интегрироваться в общество той страны в которую приехали. Знаете, существует знаменитое поэтическое изречение: Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут. Так вот вы почему-то непоколебимо уверены, что именно мы должны сойти со своего места …

Конечно завуч ни в чем не убедила отца Фатимы, но так его «забила» своими аргументами, пугнула отцом-чиновником, и крупными связями отца обидчика Фатимы в высших кругах Московской патриархии, и возможной нежелательностью пребывания её в данной школе… К такому прессингу Гусманов-старший оказался не готов: и с «сильными» родителями связываться не хотелось, да и для дочери новую школу искать. Потому, когда он уже как бы на излете вновь упомянул, что этот скинхед-фашист и одновременно поповский сын кроме его дочери оскорбил и весь азербайджанский народ, назвав «честных рыночных торговцев кормящих всю Россию» обсосами… Елена Михайловна невозмутимо парировала и этот выпад:

– А ваша дочь в лице тех девочек оскорбила всех русских женщин, да и татарских попутно, – и тут же добавила. – Надеюсь, что не из ваших внутрисемейных разговоров у нее выработалось мнение, что русские женщины готовы с кем угодно, а потом отряхнутся и дальше пойдут?

– Нет, это не правд… не мог она такой сказать! – Гусманов перепугался по настоящему, видимо думая уже не столько о мести, сколько о том, как наказать дочь, за то, что так несдержанно, на людях, озвучила часто употребляемые в их семье высказывания.

На следующий день Алексей пришел в школу снедаемый беспокойством – удалось замять вчерашнее или нет. Отсутствие звонка родителям позволяло надеяться на положительный исход. Тем не менее, он был крайне удивлен, что его встречали… ну почти как героя, особенно девчонки. А тут еще, после того как кто-то пустил слух: «черные» требуют, исключения Алексея из школы, непосредственные участницы действа Аня, Настя и Ляля пошли к завучу просить за него. Елена Николаевна их отругала, ведь это они своим безобразным поведением спровоцировали весь сыр-бор. А потом она уже без педагогического «металла» в голосе просто попросила:

– Девочки, вы только Фатиме обструкцию не устраивайте. Поймите, она не станет такой как вы, даже если очень захочет, ей этого не позволят. Она ведь не просто так вчера сорвалась, она одна, а одной в чужой среде всегда тяжело…

На этот раз Алексей был вовсе не рад свой запредельной популярности. Напротив, он хотел, чтобы случившееся как можно скорей забылось. Но, увы, окружающие, казалось, только и делали, что обсуждали его поступок, особенно на переменах, когда к нему подходили ребята из других классов. Из-за этого на переменах он даже в коридор старался без лишней надобности не выходить. И вот после очередного урока, когда он «прятался» в классе, к нему подсел одноклассник Сергей Копылов, исполняющей функцию классного разносчика и хранителя сплетней. Он зашептал ему на ухо:

– Слышь, Лех, тебя там Оксанка Михалева вызывает, что-то перетереть хочет…

Оксана училась в параллельном 10-м «Б» и считалась едва ли не самой крутой девчонкой в школе. Ее крутость основывалась на том, что она и от природы была бой-бабой, да к тому же еще занималась боевыми единоборствами. С пацанами не дралась, а вот девчонкам от нее доставалось. Оксана тоже симпатизировала Алексею и в прошлом году не раз и не два давала понять, что непроч иметь с ним что-то вроде общепринятых отношений – прошвырнуться по бульвару, съездить на каток, сходить в бассейн. Алексей всякий раз под благовидным предлогом отказывался. Оксана удивлялась, обижалась… Но не мог же он ей в глаза признаться, что ему совсем не импонирует такая бойцовая деваха. Да и внешне, худая, длиннорукая, голенастая и большеногая Оксана, ходившая враскачку в спортивных куртке, брюках и кроссовках, ему совсем не нравилась. Правда, потакая моде, она пробовала одеваться в топ, но ее поджарый мальчишеский живот с хорошо проявленными «кубиками» брюшного пресса, тем более не восхитил Алексея. У него у самого был такой же, а у девчонки по его непоколебимому мнению должен быть совсем другой, женский живот. И сейчас ему не хотелось идти, но это было неудобно и Алексей, не желая в очередной раз обидеть Оксану, пошел. Топ-период у Оксаны, видимо, прошел, и она была в своем обычном спортивном одеянии. Поменять его на платье и туфли – этого от нее так и не могли добиться учителя, хотя и пытались до тех пор, пока Елена Николаевна не вынесла окончательный вердикт: да пускай ходит как хочет. Через родителей в данном случае действовать тоже было бессмысленно – Оксана росла без отца, с пьющей и гулящей матерью.

– Здорово Алеша. Ну ты молодец, здорово эту азерку приложил, – восхитилась Оксана. – Я слышала вчера после обеда ее родня в школу приезжала права качать. Ты эт… если они на тебя наезжать будут, я могу ребят из нашей секции организовать, кикбоксеров, поможем.

– Спасибо Оксан, не надо, я и сам с ними разберусь, если что, – поспешил отказаться от помощи Алексей.

– Ну, как знаешь… Я еще что спросить хотела. Слушай Алеш, может сходим сегодня в парк, на роликах покатаемся, – выложила, наконец, и основную цель ради которой вызывала Алексея Оксана.

И так и эдак, на ходу придумывая причину, Алексей противился совместной «роликовой» прогулке. Он не хотел ее обижать, но и перебороть определенное отвращение, тоже не мог. Потому и не смотрел ей в глаза, ведь там стояли самые настоящие слезы – она все-таки была хоть и мужиковатой, но девчонкой.

Отбившись от Оксаны, Алексей вновь «спрятался» в классе, на уроках был пассивен – «прикольного» настроения как не бывало. И, тем не менее, совсем по-другому он отреагировал, когда на следующей перемене, тот же Сергей, передал очередное устное послание и опять от девочки:

– Лех, ты чего здесь сидишь, меня уже замотали за тобой бегать. Там эта, Ксюха из девятого класса тебя зовет. Везет тебе, любят бабы крутых. Может и мне как-нибудь приколоться, отчебучить что-нибудь?

– Приколись Серый, приколись, – поддержал Алексей, спешно поднимаясь, так что даже стул на котором сидел, уронил. Отчего он так заспешил? Да оттого, что отношения с Ксенией Мальцевой из младшего класса были у него, ну едва ли не полной противоположностью отношений с Оксаной. Здесь уже он был инициатор, а Ксюша, напротив, на контакт шла не то чтобы с неохотой, а очень осторожно, словно опасаясь шабутного кавалера. Алексей никак не ожидал, что такое будет возможно, что она сама его «вызовет». Круглощекая, полненькая, похожая на матрешку Ксения выглядела какой-то испуганной:

– Алеш, ты что с Гусмановой поругался? Это же очень опасно. Они ведь все могут, и по судам затаскать и даже убить. Слушай, у меня и папа, и бабушка юристы, если понадобится какая-нибудь консультация, – на полном серьезе по настоящему обеспокоилась за него Ксюша.

– Да ну, так уж и убьют, – шутливо отреагировал Алексей, весьма польщенный, что эта скромная девочка переступила через стеснительность, и главное, так искренне боится за него.

То что «крутой» Алексей втюрился в эту «матрешку», были «виноваты» прежде всего уроки МХК – мировой художественной культуры. До того у него не было определенных критериев оценки женской красоты. В семье Климановых естественно детям не позволяли ни по телевизору, ни по видео смотреть не то что порно, но даже легкую эротику. Однако отец часто задерживался на своей службе, мать, сотрудница православного издательства, по мере взросления Алексея все больше внимания уделяла его двум младшим братьям, которые росли куда более болезненными, нежели старший. Потому, когда в их квартире появился сначала компьютер, а потом и Интернет… Родители Алексея выросшие задолго до интернетной эры не знали его возможностей и потому просто не могли представить, куда забредет их любознательный сын, плутая по необъятным просторам Сети. Учась еще в шестом классе, он впервые посетил порносайт. Тяга к подобным зрелищам у мальчика, тем более подростка, она, в общем, естественна. В школе, во дворе ребята постоянно делились, рассказывали о том что «нашли», обменивались электронными адресами наиболее крутых порносайтов. Но, странное дело, чем взрослее становился Алексей, тем ему все менее нравилось то, что он на тех сайтах видел. «Грязь», что там демонстрировалась, она в первую очередь была рассчитана на сексуально озабоченных особей склонных к определенным извращениям. А Алексей извращенцем не был. Почему со временем ему вся эта Интернет-порнуха уже внушала определенное отвращение, Алексей понял, учась в восьмом классе. Тогда МХК, далеко не самый важный предмет, преподававшейся всего час в неделю, стала вести не какой-то учитель-гуманитарий, совмещая это побочное занятие со своим основным предметом, а женщина профессиональный искусствовед. Что уж ее заставило пойти в школу, да еще на такое незначительное количество учебных часов? Впрочем, продержалась она всего год – сказалось, видимо, полное равнодушия большинства учеников к ее предмету. Но именно она открыла Алексею глаза на истинную красоту, в том числе и красоту женского тела, на мир прекрасного, в который он сразу же влюбился, хоть это и не соответствовало его имиджу «крутого пацана». Искусствовед водила их в Пушкинский музей, Третьяковку, выставочный зал на Крымском валу, демонстрировала слайды из собраний Эрмитажа, Дрезденской и других крупнейших галерей мира. И Алексей вдруг осознал, что не от Интернет-порнухи он испытывает истинное наслаждение, а от созерцания картин импрессионистов, передвижников и особенно мастеров Возрождения. Изображенные на них, вроде бы нереальные женщины из далекого прошлого волновали его куда больше, чем реальная или постановочная Интернет-порногрязь. Таким образом сформировался его «мужской вкус». Тому содействовало и то, что его мать тоже относилась к немодному ныне женскому типу – округлому, с мягкими линиями. Впрочем, мать Алексея не была классической матушкой-попадьей, в платке и глухих платьях она ходила только когда была рядом с отцом на людях. Во всем остальном она была обыкновенной русской женщиной средних лет. Дома ходила в халате, а когда убиралась, не стеснялась появляться перед сыновьями, облачившись в спортивный костюм. На даче, которая родители приобрели несколько лет назад, она тоже одевалась весьма вольно.

Когда Алексей учился в девятом классе, искусствовед уволилась, и уроки МХК опять стали нудными и скучными. Но Алексей уже и сам осознал, что ему нужно. И в школе, и на улице он теперь неосознанно искал глазами женские образы, которыми восхищался на картинах Тициана, Джорджоне, Рафаэля… Увы, многие современные девушки стремились к модному «омальчишеванию» – широкие плечи, узкие бедра, впалый живот… Они мучили себя всевозможными диетами, занимались фитнесом, наиболее мужеподобные шли в спорт, причем в самые неженские виды, как та же Оксана. Алексей искал свой идеал в своем классе, в параллельном 10-м «Б», даже присматривался к одиннадцатиклассницам, а нашел в девятом. Ну, какой же психически и физически здоровый парень с естественной ориентацией не пытался глазами «раздеть» понравившуюся ему девушку, или даже женщину. И он тоже попытался… мысленно. И по исполнению данного мероприятия, фигура Ксюши показалась ему очень похожей на «Спящую Венеру» Джорджоне. К такому выводу Алексей пришел, когда этим летом увидел Ксюшу в топе и ее обнаженный животик показался ему точной копией того «божественного». Схожесть с картинной богиней также прослеживалась в не очень ярко выраженной талии, полненьких ножках и примерно такой же формой пока еще небольшой груди.

После данного открытия Алексей не раз пытался к ней «подкатиться». Но Ксюша, то ли опасаясь слишком громкой «славы» Алексея, то ли сомневаясь в его моральных качествах… В общем, она до сего момента старалась соблюдать определенную дистанцию и ни на одно предлагаемое им свидание не согласилась. И вот, такое неожиданное проявление беспокойства за него. Естественно Алексей был на «седьмом небе», и совсем уже не жалел о вчерашнем инциденте – ведь именно это происшествие сблизило его с предметом обожания.

Из школы они возвращались вместе. Алексей, ничуть не беспокоясь за свой «имидж», забрал у Ксюши сумку и нес в одной руке и ее, и свою. Она шла рядом, покраснев от смущения, ведь все видели, как он ее провожает, более того несет ее сумку. Они уже исчерпали тему вчерашнего происшествия и разговаривали… Он уговаривал ее сделать то, что всего пару часов назад предлагала ему Оксана: покататься вместе в парке на роликовых коньках. Ксюша пока не готова была согласиться:

– Да, я плохо катаюсь… боюсь упаду… уроки надо делать… мама не пустит… давай не сегодня, попозже.

– Когда попозже, Ксюш, последние хорошие дни стоят, бабье лето вот-вот кончится, дожди зарядят, – аргументировал свою позицию Алексей.

Но она была непреклонна и в конце-концов перевела разговор в направление куда более ей интересное, об особенностях жизни в семье священника:

– Наверное, вы все помногу молитесь?… А я маму твою знаю и отца тоже. Знаешь, я как-то твою маму за рулем видела. Ведь у вас «Опель», да?… Я очень удивилась, что она машину водит.

– А что тут удивительного, мама у меня очень даже современная, – пояснил в ответ Алексей, но все же до каких пределов его мать является «современной попадьей», поведать, что на той же даче она и в джинсах ходит, и в купальнике загорает, он не решился.

– А ты молитвы знаешь? – решила удовлетворить свое очередное любопытство Ксюша.

– Да, «Отче наш», «Богородицу»… Братья, те больше знают, а на меня отец махнул рукой, давно уж понял, что мне священником не быть. Говорит, как твой древний тезка Алеша-попович не в породу пошел, не в священником, а богатырем стал, так похоже и тебе, что-то в том же роде предстоит, – он засмеялся, взмахнув рукой отягощенной сразу двумя сумками, будто собирался выжать гирю… Они дошли до ее дома, и здесь Алексей с гримасой сожаления был вынужден отдать ей сумку.

На следующий день, опять на большой перемене, когда Алексей, сидя в классе, строил очередные планы, как «вытащить» после уроков Ксюшу из дома, куда пригласить, если не хочет она на роликах кататься. Более всего ему хотелось сходить с ней в бассейн. Но он понимал, что делать такое «предложения» еще рановато, и надо придумать что-то более «пристойное». Вдруг в коридоре кто-то из пацанов призывно прокричал:

– На лестнице девки дерутся, бежим смотреть!

Как уже упоминалось, Алексей был не любителем таких зрелищ. Но сейчас его охватило какое-то неосознанное тревожное чувство – он подскочил и тоже поспешил на лестничную клетку… Драки как таковой, впрочем, не было, ибо Ксюша физически никак не могла противостоять Оксане. К тому же такого откровенного нападения она никак не ожидала. Своих фирменных приемов Оксана не применяла. Она просто схватила соперницу за волосы и опрокинула на перила, одновременно въехав своей ногой ей между ног. Со стороны, не видя лица Оксаны, а лишь ее коротко стриженый затылок… Так вот, со стороны казалось, что худощавый мосластый уличный пацан завалил на лестничные перила пухленькую домашнюю девочку и собирается ее насиловать. Конечно, у Оксаны были совсем другие намерения, она хотела ее унизить, а главное – запугать.

– Если я тебя, сучка дешевая, еще раз возле Алешки увижу, я тебя раком поставлю и надеру твою жирную жопу, а потом еще сорву эти твои труселя и запихну тебе в глотку! Поняла! – с этими словами Оксана, воспользовавшись тем, что в ходе борьбы короткая юбочка Ксюши задралась и открыла ее модные трусики-стринги… она с силой оттянула, а потом отпустила резинку.

Получив удар резинкой по золотисто-загорелому бедру Ксюша вскрикнула, но Оксана тут же сильнее потянула ее за волосы:

– Не ори сука, скальп сниму… А если не угомонишься, я тебе обе твои дойки оторву и без потомства оставлю, – Оксана сильнее надавила своим острым коленом на низ живота Ксюши и больно ухватила второй рукой за грудь.

Именно к этому моменту и успел Алексей, когда растолкав «зрителей» пробился в эпицентр действа, к лестнице. Он сначала увидел только спину Оксаны в спортивной куртке и ее длинную ногу, грубо давившую коленом на кругленький нежный животик, бесцеремонно раздвинувшую полненькие ножки, беспомощно болтающиеся в воздухе и силившиеся дотянутся до ступенек, сочные округлые бедра, прикрытые лишь узкой полоской стрингов… То, что сейчас было распластано на узких перилах и подвергалось публичному унижению, в его понимании являлось верхом совершенства. Все это кроме атрибута современной моды – стрингов, и ножки, и животик, и бедра… они были словно реальным воплощением картины Джорджоне.

Алексей схватил Оксану за ворот ее куртки и с силой отбросил, поднял с перил растерзанную Ксюшу и тут же развернулся лицом к «зрителям», закрывая ее собой.

– Все валите отсюда! – закричал Алексей «зрителям». – А ты, если еще тронешь ее, изувечу, не посмотрю, что девчонка, так приложу! – это уже адресовалось Оксане, которая видимо сильно ушиблась, когда пролетев метра два, приземлилась на лестничную площадку.

– Это что такое здесь происходит, – раздался визгливый голос учительницы – дежурной по этажу.

Но еще не успевшие разойтись мальчишки молча «сомкнули ряды» и не пропустили ее.

– Что вы себе позволяете! Я сейчас завуча позову! – вновь завизжала дежурная.

Но даже не эта угроза, а то, что сама Елена Николаевна появилась на лестничной клетке, заставило всех быстренько разбежаться, в том числе и Оксану, которая, впрочем, не побежала, а заковыляла прочь – у нее была травмирована нога.

– Что тут случилось? – спросила Елена Николаевна, видя перед собой, оставшихся на «поле боя» Алексея и прячущуюся за ним девочку. – Ну-ка, отошел, – она отстранила парня и увидела Ксению… – Даа, картина маслом. Тебя Мальцева сразу и не узнать. Кто это тебя так?

– Да я… я просто тут… упала, – оправляя юбку и волосы сипло пропищала Ксюша.

– Елена Николаевна, ей надо в порядок себя привести, разрешите ей сейчас на урок не ходить, – выступил в роли просителя Алексей.

Завуч внимательно посмотрела на него, потом на нее:

– Какие уж тут уроки… Ладно, проводи ее до туалета, пусть умоется и все остальное, а то боюсь, как бы ей еще упасть не помогли…

Домой они вновь шли вместе, он опять нес ее сумку. Ксюша на удивление быстро оправилась от перенесенного стресса и теперь хорохорилась:

– Да не боюсь я урлу эту, я просто не ожидала. Если бы она меня за волосы не схватила, я бы ей всю рожу расцарапала, смотри какие у меня ногти…

Столкновение явно разбудило в Ксюше какие-то животные инстинкты самосохранения, она совершенно не выглядела испуганной, смятой. Во всяком случае, Алексей совсем не ожидал последовавшей от нее просьбы:

– Леш, ты меня научишь драться, ну хоть какие-нибудь простейшие приемы самообороны?

– Хорошо, хорошо, хоть сегодня… только ты это, смотри во вкус не войди, знаешь, как девчонки грубеют от этого. А ты знаешь, какая мне нравишься?… Такая, какая есть…

Выгодные клиенты

1

Алексей, после того как пришел из армии, вместе с друзьями-земляками подался калымить по строительному делу. А куда деваться? Работы не то что в их поселке, в райцентре никакой не найти, а если и найдешь то платят сущие копейки, на которые только гастеры позарятся. Сначала колымили напрямую договариваясь с клиентами. Но несколько раз «обожглись», ибо и заказчики «кидали», да и милиция не брезговала деньги вымогать. Решили устроиться в фирму, специализирующуюся на строительстве малоэтажного жилых объектов. Два года ходили в «молодых», которым ничего более существенного, чем бани не доверяли. Естественно и заработки получались небольшие, не более пятнадцати тысяч за месяц. Не раз Алексей со своими ребятами порывались послать эту фирму куда подальше и уйти. Но куда уйдешь, если все что ты умеешь делать, это строить и ремонтировать дома, прочие хозпостройки. А ни на артиста, ни на стилиста, ни на визажиста, ни на тележурналиста, тем более на адвоката ты не выучился. То же самое можно было сказать и про тех, кто растит хлеб, ходит за скотиной, водит всевозможные локомотивы и так далее, то есть владеют не важными, второстепенными профессиями!!!

В общем, подергавшись туда-сюда, Алексей и его бригада всякий раз возвращались все в ту же фирму, где мало, но хоть что-то платили, в надежде, что им, наконец, станут доверять более крупные объекты, на которых можно прилично заработать. И вот однажды поздней осенью, когда строительный сезон уже подходил к концу, а бригада Алексея достраивала свою очередную баню… Ребят не покидали безрадостные мысли, как пережить предстоящую зиму, ведь они опять привезут домой мало денег. Более всех переживал Алексей, ведь он единственный изо всех был женат и имел годовалую дочку. Хотя и Николаю нелегко, у него одна мать больная с нищенской пенсией. У Михаила и мать и отец в наличии, но отец пьющий, так что младших сестер-школьниц они вдвоем с матерью поднимают, а у матери тоже заработка постоянного нет, и до пенсии еще не дотянула. Вот и думай, как растянуть до весны, до нового строительного сезона, те небольшие деньги, что им заплатят.

Наконец, баня достроена. На сдачу объекта приезжает прораб, клиент, как положено, смотрит баню, придирается. То ему не нравится, что полы под ногами скрипят. Пока объяснили, что полы не должны «ходить», а скрипеть они как раз должны, это нормально. Дальше прием продолжался в том же духе. Теперь полок в парилке не понравился, потом крыльцо. Ткнули клиенту проект в лицо, вот все строго по документации, а вот твоя подпись, что ты с этим проектом согласен. Потом пошли придирке по всяким мелочам. В общем, пока ребята на ходу тут же устраняли эти мелочи, прораб позвал Алексея в свою машину для какого-то важного разговора. Алексей, было, сказал, что клиенту не понравится, если он, бригадир, отойдет, но прораб лишь досадливо махнул рукой:

– Да черт с ним, он сам не знает, чего хочет. Подпишет акт, куда он денется. Вы ребята на этот раз молодцы, очень даже недурственную баню ему сварганили, настоящими мастерами стали, год от году все лучше работаете.

Прораб, мужик лет тридцати пяти, выглядел необычайно озабоченным. На его лице постоянно присутствовала болезненная гримаса.

– Ты Василич только на словах хвалишь, а как до дела доходит ничего путного кроме бань да заборов не даешь, – огрызнулся Алексей.

– Как раз насчет путного дела тебя и позвал. Слушай Лёх, дело у меня для вас есть очень выгодное. У вас как со временем, домой-то не сильно торопитесь? – осведомился прораб, лицо которого по-прежнему кривилось от какого-то не проходящего беспокойства.

– Вообще-то торопимся, да ехать не с чем. Сколько ты нам за эту баню, тридцатник дашь, то есть по десять на брата? Как с такими деньгами ехать? Над нами в нашем поселке уже смеются, говорят лучше бы уж дома сидели да огородами занимались, женам да родителям помогали, больше бы проку было, чем от такой работы, – опять довольно отчетливо выразил недовольство Алексей, но с интересом внимал, что же за дело хочет предложить им прораб.

– Есть Леха работа, очень выгодные клиенты. Ремонт в коттедже надо сделать. Коттедж большой 9 на12, два этажа. Там уже делали ремонт, да напортачили. Вам сначала надо будет все это отодрать, а потом по новой стены выровнять зашпаклевать, положить утеплитель, гипсокартон, то же самое на пол, потолок. В общем, все подготовить к окончательной внутренней отделке, настилки полов и тому подобному. И еще одно немаловажное условие – уложиться надо в две недели, – прораб уже едва ли не с мольбой смотрел на Алексея.

– Ух ты, 9 на12, два этажа и еще старую работу разобрать и все это за две недели. Не, это не реально, – сделал несложные расчеты в уме Алексей.

– Да чего там нереального!? Если с утра и до позднего вечера работать, все реально. Что касается материала, то тут никаких проблем, они сами все тут же привезут, – упорно уговаривал прораб.

– А к чему такая спешка, чтобы с утра до ночи работать и сколько они заплатят? – последний вопрос был явно основополагающим.

– Сто кусков, – с придыханием ответил прораб.

– Что-что… сто тысяч… за две недели!? – недоверчиво переспросил Алексей.

– Да, и никаких посредников, никаких фирм, все вам, на каждого по тридцать три тысячи придется. Но условие обязательное, за две недели успеть надо и ехать на объект прямо сейчас. Ребята выручите, мне это очень надо, – прораб уже откровенно давал понять, что сам кровно заинтересован в выполнении этого срочного заказа.

Алексей размышлял минуты две. Прораб сидел рядом молча, словно боясь спугнуть. Конечно за две недели заработать по тридцать три тысячи и приехать домой не с десятью, а с сорока тысячами… Этих денег их неприхотливым семьям за глаза хватит на всю зиму, к тому же почет и уважение всей родни гарантирует. Подмывало тут же безо всяких раздумий согласиться на этот выгодный «калым», хоть за него и придется попотеть, работая по полторы смены в сутки. Но Алексей уже не единыжды был научен горьким опытом, что большие деньги почти всегда связаны с чем-то не очень приятным, а то и противозаконным. Потому он решил разузнать об этих «выгодных клиентах» поподробнее:

– Слышь Василич, а чего это ты на такую клеевую работу нас решил подрядить, а не своих любимчиков, которым ты всегда лучшие объекты давал? Что-то подозрительно.

Прораб, видимо, боялся именно этого вопроса. Он вздохнул, покривил лицо, но от ответа уйти было невозможно:

– Да не захотел никто. Сами знаете зима на носу, все по домам спешат.

– Ну и что, неужто такими бабками никто не соблазнился? – Алексей почувствовал, что прораб сказал не всю правду.

– Да тут еще… – прораб замолк, достал сигарету, нервно закурил. – Есть тут еще одна заковыка. Клиенты… они черные, да еще чеченцы. Вот с ними связываться никто и не захотел. Но ты не думай, они нормальные, никакие не боевики, они из тех, кто за Россию. Они тут участок большой купили, и коттеджи строят для своих семей.

– Вот так новость… ясен пень. А мы, что крайние, если другие не хотят так нас под танк!? – Алексей от возмущения даже заскрипел зубами.

– Лех, я тебя прошу, выручи. Мне очень надо эту работу свалить. Понимаешь, я с ними в обход фирмы, напрямую договорился, и теперь объект на мне висит. Я вас очень прошу… А деньги, что заработаете все ваши, я даже свой процент брать не буду, – прораб вновь смотрел на Алексея умоляюще. – Выручите, на следующий сезон я обещаю вам лучшие объекты, никаких бань, только дома строить будете.

Прораб обычно высокомерно-вальяжный с рабочими сейчас смотрелся шавкой побитой хозяином и жалко скулившей. Алексей колебался. Конечно, с «чичами» связываться не хотелось, но деньги… А деньги им нужны и ему в особенности.

– Значит, говоришь, это левые клиенты, не от фирмы? – Алексей, не приходя к окончательному мнению, продолжал спрашивать, чтобы хоть еще что-то узнать про «выгодных клиентов».

– Да, фирма тут не при чем, это я… я им пообещал, а уж если пообещал от них так просто не отобьешься, они из под земли достанут. Выручите ребята, я вас прошу, век не забуду, клянусь все лучшие объекты теперь ваши будут, – вновь почти заскулил прораб.

– Ладно, поговорю с ребятами, а ты пока этого клиента уломай, чтобы акт поскорее подписал, – решил еще помучить прораба Алексей, хотя сам уже все решил – по тридцать три тысячи на брата за две недели работы, они еще никогда по стольку не «зашибали».

2

Прораб так гнал свой «Форд», стараясь как можно быстрее доставить бригаду на объект, как никогда не делал когда работал на фирму. Явно чувствовался какой-то его личный интерес, даже более того, то в чем прораб уже частично признался – он чего-то животно боялся. На объект прибыли уже к вечеру. Обычный подмосковный поселок средних размеров и рядом пустырь, видимо бывшее колхозное поле. Пустырь огорожен железным забором, а внутри четыре свежевыстроенных кирпичных двухэтажных коттеджа. Прораб остановил машину у въездных ворот с калиткой, вышел из машины, нажал кнопку звонка. Минуты через две из калитки вышел кавказец неопределенного возраста. Одет он был так, что внешне скорее походил на боевика, только что спустившегося с гор: на голове черная вязаная шапочка, на ногах берцы, лицо заросло щетиной. Вот только камуфляж на нем был такой, какой носят охранники ЧОПов.

– Передай Аслану, я рабочих привез, как обещал, – вновь необычным для себя заискивающим тоном сказал прораб.

Охранник ничего не ответив, подошел к вышедшим из машины ребятам и каждого, не спеша подозрительно-презрительно оглядел. Так и не проронив ни слова, он повернулся и ушел, затворив за собой калитку. Прораб нервно ходил туда-сюда возле ворот, потом трясущимися руками закурил. А ребята, ничего не понимая, стояли возле «форда». Им уже не хотелось идти за этот забор даже за сто тысяч. Они были не прочь вновь сесть в машину, и чтобы она отвезла их до ближайшей железнодорожной станции, где останавливались электрички.

Аслан появился еще минут через десять. Это был молодой кавказец, примерно ровесник ребят, одетый тоже в шапочку, камуфляж и берцы. Но лицо его было чисто выбритым. Прораб, будучи на десяток лет его старше, тем не менее, сразу как будто став ниже ростом, на полусогнутых побежал к нему будто слуга к господину:

– Вот, Аслан… бригада… лучшая в нашей фирме… как обещал, все исправят, все сделают. Аслан не здороваясь, прошел мимо прораба, как мимо пустого места. Подойдя к ребятам, так же кривя губы в презрительной усмешке, он оглядел каждого. Алексей испытал чувства схожие с теми что испытывают в рентгеновском кабинете на флюрографии. Сплюнув какую-то зеленую слизь, которую жевал, Аслан, наконец, обратился к прорабу:

– Что-то они уж больно молоды… И это твои лучшие? Те, которых ты в первый раз привез, постарше были, и ничего не умели, а эти что умеют!?

– Извини Аслан, те… ну больше такого не повториться. А эти настоящие, они все умеют. Богом клянусь, они настоящие специалисты, – опять едва не скулил прораб.

– Не клянись своим Богом, что это за Бог, который возьмется помогать таким уродам как ты. Ладно, посмотрим на что эти годны… Резван, запусти их, да проверь все их шмотки, – с этими словами Аслан пошел к калитке, а вместо него вышел тот самый щетинистый охранник, которого он назвал Резваном.

– Ну, а мне то как Аслан… мне можно уезжать? – со страхом в голосе спросил вдогонку прораб.

Аслан даже не обернулся, будто не слышал и скрылся за калиткой. Прораб растерянно переминался с жалким видом.

– Выгружайте все свое барахло, инструменты, все что там у вас есть! – скомандовал Резван. Ребята растерянно переглянулись, но ни один не тронулся с места. Тут вновь «ожил» засуетился прораб:

– Давайте ребята в темпе, выгружайте свои вещи, сейчас их проверят, здесь пропускной режим строгий.

Он поспешил открыть багажник и сам стал доставать сумки с личными вещами ребят и их рабочий инструмент: электродрели, шуруповерты, бензопилу, топоры, молотки, ножевки… Резван залезал в каждую сумку, в каждый чемодан с инструментом. Осмотр продолжался минут десять-пятнадцать, вещи Резван просто выбрасывал на землю, не складывая назад. Алексей хотел было возмутиться, но Прораб пресек эту попытку:

– Лех, пожалуйста, молчи, пусть смотрит, я тебя прошу!

Постепенно животный страх Прораба в какой-то степени передался и ребятам, они молча смотрели на то, как бесцеремонно рылся в их вещах Резван. Инструмент он осматривал особо придирчиво. Взяв один из топоров, он покачал головой и угрожающе произнес:

– Если вы захочите нас убить… мы сначала вас тут всех на шашлык пустим, а потом к вашим родным поедем и их всех вырежем. Поняли?! – Увидев замешательство в глазах рабочих, Резван довольно рассмеялся. – Боитесь!?… Правильно делаете, боитесь, значит уважаете. А нас уважать надо. Понятно!? – Не дождавшись ответа, он бросил топор на землю и скомандовал:

– Собрали барахло, встали один за другим и за мной. Идти все время в затылок друг другу, шаг вправо, шаг влево… ха-ха… расстрел. Это у вас расстрел, а у нас хуже будет, яйца отрежем и сожрать заставим. Поняли… ха-ха!?

– Это он так шутит, – дрожащим голосом попытался разрядить обстановку Прораб. – Ну, ладно ребята, не подведите, я на вас надеюсь…

А ребята, трое здоровых, не робких молодых парня, послушно собрали вещи и гуськом зашли на территорию, огороженную железным забором. Здесь их уже поджидал Аслан и еще двое охранников. Эти охранники уже обыскали их самих. У Алексея единственного изо всех имевшего мобильный телефон… телефон у него отобрали.

– А как же общаться с Прорабом, с родными!? – все-таки не сдержался от подобного самоуправства Алексей.

– Прораб вам здесь не нужен, здесь я вам и прораб и Бог, ни с кем никаких контактов, – Аслан издевательски засмеялся, увидев в глазах Алексея, что тот явно переживает за мобильник. – Да не бойся ты за это барахло, у нас у сопливых мальчишек телефоны дороже, чем у тебя. Твой мобильник никто из нас не возьмет, позориться. Работу кончите, отдадим.

Подошли к крайнему коттеджу.

– Вот здесь работать будете, идите за мной, – Аслан пошел в коттедж, ребята за ним, замыкали шествие двое охранников.

Внутри коттеджа сразу стало ясно, что отделкой здесь занимались самые настоящие халтурщики. Не выровняв стен, они стали на них монтировать гипсокартон и прокладывать утеплитель. Оттого все получилось, что называется, вкривь и вкось. Та же картина была и с полом и с потолком.

– Да здесь уйма работы… все надо отрывать, стены шпаклевать-выравнивать, полы с потолком тоже. Потом на выровненную основу положить утеплитель и гипсокартон, – прикинул объем работы Алексей – он хоть и был предупрежден Прорабом, но не ожидал такого.

– Всё что надо, всё делайте. Стройматериалы в соседнем коттедже сложены. Если чего не хватит, напиши, мы привезем, – заверил Аслан.

– А это все, кто тут делал, столько материала загубили, – Алексей обвел рукой неровные стены, пол и потолок.

– Молдаване… Ваш прораб нам их вот также привез, тоже говорил, что лучшие рабочие. Думали с нами можно как с лохами. Ну, мы и с ними рассчитались, и с прорабом вашим поговорили. Срок ему дали. Вот вас привез. Если так же будете работать как те молдаване, с вами будет то же, что и с ними, – зловеще усмехнувшись, пообещал Аслан.

– А что с ними стало? – с испугом в голосе спросил самый молодой член бригады двадцатидвухлетний Михаил.

Аслан переглянулся с охранниками, и они вместе негромко рассмеялись, но ничего не ответили.

– К работе завтра с утра приступайте. Прораб вас предупредил, что сроку вам всего две недели?… Если не уложитесь, – Аслан многозначительно замолчал и после паузы добавил уже почти дружеским тоном. – Вы лучше успейте ребята, и вам и мне лучше будет. И все надо сделать так, чтобы хозяйке понравилось. Если все сделаете как надо, никто вас пальцем не тронет. Жить будете вон там в бане. Электричество там есть, а плитка и обогреватель я видел у вас с собой. Насчет этого вы молодцы, сразу видно серьезных людей. У тех молдаван с собой ничего не было кроме инструмента. Они думали, что мы их тут кормить будем, – Аслан презрительно сплюнул прямо на пол. – За продуктами один из вас будет в поселок ходить с нашим человеком. Общаться с местными и куда-то звонить нельзя… Ну все, пошли в баню. Советую сразу лечь спать, чтобы до завтра успеть отдохнуть. С утра – работать. Не забывайте у вас всего две недели…

3

Едва вошли в баню и остались одни, ребята наперебой запричитали:

– Вот удружил Василич, сволочь! Это у него называется выгодные клиенты?! Мы же тут у них как под арестом, как в концлагере… и телефон отобрали. Лех, ты чего соглашался-то!? … Во влипли. И что, теперь и об оплате с ними договариваться? А то этот Аслан все больше пугал, а о деньгах ни слова… Вообще не понятно, сколько они тут нам заплатят. Лех, ты сходи, спроси его, – выразил общее пожелание рядовых членов бригады Николай, двадцатипятилетний, выполнявший в основном функции подсобного рабочего и повара, ибо как специалист заметно уступал своим товарищам, но на язык он был куда бойчее Михаила.

– Спроси-спроси… сам спроси, – раздраженно огрызнулся Алексей. – А влипли мы с вами ребята действительно крепко. Ну, что делать-то будем?… Я думаю, пока есть работа, будем работать. Должны заплатить. Вообще-то я слышал, что чеченцы не крахоборы. Если им понравится, может и в самом деле сто кусков отвалят. Если так, то потерпеть можно.

Немного поразмыслив, Николай с Михаилом согласились с бригадиром – действительно, главное деньги, остальное ерунда.

На следующий день Николай в сопровождении Резвана отправился в поселок закупать продукты, а Алексей с Михаилом приступили к разбору того, что намастрячили их предшественники. Отодрали куски гипсокартона, и тут выяснилось, что молдоване не только не выровняли стены, но и далеко не везде уложили утеплитель. Когда Алексей показал это Аслану, тот чуть не взорвался от злости:

– Ах, шакалы… куда же они утеплитель дели, ведь всё что им давали истратили?!! Наверное, через забор ночью покидали, а потом забрали и продали. Пойду охрану вздрючу… проспали. Узнал бы раньше, вообще живыми не выпустил!

Отодрав весь гипсокартон, приступили к самой тяжелой части работы, шпаклевке и выравниванию стен. Тут подоспел вернувшийся с рынка Николай и в трое рук работа пошла споро и быстро. Аслан раза два заглядывал, придирчиво присматривался. Потом, видимо, окончательно убедившись в квалификации рабочих, перестал контролировать. За полтора часа до обеденного перерыва Николай пошел готовить обед. Учитывая, что ребята в последний раз ели ровно сутки назад, они так навалились на щи со свининой, попутно слушая рассказы Николоя о походе на базар:

– Неудобняк дикий, иду как под конвоем, все косятся. А когда свинину покупал этот ушлепок, Резван, на меня так смотрел, но ничего не сказал, только отвернулся и сплюнул. Поселок ничего, в магазинах продуктов любых купить можно, а на базаре из мяса только свинина, еще рыба есть свежая. В следующий раз рыбу куплю, уху заварю…

После обеда закончили выравнивать и шпаклевать стены в первой комнате, и перешли во вторую. Прикидывая скорость, с которой шла работа, Алексей рассчитал, чтобы уложиться в четырнадцать дней, работать надо не менее десяти часов в сутки. Потому работали сначала при дневном свете, а потом с проброшенными из соседних коттеджей лампами-переносками. Аслан заглянул только в самом конце рабочего дня. Он подошел к Алексею:

– Как кончите работать, приходи вон в тот коттедж, на котором спутниковая тарелка висит, разговор есть, – Аслан указал рукой на соответствующий коттедж.

– Хорошо, только сначала поужинаю и приду, ответил Алексей, оглаживая скребком поверхность только что зашпаклеванной стены.

– Не надо ужинать, со мной поужинаешь, очень поговорить надо, – то ли приказывал, то ли просил Аслан.

Алексей так и сделал, предупредил ребят, чтобы садились есть, его не дожидаясь, а сам пошел в «штабной» коттедж. Его встретил охранник стоявший «на вахте», спросил куда идет. Алексей ответил, что идет к Аслану. Охранник с кем-то переговорил по рации и пропустил Алексея, указывая на лестницу:

– Поднимешься на второй этаж, вторая дверь направо. Аслан тебя ждет.

Пока шел почуял запах готовящегося шашлыка и услышал кавказскую музыку, доносящуюся из какой-то комнаты первого этажа. Алексей не мог понять, кого так опасаются эти чечены, почему живут здесь, как в осажденной крепости… Аслан сидел в небольшой комнате за столом, перед ним включенный ноутбук. Едва Алексей вошел он тут же захлопнул крышку ноутбука и приветливо обратился к нему:

– А, бригадир, садись… сейчас покушать принесут, поешь со мной.

Действительно тут же один из охранников принес поднос, на котором лежали шампуры с нанизанными на них кусками шашлыка. Комнату наполнили аппетитные запахи, а Аслан достал из шкафа четырехгранную бутылку с коричневой жидкостью и с надписью по-английски на этикетке.

– Ты виски пьешь, – осведомился Аслан.

– Я все пью, – ответил Алексей, вдыхая шашлычный аромат, – тем более под такую закусь.

– Это верно, под шашлык все пить можно, – согласно кивнул Аслан.

Разлив виски в небольшие рюмки, он поднял свою:

– За что пить будем?

– Не знаю, – пожал плечами Алексей.

– Давай за вашу хорошую работу, – Аслан тут же не спеша выпил и движением руки как бы пригласил Алексея – пей, ешь.

Алексей тоже выпил и осторожно взял с подноса один шампур.

– Что, вкусно? – увидев, что проголодавшийся Алексей с аппетитом стал поглощать мясо, Аслан пододвинул к нему тарелку, в которой был нарезан салат из огурцов и помидоров. – Ешь-ешь, не стесняйся. Наверное, такое мясо не часто есть приходиться?

– Нет, – откровенно признался Алексей. – Мы вообще к шашлыку не привычны.

– Конечно, непривычны. Вы обыкновенные русские привыкли ко всему плохому, как и ваши предки, и к жизни плохой и к еде плохой. У вас всегда хорошо жили и жрали только начальники, а работяги типа тебя… ааа, – Аслан снисходительно махнул рукой.

Вновь разлив виски он выпил уже безо всякого тоста, жестом пригласив Алексея сделать то же самое.

После того как Алексей «очистил» один шампур и принялся за второй, Аслан решил, что можно начинать разговор ради которого он и пригласил бригадира рабочих.

– Тебя Леха зовут?… Так вот Лёха, прямо тебе скажу, мне очень нужно, чтобы вы хорошо и в срок сделали свою работу. Я бы мог кричать, пугать вас, но я не хочу, я хочу все по-доброму решить.

– Мы плохо работать не умеем, зачем на нас кричать и запугивать? – пережевывая очередной кусок мяса, ответил Алексей.

– Да я это и сам вижу. Удивляюсь, думал у вас уже не осталось таких, кто умеет и хочет работать. Гляжу, и не пьете вы совсем. Вон ваш повар в поселок ходил, продукты купил, а бутылку не стал. Даже не верится.

– Мы пока работу не сделали, никогда не пьем, только после сдачи объекта.

– Правильно, молодцы, так и надо. А я тут поездил, посмотрел, во всех таких вот поселках и деревнях, только пьют и ничего не делают, и делать ничего не умеют. Мы сначала в поселке хотели рабочих нанять, так здесь никто ничего не умеет. Мужики все в Москве, в охране работают, и никакими специальностями не владеют, – Аслан наливал по третьей стопке.

– Здесь не нашли, своих бы привезли. У вас там что все всё умеют? – выпив Алексей вдруг осмелел и заговорил агрессивно.

Но Аслан ничуть не обиделся и отвечал как на обычный рядовой вопрос:

– У нас?… У нас раньше, в советское время, строителей полным-полно было. Мои отец и дед строители были и другие родственники. Наши бригады по всему Союзу ездили, вот так же как вы сейчас калымили. А как Союз развалился… у нас же война началась и лет десять шла. За это время выросло поколение таких как я, как они, – Аслан кивнул в сторону двери, имя в виду охранников. Нам некогда было чему-нибудь учиться, мы с детства на войне и привыкли воевать. Но у нас это по необходимости получилось, а у вас-то почему столько народа ничего не умеет?… Вон кое как через прораба вашего молдаван этих нашли, а они нас наколоть хотели, да сами накололись, – Аслан зловеще усмехнулся, снимая с шампура кусок мяса.

– То есть, как накололись… вы с ними что-то сделали? – Алексей перестал жевать и вопросительно смотрел на собеседника.

– Поучили немножко, объяснили, что обманывать нехорошо. В той бане где вы живете, и они там жили… По яйцам их немножко побили, чтобы новые воры и обманщики от них не родились, – Аслан это говорил совершенно спокойно, будто самые обычные вещи. – Хотел и с прорабом вашим также поговорить, да он на колени упал, обещал найти хороших рабочих и все исправить. На этот раз не обманул.

У Алексея от услышанного сразу испортился аппетит, он даже перестал есть, на что сразу же обратил внимание Аслан:

– Ты что Леха, наелся уже?… Ешь, не стесняйся. Хочешь еще выпить, давай.

Лишь после очередной стопки Алексей вновь принялся за шашлык. Чтобы больше не думать о печальной участи незадачливых молдован, Алексей решил направить разговор в иное «русло»:

– А что это у вас тут, будто военный объект, охрана ни выйти, ни зайти?

Аслану, видимо, вопрос пришелся «не по вкусу», он нахмурился, но одолев очередной шампур все же ответил:

– У нас много врагов, вот и приходиться отгораживаться.

– А кто в этих коттеджах будет жить? – виски явно добавили Алексею храбрости и он спрашивал то, чего простой рабочий никак не должен спрашивать.

Аслан на это отреагировал уже резко:

– А вот этого тебе лучше не знать, – но тут же вновь заговорил миролюбиво. – Ты, наверное, подумал, что тут у нас какая-то база боевиков? Не бойся, у нас все по закону. Мы здесь официально купили землю и строимся. А пропускной режим на случай, если настоящие боевики нас навестят… Ладно, скажу тебе… Здесь семьи наших руководителей жить будут, если у нас там опять стрелять начнут.

– Понятно… Значит вы это представители новой чеченской власти, – догадался Алексей.

– Ну, можно и так сказать, хозяева этих коттеджей, они те, что ты сейчас сказал. Ну, а мы как бы их армия. Ты сам-то служил в Армии… случайно не в Чечне? – этот вопрос из уст Аслана прозвучал уже недружелюбно.

– Служил, но не в Чечне. Я с девяносто седьмого по девяносто девятый служил в Армении, – поспешил сообщить Алексей.

– Где… в Армении!? А чего ты там делал? – Аслан смотрел на собеседника в полном недоумении.

– Ну как же, наши пограничники границу с Турцией охраняют, ну а я в тех погранцах и служил.

– Во, дела… Так, значит, ты армян охранял от турок!?… Ну, рассмешил, – Аслан действительно с полминуты негромко смеялся и вытирал глаза.

– Ну, да, а что тут смешного, – Алексей даже перестал жевать, не понимая, чем вызвано веселье собеседника.

– А то, что все армяне, кто оттуда сюда в Россию приезжают, живут тут как короли, у всех коттеджи побольше этих, шестисотые «мерсы», а их бабы в шубах не меньше чем за миллион ходят. Они тут намного лучше вас живут. А за всё за это ваше правительство посылает вас их родину охранять. А армяне за все за это не только спасибо не говорят, они вас всех презирают. Поверь мне, я сам с Кавказа и это точно знаю, – Аслан уже не смеялся, он говорил с какой-то непонятной злобой в глазах и голосе.

– А вы что, разве меньше нас ненавидите? – вопрос вырвался у Алексея как-то спонтанно, сам собой, он не хотел, но слова уже были сказаны.

Аслан молча шевелил желваками и словно пронизывал взглядом Алексея… Но постепенно огонь в глазах стал угасать, и взгляд стал каким-то равнодушно-скучающим.

– Ты мне можешь верить, можешь не верить, но до этих двух войн чеченцы к русским лучше всех на Кавказе относились. Да и сейчас, хоть многие у нас и озверели, но до такой степени как вас ненавидят те же армяне, грузины или дагестанцы… такого у нас нет. А те всегда вас ненавидели, только вслух не говорили. А сейчас вон грузины и вслух говорят, мы всегда презирали Россию и русских, и брали от нее все что хотели, электричество, газ за бесценок и их женщин самых красивых, сколько хотели и как хотели. Спасибо им за все это, но такой глупый народ уважать нельзя. Это слова одного из помошников Шеварнадзе, он их прямо на телекамеру сказал. А если уж про меня говорить, то я не вас презираю, а правительство ваше, более поганого, мне кажется, и быть не может. Я хоть и ненавижу Шамиля Басаева, он кровник моего рода, но с его словами полностью согласен: никто так сильно не ненавидит русский народ как его собственное правительство. Не подумай, что я тебя агитирую, но это чистая правда. Сам посуди, если бы ваше правительство вас не ненавидело, вы бы не жили так плохо, как живете. В России такие большие ресурсы и многие народы, которые не местные, а приехали, здесь живут очень хорошо: евреи, армяне, азеры, грузины, а вы главный народ страны живете намного хуже их. Разве ваше правительство в этом не виновато?

Вопрос повис в воздухе. Алексей вновь принялся жевать шашлык, заедая его салатом. Аслан тоже замолчал, лишь исподлобья поглядывал – какое впечатление произвели его слова. Видя, что собеседник не отвечает, он вновь заговорил:

– Я тебя Леха чего пригласил-то. Хочу кое что объяснить, чтобы ты меня понял. Вот ты меня спросил, кто мы. Я тебе, в общем, ответил, чтобы ты понял, что ни я, ни ребята мои в этих коттеджах жить не будем. Я всего лишь дальний родственник хозяйки коттеджа, в котором вы сейчас работаете. Она сестра очень большого человека в новом правительстве Чечни. Женщина она… ну как тебе сказать, очень нервная. У нее еще в первую войну маленький сын погиб. В общем, она будет работу принимать. Если ей не понравится… Я не говорю, что вам за это что-то будет, но мне не поздоровится, это точно. Меня тогда сразу назад в Чечню отправят, а на мое место другого найдут. У нас там на такие места как мое целая очередь стоит, начальник охраны да еще в России. Вот я и прошу тебя, настрой своих ребят, сделай все, чтобы ей понравилось и обязательно в срок. А что от меня требуется, я любой материал, любой инструмент, если чего не хватает, все достану. Только сделайте хорошо, красиво. Я тебя как брата прошу…

Шашлык доели. Алексей уже давно не чувствовал себя до такой степени сытым, ему казалось, что даже из-за стола будет подниматься тяжело. В голове же теснились самые разнообразные мысли, родившие вопрос:

– Неужели здесь, когда вы сидите за забором как в крепости… здесь вам лучше чем дома?

– Лучше Леха, лучше, там у нас, ааа… Ладно не буду я себя расстраивать и тебе мозги компасировать. Ну, как договорились, насчет работы?

Алексей утвердительно мотнул головой и решил, что сейчас самый удобный момент поговорить о деньгах:

– Договорились, все сделаем чин-чином. Только это, как насчет оплаты?

– А сколько тебе этот шакал, ваш прораб обещал? – Аслан смотрел с какой-то непонятной усмешкой.

– Он сказал, что за всю работу вы заплатите сто тысяч.

– Сто тысяч? – Аслан с той же усмешкой покачал головой и задумался… – Ладно, посмотрим что вы тут наработаете, – он разлил оставшееся в бутылке виски.

4

Когда Алексей передал ребятам их разговор с Асланом, те не прочувствовали ситуацию, а больше интересовались виски, которое пил их бригадир и шашлыком, который тот ел. Потому Алексей счел нужным их предупредить:

– Так парни, человек нас попросил, потому все делайте как для себя. Главное, чтобы хозяйке понравилось и тогда нам, похоже, действительно заплатят сколько обещал этот жук Василич.

Слова возымели действие, бригада работала так, как ни на одном объекте до того. Начинали в восемь, час на обед и заканчивали в девять вечера. В первую неделю все ровняли, шпаклевали. Во вторую клали утеплитель и обшивали гипсокартонном. Ко дню, когда ожидался приезд хозяйки, коттедж внутри представлял собой абсолютно ровные помещения, в которых можно было начинать окончательную отделку: монтировать полы, подвесные потолки, делать декор стен. Аслан придирчиво с уровнем в руках осмотрел все комнаты.

– Игрушечка, да я бы в таком доме и без отделки жить бы согласился. По сравнению с тем коттеджем, где мы сейчас живем, вы намного качественнее сделали, – по глазам Аслана было видно, что он доволен работой. Тем не менее, и он волновался, испытывая страх перед визитом «вельможной» хозяйки.

– Ладно Леха, помогай вам ваш Бог, а мне мой Аллах. Звоню, говорю, что все готово, – Аслан вздохнул, достал мобильник и стал набирать номер.

Хозяйка приехала на «Мерсе» и со своей охраной. Алексей удивился, видя, какая метаморфоза происходит с Асланом. Насмешливый, самоуверенный джигит моментально превратился в нечто, напоминающее услужливого лакея. Он подскочил и подобострастно открыл дверь автомобиля… Хозяйка оказалась женщина лет сорока, среднего роста и полноты, типичной кавказской внешности. А вот одета она была так как кавказские женщины любят одеваться в России и в частности в Москве, так чтобы ее «прикид» бил в глаза прежде всего русским бедным и среднего достатка: мы и на вашей земле лучше вас устраиваемся и лучше вас живем. А если говорить конкретно о чеченках, то к вышеупомянутому можно добавить: вы с нами воевали и вы вроде бы победили, а мы все равно лучше вас жили, живем и будем жить… Хотя снег еще не выпал, хозяйка была в шубе. То что цена той шубы запредельна и то что ни жена ни мать Алексея как и родственницы ребят никогда в жизни не то что не могли такую иметь, они наверняка даже не знали о существовании подобных шуб. То же самое можно было сказать о ее сапогах. На голове у хозяйки была какой-то особой выделки шаль с рисунком, видимо национальной направленности. Хозяйка с Асланом шли к коттеджу, разговаривая меж собою по-чеченски. Впрочем, Аслан даже не шел, а почтительно вполоборота семенил рядом. Охрана, состоящая из коренастых хмурых бородачей в черном камуфляже, шла следом. Ребята стояла у входа в коттедж. Когда подходили Аслан, видимо, сообщил хозяйке, что это бригада производившая ремонт.

– Здравствуйте, – от имени всех поздоровался Алексей.

Хозяйка лишь скользнула по ним обычным презрительным взглядом, которым многие чеченцы смотрят на простых русских и не удостоив бригаду ни ответом, ни кивком головы, прошла словно мимо пустого места. Так же, только оглядев рабочих подозрительно, прошла мимо и охрана. Ребята растерянно потоптались и… пошли следом. Аслан водил хозяйку по всем комнатам показывал, что-то объяснял. Она изредка бросала в ответ короткие гортанные фразы. Все время говорили по-чеченски, так что не было ясно, довольна хозяйка или нет. По большинству комнат прошлись довольно быстро, а вот уже на обратном пути в гостиной на первом этаже задержались. Здесь хозяйка стала что-то недовольно выговаривать Аслану, тот, похоже, оправдывался. Она подошла к стене и что-то раздраженно говорила, показывая на нее. Аслан вновь начал что-то объяснять. Хозяйка, не дослушав его, резко повернулась и полы длинной шубы «мазнули» по полу и на них явственно обозначились несколько пылинок-опилок. Черновой пол, на который предполагалось укладывать паркет, хоть и был тщательно подметен, но именно в этом месте опилки забились в паз меж досками и сейчас прицепились к иссиня-черному меху.

– Это еще что такое?! – неожиданно по-русски воскликнула хозяйка.

Аслан в ужасе выпучил глаза и, оглянувшись, жестом подозвал Алексея.

– Вот бригадир… он скажет, – поспешил уйти от ответственности Аслан.

– Это опилки… от досок… мы тут доски пилили, они совершенно чистые и вашей шубе не нанесут никакого вреда, просто стряхните их, – объяснил Алексей.

Аслан тут же подобострастно начал приводить пожелание бригадира в реальность, он шустро наклонился и начал отряхивать полы шубы хозяйки. Она же стояла, словно оцепенев, выслушав сначала бригадира, а потом проследив взглядом «нырок» ей в ноги Аслана. Казалось, инцидент был исчерпан, но на хозяйку после полуминутного оцепенения вдруг накатил какой-то немотивированный, нездоровый гнев:

– Что… чистый… этот пол чистый!? Да вы знаете сколько эта шуба стоит? – и без того не молодая и далеко не красавица сейчас хозяйка от прилива крови к лицу казалась прямо-таки страшной. – Все ваши поганые жизни не стоят столько сколько эта шуба! – она обдала взглядом полной ненависти Алексея и больше ничего не говоря быстро пошла к выходу, следом за ней охрана. Позади всех растерянно семенил Аслан.

Бригада стояла в опустевшем коттедже. Ребята явно струсили – они уже были в курсе как наказали молдаван.

– Кобздец, ни хрена нам тут не заплатят. Дай Бог, если целыми выпустят, – похоронным голосом предположил Николай.

– Ладно, поглядим… Пойдем хоть позавтракаем, а то так и не пожрали, с утра все ждали, вот дождались, – Алексей двинулся к выходу, ребята поплелись за ним.

Едва они покинули коттедж, как увидели, что «Мерс» и джип охраны уже выруливают за ворота. Аслан стоял один и смотрел вслед отъезжающим.

– Идите, ешьте, а я сейчас переговорю и тоже приду, – Алексей все же решил узнать, что и как.

Когда подходил, Аслан продолжал стоять в статичной позе, хотя ворота уже закрыли и визитеров, что называется и «след простыл».

– Аслан, ну что… неужто из-за этих опилок все насмарку? – осторожно поинтересовался Алексей.

Аслан посмотрел на него невидящим взглядом, находясь во власти каких-то своих дум. Но постепенно он как будто стал узнавать Алексея, и лицо озарила приветливая улыбка:

– А, эт ты Леха… Что ты сказал?… А, не переживай, все нормально, ваша работа понравилась. Теперь мне на внутреннюю отделку надо бригаду искать, а где найдешь, сезон-то кончился. Вы то как, не согласитесь?

– Да нет, мы просто уже не можем, сил нет, до дома бы добраться, – развел руками Алексей.

– Понимаю тебя. Спасибо Леха, выручил меня. Когда соберетесь уезжать зайди ко мне, я тебе бутылку виски, такого же, что мы с тобой пили, подарю. Дома покажешь, там у вас, наверное, такого никогда не видели, – Аслан с доброжелательной улыбкой повернулся, явно собираясь уйти.

Подожди Аслан… Если работу приняли и все нормально, тогда сначала надо бы рассчитаться, как договаривались… сто кусков, – Алексей заговорил жестче.

Аслан почти также как угодничал перед хозяйкой, так и сейчас совсем не по-чеченски засмущался – ему было явно неловко:

– Извини… у меня денег нет. С вами ваш прораб должен рассчитаться. Тут такое дело, хозяйка, еще до того как вы приехали, приказала за то что прораб в первый раз халтурщиков прислал, всю работу провести за его счет. На том мы и договорились. Так что не мы, а он должен вам за работу платить.

– Как он!.. И он знал, что вся эта работа за его счет, – не мог поверить в то, что услышал Алексей.

– Конечно, знал, я же тебе говорю, он со всем согласился и вас вот привез. Так что извини Леха, с ним об оплате говори.

– И ты тоже… с самого начала об этом знал, и ничего не говорил!? – негодующе еще больше повысил голос Алексей.

– Извини… мне надо было эту работу организовать и сделать. Иначе она бы меня… Ну сам знаешь, я же тебе говорил… Не забудь зайти как уезжать будете. Извини Лёха, – с этими словами Аслан повернулся и поспешил в «штабной» коттедж, явно не желая больше находится в «прицеле» негодующих глаз Алексея.

Когда Алексей вошел в баню, ребята во всю завтракали. По виду бригадира они поняли, что дела совсем плохи. Алексей передал разговор с Асланом. Сначала ребята облегченно перевели дух, узнав, что их больше не задерживают… Потом начали возмущаться:

– Это как же работали как проклятые и за все за это бутылку водки! – уже отойдя от страха кричал Михаил.

Николай ему вторил, а Алексей молча стал собирать вещи – ему даже не хотелось есть, хоть с утра он так и не позавтракал.

– Пошли отсюда, – скомандовал бригадир, и ребята, разом замолчав, тоже стали собирать свои вещи.

Когда ребята отягощенные сумками подошли к калитке, их догнал Резван.

– Эй, бригадир, мобильник свой возьми, мы его тебе подзарядили, и вот ещё Аслан передал, – охранник в одной руке держал мобильник, в другой четырехгранную бутылку виски.

Алексей взял телефон и, не беря бутылку, повернулся и вышел за калитку… Резван догнал его уже за калиткой и, вырвав одну из сумок, расстегнул ее и положил туда бутылку. Застегнув молнию и отдав сумку, он дружественно улыбнулся и махнул рукой:

Счастливо ребята, не обижайтесь, по жизни и хуже случается…

Пока шли до остановки, Алексей увидев, что на мобильник за последние недели полторы обрушился просто шквал звонков, начал звонить сначала жене, потом матери… Потом отдал мобильник ребятам, чтобы и они успокоили перепуганных их внезапным исчезновением родственников. Когда отзвонились и дошли до остановки автобуса, ждать которого предстояло где-то около часа…

– Может позвонишь прорабу? Это ж его косяк мы исправляли, – предложил Николай.

Алексей сидел в отрешенной задумчивости. Он подсчитывал в уме, сколько денег привезет жене. Сейчас она рада что он нашелся, но когда узнает, что они две недели не просто просидели взаперти, но и работали за дарма, да еще и питались за свой счет… К тому же еще предстояло заплатить за проезд в маршрутном такси. Да и в электричке с тяжелыми сумками от контролеров особо не побегаешь – тоже билет брать придется. Так что те десять тысяч, что они получили за баню, очень существенно сократились и еще сократятся.

– Сюда-то на своей тачке привез, хоть бы и отсюда вывез гад, что бы за билеты нам не платить… А может хоть по чуть-чуть за работу эту заплатит, а? Позвони Лёх, – продолжал канючить Николай.

Алексей молча, с явной неохотой, ибо не сомневался, что услышит в ответ, достал мобильник, нашел номер прораба…

– Василич… это Лёха. Ты меня хорошо слышишь?… Мы закончили работу на твоем объекте, закончили в срок, и у клиентов претензий нет. Только они говорят, что за работу с нами должен рассчитываться ты.

Прораб только сопел в трубку.

– Ну что молчишь, как рассчитываться-то будем? – уже конкретизировал вопрос Алексей.

– Ребята… вы… я… понимаете, нет у меня сейчас денег… не могу я. Но вы не думайте, я все помню, на будущий год приезжайте, я тем с вами рассчитаюсь, что только самых выгодных клиентов буду вам подбирать, лучшие заказы, клянусь. А сейчас никак не могу, вы уж простите, – жалобным голосом говорила трубка.

– Так ты что, значит, с самого начала знал, что нам ничего не заплатят и при этом по тридцать тысяч сулил? – голос Алексея угрожающе резонировал, а сидящие рядом ребята напряженно прислушивались.

– Ребята… простите. Они же меня так запугали, говорили, что заставят дом продать, семью в заложники возьмут. Перепугался я, не знал что делать… Будь они прокляты. Чтобы я еще когда-нибудь и с черными, и с молдаванами связался, – слезным голосом объяснял причину своего поведения Прораб.

– Хватит плакаться, нет денег, хоть приедь, забери нас, а то нам в маршрутке платить, в электричке платить, а потом еще и до дома на автобусе ехать – тоже платить. Обманул, так хоть до дома довези по-человечески, – пытался хоть что-то выдавить с прораба Алексей.

– Не могу… я бы с радостью, но машина в ремонте, сам пешком хожу… простите.

– Падла! – Алексей с силой нажал на клавишу и опустил мобильник.

– Ну что? – спросил Михаил, хотя и так было все предельно ясно.

– А ни что, говорит денег нет, а машина в ремонте, – не стал вдаваться в подробности переговоров с прорабом Алексей и тут же подхватил свои сумки – к остановке подъезжала маршрутка.

Ноябрьское небо, наконец, разродилось мокрым снегопадом.

Content

Виктор Дьяков
Поле битвы (сборник)

Поле битвы

1

2

3

4

Последний «законник»

1

2

3

4

Письмо

1

2

3

В две смены

1

2

3

4

5

6

Шантаж

1

2

3

4

Безопасный патриотизм

1

2

3

Воспоминания о «Кожаном мяче»

1

2

3

Даешь еврея!

1

2

3

4

5

В маршрутном такси

Свидание с мамой

1

2

3

4

5

Музыкальная школа

Изо всех орудий

Алёша-попович

Выгодные клиенты

1

2

3

4