Мои питомцы и другие звери

ПОЛКАН, ЛЮБОВЬ МОЯ!

(Вместо предисловия)

Блям-блям… Блям-блям… Это на кухне из неисправного крана капает вода.

В нашей маленькой квартире тихо и темно. Все спят. Уснул на перекладине в углу ворчун Флинт — большой серый попугай. Дремлет с открытыми глазами в своем стеклянном доме старая мудрая жаба Ага. Заснули в аквариуме большеголовые и глазастые рыбы. Не спим только мы с Полканом, да на кухне из крана капает вода: блям-блям… Блям-блям…

В соседней комнате тихо тикают часы. Скоро они пробьют полночь, и наступит Новый год.

Опять мы с Полканом вдвоем. Мама с папой только что ушли встречать Новый год, а я, как всегда, болею. Правда, уже почти выздоровел, но сейчас страшный мороз, поэтому на улицу мне выходить нельзя. А чтобы покинутому ребенку одному не было страшно, ко мне привели Полкана. Он мой самый большой друг и самый главный товарищ. Пес живет во дворе в большой будке, но домой приходит по утрам, чтобы поесть, или навещает меня, когда я болею. А я очень часто болею: то ангина, то корь, то свинка, то дифтерия, а потом опять бесчисленные ангины, но иногда для разнообразия возникает скарлатина.

Когда я заболеваю заразными болезнями, мои товарищи не могут к нам приходить, и, чтобы я не скучал, дедушка накупил мне всякого зверья. Жаба Ага забралась в трюм российского судна, когда оно грузилось в Панаме. Она спряталась между мешками с бананами и все время, пока судно было в пути, проспала в своем убежище. Безбилетную пассажирку обнаружили только в Ленинграде, когда на берег выгрузили весь груз. Матросы отдали жабу моему деду, он работает в порту, а он подарил ее мне.

Одноглазый пират Флинт приплыл к нам из Африки. На самом деле оба глаза у него целы. Просто злой корабельный кот цапнул его лапой за правую щеку. Рана быстро зажила, но теперь на этом месте растут только черные перья. Издали кажется, что у попугая вместо глаза черная повязка.

Рыб тоже привезли из жарких стран. Это акары, или акарушки, как ласково называет их моя мама. Когда дедушка принес их, они были совсем маленькими, но теперь выросли, и для них даже пришлось завести новый аквариум. Только подросли они как-то странно. Одна из них стала большой-большой, вторая — чуть поменьше, а третья так и осталась коротышкой. Можно подумать, что в аквариуме живет целая семья: две взрослые рыбины и их ребенок. Мы так и зовем их: Папа, Мама и Машенька.

Акары — странные рыбы. Они шарообразные и плоские, как блин, и кажется, что состоят из одной головы, такая она у них большая. А на голове — огромные круглые и очень добрые глаза. Когда я сажусь делать уроки, рыбки подплывают поближе к прозрачной стенке своего дома и через плечо заглядывают в мою тетрадку, боясь, что я наделаю ошибок.

Ну, а Полкан — это не просто друг. Он мне и нянька, и воспитатель, и помощник, и телохранитель. Наш Полкан — огромный сенбернар. Я называю его Полк, потому что он такой отважный и сильный, что вполне может заменить целый полк солдат. Пес не позволяет мне драться с мальчишками, не дает обижать девчонок. Он водит меня в школу и несет мой портфель, да еще успевает следить за тем, чтобы в неположенном месте я не смел сходить с тротуара.

Полк всего на год старше меня, но мама уверяет, что он в десять раз умнее. А кто из нас главнее, я и сам не пойму. Пока мы играем во дворе, он слушается меня беспрекословно. Пес лазает с нами по крышам дровяных сарайчиков, разрешает запрягать себя в санки, катает на спине малышей, бегает по моей просьбе домой за мячиком или другими игрушками, но всякие мальчишеские конфликты пресекает мгновенно и безоговорочно и не позволяет нам убегать со двора на улицу. Спорить с ним бесполезно, ведь мне с такой громадиной не справиться. Он сильнее моего папы и очень хорошо знает свои обязанности.

Вот и сегодня, уходя на встречу Нового года, мама свои распоряжения адресовала не столько мне, сколько Полкану. Мне она велела спать, а ему запретила затевать со мною какие-либо игры. Но спать мне не хотелось, вдобавок где-то в другой комнате спрятана новая книга, которую днем подарил мне дедушка. Я с удовольствием бы ее почитал и сейчас обдумывал, как мне договориться с моим строгим воспитателем. Полк, конечно, умница, но я сумею его перехитрить, только нужно немножко подождать. Папа еще может вернуться, чтобы проверить, что мы тут делаем, ведь они ушли недалеко. И свет в моей комнате, пожалуй, зажигать не стоит. Даже вернувшись позже, папа может с улицы посмотреть на наши окна.

Блям-блям… Блям-блям… — капает на кухне вода. Из приоткрытой двери в соседнюю комнату проникает полоска света. Чтобы мне не было страшно, там оставили включенным торшер. А чего можно испугаться, когда рядом с тобой Полк?

Блям-блям… Блям-блям… — падают капли. Время тянется нестерпимо медленно, но нужно хорошенько усыпить бдительность пса. Он лежит на прикроватном коврике, положив огромную тяжелую голову на вытянутые лапы, и млеет от счастья: ему разрешили провести вечер вместе с его повелителем.

В комнатах очень тепло, и моего сторожа клонит ко сну. Наконец его глаза закрываются. Пора! Я соскальзываю с кровати и, прежде чем Полк успевает сообразить, что произошло, прижимаюсь к нему всем телом, а пальцы погружаю в его густую шерсть. Я начинаю почесывать ему уши, шею, загривок. Псу приятна ласка, но он взволнован и не может решить, имеет ли он право ее принять или должен вернуть в постель маленького шалуна. Кажется, про постель хозяйка ничего не говорила. Она лишь запретила сыну бегать по комнате. Но ведь он не бегает? Значит, все в порядке, и Полка вновь одолевает дремота.

Блям-блям, блям-блям… — доносится из кухни, и больше ни один звук не нарушает тишину нашего дома. Полк спит. Самое время перебраться в другую комнату. Я вскакиваю и стремглав бегу к двери. Пес ошеломлен таким коварством. Он неуклюже вскакивает, со страшным грохотом валит оказавшийся на его пути стул и в два прыжка настигает беглеца. Но поздно, я уже на коврике под торшером. Мои руки обхватывают шею друга, я прижимаюсь к нему и начинаю дрожать, притворяясь, что мне холодно. Полк потрясен: «Какой ужас, маленький повелитель замерз! Его немедленно нужно согреть». Он валит меня на коврик и ложится сверху, как одеялом, накрывая своей длинной и теплой шерстью.

От грохота просыпается Флинт. В распахнутую настежь дверь видно, как он спросонья недоуменно вертит головой, таращит глаза и начинает ругаться:

— Флинт дурак! Дурак Флинт! Дурак!

— Дурачок! Безусловно, дурачок! — подтверждаю я.

— Каррамба! — откликается попугай. — Свистать всех наверх!

Он поспешно, работая клювом как третьей ногой, слезает со своей перекладины и, мелко-мелко семеня лапками по полу, бежит к нам. Флинт столько лет живет среди людей в их тесных квартирах, что давно разучился летать. Он боится, что хозяин с Полком убегут, бросят его здесь одного, и Флинт, добравшись до нас, торопливо забирается псу на спину, находит на его шее широкий ошейник и, усевшись на нем, улыбается мне. У него отличное настроение, он радуется, что теперь все вместе.

— Ха-ха-ха! — хохочет на всю квартиру обрадованная птица и машет крыльями. — Ха-ха-ха! Доброе утро! Ням-ням! Кофе! Кофе! Ням-ням!

— Дурачок! Спать пора! — урезониваю я разбушевавшегося пирата, — Никаких ням-ням! Никакого кофе! Спи!

Флинт пытается протестовать и что-то втолковывает мне насчет ням-ням, но поспешно успокаивается, видимо решив, что, раз поесть не дают, можно еще немножко поспать.

Наконец все успокоились. Теперь можно оглядеться и попробовать отгадать, куда мама могла спрятать новую книжку. Да вот же она, совсем рядом, лежит тут же на диване, и до нее нетрудно дотянуться рукой. Мама так уверена в добросовестности Полкана, что даже не стала ее прятать. Это «Рассказы о животных» Э. Сетон-Томпсона. Я беру книгу, стараюсь поудобнее устроиться в объятиях Полка и начинаю читать. Первый рассказ — о лисенке Домино. Я читаю вслух, громко, ведь у меня много слушателей: рядом Полк и Флинт, а в другой комнате Ага и добрые акары — Папа, Мама и Машенька. Они тоже хотят знать, как живут лисички.

Первый рассказ большой. До конца мне его сегодня не прочесть, ведь я еще плоховато читаю. Я устал, и у меня слипаются глаза. Но какой забавный лисенок!

— Флинт, — спрашиваю я, — как ты думаешь, что случится с этим проказником Домино? Как он будет жить, уйдя из родного дома?

Попугай просыпается, вытаскивает голову из-под крыла и молча оглядывается по сторонам. Видимо, забыл, как оказался на полу.

— Спать пора! — заявляет он наконец и зевает, широко разевая клюв.

Хорошо бы подружиться с таким умным лисенком, думаю я. Можно было бы сделать ему «нору» в большой картонной коробке. Я научил бы его стоять на задних лапках и ловить этих противных мышей. Я умею обучать любых зверюшек, и они меня слушаются. Когда я говорю Аге: «Изыди» — и кладу на стеклянную стенку ее дома ладошку с широко растопыренными пальцами, она торопливо улепетывает в норку под камень, в свой «кабинет задумчивости». А рыбы! Как они красиво вальсируют в аквариуме, когда я велю им танцевать.

Завтра у нас будет много гостей. Придут дедушка, бабушка, мои дяди и тети, и Флинт каждому вручит поздравления с Новым годом с пожеланиями успехов и счастья. Каждому свое! Он не перепутает. Целый месяц я учил его доставать из коробочки нужные записочки: дедушке, бабушке и всем, всем остальным, ведь я настоящий дрессировщик, а когда вырасту, буду со своими зверями выступать в цирке и на Новый год обязательно организую для детей хоровод зверей вокруг елки.

Может быть, попробовать сейчас? Елку папа украсил еще днем.

— Финти-библи, библи-тибли, клинти-клать, всем плясать!

И сейчас же все в комнате задвигалось, завертелось, затанцевало. Закружилось в вальсе большое чучело медведя, стоявшее в углу с подносом в лапах. Обеденный стол пошел плясать вприсядку, а стулья устроили вокруг него веселый хоровод. Даже семь мраморных слоников, которые были на буфете, и те стали играть в чехарду.

Шум разбудил моего сторожа. Полкан проснулся. Он тоже развеселился, улыбнулся мне и скомандовал:

— Держись крепче!

Я обнимаю его за шею, и мы летим под потолок и кружимся там в быстром вальсе. Вдруг — бам! Полк налетел на большие стенные часы, и они со звоном упали на пол. Из них выскочил маятник и начал прыгать по комнате, как зайчонок, а меня стремительно понесло куда-то вверх…

Я проснулся и открыл глаза. Часы на месте и маятник тоже. Стол где стоял, там и стоит! И стулья, и медведь! А папа поднял меня с пола и, улыбаясь, понес на кровать. Сквозь сон я улыбаюсь ему в ответ. Мне хорошо в его сильных руках. Никто на меня не сердится и завтра не будет ругать. И Полкану тоже не попадет. Мне хорошо, и я снова засыпаю.

С тех пор прошло много лет, но где бы я ни был, чем бы ни занимался, вокруг меня всегда было много зверья. Это и маленький зоопарк в моем доме, и огромный Ленинградский зоопарк, где в замечательном КЮЗе — кружке юных зоологов — прошли мои самые лучшие детские годы и куда я регулярно наведываюсь до сих пор. А потом виварий в Институте эволюционной физиологии и биохимии имени И. М. Сеченова, где частенько содержались такие существа, каких не встретишь ни в одном самом лучшем зоопарке; регулярное появление самых необычных животных в стенах моей лаборатории; работа в дельфинариумах и аквариумах Севастопольского института южных морей, Азово-Черноморском институте рыболовства и океанографии, в Дальних Зеленцах Мурманского морского биологического института, на Карадагской и Беломорской биостанциях; на орнитологической биостанции на Куршской косе, в различных заповедниках, участие в экспедициях, исследуя нетронутые уголки природы, или просто во время странствий с ружьем и собакой по необъятным просторам нашей родины. Даже во время жестоких сражений Отечественной войны соседство четвероногих и пернатых обитателей скрашивало мою жизнь, помогало выполнять свой воинский долг, а иногда и выжить.

Несметное количество зверья прошло через мои руки. Некоторые из них стали моими друзьями. Такая дружба незабываема. Подружиться можно с любым существом, но самыми закадычными и самоотверженными бывают чаще всего собаки, лошади, попугаи и, пожалуй, дельфины. Эта книга расскажет о тех животных, с которыми мне удалось подружиться или только познакомиться, и о тех, встретиться с которыми еще не довелось.

В ГОРОДСКОЙ КВАРТИРЕ

ЧИЖ, ВОРОБЕЙ И ДРУГИЕ

У приближающейся зимы много примет. Я начинаю прощаться с осенью, когда в городских парках появляются первые стайки чечеток. Лесная жительница чечетка — птичка не из молчаливых, но в шуме большого города слабенькие «цив-цив-цив-цив» переговаривающейся высоко в кронах берез деловитой стайки обычно не замечаешь. Только когда в воздухе замелькают чешуйки березовых сережек, невольно поднимешь голову вверх, но и теперь не сразу заметишь крохотных, почти невидимых с земли птичек, повисших вниз головой на тонких ветвях. Вот тогда я понимаю, что осень кончилась и пора приготовить на балконе ловушку.

Поймать крохотную пичугу — дело нехитрое. Наивные провинциалы свиристели и не подозревают о человеческом коварстве. Связку рябины, вывешенную за окно в ожидании первых морозов, дружная стайка распотрошит за десять минут. В ловушку хохлатые красавцы лезут гурьбой и в первый момент, когда за ними захлопывается дверца, не столько испуганы, сколько возмущены. Страх овладевает ими чуть позже.

Снегирь, хоть тоже деревенщина, значительно осторожнее, но устоять перед гроздью рябины или россыпью пунцово-красной клюквы не в состоянии и, немного поколебавшись, летит к ловушке. Синички — те просто существа легкомысленные. Им бы только полакомиться чем-нибудь вкусным. Бывает, пойманная птичка торопится сначала насытиться, а уж потом начинает искать выход из ловушки. Случается, что не успеешь закрыть балконную дверь, как выпущенная синичка опять оказалась в западне. По три-четыре раза отпускаешь пичуг на волю, а они всякий раз возвращаются.

Совсем по-другому ведут себя воробьи. Их, как известно, на мякине не проведешь. Да что там мякина! Городского воробья ни коноплей, ни рисовой кашей не заманишь.

За год в городе и его окрестностях я ловил, метил, а затем выпускал на волю несколько тысяч птиц. Изредка отдельных пичуг я оставлял у себя дома. Самыми частыми гостями были чижи. Эти птицы легко попадали в ловушку, но не но глупости или легкомыслию, а скорее от излишнего оптимизма. Видимо, любой чиж отлично понимает, что ничего дурного человеку он не сделал, на обед не годится — очень мал, и потому не ждет от нас подвоха. И что греха таить, чаще других птах расплачивается за свою доверчивость.

Больше всего мне запомнился молодой чиж, прозванный моими домашними Васей Серым. Попался он ко мне вечером. Я куда-то спешил и поэтому сунул чижа в холщовый садок, чтобы он с испугу не разбил голову о стенки ловушки. О своем узнике я вспомнил только на следующий день утром. Заглянул в садок: мой чиж уже проснулся и мучился с коноплей. В кормушке оказались только целые, нераздавленные зерна, а они были моему пленнику явно «не по зубам». Я раскусил одно зернышко и протянул ладонь в садок. Немного поколебавшись, чиж взял угощение. Начало знакомства показалось весьма обнадеживающим, и я присоединил чижа к числу своих постоянных квартирантов.

Внешне Вася Серый был неказист. На нем была серо-зеленая одежонка, на голове серая шапочка. Перышки на груди лохматились, хвост слегка кособочил. Однако на хороших харчах чиж быстро отъелся, зазеленел, залоснился, шапочка почернела. Уже через несколько дней он перестал дичиться и постепенно сделался равноправным членом нашей семьи.

Не скажу, что делал Васёк днем, когда мы все были на работе, но, видимо, скучал. Когда я возвращался домой, он радостно встречал меня. Очень нравилось чижу прыгать с плеча на плечо или сидеть на голове. Была у Васька и дурная привычка: любил рыться в волосах. Что он там находил — не знаю, но что-то он там выискивал.

Особенно оживлялся Васёк, когда наступало время обеда. Ему ни в чем не отказывали, но он почему-то предпочитал именно то, что уже находилось в моей ложке. Сидя у меня на плече, чиж не мог запустить в нее клюв, как это делали попугаи, — не вышел ростом. Однако он нашел выход. Улучив краткое мгновение, пока мой рот еще был открыт, расторопный Васёк кидался на нижнюю губу и, вцепившись в нее лапками, готов был в любую минуту исчезнуть во рту, если такая возможность ему предоставлялась.

Чижи легко размножаются в неволе. Мне захотелось осчастливить Васька, подыскав ему невесту. К сожалению, я не мог предложить своему пленнику десяток «красавиц» на выбор. Невестой стала неказистая серенькая чижиха, маленького роста, с крохотной головкой, узким лобиком и длинным с горбинкой клювом. Вряд ли по-птичьим стандартам она могла считаться красавицей, но я решил, что моя протеже наверняка станет преданной и ласковой женой. Действительно, птицы быстро подружились и были неразлучны. Куда бы Вася ни летел, чижиха следовала за ним. Если он садился, она тотчас подсаживалась к жениху и, прижавшись к нему, блаженно замирала.

Мне показалось, что помолвка состоялась. Я отсадил чижиху в просторную клетку, чтобы дать ей возможность обжить новую квартиру, и, видимо, совершил непоправимую ошибку. Когда двумя неделями позже я впустил к ней Васька, давно добивавшегося этой чести, она не приняла его. Сработал инстинкт охраны собственной территории. Куда девалась бывшая влюбленность? Чижиха била, клевала несчастного жениха, не подпускала к корму. Короче говоря, свадьба не состоялась. Пришлось Васе Серому довольствоваться молодой пестренькой канарейкой. Новая невеста была степенна, ласкова, но ростом значительно выше жениха. Вася быстро утешился, нежно любил супругу, кормил, как маленькую, почти вставая на цыпочки, чтобы дотянуться до ее клюва, но иногда устраивал и трепку. С появлением у Васи семьи наша дружба распалась. Да какая же может быть дружба, если между нами решетка?

Взрослые воробьи, попав в неволю, никогда не становятся ручными. Ни ласки, ни заботы не в состоянии поколебать их предубеждение к человеку. Только один воробей стал моим другом. Попал он ко мне совсем крохой, шести — восьми дней от роду. Три недели в тесном ящичке, оборудованном грелкой, я носил его на работу. Воробьишку нужно было поминутно кормить и все время согревать, чтобы он не окоченел и у него не расстроился желудок. Вырос малыш, как и полагается, отчаянным драчуном и забиякой. Страха перед человеком он не испытывал, но обид не прощал.

Мой авторитет главы семьи Задира не ставил ни во что. За столом он не выпрашивал подачки, а брал любой лакомый кусок как свой законный, и спорить с ним было бесполезно. Даже большие и отнюдь не добродушные попугаи поглядывали на него с опаской. Если он подсаживался к хохлатому великану, тот позволял себе немного поворчать из-за нахала, а сам, как краб, бочком поспешно отодвигался на край жердочки.

В моем доме Задира пользовался неограниченной свободой, но в сад летать не любил. Дикие воробьи его решительно сторонились, недвусмысленно давая понять, что не желают знаться с человеческим выкормышем, а однажды задали ему хорошую трепку. С тех пор Задира к миру за окном полностью утратил интерес.

К гостям воробей был совершенно нетерпим, особенно к курящим. Недокуренную папиросу он утаскивал из пепельницы, угрожая устроить поджог. Чтобы выкурить в моем доме сигарету, нужно было обладать крепкими нервами. Задира мог выхватить ее прямо изо рта. Вообще гостей он просто терроризировал. Пернатый хулиган каждого подозревал в недобрых намерениях и отважно защищал меня и мой дом, нахально заглядывал в дамские сумочки, портфели, проверяя, не уносят ли из дома что-нибудь ценное, и успокаивался, лишь когда гость оказывался за дверью.

Нахальство и самоуверенность погубили Задиру. Электрическую кофемолку воробей занес в список своих злейших врагов. Как только ее включали, он опрометью несся на кухню. Разыгрывалось подобие сражения Дон-Кихота с мельницей. Однажды в самый разгар потасовки крышка с кофемолки слетела. Неимоверно обрадованный воробей немедленно бросился в ее жерло и тотчас вылетел обратно, но уже не по своей воле.

Я долго оплакивал потерю, пытался найти Задире замену, но с этим так ничего и не получилось. Не жаловали воробушки меня своим доверием. Как я ни старался, ни ублажал их прихоти, пленные воробьи держались еще более настороженно, чем их вольные товарищи.

Со многими птицами довелось мне познакомиться накоротке. Дружба с осторожным соловьем, пугливой славкой или большеглазой привязчивой зарянкой доставляет много приятных минут, но только ручной воробей может быть настоящим товарищем — смелым, гордым и, главное, независимым. Чтобы обзавестись таким другом, стоит потрудиться, взяв на воспитание еще не оперившегося несмышленыша. Воробей — это не чиж и не канарейка, а существо несомненно более занятное, чем обычные обитатели птичьих клеток.

КОШКИ — ГРАЦИОЗНЫЕ СУЩЕСТВА, НО…

Кошки красивы и грациозны, но в моем доме ни один кот никогда не жил. Какого только зверья у меня не перебывало, но эти хищники, умеющие на мягких лапах неслышно подкрадываться к своей жертве, никогда не переступали порога моей квартиры. Это неслучайно: главными экспонатами моей живой коллекции всегда были птицы. А они с кошками, как правило, несовместимы. Рисковать жизнью крылатых питомцев мне не хотелось, и котов я не заводил. Они и без того досаждали моему мини-зоопарку.

Как-то через год после окончания войны я с большим трудом раздобыл пару канареек. В то время зверья в Ленинграде было крайне мало, и я мечтал получить от этих птиц потомство. К несчастью, тем летом студенческие каникулы мне пришлось провести в деревне Большая Кунесть. Чтобы попасть в нее, следовало сойти с поезда на платформе Трубниково, что находится примерно в ста километрах от Ленинграда, и потом пять верст прошагать по лесной дороге. Однако за время войны немцы устлали грунтовую дорогу бревнами, превратив ее в гать, и перспектива целый час перепрыгивать с одного бревна на другое меня не прельщала. Поэтому я сошел на предыдущей станции Померанье. Правда, расстояние от нее до Кунести равнялось семи километрам, три из которых предстояло прошагать по шпалам. Зато остальные четыре километра пролегали через живописные луга по тропинке, которая вилась вдоль небольшой речушки. Связав увесистый чемодан с книгами и тюк с постельными принадлежностями (в послевоенные годы трудно было рассчитывать, что у хозяев в деревне найдется для меня лишнее одеяло и подушка), я перекинул багаж через плечо и, прикрепив сверху клетку с канарейками, отправился в дорогу.

Путь по шпалам я преодолел благополучно, но в лугах меня подстерегало несчастье. Гнилое бревнышко, по которому я переходил ручеек, не выдержало двойной тяжести человека и книг и с треском подломилось, а я с грузом оказался в воде. Извлечь из воды канареек раньше, чем они захлебнутся, оказалось несложно, но книги успели сильно намокнуть. Поэтому в деревне, сняв комнату и подвесив клетку с канарейками к потолку на крюк, предназначавшийся для керосиновой лампы, я поспешил на ближайшую лужайку, чтобы высушить на солнышке подмокшие книги. Дело это не заняло и пяти минут, но когда я вернулся в комнату, канареек в клетке уже не было, а в углу сытно облизывался хозяйский кот. Очевидно, полосатый разбойник прыгнул с печки на клетку, казавшуюся мне совершенно недоступной, и, повиснув на ней, легко сквозь прутья вытащил лапой смертельно перепуганных птиц.

Коты досаждали мне и в городе. В те годы еще бытовал старинный русский обычай выпускать на Пасху лесных певчих птиц, которых многие держали зимой у себя дома. Обычай этот, надо прямо сказать, ужасно вредный. Весна — неблагоприятное время года для того, чтобы возвращать пернатым пленникам свободу. Семена деревьев и трав — обычного корма зерноядных птиц — начинают созревать лишь с середины лета, а разыскивать остатки прошлогодних семян птицы, прожившие год на дармовых хлебах, уже разучились. Поэтому судьба выпущенных весной птиц трагична: они, как правило, гибнут от голода. В ту пору у меня постоянно жили несколько чижей, клетки с которыми в хорошую погоду я вывешивал за окно. На голос этих птиц слетались чижи-заморыши и другие выпущенные горожанами мелкие птицы. Я их без труда отлавливал и помещал в общий садок на откорм. Некоторые успевали настолько ослабеть, что были уже не в состоянии взлететь на третий этаж. Их, еле живых, я подбирал под окнами своей квартиры и тоже, как правило, откармливал. О возможности подхарчиться ослабевшими птахами скоро проведали дворовые коты, и, как я их ни гонял, у меня под окнами постоянно дежурили два-три усатых разбойника.

Чтобы быть справедливым, должен сказать, что и собаки иногда наносили моим птицам урон. Некоторое время в моем доме жили сразу две собаки: внешне совершенный ублюдок, но умнейшая Чука и подобранный на улице забавный Фунтик. Этот небольшой песик долго жил беспризорником и за это время успел усвоить массу дурных привычек: то стянет что-нибудь вкусненькое, то изжует домашние тапочки, а то вульгарно напачкает. Я за это его нещадно наказывал. Про Фунтика нельзя было сказать, что он глуп и не понимает, что можно делать, а чего совершать не следует, но, оставшись дома один, устоять от соблазна пес не мог и постоянно шкодил.

Летом спасенных от голода птиц я ежедневно по утрам выпускал на прогулку в сад, и, пока мылся, брился и завтракал, они где-то там летали. Кроме этой вольной компании птиц у меня в отдельной клеточке сидела горластая чижиха. Она всегда страшно возмущалась, что компания из садка улетала далеко от дома, и истошно попила. Перед уходом на работу я раскладывал по клеткам корм, и моя крикунья, набив рот, тотчас же переставала орать. Ее молчание стало сигналом, означавшим, что кушать подано, и голодная стайка птиц немедленно возвращалась. Я запирал садок и уходил из дома.

Случалось иногда, что птицы опаздывали. В этом ничего страшного не было, и я их не дожидался. Они никуда не могли деться. Зачем им было покидать такое место, где вкусно кормят? Известно ведь, что от хороших хозяев собаку, например, и палкой из дома не выгонишь.

Однажды, когда птицы после такого загула вернулись, отобедали и от нечего делать стали летать по комнатам, совершая изредка вылазки в сад, скучающему от безделья Фунтику это явно не понравилось, и он решил хоть раз в жизни совершить доброе дело: спасти хозяйское добро.

Обычно, когда я возвращался с работы, мне не сразу удавалось отыскать Фунтика. Отлично сознавая, что он в очередной раз провинился, пес куда-нибудь прятался, чтобы как можно дольше не попадаться хозяину на глаза. В тот день все было наоборот. Едва я отпер дверь, как меня приветствовал Фунтик, сидящий столбиком на задних лапках. Пес умильно смотрел на меня и весело постукивал хвостиком по полу.

Причина необычного поведения собаки тотчас обнаружилась: на коврике в прихожей, уложенные в два аккуратных ряда, лежали все двенадцать холодных трупиков моих птиц. Конечно, у меня рука не поднялась наказать собаку. Ведь пес сделал это от чистого сердца, сохранив хозяйское имущество, которое в любую минуту могло упорхнуть в окно, он даже не съел ни одной птахи, хотя чижи могли показаться ему отменным лакомством.

ПОПУГАИ — ЭТО НЕ ВАСЬКИ С МУРКАМИ

Любителям животных всегда хочется иметь у себя дома целый зоопарк. В тесной городской квартире обитатели домашнего зверинца вынуждены постоянно сталкиваться друг с другом. В конце концов они смиряются с необычными соседями и обычно дружат или, во всяком случае, сохраняют по отношению к окружающим полнейший нейтралитет. Собака, готовая на улице растерзать любого встречного кота, живущую в доме кошку никогда не тронет, скорее будет есть из одной с ней миски и спать на одной подстилке, а в случае необходимости станет защищать ее, как и других членов хозяйской «стаи». Впрочем, между животными нередко возникают и иные отношения.

Кубинского белолобого амазона Гошу я приобрел уже взрослым. Попугай не отличался особой говорливостью, зато его произношение было безукоризненным. Если услышать Гошу через стенку, трудно поверить, что разговаривает птица, а не человек. Интересно, что его реплики частенько соответствовали возникшей ситуации. Он легко по голосу отличал людей, приносивших в дом что-то полезное, например, почтальонов, от посетителей, которым приходилось платить. И когда порог моей квартиры переступал страховой агент или водопроводчик, Гоша истошно кричал из-за стенки: «Деньги давай!», чем вызывал у посетителей явное замешательство.

Еще точнее ему удавалась имитация детских голосов. Когда я получил новую квартиру, мой переезд в нее растянулся на несколько недель. Сначала я перевез туда клетку с попугаем и мелкие вещи. Мебели в квартире еще не было, а пачкать клеткой только что отремонтированную стенку не хотелось, и я поставил ее на пол. Квартира располагалась на первом этаже, и с улицы в огромные незашторенные окна было отлично видно, что она пустая, во всяком случае взрослые люди там не просматривались. Однако Гоша вносил в этот вопрос некоторые коррективы. Оставаясь на целый день в полном одиночестве, попугай очень скучал, и жильцов, часто проходивших под окнами пустой квартиры, брала оторопь от постоянно раздававшегося оттуда жалобного детского плача: «Папа! Папа! Папочка!» К счастью, мне не довелось узнать, что думали мои будущие соседи об извергах, оставлявших маленького ребенка на целый день в квартире.

В другой комнате нового жилища, предназначавшейся под мой кабинет, вскоре поселился маленький щенок фокстерьера. Когда неделю спустя я решил перенести туда и клетку с Гошей, ко мне, как всегда с радостным лаем, бросилась крохотная Рут, смертельно напугала птицу, и без того взволнованную очередным «переездом». Со страху Гоша стал биться в своей тесной клетке, производя страшный шум, что, в свою очередь, произвело на щенка ужасное впечатление. Рут поспешно ретировалась под письменный стол, но этого короткого эпизода, длившегося всего несколько секунд, оказалось достаточно, чтобы неприязнь между попугаем и щенком установилась на всю жизнь. Мало того, мой фоксик, став взрослым и превратившись в свирепого бесстрашного пса, не дававшего спуска ни людям, ни кошкам, ни собакам, в том числе овчаркам и ротвейлерам, к Гоше относился с известной осторожностью. Но попугай, убедившись, что щенок его боится, и чувствуя себя на спинке стула, а тем более на люстре в полной безопасности, не упускал ни малейшей возможности, чтобы досадить псу и всласть над ним поиздеваться.

Рут была преданной собакой и старалась ни на миг не отходить от меня. Даже когда я переходил из одной комнаты в другую, она всюду следовала за мной, а если я не разрешал ей входить в ванную или на кухню, ложилась под дверью, чтобы не прозевать, когда я оттуда выйду. Этим решил воспользоваться Гоша. Выбрав из своего «пайка» кусочек печенья поменьше и забравшись на достаточно высокую ветку специально поставленного для него дерева, он моим голосом звал собаку: «Ру-ут! Ру-ут!» Не знаю, как это удается попугаям, но Гоша прекрасно выговаривал слова даже с набитым ртом, и собака не в состоянии была различить наши голоса.

Услышав призыв, наивная псина в полной растерянности от того, что мне удалось незаметно проскользнуть мимо нее, спешила на зов, но, убедившись, что это Гошины проделки, с досадой лаяла, а попугай все так же с закрытым ртом радостно хохотал: «Ха-ха-ха!» Этого Рут выдержать не могла. Лязгнув зубами, она подпрыгивала, хотя прекрасно понимала, что достать недруга не удастся, и спешила на свой пост, но негромкое Гошкино «ням-ням!» останавливало ее. Она усаживалась под деревом и, отчаянно стуча по полу обрубком хвоста, умилительно смотрела на своего мучителя. А попугай продолжал дразнить пса, то повторяя: «Ням-ням!», то делая вид, что собирается бросить ей лакомство. Наконец оно падало вниз. Гошка старался бросить кусочек печенья так, чтобы собака не смогла поймать его на лету, и, когда это ему удавалось, радостно хохотал. Однако Рут отличалась необыкновенной ловкостью и чаще всего умудрялась подхватить подачку прежде, чем она коснется пола. Тогда раздосадованный попугай разражался длинной тирадой: «Гадкая собака! Грязная собака! Глупая собака!»

Несколько более доброжелательно относилась Рут к мелким птицам. Элегантного маленького волнистого попугайчика Чифа она явно недолюбливала, но безропотно сносила все его выходки, замирая с несчастным видом, когда Чиф на нее садился. А попугайчик не ставил Рут ни во что. Он безмятежно разгуливал по собачьей спине, выдергивал из хвоста волосинки, перебирался на голову или даже на нос и с интересом заглядывал Рутке в глаза, а если она пыталась его стряхнуть, больно клевал.

Однажды Рут не выдержала издевательств маленького мучителя и сделала попытку схватить его за хвост. Моя жена, с интересом наблюдавшая за этой сценой, тотчас взяла под защиту своего любимца и принялась отчитывать провинившегося пса. Чиф, наклонив голову набок, с интересом наблюдал за этой сценой. Однако простой выговор показался ему слишком мягким наказанием, и, когда жена кончила отчитывать собаку, возмущенно спросил: «Ну и что дальше?» Жена решила, что его недовольство обоснованно, и добавила в адрес Рут еще несколько нелицеприятных слов, заявив, что, если негоднице снова захочется познакомиться со вкусом хвостика попугая, ей оторвут голову. Такое отношение к возникшему конфликту удовлетворило Чифа, и он констатировал: «Весьма кстати!», добавив, как обычно, что Чиф хороший и нежный мальчик.

РЕВНИВАЯ ПОПА

Одно время звездой моей птичьей коллекции был попугай-амазон. Я считал его, и не без оснований, мальчиком, хотя безапелляционно утверждать это не имел права: у данной породы попугаев нет достаточно четких внешних различий между самцами и самками. Звали моего попугая Попкой, а когда хотели выразить ему свое дружелюбие, называли Попом.

Нужно сказать, что условия для жизни тропических птиц были у меня в ту пору не очень хорошими, так как окна квартиры выходили на север и солнце заглядывало в них по утрам лишь в разгар лета, да и то на час-полтора, освещая только диван и журнальный столик. Я понимал, что моим птицам не хватает ультрафиолетовых лучей. Поэтому в солнечную погоду, когда у меня было свободное время, мои птицы прямо в клетках утром совершали перелет из туманно-хмурого Питера в солнечную «Бразилию», а как только солнце скрывалось за откосом окна, возвращались обратно в Питер.

Позже я переехал в квартиру, где солнца было в избытке, и к лету поведение моего амазона существенно изменилось. Поп раньше обедал со всей семьей, неторопливо прохаживаясь среди столовых приборов и тарелок с различными яствами, завладевая всем, что казалось ему особенно вкусным, и сердито орал, когда его не пускали залезать лапками в блюдо с салатом. Теперь же он соглашался брать пищу только из моего рта, садясь на плечо, и выпрашивал корм, широко разевая клюв и приседая уж очень по-женски. С наступлением теплых дней Поп вообще перестал покидать мое плечо и частенько пел в ухо какие-то удивительные песни — нечто среднее между кошачьим ласковым мурлыканьем и весенними заунывными лягушачьими трелями, чего раньше никогда не делал.

И в мое отсутствие амазон вел себя странновато. Вместо того чтобы, удобно устроившись и сунув голову под крыло, мирно кемарить до моего возвращения домой, Поп рылся у меня на письменном столе, бродил по книжным стеллажам, всюду оставляя свои визитные карточки, а под одной из полок стал в углу старательно рвать обои. Я догадался, что Поп хочет обзавестись дуплом, и поставил для него в укромном месте большую картонную коробку с дыркой в передней стенке. Поп принял дупло с благодарностью и тотчас же принялся за его благоустройство. Первым делом он расширил входное отверстие, а затем начал готовить мягкую подстилку, отрывая от стенок коробки небольшие кусочки картона. Я и тут пошел попугаю навстречу, регулярно снабжая его дополнительными порциями картона, но строительного материала птице явно не хватало, и вскоре от его коробки мало что осталось. Пришлось поставить ее в более крупную коробку. На этом строительство птичьего дома завершилось. Теперь Поп целыми днями сидел на дне коробки и даже не откликался на мой голос, вылетая из «дупла» лишь для того, чтобы освободить или наполнить кишечник. Ночевал он тоже в «дупле», и загнать его в клетку не удавалось. С первых дней жизни в моей квартире Поп проявил себя как весьма ревнивое существо, но после воцарения в «дупле» стал ревновать меня особенно решительно и настырно.

Хорошо известно, что многие птицы могут быть достаточно агрессивными, самоотверженно защищая своих птенцов, гнездо или собственную территорию, и даже готовы оказать помощь своему соплеменнику, если он или его дети подверглись нападению хищников. Люди, близкие к природе, об этом хорошо осведомлены. Во время гнездования северных морских птиц не каждый решится на посещение птичьих базаров. Дружные атаки десятков, а то и сотен птиц если и не угрожают жизни или здоровью человека, то заставят прибегнуть к санобработке, чтобы отмыть зловонный помет после их нападения. Некоторым из моих читателей, попавшим весной в гнездовую колонию дроздов в лесу или наткнувшимся в разгар лета в городском парке на вороненка, только что покинувшего гнездо и еще не умеющего летать, возможно, самим довелось познакомиться с тем, насколько агрессивными могут быть птицы.

Попугаи тоже умеют охранять принадлежащую им территорию. Среди моих птиц этим всегда отличался Поп. Он не хуже собаки защищает от посторонних меня и мою квартиру. Когда ко мне приходят гости, снимают пальто — в общем, пока не сядут, мне все время приходится быть начеку. Лишь только я замешкаюсь, Поп откуда-нибудь сверху пикирует со страшной скоростью на голову гостю и бьет его в темечко своими когтистыми лапами. Попугай особенно не любит, когда кто-нибудь из посторонних подходит к моему письменному столу, где мы провели вместе немало приятных часов и съели достаточно изысканных лакомств вроде мучных червей и других насекомых. Особую ненависть вызывают у Попа люди в мохнатых шапках, с пышной шевелюрой или просто высокие, а на сидящих людей он нападает редко. Только если гость присел к письменному столу или чем-то иным вызвал неудовольствие попугая.

Животные очень тонко чувствуют, как к ним относятся люди, и не менее точно оценивают характер взаимоотношений между ними. В отличие от своих зверей, я неважно разбираюсь в людях, но собаки и птицы информируют меня, кто из моих знакомых питает ко мне по-настоящему дружеские чувства, кто относится с прохладцей, а кому я совсем не нравлюсь. Из числа моих друзей Поп выделяет тех, кто относится ко мне с особой теплотой, жутко ревнует к ним и нападает на них в первую очередь. Он часами может караулить, когда я на минутку покину комнату, где остался мой добрый друг, мигом летит туда, стараясь не привлечь моего внимания, и атакует «соперника». Это уже не защита, а ревность. Поп отлично понимает, что мужчины для него менее опасны, чем женщины, и к дамам ревнует сильнее. Наедине с наиболее доброжелательной гостьей он меня ни на миг не оставит. Ревнует Поп и к жене, но нападать на нее не решается: знает, что будет за это наказан особенно строго.

Агрессивен попугай и к моим собакам. Когда я собираюсь вывести кого-нибудь из них на прогулку, Поп всегда успевает несколько раз спикировать на беззащитного пса, которому применять зубы по отношению к птицам категорически запрещено, а заодно попугай пару раз долбанет по голове и меня. Поп отлично знает, собираюсь ли я выйти из дома с собакой или ухожу один, и в этом случае с псом не дерется.

В настоящее неистовство приходит птица, когда я собираюсь с собакой за город. Он знает, что эта вылазка займет у нас целый день, а может быть, и два-три. Такая длительная разлука его не устраивает. Еще с вечера, как только попугай заметит рюкзак, его атаки следуют беспрерывно. Они адресованы мне, собаку в этом случае Поп не трогает, зато рюкзаку достается: перед каждой вылазкой за город в нем появляются новые дырки. Это уже проявляется ревность не к собаке, а к тем, кого я могу встретить в пути.

С тех пор как попугай перестал ночевать, запертый в своей клетке, совершать вылазки на природу мне стало труднее. Утром, лишь только зазвенит будильник и я включаю свет, Поп вылетает из «дупла», но он и не помышляет о драке. Просто сидит весь взъерошенный на своем насесте и с укоризною наблюдает за моими сборами в дорогу, а поздно вечером, когда я усталый возвращаюсь домой, мне слегка достается, правда, уже не строго. Просто Поп долбанет меня слегка для острастки, чтобы не гулял подолгу, но головку погладить даст и в руки взять, чего очень не любит, тоже позволит. В общем, по всему видно, что он уже не сердится, а истосковался в одиночестве и готов мириться.

Вот так мы и живем. А при чем тут «дупло», сейчас объясню. В один прекрасный день я обнаружил в нем куриное яйцо. Поп оказался девочкой. Имя ему я менять не стал, просто придал ему женское окончание и теперь зову попугая Попой. Наша попугаиха оказалась чадолюбивым существом и в течение нескольких недель добросовестно высиживала яйцо, но из него, конечно, никто не вылупился. Ведь наша Попа не замужем, и яйцо осталось неоплодотворенным.

ГОША-НУДИСТ

У Джонатана Свифта, автора знаменитых романов о путешествиях Гулливера, в зрелые годы возникло такое отвращение к «естественной грязи» человеческого существования, что он больше не смог выносить присутствия других людей, в том числе членов своей семьи, не переносил их прикосновений и наотрез отказывался пользоваться даже тщательно вымытой посудой, если из нее кто-нибудь раньше ел. Подобные явления врачи называют навязчивыми состояниями. Страхи или пристрастия возникают у больного вопреки его желанию, бывают непреодолимыми и сохраняются на протяжении ряда лет.

Патологическое стремление к чистоте — одно из самых распространенных навязчивых состояний. Врачи утверждают, что в США им страдает четыре — шесть миллионов людей. Подобным нервным расстройствам подвержены и пернатые соседи по планете, и наши четвероногие, в том числе наши давнишние спутники — кошки, собаки, лошади, коровы и те же животные, которых мы недавно лишили свободы и держим в клетках. Собаки, подверженные навязчивому стремлению к чистоте, беспрерывно себя чистят. Чаще всего они занимаются этим, когда остаются дома одни, в иных случаях продолжают вылизывать себя в присутствии хозяев и даже во время прогулок, иногда зачищают свои лапы до язв, справиться с которыми удается только с помощью мазей, присыпок и антибиотиков.

У животных, как и у людей, предрасположенность к навязчивым состояниям передается по наследству. Нередко они возникают внезапно, без какого-либо внешнего толчка. Однако часто удается точно установить причину, вызвавшую заболевание. У хищников, особенно у кошачьих, таким толчком могут стать роды. Если речь идет о питомцах зоопарков, особенно приносящих приплод впервые, то дополнительным провоцирующим стимулом может стать недостаточно развитый материнский инстинкт, не подсказывающий молодой и неопытной матери, что она должна делать со своими малышами, а в еще большей степени влияет на состояние животного фактор беспокойства, вызванный присутствием людей. Львицам или пантерам полагается вылизывать своих детенышей, особенно старательно их животики. Ведь несмышленыши ходят под себя, да и для нормальной перистальтики кишечника им нужен массаж. Однако в состоянии стресса, начав вылизывать животик своему малышу, львица не в силах остановиться и водит шершавым языком по его брюшку до тех пор, пока на нем не образуются ссадинки и не выступит кровь, а тогда хищница съедает свое дитя.

Достаточно распространенными являются навязчивые состояния, основанные на обострении инстинкта охраны своих убежищ, а у человека — самого дома. У людей они проявляются в стремлении многократно проверить, выключен ли газ, заперта ли дверь, отсоединен ли от электросети утюг. Беспокойство о своем жилье не вызывает особого удивления. Более странными кажутся иррациональные страхи: из-за мышей, пауков, червей…

Весьма распространенной причиной стресса является ограничение свободы. Стресс сопровождается повышенным возбуждением, и, чтобы справиться с ним, люди и животные совершают бессознательные поступки: лошади, например, переворачивают кормушки, бьют копытами по стенке своего денника или роют яму.

Иногда стресс приводит к весьма странным, вынужденным поступкам. Мальчишки, да и не только они, когда дело с домашним заданием не ладится, начинают грызть ногти, а девчонки — выдергивают волосы, порой доводя себя до облысения. Сходные формы поведения свойственны и птицам, особенно крупным попугаям. Однажды, уезжая из дома всей семьей на целые сутки, я запер в клетку своего любимого попугая Гошу, чтобы он от скуки не нашкодил.

Вернувшись на другой день, я увидел полную клетку пуха и сидящего в нем почти голого попугая. На нем остались только крупные, крепко сидящие перья крыльев и хвоста и пух на голове, до которого клювом не добраться. С тех пор мой Гоша разгуливал нагишом. Перышки у него, конечно, отрастали, но поводы для нового стресса всегда находились, и попка тотчас ощипывал с себя чуть появившийся пух. Друзья так привыкли к тому, что мой Гоша нудист, что это слово стало его кличкой.

Справиться с навязчивыми состояниями животных помогают те же психотропные препараты, которые невропатологи прописывают своим пациентам. Это значит, что визит к ветеринару неизбежен.

СОРОКА-ВОРОВКА И ЛЕСНАЯ ТОРГОВКА

Некоторые животные проявляют явное пристрастие к блестящим предметам. Этим, в первую очередь, отличаются птицы. Мои друзья в начале нынешнего года взяли выпавшего из гнезда вороненка и воспитали его. Пока Буранчик был маленьким, это было очаровательное существо. Однако птицы взрослеют быстро, и Буранчик скоро превратился в настоящего бурана, в такого шкоду, что, когда хозяева уходили на работу, его одного в пустой квартире оставлять было рискованно. Пришлось ворона выселять на лоджию. В клетку его не запирали, и подросший проказник свободно летал по всему кварталу, но к тому времени, когда хозяева должны были вернуться домой, уже сидел на своей жердочке и с нетерпением дожидался, когда с форточки снимут сетку и впустят озорника в квартиру.

В сентябре, когда дачный сезон окончился и дети пошли в школу, появилось время, чтобы на лоджии, куда на лето были сложены зимние вещи, детские санки и лыжи, навести порядок. Вот тут-то и обнаружилось, что, оставаясь один, Буранчик попусту время не тратил. За лето он успел собрать большую коллекцию блестящих предметов, в числе которых оказалось одиннадцать металлических пробок-крышечек от пивных бутылок, две пустые пачки из-под сигарет, большая женская серьга, множество кусочков фольги — оберток от шоколадных конфет, несколько пуговиц, шесть новеньких гвоздей и много монет — где он их столько насобирал? — на общую сумму 328 рублей.

Наиболее ценными экспонатами коллекции были две серебряные чайные ложки. Одну Буранчик стащил у своих же хозяев, а другую, как выяснилось, похитил у соседей, живущих несколькими этажами выше. Самое интересное, что воришка сортировал свое имущество, а не рассовывал его куда попало. Кусочки фольги он бросал под санки, крышечки от пивных бутылок были сложены в дальнем углу лоджии, а монеты — в пустые горшки из-под цветов.

Некоторые животные не ограничиваются блестящими предметами, а воруют у людей все, что им под силу унести. Несколько лет назад у меня жила ручная сорока. Если бы не пристрастие к воровству, это была бы милая птица. К сожалению, воровство было главной целью ее жизни и главным развлечением. Ее интересовали не предметы, которые ей удавалось стащить, а сам процесс воровства, причем чем труднее было украсть какую-нибудь вещицу, тем заманчивее ей казалось ею завладеть и спрятать. Оставаясь дома одна, птица вела себя безукоризненно, а воровала у нас из-под носа, когда вечером все собирались дома. Сороку не интересовали вещи, которые подолгу лежали без употребления у всех на виду. Она тащила только то, чем мы постоянно пользовались. Особенно ее привлекали очки, ключи от квартиры, губная помада, женские ручные часики, пропажу которых замечали быстрее всего и сразу же предпринимали настойчивые поиски. Отыскать их было нелегко. Умная сорока прятала их в самые неожиданные места: на шкафах и под ними, на люстрах и за картинами, засовывала под собачью подстилку, под коврик в прихожей…

Чем труднее было украсть какой-нибудь предмет, тем обладание им казалось заманчивее. Сороку не интересовали ложки, лежащие на обеденном столе, гораздо интереснее утащить ложку из мойки, когда кто-нибудь мыл посуду. Особое удовольствие она получала, обворовывая меня. Когда я работаю за письменным столом, передо мною всегда лежат несколько цветных шариковых ручек. Так вот, сороку они не прельщали. Она тихонько сидела на спинке моего кресла, ничем не выдавая своего присутствия, и терпеливо ждала, когда я на минутку положу ручку, которой писал. Сорока немедленно ее утаскивала, но проделывала это так ловко, что застукать ее на месте преступления почти никогда не удавалось.

Воришками, а иногда и откровенными грабителями бывают не только птицы, но и четвероногие существа. Молодые обезьянки, особенно детеныши шимпанзе, — занимательные создания. Когда они появляются в вивариях или зоопарках, все сотрудники этих учреждений хоть раз в день наведываются к их клетке, чтобы пообщаться с ними. Частенько повышенный интерес к обезьянкам обходится дорого. Юный шимпанзенок редко упустит случай, чтобы не вытащить из кармана посетителя ручку, расческу, записную книжку или выхватить зонтик, и, усевшись где-нибудь под потолком в недоступном месте, сосредоточенно займется изучением этих восхитительных предметов.

Однажды мне довелось коротко познакомиться с юной безрукой воровкой. Дело происходило в дельфинариуме. Ника была первым в нашей стране дельфиненком-афалиной, родившимся и выращенным в неволе. Неудивительно, что к людям она была привязана сильнее, чем к своим соплеменникам. Она всегда скучала, когда оставалась одна, и любого посетителя стремилась всеми силами как можно дольше задержать у своего вольера.

Ника прекрасно умела это делать. Она знала, что надежнее всего украсть, а вернее, отобрать у посетителя что-нибудь ценное. Юная проказница давно заметила, с какими предметами люди расстаются легко, а без каких обходиться не могут. Особенно надежным способом задержать возле себя посетителя было унести его очки. Сотрудники дельфинариума хорошо знали ее уловки и, подходя к Нике, очки прятали. Зато когда у ее вольера останавливалась экскурсия, афалина среди очкариков сразу же намечала очередную жертву. Она подплывала к своему избраннику, высовывалась высоко из воды и, забавно вереща, просила себя погладить, а когда растроганный посетитель склонялся над водой, подпрыгивала и ловко стягивала с него очки. Иногда она с ними долго играла, дразня владельца, но чаще сразу бросала очки на дно, и никакие уговоры вернуть похищенное на нее не действовали. Ника прекрасно понимала, что, как только она вернет украденное, посетители к ней сразу же охладеют и уйдут от вольера. Приходилось прибегать к помощи обслуживающего персонала, но даже ее тренеру отобрать у проказницы украденный предмет удавалось с большим трудом. Ника передвигалась в воде гораздо быстрее любого пловца, и, когда ныряльщик опускался на дно, она в последний момент хватала очки, опережая его, а затем устраивала долгую игру в догонялки, не желая вернуть похищенное имущество законному владельцу.

В Северной Америке тоже обитают интересные существа — любители красивых предметов. Это неотомы — зверьки, напоминающие крыс, только с большим пушистым хвостом. Живут они всюду: от тропиков до лесов Канады — и не избегают ни гор, ни болот, ни безводных пустынь.

Неотомы — растительноядные существа. В жарких пустынях они питаются главным образом колючими кактусами. Это очень удобно: животные получают сразу и пищу, и воду. А колючки им не помеха. В отличие от других грызунов, которые избегают этих растений, неотомы свободно и грациозно передвигаются по вершинам колючих шаров и ловко вгрызаются в их сочную мякоть, как будто это простое яблоко!

Надежное жилище — гарантия благополучия для любого зверька. Неотомы не исключение, они домовитые создания. Их дом — солидное сооружение, но несведущему горожанину он покажется просто огромной кучей мусора, иногда достигающей в диаметре двух метров. Куча сложена из травы, прутьев, стеблей, обрывков веревок, клочков ваты — в общем, из всего, что попало строителям на глаза. Если в округе растут колючие растения, то в крышу дома остриями вверх будут обязательно вставлены колючки. Излишняя предосторожность никогда не помешает.

Для своего дома неотомы выбирают малодоступные места. В манграх их сооружают на древесных стволах невысоко над водой, а до берега добираются вплавь. В лесу дом устраивается в кронах деревьев. Недаром неотому кое-где называют древесной крысой. Нередко дом строится прямо на земле. К нему всегда ведут хорошо вытоптанные дорожки, с которых убраны камни и прочий мусор. Занимаясь дорожными работами, неотома никогда не откажется поиграть с ярким красивым камушком, а потом принесет его домой или уложит на обочине дорожки, недалеко от входа в дом. Как и наши сороки, неотомы тянут в дом все яркое, блестящее, броское.

Люди давно знали о пристрастии неотом к красивым предметам, но американцы особенно близко познакомились с этими зверьками, когда в Калифорнии вспыхнула «золотая лихорадка», так красочно описанная Джеком Лондоном в серии рассказов о людях севера. Бесчисленные массы людей, одержимые страстью к богатству, бросили свои дома и отправились искать счастье на берега Клондайка.

Старатели, добывавшие золото, жили в палатках, землянках, наскоро построенных хижинах. Неотомы не испытывали перед людьми особого страха. Человеческое жилище, в котором так много интересного и необычного, манило маленьких коллекционеров. Они ходили туда, как в музей, но, уходя, частенько уносили понравившуюся им вещь. А перерытая вокруг земля давала возможность насобирать красивые камушки. От такого изобилия у зверьков разбегались глаза. Они хватали то один предмет, то другой, переносили их с места на место, не зная, на чем остановить свой выбор. Сразу ведь все не унесешь!

Сначала пропажа часов, снятого на время работы обручального кольца или просто ложки вызывали возмущение старателей. Однако общение с неотомой обернулось и выгодой: роясь в земле, зверьки находили золотые самородки, играли ими и таскали с собой. По приискам поползли слухи о том, что, проснувшись утром, некоторые счастливые золотоискатели находили на месте исчезнувшего куска туалетного мыла или другого пустякового предмета крупные золотые самородки, якобы оставленные неотомой в «уплату» за похищенное.

Я не скажу, где тут кончается вымысел, а где начинается правда. Сейчас этого уже не проверишь. Однако дыма без огня не бывает. Перетаскивая блестящие предметы, древесная крыса действительно могла забыть в палатке золотоискателя кусочек драгоценного металла, заинтересовавшись каким-нибудь другим предметом. В любой легенде всегда есть доля истины. Во всяком случае, в народе неотому называют не воровкой, как нашу сороку, а лесной торговкой.

ДОБЫТЧИК

Василий Никанорович появился в семье известного поэта-песенника М. В. Глейзарова в самый разгар Отечественной войны. Его семья была эвакуирована из Ленинграда в Джамбул, небольшой городок на юге Казахстана, ну а сам Николай Валентинович, как и подобало истинному патриоту, был в рядах защитников отечества.

Василий Никанорович вошел в семью Глейзаровых в один из дождливых осенних дней. Еще накануне с вечера небо затянули мрачные тучи, и всю ночь по крыше одноэтажного домика стучали крупные капли дождя. Котенка нашли утром под яблоней, с которой уже успели опасть почти все листья. Он сидел прижавшись к ее стволу, видимо рассчитывая таким образом хоть немножко защититься от холодного дождя. Малыш промок до костей, дрожал от холода и время от времени жалобно мяукал. Котенок был грязен, взъерошен и зол как тысяча чертей. Нельзя было не проникнуться жалостью к попавшему в беду крохотному созданию, но когда женщины попытались его приголубить, он исцарапал им руки в кровь. Однако направился в дом, но двигался короткими перебежками, в промежутках между которыми делал остановки, чтобы оценить обстановку и наметить маршрут следующего броска, как идут в разведку опытные воины.

В доме котенок сразу же оккупировал свободный угол и занял оборонительную позицию. О том, чтобы его вымыть, и речи быть не могло, зато от пищи малыш не отказался и первый месяц готов был есть, не делая передышки. При этом его животик раздувался до такого размера, что мешал котенку ходить. Тогда он засыпал блаженным, но чутким сном и тотчас просыпался, если кто-то подходил к нему близко, он ленился поднять угрожающе лапу с выпущенными коготками, а просто шипел.

Малыш оказался невероятным чистюлей. Только однажды, впервые оказавшись на новом месте, объевшись с голодухи, он ночью обильно напачкал, но со следующего дня решительно потребовал от новых хозяев, чтобы вечером его выпускали в сад, и истошно орал у двери, шипел на нее и царапал когтями, если люди не спешили выполнить его просьбу. Чуть-чуть отъевшись и отоспавшись, маленький бесенок занялся своим туалетом через неделю. Когда ему удалось тщательно вылизаться, оказалось, что его шерстка имеет ярко-рыжий цвет.

Конечно, в те дни никто еще не величал котенка Василием Никаноровичем. Когда малыш прижился в доме и возникла необходимость дать ему достойное имя, между женщинами разгорелся спор. В основном конкурировали две клички: Чертенок и Бесенок, которые очень ему подходили, но старшая из женщин наложила на эти имена вето, аргументируя тем, что ей, как человеку крещеному, не подобает слышать в своем доме постоянные упоминания о нечистой силе. Чертенка пришлось назвать Васькой. Так котенок именовался весь Джамбульский период его жизни.

Рос Василий на удивление быстро и через полгода раздобрел, приосанился и стал солидным котом. Понемножку менялся и его характер. Он стал разборчив в еде, соглашаясь лишь на явные деликатесы: свежую рыбку, парную говядину, теплое молоко. Когда ничего вкусненького не было, Вася не обижался, вполне довольствуясь мышами, которых ловко ловил и с аппетитом ел, а когда подрос и истребил в округе мышат, стал бороться и с крысами. За эту охотничью страсть он пользовался всеобщим уважением и был желанным гостем на соседских участках.

С возрастом характер кота смягчился. К своим хозяевам он подобрел. Дошло даже до того, что позволял себе вечерком забраться к кому-нибудь на колени и, согревшись, блаженно засыпал. Правда, фамильярности даже со стороны тех, кто его кормил, не терпел, и если его пытались погладить или почесать за ушком, грозно шипел и уходил из дома.

В два года Василий стал могучим котярой и пользовался среди своих соплеменников заслуженным уважением, а у прекрасной половины этих усато-хвостатых созданий — неослабевающим вниманием. Разъевшись, кроме могучей фигуры, Васька приобрел еще и новые манеры. У него изменилась походка, он ходил как-то по-бульдожьи, широко расставляя ноги, и, что уже совсем не похоже на кошек, умел ими отчетливо притопывать. Когда он выходил из калитки и, перемахнув через арык, останавливался посреди широченной немощеной улицы, соседские коты не мешкая поднимались с земли и молча, стараясь не привлечь внимания владыки округи, скрывались в кустах, зато кошечки не считали предосудительным проявить к Василию интерес и прятаться не торопились.

Наконец настало время возвращения в Ленинград. Еще за неделю до отъезда начали паковать немногочисленные пожитки да бегать на базар за «дарами юга», и Василий сразу почуял, что надвигаются серьезные перемены. Он сразу потерял интерес к улице, целыми днями бродил по дому среди разбросанных всюду вещей и грозно шипел, а иногда из его пасти вырывался странный вопль: то ли кот жаловался на свою судьбу, то ли кому-то угрожал.

О том, чтобы забрать его в Ленинград, и речи не возникало. Пассажирским железнодорожным транспортом в послевоенный год с трудом могли овладеть лишь молодые, сильные мужчины. Для женщин вагоны являлись непреодолимым препятствием. Наличие билетов не давало никакой гарантии, что на поезд удастся сесть. Тут уж не до кота, да и соседи с удовольствием согласились приютить рыжую бестию. Но Василий решил иначе. Как только у калитки остановилась подвода (расстояние от города до железнодорожной станции — около четырех километров) и стали грузить на нее тюки и пакеты, кот взгромоздился на корзину, в которую были упакованы вареные яйца и другая снедь, чтобы питаться в дороге, и согнать его оттуда не было никакой возможности.

На вокзал приехали задолго до прихода поезда. Василий ходил вокруг сложенных на платформе пожитков, охранял их и захлебываясь шипел, если кто-нибудь из посторонних подходил к ним слишком близко. Неожиданно для всех посадка прошла вполне благополучно. Военный комендант вокзала, хорошо знавший Глейзарова, прислал в помощь двух красноармейцев, которые помогли внести и разместить багаж. Не обошлось и без помощи Василия. Как только из вагона вышли приехавшие в Джамбул пассажиры, а красноармейцы с тюками, оттеснив толпу безбилетников, штурмовавших поезд, стали подниматься по ступенькам вагона, Василий прошмыгнул у них между ног и, яростно вопя, ворвался в вагон. Первое, что он там увидел, была только что освободившаяся полка, которую пассажиры, ехавшие на своих тюках, еще не успели занять. Кот вскочил на нее и, продолжая орать, сразу же пресек все попытки занять эту полку. В результате три слабые женщины благодаря Василию получили три сидячих места. Здесь можно было по очереди и поспать. В общем, семейство ехало с невиданным по тем временам комфортом.

Вначале казалось, что кот в Ленинграде освоиться не сможет. Семья Глейзарова жила в центре города, на улице Герцена, в огромной коммунальной квартире. Чтобы из их комнат добраться до входной двери, следовало преодолеть лабиринт коридоров. Маленький тесный дворик, куда выходила лестница, был заасфальтирован, а за воротами лился поток прохожих и мчались вереницы машин, к чему провинциал Василий не был подготовлен. Считали, что, если выпустить ею во дворик, он заблудится, а пользоваться специальными приспособлениями для отправления естественных надобностей его не научили. Однако кот и тут не растерялся. Дело происходило летом, и окна в квартире были открыты. Обойдя комнаты и тщательно ознакомившись со своим новым жильем, Василий выглянул в окно и, обнаружив широкий декоративный карниз, протянувшийся вдоль фасада, отправился осматривать окрестности.

Вернулся Василий лишь через два часа и сразу же, найдя спокойный уголок, заснул. От еды кот категорически отказался. У хозяев не оказалось ничего вкусненького, и они решили, что кот капризничает, а так как голод не тетка, ему все равно придется приспособиться к скромной ленинградской пище. Однако кот продолжал поститься, и хозяева встревожились, но на пятый день все разъяснилось. В этот день, возвращаясь с прогулки по карнизу, Василий приволок полуторакилограммовый батон вареной колбасы. Женщины, естественно, тотчас кинулись на поиски хозяев этого богатства, но найти их не удалось, а так как дело происходило летом, домашних холодильников в ту пору никто еще не имел, а колбаса была скоропортящейся, ее тем же вечером с помощью соседей съели.

Через пару дней Василий приволок курицу. Тогда удалось выяснить, что в полуразрушенной и обгоревшей квартире соседнего дома обитает большая компания каких-то подозрительных личностей. Вступить с ними в контакт женщины не решились и курицу съели сами, не забыв угостить и кота. Василий воровал все лето и, судя по всему, ни разу не попался. Он приносил в дом только самые лучшие, деликатесные по тем временам продукты. Нередко приносил такое, чего не только он, но и другие уважающие себя коты и в рот не берут. Так однажды он притащил открытый кулек карамели и так осторожно обращался со своею ношей, что из нее не вывалилось ни одной конфетки.

Василий оказался хозяйственным мужиком. Ничего из приносимых продуктов он не портил и сразу же клал добычу на определенное место. Мясные продукты он складывал на столик у двери, а конфеты и пирожки с вареньем оставлял на буфете, положив их в вазу, которая в лучшие времена предназначалась для фруктов. За этакую хозяйственность кот получил от Николая Валентиновича, когда тот, демобилизовавшись, вернулся в Ленинград, новую кличку. Своей неутомимой деятельностью на благо семьи, своими манерами и даже выражением лица кот напомнил ему администратора концертной бригады, которого Глейзаров хорошо знал, и в честь своего знакомого окрестил Василия Никаноровичем.

РУКАСТИК

Как-то по телефону позвонил друг и сказал, что едет ко мне с сувениром. Нужно объяснить, что друг мой был моряком и из каждого плавания привозил мне что-нибудь интересное: то кусок окаменевшего вулканического пепла со склонов Везувия, то со Шпицбергена засушенную морскую звезду. На этот раз он явился с эмалированной кастрюлькой. Я осторожно приподнял крышку — в кастрюльке оказалось на четверть воды, а на дне, свернувшись кольцом, лежало странное существо вроде змеи, но только с голой, не покрытой чешуйками кожей и какими-то наростами на затылке.

Вслед за мной в кастрюльку сунул нос сосед — двенадцатилетний Димка. Глубокомысленно похмыкав, он вынес приговор: «Рукастик». Что такое? Почему? Я поднес кастрюльку к свету. Действительно, у странной водяной змеи были крохотные руки-лапки с тремя пальчиками на каждой, а ног — задних конечностей, — как я ни рассматривал странного зверя, не нашел.

— Что за уродца ты притащил? — поднял я глаза на друга. — Животных с маленькими передними и большими задними ногами сколько угодно, но чтобы у зверюшки были большие передние и крохотные задние или задних конечностей вообще не было, что-то не припомню! Откуда ты приволок эту диковинную змею?

Конечно, если бы я знал, что друг приплыл из Флориды, я бы сразу догадался, что маленький рукастый уродец является карликовым сиреном — родственником настоящих саламандр. В отличие от них, сирены поистине удивительные существа — они потеряли способность становиться взрослыми. Их личинки, как и личинки широко известного у нас пришельца с Американского континента — аксолотля, вылупившись из икринок, нормально растут, но не проходят метаморфоза, то есть не превращаются во взрослое животное, как это делают головастики, из которых формируются лягушата, а на всю жизнь остаются детьми, правда, детьми удивительными, способными размножаться. Личинку аксолотля все же можно заставить превратиться во взрослое животное — в мексиканскую амбистому. Тогда у него исчезнут жабры, хвост из плоского превратится в круглый, и взрослая саламандра переберется жить на сушу. С сиреном ничего подобного не происходит. Эти саламандры давно утратили способность к метаморфозу, и никому не известно, как должен выглядеть взрослый сирен.

Способность размножаться в личиностной стадии называется неотенией. Особенно широко она распространена среди амбистомовых. Ряд видов этого семейства в природе представлен только личинками, однако в лаборатории удалось добиться завершения их метаморфоза. Таким образом ученые узнали, как же должны выглядеть взрослые животные. Представители других семейств пока держатся стойко и не раскрывают своих тайн. Таковы протеи и сиреновые. Неотения — приспособление к неблагоприятным условиям среды. У большинства амбистом она спорадически возникает при резких колебаниях температуры воздуха, низкой влажности, отсутствии укрытий или подходящей пищи.

Родина карликового сирена — юго-восточные области США. Там он широко распространен, заселяя мелководные пруды, старицы рек и даже придорожные канавы.

Для своего Рукастика я освободил от рыб самый большой аквариум. Положил на дно вдоль одной его стенки крупные камни, сверху насыпал земли и засадил влаголюбивыми растениями, а в свободную часть налил воды. Получился отличный террариум, но Рукастик не воспользовался предоставленной возможностью, сидел безвылазно в воде и на камни не вылезал, видимо, боялся подсушить жабры — те странные наросты на затылке, которые вначале так меня удивили. Зато он регулярно всплывал к поверхности, чтобы глотнуть воздуха. Оказывается, кроме жабр у сиренов есть большие, сложно устроенные легкие. Я кормил Рукастика мотылем, трубочником, а когда настало лето, приносил ему дождевых червей, личинок ручейников, головастиков. Рукастик быстро сделался ручным, охотно брал корм с пинцета и позволял гладить себя по спинке.

Лето в том году в Ленинграде выдалось на редкость холодным, нескончаемые дожди шли почти каждый день. В начале июля мне пришлось уехать в командировку. Предполагалось, что она продлится три-четыре дня, и я решил не обременять заботами о Рукастике никого из своих друзей: что стоит хорошо упитанному сирену немного поголодать. Неожиданно командировка затянулась на целых три недели, а погода стала нестерпимо жаркой. Когда я вернулся в Ленинград, в террариуме, где жил Рукастик, вода полностью высохла, а сам сирен исчез. Трудно было понять, как умудрилось это беспомощное существо, никогда не покидавшее воду, вылезти по гладкому стеклу. Я тщательно обшарил всю квартиру, но не нашел ни Рукастика, ни его следов.

Террариум простоял пустым до глубокой осени. Наконец нашлось свободное время, чтобы почистить его и снова заселить рыбами. Разбирая камни «береговой террасы» аквариума, я обнаружил на дне Рукастика. Сначала мне показалось, что сирен мертв. Он был покрыт какой-то белесовато-серой пленкой, под которой не было видно ни глаз, ни жабр. Но стоило взять животное в руки, как оно слабо зашевелилось.

Я осторожно перенес сирена в воду. Он сразу ожил, быстро освободился от образовавшейся за время жизни в земле оболочки и с жадностью набросился на предложенных червей. С тех пор Рукастик благополучно живет в аквариуме. Я сделал его глубже, и сирену больше не угрожает опасность остаться без воды. Впрочем, это для него не опасно. Оказывается, у сиренов принято в случае засухи зарываться в прибрежный грунт, покрывать свое тело коконом из быстро подсыхающей слизи, оставляя свободным лишь рот, через который они и дышат. Если сирен хорошо упитан, он может провести в земле около года, питаясь запасами жира и из него же получая необходимое количество влаги. Видимо, и мой обжора Рукастик легко дожил бы до весны, но я, естественно, больше не подвергал его подобным испытаниям.

Сирен оказался удивительно покладистым, но мало интересным экспонатом моей живой коллекции. Вся его жизнь была сосредоточена на еде, но даже во время кормежки он почти не оживлялся. Просто хватал червяка, когда я подносил его к самой мордочке Рукастика, и глотал сразу или в несколько приемов, если добыча была крупной. За один присест он мог съесть довольно много, но при этом не обнаруживал жадности.

Вероятно, в природе сирены активно корм не разыскивают, а, затаившись в засаде, ждут, когда «дичь» сама на них наткнется. Во всяком случае, мой Рукастик, даже очень голодный, никогда не шарил по аквариуму в поисках съестного и никогда по своей воле не покидал правой части аквариума, где я его обычно кормил. Целыми днями он лежал на дне совершенно неподвижно, лишь изредка поднимаясь к поверхности, чтобы глотнуть воздуха. Единственным признаком того, что он проголодался, было положение его тела. Сирен мог свиться в кольцо или вытянуться во всю длину, но при этом его голова всегда смотрела в правый передний угол аквариума, именно туда, откуда обычно появлялся пинцет с кормом.

По некоторым признакам у меня сложилось впечатление, что мой Рукастик «мужчина». Мне захотелось его женить, чтобы понаблюдать за развитием и повадками юных сиренов. В юго-восточных штатах США эти амфибии так же обычны, как у нас травяные лягушки. Добыть их там не составляет никакого труда. Я просил наших моряков привезти мне несколько сиренов, а приглашая американских ученых на конференции или съезды, проходившие в нашей стране, обращался и к ним с аналогичной просьбой. Наконец, пытался получить сиренов через Московский зооцентр. Все тщетно! Раздобыть самочку мне не удалось. Мой Рукастик на всю жизнь остался холостяком, а в моем доме так и не появились маленькие сиренчики.

ПРО НАШИХ БАРАНОВ

Среди заместителей директоров научно-исследовательских институтов по хозяйственной части изредка попадаются хорошие администраторы. Гораздо реже эту должность занимают люди, знакомые со спецификой проводимых в институте исследований, но хозяйственников, которые совмещали бы оба эти качества, в природе практически не бывает. С подобным уникумом мне довелось столкнуться лишь раз в жизни. Этот удивительный человек работал в Институте физиологии АН СССР в те далекие годы, когда им руководил академик Л. А. Орбели, а он умел и выбирать людей, и воспитывать их.

Н. А. Ковальчиков, зам. директора Института эволюционной физиологии и биохимии имени И. М. Сеченова АН СССР, к сожалению, был далек от науки и не отличался хозяйственностью. Он был силен лишь собственными амбициями: как-никак подполковник в отставке. Общаться с ним мне было чрезвычайно трудно, тем более что я был избалован уважительным отношением в Государственном естественнонаучном институте имени П. Ф. Лесгафта. Неудивительно, что я часто конфликтовал с Ковальчиковым во время его работы в этом учреждении.

В те годы, о которых идет речь, в институте все шире развертывались исследования по изучению мозга рептилий. Работа эта была затруднена по причине вполне объективных условий. Как известно, в нашей стране не водятся ни крокодилы, ни крупные змеи, не заплывают в наши воды огромные морские черепахи, а у маленьких ящерок или степных черепах мозг размером даже не с гулькин нос, а гораздо меньше. Единственной нашей крупной рептилией был серый варан — обитатель юга среднеазиатских пустынь и предгорий. Забегая вперед, скажу, что в крупной лобастой голове варана мозгов оказалось на удивление мало, но тогда я об этом еще не догадывался. Мне хотелось облагодетельствовать прекрасного ученого и обаятельную женщину М. Г. Белехову, раздобыв для нее этих рептилий.

Конечно, проще всего было бы поехать в Туркмению и самому наловить варанов, но на это ушло бы месяца полтора, а то и два, да и институту такая поездка обошлась бы в копеечку. Поэтому я попробовал получить рептилий через Зооцентр, и после длительной переписки дело наконец сдвинулось с мертвой точки: в конце октября мы получили первые пять ящиков с варанами. Теперь, чтобы не потерять доверия, мне нужно было добиться срочной оплаты приобретения через один из зоомагазинов Ленинграда.

Тем, кому приходилось работать в научно-исследовательских институтах, нет нужды объяснять, что представляют собой отделы снабжения. С самой точной характеристикой их деятельности я познакомился в Новосибирском филиале АН СССР. На доске объявлений одного из его институтов красовался такой плакат:

«ВСЕ МОЖНО ПРОСВЕРЛИТЬ, КРОМЕ ОТДЕЛА СНАБЖЕНИЯ!»

Точнее не скажешь! Поэтому-то добывать редкостных животных, налаживать связи с поставщиками приходилось самим, и, только хорошо отработав способ их приобретения и доставки, можно было переложить эти функции на отдел снабжения. А до той поры, чтобы не испортить отношения с поставщиками, даже оплату счета доверять отделу снабжения было рискованно.

Как мне ни была неприятна встреча с Ковальчиковым, переложить разговор о срочной оплате варанов на чьи-нибудь плечи я не мог. Счет на оплату варанов пришлось нести самому. К счастью, дело происходило в тот короткий период, когда наши отношения чуть-чуть наладились. Взяв у меня счет, Николай Александрович тщательно изучил бумагу, с помощью счетов перемножил стоимость одного варана на пять, то есть на число полученных животных, попросил расшифровать все визы и подписи, проверил, нет ли чего-нибудь на обратной стороне бумаги, что-то попыхтел себе под нос и, неторопливо выводя свою длинную фамилию, посетовал:

— Эх, доктор, доктор! Всегда с вами так. Неужели нельзя было купить их загодя, а вам как назло приспичило сделать покупку перед самыми праздниками. — И, возвращая мне счет, добавил: — Впрочем, не забудьте пригласить на шашлыки!

Отправляясь на прием к Ковальчикову, я не рассчитывал услышать от него что-либо достойное внимания, поэтому все его реплики пропустил мимо ушей. Понять логику нашего хозяйственника все равно невозможно, да я никогда и не пытался. И одному Богу известно, почему специально пойманных по нашей просьбе зверей мне не следовало оплачивать перед праздниками. Я не любитель подобных загадок. Смысл его слов до меня не дошел и не заинтересовал. Однако через неделю все выяснилось. Во время праздничного «товарищеского ужина», как назывались тогда подобные мероприятия, которые происходили одновременно во всем институте, но проводились отдельно в каждой лаборатории, к нам «на огонек» заглянул директор института академик Е. М. Крепе и, первым делом внимательно оглядев праздничный стол, спросил:

— Борис Федорович, а где же шашлыки?

— Какие шашлыки? — искренне удивился я.

— Как какие? — в свою очередь изумился Крепе. — Ковальчиков успел мне доложить, что ты перед праздником закупил целое стадо баранов.

Оказывается, наш хозяйственный директор не умеет толком читать предъявленные ему на подпись документы.

Но вернемся к нашим «баранам». Когда ящики с варанами привезли в виварий и я начал их вскрывать, вокруг сгрудились все свободные от экспериментов сотрудники лаборатории. С замиранием сердца я топором приподнимал крышку первого ящика: живы ли звери? Пока мы снимали с машины и переносили ящики в помещение, мне не удалось обнаружить в них каких-либо признаков жизни, хотя их бесцеремонно трясли и переворачивали. Внутри не раздавалось ни одного звука. Невольно в душу закралось сомнение в успехе осуществляемой операции. Неужели животные не перенесли двухнедельного плена и транспортных неудобств в тесных фанерных ящиках? Весь опыт общения с различным зверьем убеждал меня в живучести варанов. Что же могло с ними приключиться? На воле эти звери в жару не пьют. На их родине в летнее время пересыхают все мелкие водоемы и редки дожди. Поэтому от жажды они погибнуть не должны были, двухнедельный пост для них тоже не опасен, и морозы их погубить не могли: в России, а тем более в Средней Азии заморозков еще не было. Попугай, канарейка или проказница мартышка — словом, любая птица или млекопитающее подобного плена не выдержат и, конечно, быстро погибнут. Но чтобы от стресса погибли кобра, крокодил или тот же варан, этого я допустить не мог.

Поэтому, прежде чем снять крышку с первого ящика, я попросил проверить, хорошо ли закрыты двери: боялся, что варан сбежит. Опасения оказались излишними. Все звери были живы и, похоже, здоровы, но никто из них даже не сделал попытки удрать. Они вообще не желали покидать свое временное тесное жилище. Вараны угрожающе шипели, открывали зубастые пасти и цеплялись когтистыми лапами за фанерные стенки ящиков с бесчисленными дырочками для доступа воздуха. Ужасно не хотелось испытать на себе действие острых, как иголки, зубов варанов, но выгнать их из ящиков палкой тоже не удалось. Немного поколебавшись, я изловчился и схватил первого зверя за шиворот. К моему удивлению, он серьезного сопротивления не оказал, и я опустил его на пол. Мгновенно круг обступивших меня сотрудников расширился, но и на полу варан активной агрессии не проявлял, лишь изогнул хвост, подготовив его для удара.

Извлечение из транспортных ящиков остальных зверей завершилось так же благополучно. Вообще, за несколько лет общения с варанами никто из сотрудников института никаких серьезных травм не получил. Когда зверей приходилось брать в руки, они не приходили от этого в восторг, но и не проявляли серьезного намерения вцепиться в чью-нибудь руку. Животные ограничивались шипением, разевали пасти, делали выпады головой, иногда ударяли пару раз хвостом. В начале нашего века о серых варанах зоологи писали, что они ударом своего хвоста могут сломать руку взрослого человека. Однако я не припомню случая, чтобы кто-нибудь получил болезненный удар. Но схватить за руку молодую интересную даму одному варану все-таки удалось.

Пострадавшая Майя Константинова была морфологом. Круг ее интересов касался эпифиза — небольшого мозгового образования, находящегося на нижней стороне головного мозга. Обычно, чтобы извлечь этот орган, мозг из черепа не извлекают: это слишком хлопотливое занятие. До эпифиза гораздо проще добраться через нёбо полости рта, где кости намного тоньше и податливее костей наружного черепа.

Для биохимических исследований, которыми занималась Майя, нужен был мозг свежеубитых животных. Поскольку большинство исследований в институте проводили по изучению мозга и его биохимии, у нас были созданы гильотины различных размеров. Они, отсекая голову от туловища, вызывали мгновенную смерть животного. Этот способ вынужденного убийства считается вполне гуманным, и им широко пользуются во всем мире. Убивать под наркозом нельзя: наркотические препараты серьезно искажают биохимическую картину.

Нерасторопный лаборант смог произвести гильотинирование варана лишь перед самым обеденным перерывом, и Майе поневоле пришлось вместо обеда заняться извлечением эпифиза. Оказавшись в лаборатории в полном одиночестве, она приступила к изъятию мозга. Широко раскрыв пасть мертвой головы, что, надо сказать, оказалось не просто, так как открываться рот почему-то не хотел, осторожно, чтобы не пораниться о конические, острые, как иголки, зубы, она засунула в пасть свои изящные пальчики. Майя первый раз и жизни имела дело с «драконом». Она не верила в китайские легенды о том, что у многоголовых чудовищ вместо отрубленных голов вырастают новые, и уж совсем не подозревала, что мертвые головы способны кусаться. Наш гильотинированный варан доказал ей, что это не так. Как только голова ящерицы поняла, что юная очаровательная дама покушается на ее эпифиз, и почувствовала, что женская рука достаточно глубоко засунута в ее пасть, она сомкнула челюсти, и Майя оказалась в плену у мертвой головы. Все многочисленные зубы впились в нежную кожу, и, поверьте мне, это было не только страшно, но и больно. Малейшая попытка раскрыть пасть свободной левой рукой вызывала нестерпимую боль. Смертельно напуганная женщина обмотала руку чистым полотенцем, так как появиться на людях с вцепившейся головой она считала совершенно неприличным, и, нянча руку, как грудного ребенка, превозмогая боль и мужественно сдерживая слезы, поспешила в столовую. Там общими усилиями ее освободили от агрессивной головы и оказали первую медицинскую помощь. Хочу подчеркнуть, что Майя Константинова была настоящим ученым и, несмотря на травму и перенесенное потрясение, вовремя лишила свою обидчицу эпифиза, сделав операцию в считанные минуты, пока в мозговых тканях еще не возникли биохимические изменения, и только после этого отправилась в больницу. Слух об агрессивных наклонностях обезглавленных варанов разнесся по институту. С тех пор к мертвым животным сотрудники лаборатории стали относиться с не меньшим почтением, чем к живым.

Вараны оказались неинтересными пленниками. Они не выражали желания становиться ручными, не реагировали на ласку, не проявляли ни к кому привязанности, но и не демонстрировали особую неприязнь. Хлопот с ними не было. Они легко привыкли к неволе, охотно ели сырое мясо и яйца. К нашему удивлению, вараны помногу пили и на хороших харчах изрядно прибавляли в весе. Довольно быстро они привыкли к присутствию людей и, когда кто-нибудь входил в клетку, никак не реагировали на вошедшего, позволяя брать себя в руки и при этом редко сопротивляясь. Описанные в специальной литературе как свирепые, в условиях неволи «драконы» проявили себя настолько флегматичными созданиями, что даже самые робкие юные лаборантки не боялись их и во время опытов самостоятельно справлялись с животными, не прибегая к чьей-либо помощи.

Флегматичность варанов была настолько стабильной, что, когда сотрудники лаборатории задумали создать к Женскому дню в подарок нашим дамам фильм о жизни института, в одном из эпизодов которого главным героем должен был стать варан, «киношникам» пришлось изрядно повозиться.

Фрагмент фильма с участием варана снимался в институтском коридоре, по которому, стуча каблуками в обе стороны, спешили стройные женские ножки. Путь им должен был преграждать разъяренный варан, а женские ножки должны были выразить все эмоции, которые бы возникли при встрече с «драконом». Этот эпизод фильма снимался так: перед зрителями крупным планом должны были показать лишь пол коридора, главный герой — варан и женские ножки, а их обладательницы оставались за кадром. Ножки оказались очень артистичными и прекрасно справились со своей задачей, зато крупный варан, недавно поступивший в виварий института, проявлять агрессивность никак не хотел. Перед съемками я его подолгу разогревал в термостате, почти поджаривал, но постоянно приходилось дергать ящерицу за хвост, пугать и подталкивать шваброй.

С моей легкой руки варанов для исследования стали заказывать еще несколько лабораторий института, и интерес к экзотическим животным скоро угас. В заключение могу сказать, что опасения Н. А. Ковальчикова в отношении шашлыков все-таки оправдались. Это был тот редкий случай, когда он оказался прав.

Биохимикам, как и М. Константиновой, для исследований годился только мозг свежеубитых животных. Поэтому было жаль выбрасывать крупные туловища «драконов». Однажды, когда были «казнены» сразу несколько животных, появилось желание попробовать жаркое из варанов. Мясо оказалось нежным и вкусным, однако не без недостатков. Живущие в викарии на всем готовом звери быстро жирели. У варанов, как и у верблюдов, жизнь в бесплодных пустынях выработала способность откладывать жирок про запас. Горбов у варанов нет. Как и у других ящериц, жир у них складируется в основании хвоста, и самая мясистая (мяса в варане на удивление мало) и аппетитная часть его тела оказалась малосъедобной.

Второй недостаток не отражался на вкусе жаркого, зато проявлялся в процессе его приготовления, причем настолько, что поварихи отказывались готовить это блюдо, а приготовив, не желали дегустировать. Этот недостаток связан с тем, что почки варанов удаляют из организма избытки азота не в виде мочевины — для этого им потребовалось бы слишком много воды, — а в виде мочевой кислоты, причем почти в кристаллическом виде. Мочевая кислота в значительном количестве присутствует у варанов не только в крови, но и в тканевых жидкостях, и при нагревании интенсивно испаряется, распространяя специфический запах, но в хорошо прожаренном мясе кислоты не остается, и неприятный аромат исчезает. Кстати, и говяжьи почки, из которых готовят деликатесные блюда, в процессе приготовления тоже пахнут, но гурманов это не смущает.

Я отношусь к последнему поколению людей, представителям которого посчастливилось отведать рагу из варана. Нужно признаться, оно имеет отменный вкус! С тех пор я с большим сочувствием отношусь к людям-дикарям, у которых, как пел когда-то А. Миронов, «крокодил не ловится, не растет кокос». По собственному опыту я знаю, что молодой нильский крокодил по вкусу не уступает варану, а вот от мяса американского аллигатора попахивает болотом. К сожалению, мои читатели не смогут это проверить. Лангет из нёбной занавески крокодила сегодня не подадут ни в одном ресторане мира. Такое лакомство может позволить себе разве что султан Брунея.

ЗА ПОРОГОМ

НОВОГОДНИЙ ПОДАРОК

Приходилось ли вам слышать о бабочках, порхающих в заснеженном лесу? Я знаю, что мой вопрос звучит странно, но снежные бабочки — не новогодняя сказка и не плод чьей-то фантазии, а реальность. Мало того что эти бабочки живут зимой, некоторые из них к тому же еще и ночные, вылетающие из укрытий только в сумерках, а значит, они лишены возможности хоть немножко согреться в чуть теплых лучах зимнего солнца.

Однажды мне довелось пожить на берегах Оредежи, красивейшей реки Ленинградской области, и встретить Новый год прямо в лесу. В те годы купить новогоднюю елку и желание отпраздновать дома не поощрялось. Считалось, и нужно сказать вполне справедливо, что, если ежегодно каждая семья будет приобретать лесную красавицу, еловые леса вокруг городов исчезнут. Поэтому молодежь частенько устраивала встречу Нового года в лесу.

Наша студенческая компания еще летом присмотрела уютную полянку, окруженную стеной леса, в центре которой росла пушистая елочка. В канун Нового года мы засветло украсили ее вершину звездой, а ветки — флажками, игрушками и лентами серпантина. Потом натаскали для костров груды валежника и вернулись в поселок, где находилась биостанция, на которой мы летом работали.

К елке вернулись, когда ночь уже вступила в свои права. Легкая оттепель сменилась легким морозцем, небо очистилось от туч, и лес был освещен таинственным лунным светом. Мы неторопливо катились по накатанной лыжне, но наше праздничное настроение нарушила цепочка крупных человеческих следов, вынырнувших на лыжню из боковой просеки: по-видимому, кто-то в больших стоптанных валенках опередил нас. Невольно возникло беспокойство: не разорил ли случайный прохожий нашу елку. Однако на поляне был полный порядок, и только когда негромко хлопнули пробки остывшего на морозе шампанского, а костры разгорелись, осветив всех, кто-то заметил под елкой мешок, на котором крупными буквами было написано: «ПОДАРКИ ОТ ДЕДА МОРОЗА». В мешке действительно оказались сувениры, и к каждому была приколота записочка, чтобы мы знали, для кого подарок предназначен.

Трудно описать удивление, охватившее нас. Принести сувениры мог только тот, кто хорошо нас знал. Сразу посыпалось множество предположений. Мы стали вспоминать, чем занимался каждый из нас, вернувшись из леса, куда отлучался и долго ли отсутствовал, но скоро убедились, что никто из нашей компании не мог быть автором этого сюрприза, так как никто не уходил из поселка надолго. Оставалось единственное объяснение — автором новогоднего мешка был Дед Мороз, следы которого встретились нам в лесу.

Праздник продолжался, но мысли мои занимал таинственный Дед Мороз. Интересно, куда он направился, оставив на поляне свой мешок? Следы вели в густой ельник, к тоненькой ниточке ручейка, струившегося между обледеневшими камнями. Я знал, что где-то здесь был родник. Действительно, вода веселыми струйками вытекала из-под большого камня и сбегала в маленький бочажок, от которого и начинался ручеек. Здесь было очень темно. Огромные ели тесной толпой окружали источник. Своими раскидистыми ветвями они заслоняли небо, и слабенький луч моего фонарика был не в состоянии рассеять кромешный мрак.

Вода в бочажке казалась ледяной, но, видимо, была значительно теплее и своим теплом чуть-чуть согревала этот укрытый со всех сторон уголок. Во всяком случае, здесь на земле почти не было снега, а с еловых лап свисали крупные капли воды. Я присел на камень, стараясь понять, зачем Дед Мороз забрался в такую чащобу. Вдруг в луче моего фонарика что-то мелькнуло и тотчас растворилось в окружающем мраке. Я направил фонарик вверх, и наконец его луч высветил неторопливо летящую бабочку, тут же исчезнувшую за толстыми стволами елей.

Все произошло так быстро, что я даже не сделал попытки поймать таинственную ночную гостью. А жаль, мне на слово никто бы не поверил, что в зимнем лесу в новогоднюю ночь можно увидеть подобное чудо. Оставалась надежда, что бабочка еще вернется, и мой фонарик судорожно метался, обшаривая все вокруг. Увы, она не появилась. Без всякой надежды на успех, не веря в новую встречу с исчезнувшей красавицей, я все же стал обшаривать берега бочажка и, о радость, спугнул одну, вторую, третью бабочку. В кромешной темноте ночного леса, пользуясь слабым лучом моего фонарика, поймать бабочку было невозможно: она мгновенно скрывалась в темноте. Все же четвертую незнакомку мне удалось сбить шапкой. Я переложил в карман из пачки остаток сигарет и в освободившуюся коробочку осторожно упаковал свое сокровище.

Нельзя сказать, что к встрече с крылатым чудом я был совершенно не подготовлен. Мне приходилось читать о существовании так называемых снежных бабочек, но так как слышать о встречах с ними даже из уст опытных зоологов ни разу не случилось, я относился к их существованию как к красивой легенде. Вот почему на другой же день, с трудом дождавшись полудня — после новогодней ночи ранний визит казался неприличным, — я помчался к нашему преподавателю, известному зоологу Ивану Николаевичу Митрофанову, который жил недалеко от биостанции. Выслушав рассказ о ночных приключениях и полюбовавшись пленницей, он снял с полки «Определитель бабочек», позволив мне самому разобраться, кем была моя ночная гостья.

Бабочка оказалась сибирской пяденицей. У нее было крохотное, хилое тельце, но достаточно большие изящные крылья светло-желтого цвета, украшенные более темными волнистыми линиями. Эти бабочки поистине удивительные существа. Собственно, настоящими бабочками являются только самцы. Это их я встретил в ночном лесу. У самочек крылышки такие крохотные, что летать на них невозможно.

Сибирские пяденицы распространены в нашей стране и в ее европейской части, и в Сибири, отсутствуют лишь на севере лесной зоны. Их гусеницы наносят вред более ста древесным породам, в том числе яблоням, сливам, грушам, а в лесу — ильмовым, дубам и другим деревьям. Иногда гусениц бывает так много, что они начисто съедают всю листву, на год-два угнетая дерево, а иногда вызывая даже его гибель.

Название пяденицам дано за своеобразный способ передвижения их гусениц. По сравнению с гусеницами других бабочек, у пядениц уменьшено число брюшных ножек. Обычно их всего две пары, и находятся они на самом конце их длинного тела. Поэтому при передвижении гусеница, уцепившись за веточку грудными ножками, сгибает свое тело в дугу и цепляется за ветку брюшными ногами, придвинув их вплотную к грудным. Затем грудные ножки отпускают ветку, гусеница вытягивается во всю длину, как бы измеряя ветку, снова прикрепляется к ней грудными ножками, и все повторяется снова. В старину так мерили пядью любые материалы. Существовала даже такая мера длины — пядень: расстояние между максимально растопыренными мизинцем и большим пальцем руки.

В отличие от большинства существующих у нас бабочек, сибирские пяденицы выводятся из куколок не весной и даже не летом, а появляются только в конце сентября — октябре или лаже в конце ноября. Им полагается еще в начале зимы отложить яички, из которых весной вылупятся гусеницы и тут же набросятся на еще не распустившиеся древесные почки. Если зима бывает ранней и сильные морозы мешают играть свадьбы, бабочки могут уйти в укрытия и станут терпеливо дожидаться случайной оттепели или слабых признаков тепла приближающейся весны.

Второй интересной особенностью зимних пядениц является отсутствие у них пищеварительных органов. Взрослые бабочки ничего не едят и существуют только за счет тех питательных веществ, которые накопили в своем теле еще будучи гусеницами, и, поскольку они лишены возможности пополнять запасы питательных веществ, очень спешат найти пару. Поэтому, хотя на поиски невест бабочки явно предпочитают летать ночью, но, когда оттепели случаются в середине зимы, летают даже днем, пока не найдут поджидающую их самочку.

Сибирские пяденицы удивительно морозостойки. В отличие от других насекомых, они не теряют способности двигаться даже при легком морозе в -3 градуса, и самцы вылетают на поиски самок даже в снегопад, конечно, если он не превращается в настоящую метель. Температура летательных мышц бабочек во время полета может опускаться до нуля градусов. Охлажденные мышцы работают плохо, поэтому они машут крыльями в 10–30 раз реже обычных бабочек, но благодаря легкому тельцу и относительно большим крыльям подняться в воздух им вполне удается.

Зоологам давно известно, что мышцы насекомых способны нормально работать, только когда их температура перешагнет тридцатиградусный рубеж. В холодные дни наши бабочки, стрекозы и жуки, прежде чем подняться в воздух, подолгу машут крыльями, чтобы разогреться. Зимние пяденицы не могут пользоваться разогревом, для этого им потребовалось бы большое количество энергетических ресурсов, а взять их неоткуда. Вот и пришлось пяденицам научиться летать с помощью вялых охлажденных мышц. По той же причине — угрозы полного израсходования энергетических запасов — сразу после свадьбы самки спешно откладывают яички, и, выполнив свой долг, оба родителя погибают.

Ночной образ жизни — одна из главнейших причин, по которой снежные бабочки не получили у нас широкой известности. А их ведь немало. Только совок, относящихся к семейству кукулин, насчитывается не меньше пятидесяти видов. Большинство совок активны только летом, а с наступлением холодной погоды они погибают. Холодную зиму способны пережить лишь своевременно отложенные ими яички, в крайнем случае — гусеницы или куколки, жизнь которых замирает до весны.

У кукулин все наоборот: взрослые бабочки появляются у них только поздней осенью или в начале зимы. Свадьбы они празднуют в холодное время года, зимой же откладывают яички и только с наступлением весны погибают. Среди бабочек они настоящие полярники и теплую погоду переносят плохо. У них нет никаких приспособлений, которые помогли бы им избавиться от накапливающегося в их теле тепла. При температуре +20 градусов зимние кукулины теряют способность летать: перегреваются во время полета и, не имея возможности освободиться от излишков тепла, вырабатываемого летательными мышцами, могут погибнуть от теплового удара.

Хотя снежные бабочки и предпочитают зиму всем остальным временам года, но настоящих морозов избегают. Поэтому их не встретишь в Карелии или в Сибири. Живут они там, где зимы, как в Западной Европе или большинстве северных районов США, бывают хоть и снежными, но не слишком холодными, с частыми и продолжительными оттепелями. В морозы бабочки прячутся, а когда температура воздуха поднимается до нуля градусов, реже при температуре -1,-2 градуса, выбираются из своих укрытий, чтобы покормиться, сыграть свадьбу и отложить яички. Питаются они соком поврежденных деревьев и нектаром некоторых цветов, которые зацветают перед самым снегопадом и не гибнут от мороза. Давайте познакомимся, как борются с холодом эти удивительные создания.

Сначала ученые решили, что у снежных совок какие-то особые мышцы, способные хорошо работать даже охлажденными. Но наблюдения показали, что эти предположения не соответствуют действительности. Если температура воздуха держится на уровне нуля градусов, бабочкам иногда требуется до получаса, а иногда и больше интенсивно трепетать крыльями, прежде чем они смогут подняться в воздух. Для этого каждой из них приходится вырабатывать пятнадцать калорий тепла, на что им требуется не меньше четырех миллиграммов сахара.

Совки-кукулины — совсем небольшие бабочки, весом около 0,1 грамма. Поэтому их способность сохранять активность зимой особенно удивительна, ведь мелкие существа остывают особенно быстро. Оказалось, что эти бабочки не только во время покоя, но даже во время полета теряют гораздо больше тепла, чем могут вырабатывать их летательные мышцы, иными словами, гораздо меньше, чем им требуется, и быстро остывают. Поэтому кукулины, вылезающие из укрытия в холодную погоду, замерзают даже на лету и вынуждены делать во время полета остановки, чтобы, размахивая как следует крыльями, снова согреться. Только когда температура воздуха повысится до +10 градусов, они могут летать целую ночь, не делая остановок для подогрева. А чтобы при нуле градусов поддерживать температуру своего тела на уровне 30 градусов, им приходится вырабатывать 0,42 калории тепла в минуту. Летательные мышцы кукулин столько тепла вырабатывать не могут!

В конце концов приспособления для жизни на снегу у кукулин нашлись. В первую очередь обратила на себя внимание теплая одежда — прекрасная шубка бабочек: щетинка густых волосков, покрывающих ее тело. Эти щетинки — видоизмененные чешуйки, которые на крыльях дневных бабочек создают замысловатые узоры. У кукулин беловатые пушистые чешуйки, очень напоминающие муку крупного помола, как и у других бабочек, остаются на пальцах, если снежную совку взять в руки. Шубка позволяет снежной бабочке терять тепло в два раза медленнее, чем она охлаждалась бы без этой одежонки. При температуре ноль градусов нормальная взрослая бабочка, если она разогрелась до температуры 35 градусов, а затем передумала лететь и осталась сидеть на березе, остывает со скоростью 13 градусов в минуту! Бабочка, с которой сняли шубку, за одну минуту остынет на 26 градусов!

Изучая, как разогреваются и остывают снежные бабочки, ученые обнаружили удивительную вещь: когда грудной отдел тела насекомого, где находятся летательные мышцы, разогреется до 35 градусов, температура брюшка может быть равной нулю и будет лишь на полградуса теплее окружающего воздуха. Оказалось, что таким способом кукулины экономят тепло. Для этого у них имеются два приспособления. Во-первых, это надежная термоизоляция грудного отдела от брюшка. Она осуществляется с помощью воздушных мешков и воздушных прокладок. Во-вторых, есть теплообменники на пути перехода «горячей» крови из грудного отдела в брюшко и холодной из брюшка в грудной отдел тела, где находятся летательные мышцы. Благодаря этим теплообменникам кровь, вытекающая из грудного отдела тела, все свое тепло без остатка отдает крови, возвращающейся назад, нагревая ее, что позволяет все тепло вернуть обратно. Таким образом, потерь тепла, которые могли бы вызвать циркуляцию крови, не происходит. Тепло, вырабатываемое кукулиной, не распределяется на все тело бабочки, а остается там, где находятся органы, обеспечивающие ее полет.

Справляться с зимними холодами снежным бабочкам помогает их рациональное поведение. Пока кукулина сидит на древесном стволе, ожидая наступления сумерек, или ночью, пока сосет сок из поврежденной коры, она не стремится поддерживать свою температуру на оптимальном для полета уровне и не машет крыльями. Иными словами, эти бабочки никогда не производят излишков тепла, а приступают к его усиленной выработке, только когда это становится остро необходимым.

Там, где живут кукулины, случаются и сильные, хотя обычно кратковременные, заморозки. Снежные бабочки не имеют никаких приспособлений, которые могли бы помочь им пережить значительное снижение температуры собственного тела. В отличие от них, подавляющее большинство зимующих у нас насекомых, их личинки или яички, которые способны без вреда для себя переносить зимние холода, с наступлением прохладной погоды вырабатывают в своем теле вещества, препятствующие образованию льда. Те насекомые, которые не умеют их синтезировать, случайно оказавшись при температуре ниже -1 градуса, гибнут, так как в их теле, мышцах, сосудах, мозге, кишечнике, в каждой клеточке их тела образуются микроскопические кристаллики льда и своими острыми гранями наносят вред всем клеткам организма. Кукулины таких веществ вырабатывать не умеют и, если температура их тела упадет ниже -1,-2 градусов, гибнут, как и любые тропические насекомые, случайно попавшие в холод.

Догадаться, что в теле бабочки начал образовываться лед, нетрудно. Когда вода замерзает, она выделяет тепло, поэтому при образовании в теле кукулин кристалликов льда их температура ненадолго повышается. С помощью специальных приборов легко проследить за малейшим изменением температуры тела бабочек и можно точно определить, при какой температуре тела они погибают.

В природе снежные бабочки не допускают, чтобы температура их тела резко опустилась, и заранее прячутся в места, где теплее. Чаще всего они забираются в опавшие листья. Под ними даже в тридцатиградусные морозы температура никогда не опускается ниже -2 градусов, а если листья покрыты снегом, то температура не опускается ниже нуля или +1 градуса. Как только потеплеет, кукулины выбираются из своих убежищ, разогреваются и отправляются по своим делам. Если бы в их теле были вещества, мешающие образованию льда (их называют антифризами), бабочки не смогли бы так быстро включаться в активную деятельность, так как антифризы очень ядовиты, и, прежде чем приступить к активной деятельности, их необходимо уничтожить, а на это требуется немало времени. Может случиться, что короткая оттепель быстро сменилась морозной погодой, а антифризы еще не разрушены, и по причине нового похолодания их нужно синтезировать заново. Уничтожать и снова воссоздавать антифризы — дорогое удовольствие, и эта необходимость не позволила бы бабочкам пользоваться короткими оттепелями. Антифризы, видимо, годятся лишь для консервации организма на длительный срок.

В поведении кукулин интересно еще и то, что в морозы они вовсе не стремятся спрятаться в такое убежище, где по-настоящему тепло. Это для снежных бабочек не только невыгодно, но даже опасно. Иногда морозная погода может затянуться, и бабочки не смогут вылетать на поиски корма, а его запасов в желудке может не хватить, и они погибнут от истощения, не дождавшись очередной оттепели. Чем теплее, тем процессы жизнедеятельности в организме бабочек будут протекать интенсивнее и тем больше им потребуется корма. Маленькой кукулине, съевшей всего шесть миллиграммов сахара, при температуре воздуха -2 градуса этого запаса пищи хватит, чтобы прожить три с половиной месяца. Если же в ее убежище станет чуть теплее и температура поднимется до нуля градусов, те же запасы пищи обеспечат затворниц всего на 24 дня, а при температуре +10 градусов — только на 11 дней.

Что же заставило снежных бабочек вести такой необычный образ жизни? Мы обсудили эту проблему с Иваном Николаевичем Митрофановым. Видимо, расстаться с комфортом и примириться с зимними холодами их заставила забота о собственной безопасности. С наступлением холодов большинство насекомоядных птиц, в том числе козодои, которые в сумерках ловят насекомых на лету, откочевывают на юг. Нет зимой и летучих мышей — главных ночных врагов летающих насекомых. Остаются лишь наземные хищники вроде землероек, но они не летают. Так что стоит померзнуть, если ты уверен, что тебе никто не помешает отыскать самку и поухаживать за ней.

Оказалось, что Ивану Николаевичу ни разу не посчастливилось поймать снежную бабочку. Он приезжал зимой на берега Оредежи, чтобы фотографировать диких животных, и для этого строил в лесу укромные засидки, а чтобы привлечь к ним зверье, разбрасывал вокруг аппетитно пахнущие приманки. Той же ночью, захватив фотоаппарат, мы с ним отправились в лес на поиски ночных красавиц. По дороге профессор признался, что подсмотрел, как мы украшали елку, и, чтобы сделать сюрприз своим студентам, подложил под елку мешок с сувенирами.

К сожалению, бабочек найти нам не удалось. К ночи ударил мороз, и даже в бочажке вода покрылась толстой коркой льда. Мне больше ни разу не удалось подержать в руках живую сибирскую пяденицу, хотя эти вредители леса не являются у нас редкостью. Впрочем, в дубовой роще под Сестрорецком я встречал зимними вечерами каких-то бабочек, но, может быть, это были снежные совки, любительницы лакомиться дубовыми почками?

ОНА НЕ ПРОВОРОНИТ

Великий русский баснописец И. А. Крылов в своей знаменитой басне «Ворона и Лисица» явно погрешил против истины, изобразив Ворону настоящей растяпой. Это воронам не свойственно. Они умнейшие птицы, и скорее ворона одурачит лисицу, чем это удастся рыжей кумушке.

Вороны не только умные, но и чрезвычайно осторожные птицы. Они исстари живут бок о бок с человеком, но никогда не путаются у нас под ногами, как это делают голуби и воробьи, а держатся на почтительном расстоянии, всегда сохраняя безопасную дистанцию, и прекрасно знают, когда мы для них не опасны. Понаблюдайте за тем, как спокойно расхаживают эти птицы по обочине оживленного шоссе всего в полуметре от проносящихся мимо машин, совершенно игнорируя находящихся в них людей.

Вороны — постоянные обитатели больших городов, но особенно много их собирается здесь зимой. В городе зимней порой воронам живется значительно сытнее, чем в лесу. Люди неряшливы: пищевые отходы разбрасываем где попало. Мало того что выносим их на помойку и бросаем в уличные урны, но можем швырнуть на газон недоеденный пирожок. А воронам сверху видно все. Они легко находят объедки и в траве, и в снегу и, наловчившись, извлекают их из урн.

Горожанам не часто приходится бывать на природе и встречаться там с дикими животными. Любителям братьев наших меньших поневоле приходится ограничиваться наблюдениями за животными, обитающими в городе, а среди них ворона, несомненно, самое интересное существо.

Наблюдать за этими птицами настолько интересно, что однажды одна вороватая ворона заставила меня согрешить. Я шел от железнодорожной станции на свой участок и уже подходил в садоводству, когда высоко над лесом пролетела ворона, держа в клюве что-то белое, похожее на куриное яйцо. Мне не верилось, что такой большой предмет можно удержать в птичьем клюве, но через несколько минут ворона с добычей опять пролетела надо мною. Теперь расстояние до нее было небольшим, и я отчетливо разглядел, что птица несла яйцо.

По пути мне нужно было заглянуть к соседям, но еще издалека я заметил на дверях висячий замок — свидетельство, что хозяев нет дома, — и тарелку с четырьмя яйцами на открытой веранде — подтверждение, что владельцы участка отлучились ненадолго. При виде тарелки у меня невольно возникло подозрение: встретившаяся мне по дороге ворона воровала яйца отсюда. Не успел я об этом подумать, как на тарелку села воровка. Миг — и она, показав мне хвост, скрылась за большой яблоней. Что делала она на веранде, я разглядеть не успел, но теперь на тарелке осталось лишь три яйца.

Как порядочному человеку мне следовало бы соседское добро убрать подальше от воровки, но уж больно интересно было узнать, чем все это закончится. Ворона не заставила себя долго ждать. Через некоторое время она вернулась за вторым, а потом за третьим и четвертым яйцом. Только тогда я сумел разглядеть, как птице удается удерживать в клюве крупный круглый предмет. Оказывается, ворона вовсе не разевала широко клюв, чтобы ухватить яйцо. Она использовала отличный прием: сильным ударом клюва делала дырку в яйце, затем раскрывала клюв, засовывала в дырку верхнюю его половину, а снизу подхватывала нижней и спокойно улетала восвояси. Мне было очень интересно узнать, запомнила ли птица, что унесла последнее яйцо? Не вернется ли по ошибке снова? Я прождал полчаса: нет, не вернулась!

Впрочем, это меня не удивило. У ворон хорошая память, а кроме того, они умеют считать. Охотники, которым вороны ужасно досаждают, давно это заметили. Завидя людей с ружьями, птицы способны поднять такой крик, что распугают всю дичь, — хоть прячь ружье в чехол и отправляйся домой. Бесполезно хорониться от них в укрытие, в сарай или в стог сена. Стараясь обмануть птиц, охотники могут потом по-одиночке выходить из сарая, но эта хитрость им не поможет. Воронья стая разделится на столько групп, сколько в сарае спряталось охотников, и каждого человека с ружьем, покинувшего укрытие, будет сопровождать хотя бы одна птица, оповещая лесных обитателей о грозящей им опасности, и хотя бы одна птица дождется выхода последнего охотника, чтобы и ему испортить охоту.

Хорошо еще, что вороны умеют считать только до пяти-шести и лишь наиболее способные — до семи. В этом убедились ученые, изучавшие их математические способности. Они проделали такой опыт: воронам показывали карточку, на которой было нарисовано несколько одинаковых фигур ромбиков, квадратиков, треугольников, цветочков или бабочек и жуков. Птица должна была сосчитать и запомнить, сколько на карточке предметов. На это вороне давалось 20 секунд, а затем ее запускали в клетку, где находились коробочки с кружочками на крышках. Ворона должна была найти коробочку с числом кружочков, соответствующим тому количеству предметов, которое было на показанной ей карточке. Если она угадывала — а умные вороны ошибаются редко, — сняв крышку, она находила там вкусное угощение. Ну, а если ошибалась, коробочка была пустой.

Недюжинную смекалку проявляют вороны в поисках пищи. На берегу моря всегда можно найти выброшенных на пляж моллюсков. Умные птицы не тратят сил на то, чтобы расклевать раковину, об нее ведь и клюв сломать нетрудно, а, подхватив добычу, летят к ближайшему шоссе и бросают ее на асфальт до тех пор, пока раковина не раскроется.

Точно такой же способ используют вороны Ташкента, чтобы разломать скорлупу грецких орехов. Осенью, когда орехи созревают, в ташкентском аэропорту полно шелухи. Ореховые деревья повсюду, но асфальтовым шоссе воспользоваться не удается — сплошной поток машин. Вот и приходится воронам швырять орехи на бетонированное летное поле.

Питерские вороны тоже не лыком шиты. Они научились размораживать пищу. У меня под окнами большой сад. Зимой через него тянется зеленая полоса — участки газонов, свободные от снега. Там в земле проходит теплотрасса, и снег от тепла тает. Если вороне утром попадется комок смерзшейся каши или обрезки замороженного мяса, она их не расклевывает. Это трудно, да и неприятно отправлять в желудок ледышки. Со своей находкой птица спешит к теплотрассе и там прячет ее, а вечером летит к этому месту ужинать. За день добыча успеет оттаять и становится съедобной.

Немалую изобретательность проявляют вороны, спасаясь от врагов. У моих знакомых дома два злющих «зверя»: маленькая своенравная такса и выкормленный из птенчика агрессивный вороненок. Звери живут дружно, помогают друг другу и сообща охраняют хозяев и их общий дом. Когда в квартире появляются гости, добровольные стражи из кожи лезут вон, чтобы выгнать их. Таксу еще удается утихомирить, но вороненок долго не может успокоиться, налетает сверху и норовит долбануть посетителя в темечко. Затем сторожа меняют тактику. Такса ложится в прихожей и без разрешения хозяина никого из квартиры не выпускает: а вдруг гость стянул что-нибудь ценное? Собаки не очень хорошо видят, и песик не способен проследить за поведением посетителей. По-другому ведет себя вороненок. Он все время неотлучно находится среди гостей и, усевшись повыше, внимательно следит, чтобы никто ничего не положил в свой карман. У птиц отличное зрение, и, если вороненок заметит что-нибудь подозрительное, атака последует незамедлительно.

Зима — самое подходящее время для знакомства с вороной. В эту пору вся ее жизнь на виду, кроме ночевки. В отличие от галок, голубей и воробьев, вороны никогда не устраиваются на ночлег на чердаках, балконах или на звонницах церковных колоколен. Зимой ночевать в городе им страшновато. В крайнем случае они выбирают для ночлега такое укромное место, куда с наступлением темноты люди, как правило, не заглядывают. В Ленинграде в одну из зим большая стая ворон ночевала на Большеохтинском кладбище. Ночью оно не освещается, да и людям в это время там делать нечего.

Ночевка — дело опасное. Заснул крепким сном — а сова воспользуется этим и сцапает тебя, или человек пальнет из ружья. А когда один глаз спит, а другой на страже, толком не выспишься и днем поневоле будешь сонной мухой. В таком состоянии нетрудно прозевать добычу и остаться без обеда. В компании спать намного спокойнее. Сам проспишь опасность — товарищи разбудят. А сообща и от врага отбиться нетрудно.

Зимой вороны обзаводятся огромной «спальней» и устраивают многочисленные совместные ночевки. Они возникают в труднодоступных для человека местах, и горожанам редко случается видеть, как спят эти птицы, но оценить, какие огромные стаи ворон слетаются к ночи, легко. Удобнее всего наблюдать за сбором птиц из окна пригородной электрички. Если в сумерках отправиться из Петербурга в сторону Пушкина, непременно увидишь на фоне серого неба черные силуэты сотен летящих птиц. Это множество ворон летит в одном направлении. А ранним утром из окна электрички можно увидеть тех же птиц, не спеша летящих в сторону города. Воронам пора завтракать, и стая распадается у пригородов, а птицы поодиночке возвращаются на свои кормовые участки.

С наступлением темноты вороны не торопятся в свою «спальню», а сначала собираются вместе. Подлетая к месту сбора, они молча устраиваются на деревьях или просто садятся на землю. Кое-кто приносит в клюве что-то вкусненькое и теперь неторопливо доедает. Им никто не мешает и не пытается отнять у них лакомый кусочек. Когда на месте сбора скапливается достаточно много птиц, они вдруг все разом взлетают и, чернея в небе, направляются в свою общую «спальню».

В одну из недавних зим мне довелось десяток ночей провести в компании ворон. Для ночевки птицы выбрали небольшой заболоченный лесок, затерявшийся среди пустынных низин, где летом деревья стояли до ветвей в воде, а зимой наметало такие сугробы, что через засыпанный снегом кустарник не смог бы пробиться ни один лыжник. В этом лесочке мои друзья летом занимались киносъемкой жизни птиц. Здесь, в колонии дроздов, операторы строили много шалашей. За лето вороны к ним привыкли и напрочь забыли о том, что рядом могут прятаться люди. Этими шалашами я и воспользовался зимой, чтобы воочию увидеть, как проводят ночи вороны. Наблюдения происходили в жестокие морозы в те редкие ночные часы, когда небо бывает на севере чистым, а полная луна позволяет на фоне ярко освещенного неба прекрасно видеть силуэты ворон.

Чтобы не распугать птиц, мне приходилось занимать наблюдательный пост задолго до подлета первых посетителей «спальни». Ночевали вороны, как им и полагается, на деревьях. Прибыв к месту отдыха, они не кидались наперегонки занимать лучшие «постели», а сначала долго кружили над верхушками крон, то стремительно снижаясь, падая чуть ли не до земли, то снова взмывая вверх, видимо, проверяя, не притаился ли внизу коварный враг, и, только убедившись, что опасности нет, начинали рассаживаться по ветвям. А со стороны города еще долго продолжали подлетать все новые и новые стаи, и птицы уже без долгих проволочек занимали свободные места. Умные вороны выбрали для ночевки такую рощу, где всем должно было хватить места. Они не любят тесноты, и даже супружескую пару, все лето дружно выкармливавшую детей, никогда не увидишь сидящей тесно прижавшись друг к другу, как любят спать ласточки. И все же ближе к ночи многие ветви оказываются очень перегруженными и нередко с треском ломались, а птицы, лишившиеся насиженного местечка, возмущенно крича, отправлялись на поиски более надежного пристанища.

Вороны усаживались долго. Особенно капризные меняли два-три места, пока не находили такое, где чувствовали себя комфортно. Спать им приходилось долго: в Петербурге в середине зимы дни коротки, и сон птиц длится не меньше четырнадцати часов. Поэтому они старались устроиться получше, делая на выбранной ветке шаг-другой вправо или влево, несколько минут тратили на вечерний туалет, угомонившись, некоторое время сидели спокойно, вероятно для того, чтобы убедиться, что спать им будет удобно, и наконец засыпали. Только наиболее общительные птицы, видимо, из числа молодых, не торопились уснуть. Походив по ветке, осмотрев ее и своих соседей и убедившись, что здесь никаких развлечений не предвидится, они перелетали на соседнее дерево, а если им не нравилось и там, продолжали поиски или пытались затеять с соседкой игру, дернув за хвост или крыло уже уснувшую птицу. Увы, найти партнера для игры удавалось редко. Разбуженная ворона, чтобы окончательно не разгулять сон, не спорила с шалуньей и не стремилась ее наказать, а молча перелетала на соседнюю ветку, вполголоса обругав нахалку, и снова «ложилась» спать, всем своим видом показывая, что ее нужно оставить в покое.

Зимние ночи длинны. Вороны просыпались еще затемно. Небольшой утренний туалет на скорую руку, и птицы стая за стаей поднимались в воздух, направляясь в сторону города, и возвращались на свои кормовые участки. В городе в это время еще темно, и даже те из нас, кто просыпается рано, обычно не замечают в темноте возвращающихся поодиночке птиц, а когда рассветет, все вороны уже находятся на своих обычных местах, как будто никуда и не улетали. Они чистятся, изредка перелетая с места на место, и кажется, что вороны не проголодались и не спешат приступить к завтраку. А дело в том, что птицы в поисках пищи еще с вечера обшарили все газоны, заглянули во все укромные уголки и сейчас ждут, когда люди проснутся и появятся первые объедки. Вот тогда у птиц начнется новый рабочий день.

Вороны — общительные пернатые. Они дружелюбно относятся друг к другу и легко уживаются со своими ближайшими родственниками — грачами и галками. На зимних ночевках вместе с ними спят и эти птицы, если холода не заставили их откочевать на юг. Родичей не обижают и относятся к ним, как к равноправным членам своего большого коллектива. Ну а если вороны сыты и не очень устали, они всегда готовы затеять какую-нибудь игру и охотно играют с кем угодно: с галкой, медведем, слоном. Когда наши города еще не были оккупированы множеством автомашин, трамваев и троллейбусов, а дома не вырастали в десятиэтажные громадины, на городских окраинах частенько можно было наблюдать игру ворон с собакой.

Участников игры всегда трое: две вороны и собака. Остальные члены вороньего коллектива в игру не вмешиваются Это зрители. Они рассаживаются на соседних деревьях и с интересом наблюдают за тем, что происходит внизу, но соблюдают полный нейтралитет, хотя явно «болеют» за своих. Игра заключается в том, чтобы отнять у собаки кость. Подловив момент, когда безобидный деревенский песик, чтобы скоротать время, займется старой, уже хорошо обглоданной костью, одна из ворон направляется прямиком к псу и останавливается почти у самого его носа. Собаки грызут кости лежа. Из такого положения невозможно совершить внезапный прыжок. Умная ворона это отлично понимает и поэтому держится уверенно, разгуливая так близко, что, пожалуй, смогла бы дотянуться и клюнуть пса.

В это время ее партнерша по игре обходит собаку сзади и, улучив удобный момент, дергает ее за хвост или щиплет за ляжку. Такого нахальства не простит даже самая добродушная собака. Возмущенная, она мгновенно оборачивается, чтобы покарать обидчицу, а этим воспользовалась первая ворона, та, что находится перед псом. Она не мешкая хватает кость и спешит с ней удрать. У нее в прямом смысле слова тяжелая работа. Собаки частенько забавляются с такой большой костью, что птице и по земле такую тяжесть не утащить и уж, конечно, не подняться с ней в воздух. Умные вороны это понимают, но все равно затевают игру. Им хочется лишь подразнить собаку, а сама кость не нужна — на ней нет ничего съедобного.

Я постоянно наблюдал такую игру на маленькой платной автостоянке на берегу реки Пряжки. Стоянку вместе с штатным сторожем охраняла небольшая лохматая собачонка, днем сидящая на цепи у своей будки. Если погода позволяла, вороны затевали игру ежедневно, обычно во второй половине дня. Несколько птиц из местной вороньей стаи имели особые приметы, и я узнавал их «в лицо». Регулярно наблюдая за птичьими забавами, я с удивлением понял, что каждый день игру затевала новая пара, а когда до уже отыгравшей пары доходила очередь на следующую игру, они чаще всего менялись ролями или играли с новыми партнерами.

Для ворон игра облегчалась тем, что песик сидел на цепи, которая не позволяла ему сделать большой бросок, но его это ничуть не огорчало. Собака и птицы были давно знакомы и совсем не боялись друг друга. Пес и не собирался ловить своих обидчиц, да и кость ему была совсем не дорога. Четвероногому партнеру ворон тоже было понятно, что это лишь игра, и, чтобы сделать ее особенно интересной, он принес для забавы большую кость, которую вороне с трудом удавалось сдвинуть с места, и на ночь прятал ее в будке.

Изредка особенно сильная и расторопная ворона все-таки успевала оттащить кость на такое расстояние, до которого пес дотянуться не мог, и тогда игра продолжалась. Нахалки, полностью игнорируя присутствие собаки, находящейся от них всего в десяти сантиметрах, повернувшись к ней спиной, старательно делали вид, что склевывали что-то со своей добычи, а проигравший пес надсадно лаял. По всему было видно, что и воронам, участвовавшим в игре, и их сородичам-зрителям такой финал представлялся особенно удачным.

Вороны и без собаки умеют устраивать веселые игры. Особенно часто они играют в догонялки, точнее, в казаки-разбойники, излюбленную игру молодняка многих животных. Однако вороны играют в догонялки и в весьма солидном возрасте. Игру затевает пара, но затем в нее может включиться вся стая. Затевают ее только на сытый желудок. Зачинщица игры, прихватив с собой что-нибудь съестное — корку хлеба или кусок слипшихся макарон, усаживается со своей добычей на видном месте и начинает неторопливо ковыряться в ней, как бы решая, отправить в рот еще кусочек или не стоит. Если этот запоздалый обед заинтересует какую-нибудь шалунью из игриво настроенных ворон, она спикирует на хозяйку сокровища и постарается выхватить его у нее из-под носа.

Безусловно, ограбленная птица не стерпит обиды и бросится догонять нахалку. Ей на помощь приходят подруги, а воровка будет крутиться на одном месте, петляя между деревьями и столбами, но далеко никуда не улетит. Преследователи норовят выбить у нее из клюва добычу и, если это им удастся, подхватывают ее на лету и удирают. Игра на этом не кончается, только теперь крылатые преследуют нового «разбойника». Когда игра надоест, добычу просто бросают или последняя владелица прячет ее куда-нибудь у всех на виду, но даже если она улетит по своим делам, никто из вороньей компании, в том числе первая хозяйка добычи, не сделает ни малейшей попытки завладеть «сокровищем».

Отнять у сидящей вороны ее добычу удается нечасто, но игра должна начаться, для этого зачинщица и торчала у всех на виду с приманчивым объедком. Атакованная ворона, не дожидаясь новых нападений, подхватив «сокровище», делает вид, что пытается с ним удрать, а нахалка, покусившаяся на чужое добро, становится преследователем. Бывает, что на ворону, пробующую добычу, долго никто не обращает внимания, тогда она с заветным куском в клюве перебирается поближе к какой-нибудь молодой вороне и там продолжает клевать корку или пролетает несколько раз под носом у группы ворон, как бы приглашая их поиграть. В конце концов ей удается раздразнить подруг и вовлечь их в игру.

Ворона — одна из самых умных и интересных птиц. Ее пребывание зимой в городе не наносит ни нам, ни природе ни малейшего вреда, оно даже полезно. Понаблюдайте за этими интересными птицами во время прогулки или из окна своей квартиры, подкормите их, и они будут систематически прилетать к вам на обед и ужин. Здесь, в птичьей столовой, можно подсмотреть много интересного и поучиться у птиц, как следует вести себя «за столом» и другим правилам хорошего тона.

КУ-КУ!

В 1995 году на юге Ленинградской области впервые я услышал кукушку 10 мая. Для поздней весны — рано! Дело в том, что голоса кукушек объявляют о начале лета. Но звучит голос только самца. Его громкое «ку-ку» адресовано самке, означая начало брачного сезона. Свадьбы у кукушек происходят, когда маленькие насекомоядные пичуги — будущие воспитатели их детей — уже заняли гнездовые участки и приступили к строительству гнезда.

О том, что сами кукушки гнезд не вьют, яиц не высиживают и кормлением птенцов себя не обременяют, знают все, хотя на моей памяти еще свежи сенсационные заверения «народного академика» Лысенко о том, что кукушата появляются в гнездах маленьких птичек в порядке обычного видообразования. Он утверждал, что многие птицы способны породить кукушонка точно так же, как ель может родить сосну, а березка — осину, и подтверждал это тем, что якобы никто никогда не видел, как кукушка подкладывает яйца в чужие гнезда, и все это выдумки глупых натуралистов. Действительно, подсмотреть, как кукушка одаривает мелких птах своими яйцами, редко кому удается. Коварные самки странствуют по большому участку леса, и где они появятся в очередной раз, в какое гнездо положат свое яйцо, предугадать невозможно. К тому же эти птицы очень осторожны и у гнезда, в которое должны положить яичко, голоса не подают. Кукушки проделывают эту неблаговидную работу настолько скрытно, что даже хозяева гнезд обычно не замечают, кто и когда подложил яйцо. Где уж людям подсмотреть за проделками бессовестных существ.

Мне посчастливилось (именно посчастливилось!) видеть это два раза, и то лишь благодаря тому, что я много дней посвятил наблюдениям за семейной жизнью наших птиц и начинал следить за ними еще в период строительства гнезд. В первый раз я увидел, как кукушка снесла яйцо в гнезде горихвостки. Она появилась, когда хозяева отсутствовали, и, присев, пробыла в гнезде не больше тридцати секунд. Мне даже в голову не пришло, что она успела выполнить свой замысел, но, заглянув в семейную колыбельку горихвосток, я насчитал в нем не три, а уже четыре яйца. Самца, который чаще всего в этот момент сопровождает свою наглую супругу, я в тот раз не заметил.

Во втором случае приемными родителями кукушонка должны были стать серые мухоловки. Хозяева гнезда застукали появившуюся на их участке кукушку и подняли шум. Вот тут-то и появился самец, принявший удар на себя. Немного покружив по участку, он позволил возмущенным хозяевам прогнать себя, но отступал не торопясь, и, пока мухоловки с ним воевали, его супруга подложила свое яйцо.

Наши обыкновенные кукушки воспитателями своих детей выбирают более ста пятидесяти видов птиц, но это вовсе не означает, что для каждой самки привлекательно гнездо любой из них. Яйца кукушек окрашены весьма разнообразно. Самка выбирает кладку только тех видов птиц, яйца которых и по размеру, и по окраске похожи на ее собственные. Видимо, она сама родилась в гнезде с такими же яйцами.

Процедура подкладывания яйца — дело весьма ответственное. Малейшая оплошность — и ребенок обречен на гибель. Важно, чтобы хозяева гнезда не заметили подвоха. Крапивники и славки, обнаружив в своем гнезде чужое яйцо, оставляют кладку. Камышевки и горихвостки, понимая, что на всех кукушек новых гнезд не напасешься, ограничиваются лишь тем, что свивают в гнезде другую подстилку, поверх уже отложенных яиц, и начинают откладывать новые. Более сообразительные птицы чужое яйцо выбрасывают. Поэтому европейская обыкновенная, красная африканская и другие кукушки выбирают гнезда с неполной кладкой или выбрасывают из них лишнее яйцо. Если гнездо большое и прочное, кукушка просто садится в него и тут же откладывает яйцо. В маленькие гнезда, особенно имеющие крышу или устроенные в дуплах, ей не забраться, поэтому приходится откладывать яйцо на земле, а затем, взяв в клюв, водворять его на место.

Приемные родители могут распознать чужака и среди птенцов. Но часто юные кукушата похожи на сводных братьев и сестер. У птенца царской кукушки даже ротовые пятна и бугорки в углу рта совершенно такие же, как у соседей по гнезду. Только это его и спасает. Насколько трудно кукушонку вырасти в чужом гнезде, подтверждает анализ, сделанный в Англии. Местные кукушки разыскивают и используют 2–4 процента всех гнезд мелких птиц, но только в семьях горных коньков кукушатам живется сносно. Здесь их выживает 76 процентов, а у остальных птичек — меньше половины. Чтобы выжить, юным подкидышам приходится быть расторопными. Развитие их протекает интенсивнее, чем яиц приемных родителей, да и расти кукушонку нужно значительно быстрее своих соседей по гнезду. А еще лучше, если он отделается от «конкурентов», выбросив из гнезда яйца или остальных птенцов. Как известно, дети нашей кукушки именно так и поступают: избавляются от птенцов своих благодетелей в первые трое суток после их рождения.

Маленький кукушонок должен многое уметь. Чтобы приемные родители кормили его досыта, нужно выпрашивать корм, подражая голосам детей хозяев гнезда. С этим легко справиться птенцу полосатой хохлатой кукушки, живущей в Зимбабве. Они воспитываются только в семьях одного из видов тимелий. Видимо, способность подражать голосам птенцов этих птиц у них врожденная. Кукушатам других видов этому приходится учиться.

Большинство кукушек подкладывают в чужие гнезда лишь по одному яйцу. Но если в гнезде маленьких птичек одновременно выведутся два кукушонка, то они наверняка не братья.

Скандальная слава этих птиц столь известна, что женщину, уклоняющуюся от семейных обязанностей, везде называют кукушкой. Злополучную птицу единодушно осуждают, и никто не поинтересуется, как она дошла до жизни такой, почему так плохо поступает. А происходит это из-за жилищного кризиса! Когда удобных мест для гнезд не хватает, бездомные птицы начинают откладывать яйца в чужие гнезда, чаще всего к птицам своего вида или просто к соседям. Если птицы постоянно сталкиваются с жилищным кризисом, они постепенно превращаются в гнездовых паразитов. Явление это не такое редкое, как можно подумать. Сейчас на нашей планете насчитывается более пятидесяти видов птиц, которые гнезд не вьют и высиживанием яиц не занимаются!

В ГОСТИ К ЗАЙЦАМ

Когда багряно-желтый осенний лист пожухнет и опадет, а снежное покрывало почти на полгода укутает землю, самое время надеть лыжи и отправиться в лес. В эту пору легче всего проверить, что за зверье обитает в наших лесах. На белых страницах снежного покрова все живое оставляет свои автографы. Нужно только уметь читать звериные записи, по почерку узнавать их авторов.

Если пробежаться по лесным дорогам, лугам и перелескам, неожиданно откроется, что в наших северных ленинградских лесах, подступающих почти к самым стенам огромного города, где чуть ли ни каждый десятый — охотник-любитель, довольно много живности. Замысловатые узоры заячьих скидок и глубокие ямы лосиных следов обрываются у въездов в город. Еще смелее ведут себя лисы. После особенно темных ночей нетрудно встретить ровные строчки следов, прямиком ведущие в город. Это кумушка отправилась проверить помойки в надежде подхарчиться жирной крысой или слопать пару-другую мышей. Многие хорьки попросту переселились в город, обосновавшись где-нибудь в теплом подвале, поближе все к тем же помойкам.

Подальше от города кое-где встречаются кабаньи тропы, раздвоенные отпечатки изящных копытец косули, а в сильную оттепель иногда попадаются следы детских босых ножек, почему-то только с четырьмя пальчиками. Так выглядят следы барсука, совершающего недолгий моцион, чтобы немного размять одеревеневшие от долгого сна лапки.

Если удастся распутать хитроумные заячьи петли, можно где-нибудь в кустах, под елочкой или у высокого сугроба найти лежку лопоухого каллиграфа, а иногда и увидеть ее хозяина, когда он, заслышав скрип ваших лыж, не слишком поспешно выскочит из насиженной норки. Белоснежная шубка отлично маскирует беляка. Косой это прекрасно понимает и сидит в своем временном доме до самой последней минуты в надежде, что вы его проглядите.

Зайца русака заметить легче. Он и зимой и летом одним цветом: шубки своей не меняет. Только мало его, редок русак у нас на севере.

Для знакомства с нашими лопоухими соседями зима — лучшее время. В иные урожайные на зайцев годы их к осени появляется несметное количество, но, бродя неделями по осенним лесам и перелескам то с лукошком для ягод, то с грибной корзиной или ружьем, так ни одного зайца и не встретишь. Знаешь, что где-то здесь они, рядом совсем, но слишком осторожны зверьки и тщательно избегают знакомства с человеком.

Гораздо легче столкнуться с зайцем на юге. Ранним утром, пока солнце не согнало с полей ночной прохлады, кормятся русаки в степи, по краю жнивья или на бахчах. В это время они не очень пугливы, не обращают внимания на проносящиеся по шоссе машины, а иногда даже, совершенно не считаясь с правилами уличного движения, перебегают дорогу прямо перед колесами автомобилей.

Многие годы моей мечтой было поближе пообщаться с зайцами летом, но разные причины мешали каждый год осуществить это желание. Уже давно доходили слухи о заячьем царстве, организованном охотниками города-героя Керчи. Наконец случай поехать на юг представился, и вот я трясусь в стареньком расхлябанном автобусе по плохой проселочной дороге. В тучах пыли, дребезжа всеми металлическими частями и тяжело фырча на частых подъемах, второй час тянется автобус по крымской земле. Еще десять километров пешком все по тем же пепельно-желтым, выжженным солнцем холмам — и вот я у цели на краю Марьиной Рощи.

Лес, в котором я оказался, — искусственный. Его посадили и вырастили люди. Истинному северянину Марьина Роща вряд ли покажется привлекательным местом. Деревья стоят размеренными рядами, междурядья вспаханы, а там, куда не достал плуг лесовода, торчат пучки такой же, как в степи, давным-давно засохшей, жесткой и колючей травы.

Утомленный тяжелой дорогой, я камнем рухнул под первое тенистое дерево. Только когда солнце опустилось совсем низко и жара чуть-чуть спала, хватило сил продолжить путь.

Дорога вела в глубь леса. Кеды легко и бесшумно ступали по толстому слою пыли. Ни один звук не нарушал тишины засыпающего леса. Я знал, что в этот час не встречу здесь ни одного человека: посторонним в Марьиной Роще находиться не полагалось. Зато следы людской заботы о зверье были заметны на каждом шагу. Вот под высокими деревьями стоят ясли, сбитые из тонких жердей, вроде тех, что устанавливают в коровниках. Здесь зимой подкармливали косуль. Там, на полянке, остатки рассыпанного зерна. Летом корма в лесу достаточно, и птицы не рвутся к даровому угощению. Сейчас для них самое важное — вода. В степи за полтора месяца не выпало ни капли дождя, и птицы со всей округи слетаются в лес на водопой к расставленным у дорожек корытцам с водой. Около поилок пыль густо помечена крестиками фазаньих следов. Этих красивых и ценных птиц, как и косуль, специально завезли в Марьину Рощу, и они, охраняемые человеком, хорошо размножились.

Не успел я углубиться в лес и на 200 метров, как увидел уже первого зайца. Он выбежал из-за деревьев и уселся прямо на дорожке в каких-нибудь десяти метрах от меня. Замедляю шаг, стараясь ступать предельно осторожно. Мне кажется, что я подкрадываюсь совершенно бесшумно. Впрочем, заячьи уши намного лучше моих. Косой явно что-то слышит, вертит головой, видимо, прислушивается, но не убегает. Вечереет, и в лесу уже сгустился полумрак, да и зрение у зайцев неважное, но видеть он меня должен, ведь человек — не фитюлька какая-то. Мой рост — 170 сантиметров. Однако лопоухий твердо поверил в людскую доброту и не допускает мысли, что я могу его обидеть.

Расстояние между нами постепенно сокращается: восемь, пять, три, два с половиной метра. Наконец косой не выдерживает и отбегает, но не очень далеко, и снова усаживается на дорожке. Я опять начинаю подкрадываться, и игра продолжается, пока зайчишка не сворачивает на боковую тропинку. Мне туда не по пути, и мы прощаемся.

Чем дальше в лес, тем зайцев становится больше. Часто я сразу насчитываю 10–12 зверьков. Косые очень доверчивы. Даже старые опытные зайцы не торопятся уступить мне дорогу. Фазаны намного пугливее. Завидев человека, они стремительно убегают в чащу.

В лесу с каждой минутой становится темнее. Мне уже не видно, кто там возится в кустах у дороги. Начинают вылетать на охоту первые совы. Они как тени скользят между деревьями. Некоторые повисают под моею головой, бесшумно махая крыльями. Во время охоты лесные совы преимущественно пользуются слухом. Их крылья потому и работают бесшумно, чтобы не мешать прислушиваться к звукам, доносящимся с земли..

Я зажигаю карманный фонарик и направляю луч вверх. Это почему-то нравится крылатой страже леса. Теперь каждая сова сворачивает со своего пути, чтобы пролететь над моей головой и на минутку заглянуть в рефлектор фонарика. В сгустившейся темноте по лесу идти становится все труднее. Я сворачиваю в степь, а совы еще долго провожают меня, но держатся теперь значительно выше, чем в лесу. Заповедная зона кончилась, и птицы стали осторожными.

На севере подобных заячьих республик пока, к сожалению, нет. Но я сам с наступлением холодов устраиваю себе крохотное заячье поселение. Лютые зимние морозы нашему зайцу не страшны: у него теплая шубка. Было бы что пожевать! Вот с запасами корма дело обстоит значительно хуже. С осени, пока снега еще немного, косые легко докапываются до травы, роются на полях, где остались капустные листья, в лесу объедают вечнозеленые и очень питательные побеги черничника. С каждым днем снежный покров становится толще, все меньше остается доступного корма. К началу марта, а в снежные зимы и к февралю обед для зайца становится серьезной проблемой. Именно эти трудности и позволяют надеяться на дружбу с косыми.

Поселение я организую при первой же лыжной прогулке. Его центром становится столовая. Для меня годятся засохшие хлебные корки и капустные кочерыжки, сморщившаяся из-за домашнего хранения морковка и брюква. Словом, все, с чем обычно приходится сталкиваться зайцу. Апельсины и кожуру от бананов косые есть не станут. Отыскав в лесу полянку поукромнее, я высыпаю в центре содержимое рюкзака. Здесь зайцам удобнее кормиться: никто не подкрадется к ним незамеченным.

Чтобы столовую как можно скорее начали посещать, я вместо объявления об ее открытии добавляю к запасам, привезенным из города, две-три свежесломанные осиновые ветки. Горькая кора молодых осинок — любимое заячье лакомство. Только что срубленные ветки распространяют своеобразный, довольно сильный аромат. В морозном воздухе даже я ощущаю его за несколько метров. Чутье у зайцев превосходное. Косые уже в первую ночь явятся за даровым угощением, а потом будут наведываться сюда ежедневно в надежде, что я обновлю запасы пищи. Вскоре зайцы так привыкают к своей столовой, что перестают бояться человеческого запаха. Их не пугает кострище с еще тлеющими угольками, консервные банки с остатками тушенки, которые я развешиваю для синичек тут же на ближайших кустах, тряпки, смоченные керосином, с помощью которых я пытаюсь уберечь от лосей вершины молоденьких сосенок. Все нипочем осмелевшим зайцам.

Однажды я решил подсмотреть, как ведут себя косые в моей столовой. Стояли морозные ясные дни. Дождавшись, когда догорит костер, я переобулся в захваченные из города валенки, застегнул на все пуговицы полушубок и уселся под деревом.

Ждать пришлось недолго. Еще не успело по-настоящему стемнеть, на полянку выскочил крупный зайчина. На минуту присев и прислушавшись, он прямиком направился к осиновым веткам. Вскоре показался второй. Он бежал по твердому следу проложенной мною лыжни. Вновь прибывший не стал задерживаться на краю поляны, а сразу направился к столовой. Поравнявшись с обедающим беляком, он остановился. Оба косых поднялись на задние лапки. Видимо, они были старыми знакомыми и теперь обменивались приветствиями.

Через некоторое время на краю поляны показался третий заяц. Этот не решился сразу присоединиться к обедающим. Очевидно, ждал, когда насытятся пришедшие раньше.

Было уже поздно. Настала пора собираться в обратный путь, чтобы не опоздать на последнюю электричку. Я осторожно вынул фонарик и, направив на зайцев, включил его. Косые вздрогнули и замерли. Немая сцена продолжалась недолго: рука вздрогнула, а луч ушел в сторону. Зайцы встрепенулись и отбежали на край поляны. Все время, пока я снимал валенки и прилаживал лыжи, они оставались у меня на виду. Видимо, мой запах был им хорошо знаком и не вызывал особой тревоги. Ведь все, что косые находили на поляне, пахло мною. И осиновые ветки, и надкушенный кусок хлеба, и горстка овса, вытряхнутая из рюкзака. Как ни пугливы зайцы, но и с ними можно подружиться.

Каждый год, когда в ленинградских парках с тихим шорохом начинают опадать схваченные ночным заморозком последние осенние листья, я приступаю к заготовкам хлебных корок, начиная собираться к зайцам в гости. Снежные метели не заставят долго ждать: они накроют столы белоснежными скатертями. Моя столовая откроет очередной сезон.

ПТИЧКИ НА ПАЛОЧКАХ

Сполохи над пустыней

Мглистое марево повисло над пустыней. Солнечный жар уже начал заметно спускаться к западу, но жара не спадала. Горячий воздух лениво тек, медленно поднимаясь над раскаленными за день песками, и в его струях расплывались очертания невысоких барханов. От нестерпимой жары гудела голова. Веки отяжелели, не хотелось ни о чем думать, говорить. Мы медленно плелись между барханами, с трудом вытаскивая из песка уставшие ноги. В такую одуряющую жару трудно человеку в пустыне. Почти в полузабытьи тащился я, стараясь не отстать от нашего проводника. До моего воспаленного мозга не сразу дошли гортанные звуки, доносившиеся откуда-то сверху. Звуки отдаленно напоминали гоготание успокаивающихся после дружеской потасовки гусаков. Все невольно остановились. Сзади, быстро приближаясь, низко над песками летели растянутой цепочкой пять крупных птиц.

Я не сразу поверил своим глазам, так необычно и неожиданно было зрелище. Длинные вытянутые шеи, еще более длинные, откинутые назад ноги и крупные тела, ритмично взмахивающие крылья вспыхивали ярким розовым цветом.

Усталости как не бывало. Мы зашагали веселее, а вслед за нами, обогнав нас, неслись над песками, вспыхивая красновато-розовым блеском, словно сполохи северного сияния, небольшие стаи удивительных птиц — фламинго. Большая колония собиралась после дневных трудов на ночевку.

Я спросил проводника, где живут фламинго. Немного подумав, он неопределенно махнул рукой вперед, в сторону сверкавшей в лучах вечернего солнца полосы соли, выступившей на берегах обмелевшего озера.

Мне очень захотелось побывать у фламинго «дома». Увы, осуществить свое желание оказалось не так-то просто. За долгое жаркое лето озеро сильно обмелело и далеко отступило от берегов, покрыв поверхность глубокого зловонного ила, как льдом, корочкой соли. С низких берегов воды не было видно. Она начиналась где-то за три — пять, а то и восемь километров от берега. Но я знал, что и там меня ждет все тот же ил, вонь и горько-соленая вода, разъедающая малейшую царапину на коже. Никто не пожелал отправиться со мной в глубь соленого озера, а один я не решился пуститься в столь рискованное путешествие. Да и резиновых болотных сапог никто из нас не догадался захватить в пустыню.

Мне много раз приходилось встречаться с фламинго на воле. Я видел их зимой под Ленкоранью, удалявшихся в поисках корма так далеко в море, что птицам даже приходилось плыть. Я видел, как море становилось розовым от тысяч стай птиц, собравшихся на зимовку на другом берегу Каспийского моря в заповеднике Гасан-Кули, но только десять лет спустя мне довелось наконец побывать у фламинго «дома».

Солнце еще не показалось над водой, когда наш вертолет опустился на узенькую песчаную полоску островка, затерявшегося среди водной глади. Мы быстро выгрузили багаж: резиновые надувные лодки, кинокамеру, ящики с бесчисленными бутылками и банками для проб воды и сбора живых организмов.

Проводив вертолет и кое-как разместившись в лодках, мы тронулись в путь. Огромное озеро Челкор-Тенгиз, длиной почти в 85 километров и местами до 40 километров в ширину, здесь, в центре, было очень мелким. Наши лодки днищем терлись о дно. Шест, когда им отталкивались, глубоко увязал, и вытащить его было трудно. Два часа потребовалось нам, чтобы преодолеть полтора километра воды и грязи.

Гнездовая колония птиц находилась прямо в воде. Впереди на расстоянии в полтора — десять метров друг от друга торчали из воды невысокие пирамидки. Ни один кустик, ни одна тростинка не украшали гнездовье. Только грязная, с хлопьями пены и множеством плавающих перьев вода да бесконечные кочки, казалось уходящие до самого горизонта. В большинстве гнезд птенцы уже вылупились. Некоторые высиживающие птицы при нашем приближении поднялись и с тревожным криком улетели. Вся орава птенцов тоже выпрыгнула из своих «комнат» и, быстро семеня ногами, пошлепала по мелководью вслед за улетевшими родителями. Несмотря на нежный возраст, птенцы были настолько резвы, что мы только после часовой возни, все измазавшиеся в липком иле, сумели поймать всего двух, явно больных птенцов. Обмерив и взвесив юных фламинго, мы отпустили их и отправились в обратный путь: не хотелось распугать колонию. Фламинго бросают насиженные места, если их начинают беспокоить.

Полтораста лет назад некий горе-ученый разорил «для научных целей» около двухсот гнезд фламинго в крупном гнездовье на Индерском озере, и с тех пор эти птицы здесь больше не гнездятся. А жизнь фламинго на горько-соленых водах Челкор-Тенгиза совсем нелегка. Здесь летом корма для птиц нет, и они вынуждены каждый день улетать в поисках пропитания за 20–60 километров в опресненную часть озера или на соседнее пресное озеро Кургальджин и на окрестные мелкие водоемы.

Грязные, усталые, но полные впечатлений, мы покинули город, построенный длинноногими красивыми фламинго, самыми крупными птицами из живущих на территории нашей родины.

Крылатый жираф

Детский писатель Л. Корф назвал фламинго «птичками на палочках». Название действительно меткое. Большое, размером со среднего гуся, туловище этих красавцев поднято высоко над землей на длинных, как ходули, стройных, голых (не покрытых перьями) ногах. А над туловищем на такой же длинной, похожей на вопросительный знак, шее покоится небольшая голова с загнутым вниз горбатым клювом. Больше всего фламинго похожи на миниатюрных жирафов. Так же грациозно поворачивается голова на тонкой шее, так же высока и крута грудь, так же на бегу эффектно отбрасываются ноги.

Розовые фламинго необычайно красивы. Белые или розоватые перья покрывают спину, шею и грудь. Ярко-розовые крылья окаймлены черной каймой по краю. Розовый с черным клюв, красные кольца вокруг глаз, ярко-красные, необычайно изящные ноги — все очень живописно. Когда я смотрю в театре «Танец маленьких лебедей», непременно представляю фламинго. Нет, конечно, не лебеди на своих коротеньких толстых лапах, с трудом, неуклюже шлепающие по берегу, способны выделывать замысловатые па. Старинная легенда обманула либреттиста балета — чудесный танец исполнить могли бы только фламинго.

Крылатые жирафы — поистине удивительные птицы. На земном шаре осталось четыре вида фламинго. На территории нашей страны обитает самый известный обыкновенный фламинго. В отличие от большинства других, эти птицы живут только крупными колониями. Их или очень много, или нет совсем. Одна колония от другой отделена сотнями или даже тысячами километров, и между собой фламинго никогда не общаются.

В Казахстане известно четыре-пять гнездовий этих птиц. Фламинго живут в Алжире, Западной Европе — заповеднике Камарг, и в Индии. Кроме того, обыкновенные фламинго гнездятся в Восточной Африке, на островах Карибского моря, в Южной Америке и на Тихоокеанских островах Галапагос.

Фламинго — типичный житель плоских равнин. Он предпочитает бродить в таких местах, где его длинным ногам не мешают препятствия. Поэтому птицы селятся на голых песчаных островах, широких низких пляжах, в мелководных соленых озерах и по берегам неглубоких морских заливов.

Фламинго — отличный ходок. Он часами бродит по мелководью, всегда в компании, забредая в воду достаточно глубоко. На пальцах у птицы перепонки, и он неплохо плавает. Летает он, несмотря на свои большие размеры, совсем недурно, только взлет для него тяжел. Чтобы подняться в воздух, птицам нужен разбег, а для этого необходима хорошая взлетная площадка. Вот одна из главных причин, из-за которой фламинго предпочитают лишенные растительности равнины. Но даже при наличии взлетно-посадочной полосы, а ею может быть и прибрежное мелководье, фламинго поднимаются в воздух неохотно, только в случае крайней необходимости. Сначала птица тяжело бежит, далеко вперед вытягивая длинные ноги и помогая взмахами крыльев. Уловить, когда она оторвалась от земли, крайне трудно, так как и в полете птица некоторое время еще перебирает по инерции ногами, словно бежит по поверхности воды. Только набрав высоту, фламинго, подобно самолету, убирающему шасси, наконец вытягивает ноги, чтобы они оказывали наименьшее сопротивление встречным потокам воздуха.

Обыкновенный фламинго питается мелкими водяными насекомыми, личинками мух-береговушек, мельчайшими рачками, а также диатомовыми и сине-зелеными водорослями. Во время кормежки птицы, опустив голову вниз к самой воде и поводя ею из стороны в сторону, верхней частью большого изогнутого клюва, как ложкой, зачерпывают все взвешенные в воде частички, а затем воду, попавшую вместе с ними, процеживают из закрытого клюва через крохотные щели, образующиеся благодаря мелким роговым пластинкам и зубчикам надклювья, действуя огромным мясистым языком как поршнем. Затем язык слизывает с внутренней поверхности клюва все съедобное и отправляет в пищевод. Крупную добычу фламинго не то что проглотить, в рот взять не могут: он у них широко не открывается.

Во время еды голова фламинго все время опущена в воду. Он поднимает ее только для того, чтобы сделать очередной глоток и вдохнуть порцию воздуха. В эти короткие промежутки птица должна успеть осмотреться. Ей необходимо убедиться, что врага поблизости нет. Спокойно себя чувствовать фламинго могут только на открытом месте, где все кругом видно как на ладони и врагу негде укрыться. Вот еще одна причина пристрастия птиц к голым, пустынным местам.

Удивителен семейный уклад фламинго. Птицы любят гнездиться прямо в воде. За несколько дней упорного труда каждая пара строит для своих будущих детей из ила маленький гористый островок — конусообразную башенку с продолговатым лотком на вершине. Иногда, чтобы достать строительный материал, птицам приходится клювами пробивать корку засохшего сверху ила. Тогда строительство затягивается.

В гнездо самка откладывает парочку больших зеленоватых остроконечных яиц, и родители приступают к высиживанию. Больше месяца пройдет, прежде чем вылупятся детки. Только на гнезде можно увидеть сидящего фламинго. Все остальное время взрослые птицы стоят на не знающих усталости ногах. Там, где их пугают, они садятся на свои башенки верхом, опускают ноги в воду. Если вокруг все спокойно, фламинго подбирает ноги под себя. Из такого положения он не только взлететь, вскочить быстро не сможет. Когда птице захочется встать, она должна сначала упереться во что-нибудь твердое головой, чтобы немного приподнять туловище и вытащить из-под него свои ходули.

Вылупившиеся из яйца птенцы недолго остаются в гнезде. На третий-четвертый день они его покидают, чтобы пообщаться со своими товарищами. Когда родители улетают за кормом (а покидают они гнездо надолго, так как летят далеко, за 50–70 километров от дома), дети, собравшиеся компаниями по нескольку сот штук, остаются «дома» под присмотром «няни» — старой бездетной птицы, которая следит за птенцами.

Днем они в сопровождении «няни» отправляются на прогулку, сначала пешком, а через несколько дней, научившись держаться на воде, и вплавь. Постепенно отпрыски учатся сами разыскивать корм. К вечеру, еще до возвращения родителей, «нянька» гонит их на ночлег. Там скапливаются птенцы всей колонии. Интересно, что в этом море пушистых сероватых тел, среди десятков тысяч птенцов родители безошибочно отыскивают своих детей и кормят только их.

Некогда фламинго были распространены в нашей стране гораздо шире. Они гнездились от Иртыша на востоке и до Волги на западе, заселяя весь берег Каспия.

Летом у птиц начинается линька. Они сразу теряют все крупные перья и не могут больше летать. В это время они собираются для кормежки на озерах и в уединенных заливах моря. Раньше местное население в этот период жестоко их истребляло, так как мясо фламинго довольно вкусное. В 1834 году при строительстве в Северном Казахстане Ново-Александровской крепости в заливе Мертвый Култук солдаты отловили более восьмисот птиц и некоторое время содержали их в неволе, отправляя на кухню по мере надобности.

Очень однообразна жизнь фламинго. Это подмечают особенно посетители зоопарков. Поев еще задолго до прихода экскурсантов, птица стоит на одной ноге, поджав голову под крыло, утратив былую красоту, почти полностью сменившая свой яркий наряд на грязно-серное оперение. А что же ей остается еще делать в неволе? За кормом летать незачем, гнезда строить не из чего, да и на людях боязно. Разве что можно поспать. Может быть, во сне и приснится жаркое солнце да слепящий глаза блеск бескрайних озер.

Операция «Фламинго»

Малый, или карликовый, фламинго как две капли воды похож на своего старшего брата, обыкновенного фламинго, только ростом чуть поменьше. Живут эти карликовые птицы главным образом в самых засушливых районах Африки, на берегу мелководных соленых озер Кении, Танзании и Уганды и в Азии у берегов Персидского залива.

По всем повадкам карликовый фламинго похож на большого. Так же любит держаться огромными стаями, так же из грязи делает себе гнезда.

В Восточной Африке находится большая низменность. Когда-то она была огромным озером. Прошли века, и тропическое солнце высушило озеро. На его месте остались лишь многочисленные более мелкие озера, некоторые с очень соленой водой, да пыльная выжженная равнина, где ничего не растет. Эти унылые места, где и воробей не остался бы незамеченным, совершенно безжизненны. Одним фламинго пришлись они по душе. Редкие люди попадали сюда, и их поражали несметные стаи фламинго. Еще арабские путешественники в 1758 году писали об алых от тысяч покрывших их птиц озерах. За последние 250 лет о них, живущих так открыто, стало известно почти все. Но одну тайну сохранили фламинго — тайну своих гнездовий.

Нельзя сказать, что гнезд не находили вообще. Небольшие колонии по 100–300 птиц попадались время от времени. Но где выводит птенцов основная масса птиц (по меньшей мере 3 миллиона), никто сказать не мог. Только в 1956 году, когда самолет в африканском небе стал обычным явлением, сверху удалось увидеть на отмели в глубине соленого озера Натрон огромное гнездовье. Разглядеть его с берега нельзя. Сверкающая рябь воды, отражающая не омраченное тучами небо, не позволяет ничего рассмотреть. Не будь авиации, мы и сейчас не знали бы, что прячут воды Натрона.

В озерах, где живут карликовые фламинго, горько-соленая вода, насыщенная щелочами. Ни одно живое существо не пьет из этих озер. Солнце нагревает воду до 60–70 градусов, а прибрежный песок раскаляется еще сильнее. Почти безжизненны воды этих озер. Только микроскопические диатомовые и сине-зеленые водоросли чувствуют себя здесь по-настоящему хорошо и с невероятной скоростью размножаются. Отмирая, они опускаются на дно и, разлагаясь, отравляют воздух зловонием. Фламинго питаются этими водорослями. Чтобы набрать самых молодых и свежих, птицы водят клювом по поверхности, затем его створки закрываются, и фламинго встряхивает головой. При этом вода разбрызгивается, а водоросли застревают в густых волосках, покрывающих внутреннюю поверхность клюва. Большой мясистый язык отжимает остатки воды (ни одна капля не должна попасть в желудок) и отправляет растительную кашицу в пищевод. Этой же кашицей кормят фламинго и птенцов, пока те не научатся есть сами. До пяти тонн «каши» съедают фламинго с каждого гектара поверхности озера, но воды его не скудеют. Водоросли размножаются гораздо быстрее, чем уничтожают их птицы, и запасы их практически неисчерпаемы.

Из года в год гнездятся фламинго на озере Натрон, только в 1962 году им пришлось изменить свои привычки. Тот год был для Африки необычайно дождливым, вода высоко поднялась. Для птиц стало слишком глубоко, они не смогли на Натроне построить гнезда. Гигантская стая из Танзании перелетела в Кению на озеро Магади. Обычно фламинго на его берегах не гнездились: слишком много щелочи в воде этого озера. Однако в 1962 году дождевые воды разбавили соленую воду, и Магади стало для птиц удобным.

Насиживание яиц — очень длительный процесс. 32 дня сменяли друг друга родители, пока яйца наконец не проклюнулись. Еще неделю сидели птенцы на своих овеваемых ветерком пирамидах. Здесь было немного прохладней, чем в воде. Когда уже почти через два месяца после начала строительства гнезд молодые фламинго опустили лапки в воду, солнце уже успело подсушить озеро, и под ногами у птенцов оказалась кристаллическая масса. Она налипала на лапы, не давая и шагу ступить. Соль быстро подсыхала, спекаясь в твердую корочку, и длинные ноги птенцов увязали в горячей соли. 800 тысяч птенцов оказались под угрозой неминуемой гибели. Вот тогда-то и была проведена операция под кодовым названием «Фламинго». Во всех африканских странах, в Европе и даже в Америке любители птиц собирали средства для спасения птиц. Правительство Кении послало войска. Малышей, которые еще не увязли окончательной могли как-то передвигаться, перегнали в менее соленую часть озера. 27 тысяч птенцов вручную вырубили из соли и перевезли на пресные водоемы. Остальных спасти не удалось. Больше карликовые фламинго сюда не прилетали. Спасенные людьми птицы вернулись в Танзанию и выводят своих птенцов опять на отмелях озера Натрон.

НОЧНОЙ ПАТРУЛЬ

О животных у нас бытует множество примет и предрассудков: воющая собака предвещает покойника, крик сыча тоже сулит несчастье, а если черный кот дорогу перейдет, сами знаете — лучше свернуть в сторону или вообще вернуться. Зато встреча с черным тараканом — к счастью. Видный отечественный зоолог академик Е. Н. Павловский частенько шутил, что его научная карьера и карьера академика Л. А. Орбели потому и сложились так удачно, что объектом их первых исследований был черный таракан.

Не скажу, что мне с научной карьерой не повезло, хотя начать пришлось с шакала, существа значительно крупнее таракана, но тоже с не очень хорошей репутацией. Должен признаться, зверь, который оказался на моем пути, мог легко отбить интерес не только к науке, но и к любому живому существу. К счастью, этого со мной не произошло, и в этом отношении мне, несомненно, повезло!

Итак, шакалы! Познакомиться с ними мне довелось еще в детстве. С этими животными связана моя первая, еще ребячья, попытка приобщиться к научной деятельности. В кружке юных зоологов Ленинградского зоопарка мне поручили изучить и описать распорядок жизни шакалов в неволе, и я с энтузиазмом приступил к наблюдениям.

В те годы в зоопарке содержался всего один шакал, напоминавший небольшую рыжевато-бурую, равнодушную ко всему собачонку, живущую у не очень заботливых и не очень чистоплотных хозяев. Наблюдать за ним было совершенно неинтересно. Мой подопечный, если не спал и не ел, то, низко опустив голову, слонялся по своей просторной клетке и, двигаясь по раз и навсегда выбранному маршруту, выписывал одинаковые восьмерки. Лишь в часы, когда в зоопарке раздавался негромкий скрип колес телеги, на которой хищникам развозили мясо, он оживлялся, темп его движений убыстрялся, и всякий раз, добежав до западного угла решетки, зверь задерживался, вставал на задние лапы и бросал тревожный взгляд в проход между зданиями, откуда должна была появиться телега, а потом семенил дальше. Однако за внешним безразличием ко всему скрывался изощренный шакалий ум, способность находить выход из любого положения, и я развлекался тем, что задавал ему различные задания на сообразительность. То клал недалеко от решетки кусочек мяса, но так, что со стороны казалось, будто дотянуться до него совершенно невозможно, и наблюдал за акробатическими прыжками моего шакала, которые все-таки позволяли ему в конце концов овладеть лакомством. Еще интереснее было наблюдать, как он пытается понять, что я задумал, какую позу ему нужно принять или что следует сделать, чтобы получить от меня очередное вознаграждение.

За несколько месяцев регулярного общения я хорошо изучил повадки этого обитателя зоопарка, но пообщаться с шакалами на воле мне долго не удавалось. Не потому, что эти звери были особенно редкими или наши пути никогда не пересекались. Встречи с шакалами у меня, конечно, бывали, но всегда оказывались случайными и мимолетными. Путешествуя по Казахстану, республикам Средней Азии и ночуя в небольших поселках, мне иногда случалось в сумерках видеть бегущего по своим делам шакала, слышать возню зверей на помойках где-нибудь на окраине кишлака или «насладиться» заунывным пением, которое систематически досаждает местным жителям.

Эту песню ветер с Арала

Над седыми песками несет.

Этой песней плачут шакалы.

Совершая ночной обход, —

так видный отечественный зоолог Е. Н. Павловский очень точно охарактеризовал вокальные упражнения и образ жизни этих зверей.

Действительно, шакалы ведут ночной образ жизни, но придерживаются этого правила не особенно строго, и если днем покидают свои убежища, то ведут себя в это время достаточно осторожно. Ну, а в темноте понаблюдать за степными изгоями не так-то просто.

Впервые встретиться с шакалами поближе мне удалось в Азербайджане. Там в районе Ленкорань находятся два заповедника. Старейший — Кызыл-Агачский — это остров в заливе Каспийского моря. На острове зимой собираются сотни тысяч перелетных водоплавающих и околоводных птиц. Второй, более молодой, получивший название Гирканский лес, находится в Талышских горах.

До войны шестидесяти километровая полоса между побережьем Каспийского моря и предгорьями Талышских гор представляла собой заболоченную равнину, покрытую непроходимыми зарослями ольхи, ив, других влаголюбивых деревьев и кустарников. По ночам оттуда раздавалось грозное рычание туранских тигров. Позже заросли вырубили, болота осушили, а на месте бывших джунглей возникли десятки многолюдных поселков и засаженных полей, с которых в Ленинград прямыми поставками поступали ранние овощи: капуста, помидоры, кабачки, баклажаны. В одном из таких поселков, выросших на подступах к Гирканскому лесу, я в то лето и поселился. Большую часть дня и часть ночи я проводил в заповеднике. Мне приходилось ежедневно карабкаться вверх по довольно крутым склонам гор, чтобы в сумерках из укрытий на западной стороне горной гряды наблюдать за жизнью обитателей заповедника.

Нужно сказать, что режим в нем не был очень строгим: население ходило в лес за дровами и ягодами, а совхозы использовали для полива воду горных ручьев. В самой низкой части долины, откуда начиналась тропа к перевалу, была сооружена плотина. За зиму вода крохотного ручейка, стекающего откуда-то сверху по неглубокому ущелью, заполняла небольшое водохранилище. На все лето этого запаса не хватало. В середине сезона, когда я появился в заповеднике, запасы воды были полностью израсходованы. Дно хранилища обнажилось, его покрывал лишь слой жидкого ила и разбросанные кое-где большие лужи воды.

Однажды, огибая, как всегда, водохранилище, я заметил, что ил у берега был истоптан мелкими собачьими следами. Мне ни разу не приходилось видеть на территории заповедника собак. Ленивые деревенские псы сюда никогда не заглядывали. Следы, несомненно, принадлежали шакалам. Находка меня заинтересовала, однако пачкаться в жидкой грязи мне не захотелось и на дно я не спустился, но и с берега было отчетливо видно, что следы имели разные размеры, а это означало, что к водохранилищу подходили не меньше четырех шакалов. Позже выяснилось, что на самом деле их было шесть. С тех пор я ежедневно стал оставлять на этом месте хорошую порцию объедков и специально купленную для шакалов буханку хлеба. За ночь вся еда исчезала. Я надеялся, что звери привыкнут регулярно посещать открытую мною столовую и в лунную ночь мне удастся организовать с ними встречу.

Так продолжалось дней десять, но однажды, подойдя к берегу водохранилища, я увидел свежие шакальи следы, медленно заполнявшиеся жидкой грязью. Это означало, что звери были здесь не больше минуты назад. Следовательно, они вычислили время появления подкормки и, изменив своим традициям, явились к обеду средь бела дня. Появилась возможность познакомиться с ними.

Наблюдательный пункт удобнее всего было сделать на противоположном берегу водоема. Там на дамбе стояла бетонная будка с узкими как бойница окнами, забитыми досками. Учуять оттуда мой запах звери не могли: днем нагретый в ущелье воздух поднимался вверх, унося с собою все запахи, а ночью, охладившись, воздух скатывался по склонам вниз, и ветерок тянул из водохранилища в мою сторону. Единственная трудность состояла в том, чтобы попасть на наблюдательный пункт загодя, до появления шакалов.

Чтобы от того места, где я разбрасывал корм, обогнув водохранилище, добраться до укрытия, мне требовалось 10–12 минут. За это время шакалы вполне могли бы сожрать всю еду и удалиться восвояси. Если бы даже принес с собой очень много корма, это вряд ли что-нибудь изменило. За десять минут шакалы способны набить свои животы до отказа, и это только усилило бы их желание отправиться на покой. Необходимо было как можно дольше задержать шакалов у водохранилища, и я придумал, как это сделать.

Во-первых, я решил разбрасывать подкормку как можно шире, чтобы ее пришлось долго разыскивать. Во-вторых, частью еды я набил железную консервную банку. В Азербайджане я регулярно питался курицей с овощами — китайскими консервами в больших железных банках. Вскрывая их, я делал консервным ножом разрез по окружности крышки, оставляя целым лишь небольшой ее участок, чтобы крышка полностью не отвалилась. Когда требовалось извлечь содержимое, крышку приходилось отгибать, но зато потом ее можно было опустить, и банка оказывалась надежно закрытой.

На следующий день с солидным запасом корма и с закрытой консервной банкой, где была самая лакомая часть угощения, я пришел минут на пятнадцать раньше обычного. Внимательно осмотрев берега водоема, я нигде не заметил свежих шакальих следов. Это могло означать, что вчерашний дневной визит зверей к водохранилищу был случайным и сегодня я их не увижу или, возможно, вчера они уточнили время появления подкормки и с минуты на минуту явятся обедать. Действительно, только я успел устроиться на наблюдательном пункте, как на другом берегу из кустов вышли звери.

Боже мой, что это была за картина! Если бы мои сведения о шакалах ограничивались только знакомством с заморышем из Ленинградского зоопарка, я никогда не принял бы этих роскошных зверей за шакалов. Грациозные движения, гордая поза с высоко поднятой головой, необходимая на собачьих выставках для многих пород наших четвероногих друзей, лоснящаяся в лучах южного солнца шерсть вместо старой, сильно поношенной шубки из свалявшегося меха, давно утратившего цвет и рисунок, какую носил мой ленинградский подопечный. Я никогда не предполагал, что шакалы могут выглядеть такими красавцами!

Между тем звери не мешкая, но и не проявляя излишней торопливости, принялись собирать мое подаяние. Они легко и непринужденно передвигались по илу, осторожно брали куски хлеба, куриные косточки, несколько раз обошли весь южный участок водохранилища, чтобы убедиться, что ничего съедобного здесь не осталось, и при этом не перепачкались, как это происходит в дождливую погоду с нашими собаками. Консервная банка не была обойдена вниманием. Звери подходили к ней по старшинству, разглядывали, обнюхивали, лизали, трогали лапой, хватали зубами, но, убедившись в бесполезности усилий, бросали ее и, явно огорченные, продолжали поиски доступной добычи. Однако аппетитный запах манил, и некоторые звери еще и еще возвращались к не поддающейся их усилиям банке.

Больше всего в этом отношении усердствовал небольшой щупленький зверь, видимо, самый молодой из этой семейной стайки. Я нарек его Пацаном. Благодаря банке и широко разбросанному корму шакалий обед затянулся почти на полчаса. Последним покинул водохранилище Пацан, с трудом оторвавшись от заветной банки. Я уже закинул за плечи рюкзак, собираясь продолжить свой путь, когда заметил в кустах на противоположном берегу водохранилища какое-то движение. Это вернулся молодой шакал. Торопливо оглядевшись, зверь вышел на открытое место и, подойдя к банке, сделал попытку ее унести. Однако банка была слишком большой и в его пасти не помещалась. Он несколько раз прихватывал ее и тут же ронял. Наконец ему удалось ухватить банку за верхнюю кромку, и он потрусил вверх по склону. Зверь явно спешил нагнать свою стаю, но, как только прибавлял шаг, банка выскальзывала у него изо рта, и ему приходилось останавливаться, чтобы, изловчившись, снова ухватить ее зубами. Это его не смущало: настырный шакаленок не собирался расставаться со своим сокровищем и вскоре скрылся в глубине леса.

На следующий день я, конечно, снова пришел на водохранилище с запасом объедков и новой ароматно пахнувшей консервной банкой. Звери еще не появились, но, видимо, были где-то рядом, так как когда я добрался до наблюдательного пункта и заглянул в щель между досками, вся шакалья компания уже разбрелась по дну водоема. Лишь мамаша — старая самка, предводительница этой стаи, трудилась возле банки, перекатывая ее лапой с одного места на другое, а рядом, внимательно наблюдая за ее манипуляциями, дожидался своей очереди Пацан. Как только самка убедилась в тщетности своих усилий и пошла подбирать разбросанные повсюду кусочки хлеба, он занял ее место. Немного повозившись, юнец сумел поставить банку на землю вскрытой стороной вверх. Затем он встал на крышку передними лапами и стал на ней топтаться, но это, видимо, не дало ожидаемого результата.

Трудно сказать, сколько бы еще продолжались эти бесполезные манипуляции, но упрямому юнцу пришлось временно уступить место у банки более старому члену семьи, возможно, его отцу. Однако шакаленок не ушел и терпеливо дождался, когда у папы наконец лопнет терпение. За это время он, видимо, успел обдумать сложившуюся ситуацию и догадался, что нужно делать, чтобы его усилия дали положительный результат. Поэтому он изменил тактику: поставив банку крышкой кверху, он привстал на задних лапах и, сложив передние, обрушился на нее всей своею тяжестью. Четырех-пяти ударов оказалось достаточно, чтобы немного продавить крышку внутрь. Теперь банку нетрудно было ухватить зубами, и умелец понес ее на сухое место. Там он попытался вытрясти из банки содержимое. Для этого он брал ее в зубы и, резко вскидывая голову, подбрасывал банку вверх. Иногда из нее при этом что-то вываливалось, и Пацан спешил подобрать лакомство.

К этому времени сбор корма закончился. Звери один за другим вышли на берег и окружили трудолюбивого Пацана. Теперь, когда из банки что-нибудь и вываливалось, то уже доставалось не ему. Но юный эгоист не хотел стараться для своих родичей и прекратил свои манипуляции. При этом никто из членов стаи не сменил его, не предпринял попытки добраться до оставшегося в банке корма, и вскоре мамаша увела семью в лес. Тогда и Пацан с банкой в зубах удовлетворенно потрусил в горы.

Теперь, когда я ежедневно наблюдал похожую картину, разыгрываемое шакалами представление мне уже надоело. Пожалуй, только по инерции я еще приносил на водохранилище подкормку, но однажды был вознагражден за терпеливость сторицей.

В этот день Пацан с одной попытки продавил крышку, но, вытащив банку на сухое место, не стал ее подбрасывать, а, зажав в передних лапах, пытался открыть крышку зубами. Со своего наблюдательного пункта я не мог видеть, что он там делает. Возился он долго, но, видимо, в конце концов ему удалось засунуть резцы нижней челюсти в щель между внутренней поверхностью банки и ее крышкой и поднять ее. Осуществив эту непростую операцию, он засунул голову внутрь и с удовольствием отобедал, затем тщательно вылизал банку, лег и, блаженно жмурясь, дожидался, когда остальная стая кончит «сбор урожая» и отправится на послеобеденную сиесту.

Еще пару недель я продолжал наблюдения. Меня поразило не то, что юный шакал справился с трудной задачей по извлечению корма из закрытой консервной банки, а то, как быстро решение было найдено. Очевидно, обитая на границе густо заселенного района, звери на свалках часто находили консервные банки, доедали оставшуюся там пищу и научились пользоваться ими.

Интересно отметить и другую особенность поведения шакалов: члены семейной группы не только наблюдали, как их юный отпрыск подбрасывал банку, пытаясь вытрясти ее содержимое, но даже беззастенчиво пользовались плодами его усилий, а иногда отбирали у него банку, но я ни разу не видел, чтобы кто-то из них пробовал подражать ему. Тем более никто не пытался научиться открывать банку и не оспаривал право Пацана самому это делать. Занятые сбором корма на дне водохранилища, они совершенно не интересовались тем, что он там делает с банкой. Только два раза, когда шакаленку долго не удавалось добиться успеха, его родичи, возвращаясь после «обеда» на берег, подходили к Пацану, даже останавливались возле него и с любопытством, а может быть, с надеждой получить лакомство поглядывали на усилия упрямого отпрыска, но я думаю, что им, как и мне, было плохо видно, что он делает с банкой, и желания попробовать свои силы я у них не заметил.

БРАК И СЕМЬЯ

ТИЛИ-ТИЛИ-ТЕСТО…

Замечательный русский писатель Н. С. Лесков писал, что даже самые умные мужчины покупают себе сапоги с гораздо большим вниманием, чем выбирают подругу жизни. В этом утверждении правдива лишь одна часть, та, которая касается сапог. Со второй половиной, относящейся к подругам жизни, согласиться никак не могу. В этом проявляется наше чисто мужское самомнение: нам кажется, что именно мы выбираем себе подруг. Ничего подобного! Женщина сама выбирает свою половину, позволяя избраннику на себе жениться. И если какая-нибудь русалочка положила на тебя глаз, все, судьба твоя решена бесповоротно, и решение обжалованию не подлежит.

Вы ждете, чтобы я сию же минуту подкрепил это утверждение чьим-либо авторитетным мнением? При всем желании сделать этого не могу. Ну кто же из мужчин чистосердечно признается, что не он облюбовал себе жену, а она выбрала его себе в мужья? Да, большинство из нас даже не заметили, как это произошло, как его опутали тонкие нити невидимой паутины. Так было всегда: и у наших отцов и дедов, и в среде первобытных людей, и у более древних предков — человекообразных обезьян, и у предков этих обезьян — древних насекомоядных, и у всех, всех, всех наших четвероногих, шестиногих, восьминогих, крылатых и иных соседей по планете. Если вас и это не убедит, тогда просто не знаю, какие еще нужны аргументы.

Нельзя сказать, что представители сильного пола совершенно не обеспокоены выбором «дамы сердца». Это было бы несправедливо. Однако любая представительница слабого пола, даже обладающая весьма скромными достоинствами, способна вскружить голову любому мужчине, даже если он уже в годах и повидал на своем веку немало. Что же говорить о юных представителях мужского сословия, встречающих свою первую весну.

Вот как выглядит сватовство у наших травяных лягушек. Когда зиме приходит конец и весеннее солнышко начнет растапливать покрывающие землю снега, а на опушках леса обнажатся прогалины, на мелководьях у берегов водоемов собираются самцы наших лягушек. Они приходят сюда задолго до появления самок и коротают время, оглашая окрестности унылым бормотанием. Как известно, у северных лягушек настоящие семьи не создаются, но без сватовства и свадеб дело, конечно, не обходится. Когда представительницы прекрасной половины травяных лягушек начинают прибывать в нерестовые водоемы, обычно шлепая прямо по снегу, кавалеры уже так заждались дам, что им сейчас не до выбора невесты. Любой из них согласен заключить брак с первой попавшейся самочкой, лишь бы не остаться холостяком, и он будет действовать молниеносно, чтобы ее не смогли перехватить соседи.

Ни о каких утонченных приемах ухаживания тут и речи быть не может. Согласия невесты никто не спрашивает. Обхватив даму, оказавшуюся в пределах досягаемости, точнее, обняв ее за талию, жених замирает, «половой истекая истомой». Сопротивление бесполезно. Только очень крупная и сильная самка может вырваться из объятий молоденького самца-недомерка. Невесте, нравится ей это или нет, поневоле приходится стать женой расторопного жениха. Она выбирает место, удобное для нереста, отправляется туда вместе с самцом и начинает откладывать икру. Тогда супруг выпускает на нее струйку молок и, немного успокоившись, освобождается от жены, полностью утратив к ней интерес. Самка, чтобы спастись от новых домогательств, старается поскорее покинуть водоем, а самец остается в нем до конца нерестового периода в надежде, что ему еще раз посчастливится встретить незамужнюю лягушку.

Такое поведение наводит на мысль, что самок травяных лягушек совершенно не волнует, что мужья от них спешат отказаться. В действительности положение дам далеко не бесправно. Невесте не безразлично, каким будет ее супруг. Она хочет, чтобы у детей был хороший отец: большой, сильный, активный. Поэтому, добравшись до нерестового водоема, лягушка пытается сама выбрать себе жениха в соответствии с собственным вкусом, и, если в водоеме не слишком много самцов, ей это удается. Она плывет к тому, кто чаще и громче исполняет свою призывную серенаду и выглядит крупнее всех остальных претендентов, и по дороге самочка старается не попасться на глаза другому. Но обычно женихов очень много, и они не дадут даме ни секунды, чтобы осмотреться. Самцы в разгар нереста приходят в такое неистовство, что готовы обхватить все, что способно двигаться: рыбу, корягу, камень, размокшую еловую шишку, отметавшую икру самку или своего же брата самца — и долго не замечают нелепости своего поведения. Оскорбленные женихи, которых приняли за самок, к счастью, могут высвободиться, подав настырному кавалеру специальный звуковибрационный сигнал.

Нередко какой-нибудь жених-неудачник хватает за талию уже уцепившегося за самку самца, а к нему может пристроиться следующий претендент. Возникает гирлянда из самки и двух-трех самцов, так как кавалеры, дорвавшись до невесты, перестают реагировать на посторонние раздражители. Они обретут способность адекватно воспринимать ситуацию лишь после икрометания. До этого разлучить их с избранницей не сможет даже смерть. В прошлом веке зоологи во время нереста собирали для научных исследований значительное количество лягушек и, чтобы мгновенно их умертвить, бросали в раствор формалина или в спирт. Часть этой массы так и осталась неразобранной и до сих пор хранится в запасниках многих музеев. Там мне не раз доводилось видеть заспиртованных лягушек, так и не разжавших своих любовных объятий.

Самцы обыкновенных жаб, в отличие от большинства наших амфибий, поджидают весной самок не в водоемах, а на пути к ним. Им совершенно безразлично, какова невеста — большая она или маленькая, изящная, расторопная или флегматичная, молодая или в годах. Вполне достаточно того, что она самка, и, обхватив ее за талию и поудобнее усевшись у нее на спине, ухажер отправляется верхом к месту нереста. Иногда жених не нравится невесте, и она долго и упорно сопротивляется, стараясь сбросить его на землю, но если ей это не удастся, выполняет роль верховой лошади — везет самца в водоем.

Покачиваясь на спине своей невесты, он воображает, что обзавелся женой. Но если она и перестала сопротивляться, это еще не значит, что супружеский союз заключен. По дороге у них может произойти встреча с холостыми самцами, и если один из них окажется более сильным и расторопным, то жених будет скинут со спины своей избранницы и останется ни с чем. Опытная самка, если ей не нравится жених, идет на хитрость. Она с претендентом на спине плывет к центру нерестилища, где всегда много холостых самцов, и в результате получит мужа по своему вкусу.

Самки американских лягушек-быков сами затевают сватовство. Весной самцы этих лягушек, добравшись до нерестилища и далеко не мирным путем поделив территорию, напыжившись, поджидают своих нареченных. Самки появляются на нерестилище позже и не спешат броситься в объятия первому встречному кавалеру. Им необходим супруг покрупнее, чтобы дети были такими же сильными и здоровыми. А выбирать есть из кого — разница между самыми большими и самыми маленькими самцами трехкратная. Невестам издалека видны торчащие над водою женихи, но на больших расстояниях они зрению особенно не доверяют и начинают обследовать участки, внимательно присматриваясь к самцам, пока не примут окончательного решения и не толкнут избранника в бок или приблизятся к нему на такое расстояние, что не обратить на нее внимания, по правилам лягушачьего этикета, становится уже неудобно.

Многие четвероногие невесты не ждут, когда к ним кто-нибудь посватается, а сами активно ищут женихов. Ранней весной у нас на севере о создании семьи начинают подумывать рыжие кумушки-лисоньки. Однажды в эту пору на заснеженных лугах я наткнулся на следы молоденькой лисички. Эта юная дама явно отправилась на поиски жениха и по дороге регулярно через каждые 10–15 метров оставляла брачное «объявление»: она присаживалась и делала на снегу крохотную желтую лужицу, именно так все собачье племя метит свои владения. Весной этот запах для каждого рыжего кавалера означает приглашение на свидание.

Следы рассказали мне, что через полтора километра пути на ее призывы откликнулся первый рыжий жених, а еще через восемь километров их уже стало четверо. Обычно в этом случае между самцами возникает соперничество, может начаться драка. Самое интересное, что хоть любая невеста в общем-то была бы не прочь иметь сильного, мужественного супруга, но иногда решающими становятся какие-то другие качества жениха. Невеста может не достаться победителю рыцарского турнира. Бывает, что, пока самые сильные женихи дерутся, невеста незаметно исчезает в сопровождении совсем неказистого кавалера, который мягкостью, нежностью или чем-то еще покорил ее сердце.

Уменье сделать выбор и отстоять свою точку зрения наглядно продемонстрировал мне мой фоксик, злая и строптивая Рут. В брачный период она привела с улицы маленького невзрачного песика-плебея. Мне с трудом удалось помешать их любовной связи, а затем я незамедлительно заменил дворового пса роскошным породистым женихом, который тут же был категорически ею отвергнут. Пришлось предоставить ей на выбор еще двух отличных кавалеров, которые активно ухаживали и вели себя по-джентльменски, безропотно снося ее укусы и царапины, но их старания были тщетны. Кончилось все тем, что претенденты получили раны, а в квартире появились кровавые пятна. Рут, решительно отвергнув домогательства выбранных мною женихов, так и осталась старой девой.

У многих зверей и птиц в брачный период происходят настоящие рыцарские турниры или жестокие кровавые побоища. Считается, что победитель получит право выбрать любую невесту или обзавестись целым «гаремом» жен, как это принято у благородных оленей.

У американского степного тетерева турниры длятся не один день. На них со всей округи собираются самые лучшие, самые отважные бойцы. Они самозабвенно токуют, выясняя, кто достоин победить, кому должна достаться лучшая невеста. А молоденьких тетеревов хозяева токовища не только не подпускают к дамам, но и не разрешают им принять участие в токовании. Однако даже победитель турнира не имеет возможности воспользоваться своим преимуществом: здесь тоже все решают представительницы слабого пола. Самки прилетают на ток небольшими группами по три — восемь птиц. Они как-то умудряются установить между собой иерархическую зависимость, не устраивая при этом шумных потасовок, и вообще стараются до поры не привлекать к себе внимания, но инициативу заключения браков берут на себя. Затевая сватовство, тетерки строго соблюдают очередность. Пока дамы высшего ранга не найдут себе супругов по вкусу, менее именитые невесты не смеют и мечтать о женихах.

На какие же качества жениха, кроме его силы, обращают внимание невесты, делая свой выбор? Чем можно завоевать благосклонное внимание дам? Женихи используют множество приемов. Во-первых, огромную роль играют у птиц туалеты. Пернатые обладают тонким художественным вкусом. Этим и пользуются женихи, наряд которых обычно значительно красивее, ярче, чем у самок. В период сватовства расфуфыренные кавалеры демонстрируют дамам свои роскошные одежды. Прием, надо сказать, достаточно примитивный, но ведь у птиц весьма ограниченный интеллект. Вспомните, даже в нашем человеческом обществе людей частенько встречают «по одежке», правда, окончательную оценку дают «по уму». А чем еще, кроме наряда, пернатые женихи могут завлечь своих подруг? И ведь действительно завлекают! Если самца одеть в тускло-серую одежду, он останется холостяком: ни одна самочка не захочет связать свою судьбу с таким бесцветным существом.

Для птиц, владеющих «вокальными данными», песня является важным приемом, способным смягчить сердце «прекрасной дамы». Самки в первую очередь откликаются на призывы самцов, исполняющих самую красивую песню. Однако, если участок, на котором токует талантливый вокалист, или он сам чем-то не понравится разборчивой невесте, она с сожалением прекращает знакомство и ищет нового кавалера.

Как пернатые невесты относятся к возрасту жениха? В отличие от двуногих кавалеров, которые, как подметил А. Ратнер, из двух претендентов чаще всего выбирают того, который моложе, у невест-птиц молоденькие самцы особым успехом не пользуются. Уже давно замечено, что даже самые юные дамы предпочитают кавалеров в возрасте. Пожилые женихи быстрее всех играют свадьбы. Они и одеты ярче, и песни их более совершенны, и проявляют себя как более опытные ухажеры, да и гнездовые участки выбирают с большим знанием дела. Последнее, пожалуй, имеет самое главное значение. Самки чрезвычайно придирчиво относятся к выбору участка. Он должен иметь надежное укрытие для гнезда, на нем необходимо обеспечить детей достаточным количеством пищи. А сам будущий супруг интересует невесту гораздо меньше.

Представительницы слабого пола меркантильны. Если жених достаточно умен, он прекрасно понимает, что соваться к самке с пустыми руками бесполезно. Самец крачки — птицы из семейства чаек — прежде, чем свататься, ловит рыбку и подносит ее своей избраннице. Как ни странно, умные женихи встречаются и среди весьма примитивных существ. Паук-писаура, отправляясь свататься, тоже берет для невесты свадебный подарок. Для этого больше всего подходит муха. Тщательно опутав ее паутиной, жених отправляется на поиски самки. Невеста не отказывается от подношения, и брак, к обоюдной радости, заключается.

Не все пауки щедры, как писауры, но скаредность им дорого обходится. Жадных женихов паучихи наказывают за скупость и сразу же после свадьбы съедают, заканчивая брачную ночь роскошным пиром. Вдова не хранит верность съеденному супругу и, если подвернется новый жених, немедленно вступает с ним в брачные отношения, и он становится очередной жертвой, а если повезет, ненасытная паучиха съест и еще нескольких мужей. Обилие самцов — их бывает в несколько раз больше самок — позволяет женам в период размножения отлично питаться. Вот как дорого обходится паукам благосклонное отношение их избранниц!

Мухи не только годятся для свадебного подношения, но они и сами умеют делать подарки. Толкунчики — своеобразные маленькие мушки — внешне похожи на комаров. В брачный период, собравшись огромной компанией, эти мушки небольшой тучкой зависают в воздухе и «толкутся» на одном месте. Догадываетесь, откуда появилось название? Прогуливаясь в пасмурную погоду по сырым местам, часто натыкаешься на скопление толкунчиков. Такие места стараешься побыстрее проскочить, опасаясь нападения комаров-кровопийц. Но если никто на тебя не набрасывается, значит, перед тобой мушки-толкунчики. Они хищники-«мясоеды» и человеческой кровью не интересуются.

По соседству с ними кружатся обычные комары. Если задержаться у этих скоплений и понаблюдать, можно увидеть, как то один, то другой толкунчик покидает свой рой, врывается в тучу комаров, хватает первого встречного и возвращается с ним на свое место. Теперь он готов сделать предложение, предварительно вручив избраннице свой подарок.

У толкунчиков из рода эмпис в качестве подарка используются крупные мухи, ростом почти с жениха. Самец действует стремительно. Как только самка примет подношение, он тут же в воздухе заключает супругу в свои объятия. Во время спаривания крылья работают плохо, и свадебная пирамида — глава семьи верхом на жене, а та сидя на подарке — планирует на ближайшую ветку или опускается на землю.

У некоторых толкунчиков принято упаковывать подарок в шелковистый эллипсовидный пакетик. Красивый обычай, но для невесты он может обернуться не очень приятным сюрпризом. Среди толкунчиков есть виды, самцы которых, пользуясь доверчивостью своих избранниц, дарят им пустой паковочный пакет, и, пока легковерная самка разбирается с подарком, обманщик овладевает ею и как ни в чем не бывало отправляется на поиски новых приключений.

По сравнению с толкунчиками, пернатые невесты более осмотрительны. На пустяковый подарок не польстятся. Для них важнее всего «материальное положение» избранника. Весной к местам гнездовий многие самцы прилетают раньше самок и, выбрав место для дома, ждут невест. Первыми справляют свадьбы женихи, захватившие хорошие участки. Кулики-чернозобики, гнездящиеся на побережье Северного моря, гнезд не строят, а просто выскребают лапками в земле четыре-пять гнездовых ямок. Казалось бы, они не могут считаться большой ценностью, но кулик думает иначе и в момент сватовства показывает ямки своей избраннице. Ритуал сватовства предусматривает знакомство невесты со всем «недвижимым имуществом» будущего супруга. Брак заключается, если хотя бы одна из ямок понравится самочке. В нее она и отложит свои яички. Прилежный жених, приготовивший несколько ямок и выполнивший эту работу старательно, может рассчитывать на благосклонное внимание любой невесты.

Самцы индийских ткачиков, гнездящихся большими колониями, в одиночку плетут для семейного очага уютные корзиночки. Самки появляются лишь на пятый-шестой день, когда гнездо наполовину уже готово. Придирчивые невесты самым тщательным образом изучают положение дел на строительных площадках многих женихов. Некоторые умудряются осмотреть до двадцати гнезд, прежде чем примут окончательное решение, выбрав в мужья лучшего строителя. Хозяевам не слишком добротных построек трудно рассчитывать на доброжелательное отношение самок. Нерадивые самцы обычно остаются холостыми на весь сезон размножения. Зато умелый строитель, закончив работу, быстро находит супругу, вселяющуюся в уютное гнездо, и, убедившись, что она начала откладывать яички, приступает к возведению следующего дома. Если строительный пыл не угасает, многоженец за лето четыре-пять раз сыграет свадьбу.

Ну теперь понятно, кто кого выбирает у птиц и зверей, когда они обзаводятся семьей, и что требуется от жениха, чтобы понравиться невесте? А как же это происходит у людей? Приглядитесь к молодым людям, может быть, на самом деле все совершается совсем не так, как об этом принято думать?

А МОЖЕТ БЫТЬ, ЭТО ВСЕ-ТАКИ ЛЮБОВЬ?

В Ленинграде на протяжении ряда лет функционировал консультационный центр «Служба семьи», и в нем, естественно, работал сексопатолог. Не сразу, не в одночасье, преодолевая естественную стеснительность клиентов, служба сексопатолога постепенно завоевала в городе известность и приобрела популярность.

Нам, россиянам, со времен царя Гороха и почти до наших дней выросшим в полной безграмотности в области секса, нелегко переступить порог кабинета такого специалиста, не просто объяснить причину своего прихода. Чтобы преодолеть стеснительность, пациенты ведут себя по-разному: от глубокой замкнутости до развязности и бравады, что еще больше подчеркивает, как трудно им начать разговор. Исключения из этого правила случаются редко. Об одном из них, как о курьезном явлении, мне недавно рассказал знакомый сексолог.

Однажды в разгар рабочего дня порог его кабинета переступил мужчина сорока пяти — пятидесяти лет в коричневом не новом и довольно мятом костюме, в темной рубашке, но с галстуком. В руках у него был светло-коричневый толстый портфель, как оказалось позже, плотно набитый деловыми бумагами. Закрыв за собой дверь и поздоровавшись, мужчина на ходу взглянул на часы: очевидно, дорожил своим временем. Затем, подсаживаясь к столу, он поставил портфель на колени, щелкнул замком, извлек из его недр объемный потрепанный блокнот, достал вечное перо и заявил, что он дизайнер. Согласитесь, для посетителей сексопатолога начало не очень типичное. А объяснялось это просто: клиент не собирался делиться личными сексуальными проблемами, да и вряд ли они его беспокоили. Поводом для обращения за консультацией послужили интересы заказчиков учреждения, в котором он работал.

Его строительная фирма возводила дачные домики. По требованию богатого заказчика в одном из помещений сдаваемого под ключ сооружения строители должны были оборудовать «комнату любви». Посетитель хотел узнать, как должна она выглядеть. В научной литературе, изданной на русском языке, об этом не было ни слова. И, как выяснилось, этого не знали даже опытные сексологи. Между тем наши четвероногие, шести- и восьминогие, а также пернатые соседи по планете вопрос этот давно решили. Причем одной комнатой дело у них обычно не ограничивается. Чаще всего они возводят «храмы любви» и «дворцы бракосочетаний».

Такие постройки не являются прерогативой лишь высших существ. Ими пользуются даже букашки, которые не обладают большим умом или чувством прекрасного.

О водяных пауках серебрянках наслышаны многие читатели. Эти небольшие пауки строят из паутины подводные дома, натаскивают туда «в рюкзаках» с поверхности воздух и проводят в них большую часть своей жизни. Однако мало кому известно, что самцы серебрянки не довольствуются одним домом, а возводят четыре вида построек. Они, как члены императорской семьи Романовых, пользуются «летним» и «зимним дворцами», мызой для линьки, чтобы в ней без помех сбросить ставшие тесными одежды, имеют виллу, где они в полном одиночестве готовятся к спариванию, выделяя сперму, а затем, набрав ее в специальный «шприц», отправляются в «летний дворец» паучихи, чтобы осеменить невесту.

«Храмы любви» возводят и другие козявки, но самые великолепные «дворцы» сооружают тропические птицы шалашники. Эти удивительные и пока плохо изученные пернатые обитают на острове Новая Гвинея и в Северной Австралии. Сейчас известны 18 их видов. Когда у нас на севере начинается зима, в опустевших полях и лесной глухомани гуляют снежные вьюги, в Южное полушарие приходит весна — время сватовства и свадеб. Весной самцы 14 видов этих птиц начинают ремонтировать и украшать свои шалаши или закладывают фундаменты новых построек, которые потом будут похожи на шатры восточных цариц.

По особенностям конструкции сооружения шалашников можно разделить на четыре основных типа. Самые примитивные представляют собой лишь небольшую площадку, удачно вписывающуюся в окружающий микропейзаж, с которой тщательно удалены все травинки. Хозяева устилают площадку лишайниками, и каждый украшает ее на свой вкус: зубчатоклювый шалашник раскладывает на ней ярко-желтые листья, а шалашник Арчибальда — кучки белоснежных раковин сухопутных моллюсков.

К двум другим типам относятся шалаши, имеющие центральную опору и окруженные двориком. Они могут достигать в высоту полутора метров и кажутся такой небольшой птице — значительно меньше вороны — небоскребами. У других центральный шалаш невелик, зато стенки дворика достаточно высоки.

Наконец, золотой шалашник строит две конические башенки вокруг близко расположенных молодых деревьев. Непременным атрибутом такого сооружения является горизонтальная ветвь, соединяющая оба шалаша, как коридор.

Постройки остальных шалашников напоминают проходы между двумя высокими заборами, сплетенными из ветвей. У одних видов птиц коридор короткий, у других — более длинный, у третьих это два пересекающихся прохода. Сами постройки — шалаши, стенки и примыкающие к ним площадки — хозяева украшают кто как может: блестящими надкрыльями жуков, красивыми камушками, раковинами, яркими плодами, ягодами, листьями, перьями, цветами, даже высаживают на крыши шалашей живые орхидеи. И конечно, используют все яркое и блестящее, что осталось в природе после человека: предметы бижутерии, пуговицы, яркие пробки и стекляшки от разбитых бутылок, пачки из-под сигарет и детские игрушки — всего и не перечислишь. Мало того, некоторые наиболее одаренные строители окрашивают угольной пылью или синим соком плодов внутренние стены своих построек. А чтобы самки знали, где находится резиденция жениха, самцы начинают петь, оповещая обитателей ближайших окрестностей о своем существовании.

Сооружения шалашников не предназначены для жилья. Их следует считать «дворцом бракосочетаний», но с более широкими функциями, чем принято у людей, так как именно здесь происходит и знакомство невесты с женихом, и ритуал сватовства, а если оно успешно, здесь же совершается «обряд бракосочетания» и происходит таинство первой и единственной непродолжительной брачной «ночи». Слово «ночь» взято в кавычки неслучайно: все, естественно, происходит днем.

Успех сватовства самцу не гарантирован. Решение целиком зависит от самки. Она не бросится на шею любому и не вступит в брачные отношения с первым встречным, даже если он ей и понравился. Разборчивая невеста познакомится еще с несколькими претендентами, но случается, что, обойдя в своей округе владения всех женихов и всех сравнив, она вернется к тому, с кем познакомилась вначале, недвусмысленно дав ему понять, что согласна на брак. В этом убедились ученые, подглядев у «дворца бракосочетаний», чем кончается сватовство их хозяев — 33 атласных шалашников.

Какими же критериями руководствуется невеста, делая свой выбор? Самки атласных шалашников мельче самцов и одеты более скромно. У них темно-зеленая спинка, а грудь и брюшко желтовато-белые, с мелкими темными пятнышками. Так же выглядят молодые самцы, но к шести годам, достигнув полной зрелости, облачаются в ярко-синий наряд. Синий цвет пользуется у шалашников особой любовью, и самки решительно отдают предпочтение более зрелым кавалерам, щеголяющим в таких нарядных одеждах. Казалось бы, все ясно: молоденькие самцы дам не интересуют. Но не будем делать поспешных выводов. Невеста, бросив беглый взгляд на расфуфыренного жениха, все свое внимание сосредоточивает на его постройке, на том, как она украшена.

«Дворец бракосочетаний» у атласных шалашников имеет вид довольно длинного коридора, направленного с юга на север. Площадка для приема невесты находится у его северного входа. Хозяин украшает ее желтыми соломинками и ярко-желтыми листьями. Здесь же могут быть голубые перья попугаев, синие и желтые цветы, блестящие надкрылья цикад. Крупные украшения, вроде раковины моллюсков и красивых камушков, укладываются ближе к краям площадки, чтобы они не мешали двигаться. В отдельную кучку у входа в коридор самец складывает более мелкие предметы. Они находятся здесь не для украшения. У них особое предназначение: это реквизит для предстоящего ритуала сватовства. Как только возле шалаша появляется самка, жених тотчас распускает свое роскошное оперение, выбирает из кучки у входа самый красивый предмет и, повернувшись к даме, начинает ритуал обольщения. Он периодически издает стрекочущие крики и в такт им взмахивает крыльями. Эти вспышки страстного восторга чередуются с минутами молчания, с невнятным бормотанием, фырканьем и имитацией голосов других видов птиц. Чем старше самцы, тем более сложные звуки они издают. Может быть, умудренный жизненным опытом жених высказывает гостье что-то интимное, что обольщает женское сердце.

Ну а дама? Если наблюдать за ритуалом сватовства со стороны, создается впечатление, что невеста больше интересуется сооружениями шалашника, чем самим женихом. Во всяком случае, она, не задерживаясь на площадке, отправляется в коридор и начинает дергать то за одну, то за другую веточку, видимо, проверяя прочность постройки. Только убедившись в добротности сооружения, самка начинает присматриваться к жениху. В любой момент, если разборчивой невесте что-то придется не по вкусу, она может прервать знакомство и больше сюда не вернется. Так чаще всего и бывает. Но если хозяин участка сумел затронуть женское сердце, гостья пойдет ему навстречу. При этом она не станет попусту тратить время на объяснения в любви или на ласку. Невеста просто присядет и наклонит голову к земле, давая тем самым согласие на заключение брака.

Свидание супругов скоротечно. Весь ритуал продолжается не более получаса, и самочка, наспех приведя в порядок оперение, покидает площадку перед «дворцом бракосочетаний», даже не оглянувшись на брошенного супруга. Подобный финал его не огорчает. Он надеется, что ему еще не раз повезет с какой-нибудь незамужней дамой. Самка же полностью удовлетворена своим визитом. До следующей весны она теряет всякий интерес к представителям сильной половины шалашников. Через несколько дней для нее настанет время отложить в загодя подготовленное гнездо два яичка, и начинается пора тяжелых, но зато приятных хлопот.

Итак, невеста совсем не безразлична к имуществу жениха, хотя она и не станет хозяйкой этой недвижимости, а значит, действует совершенно бескорыстно. Может быть, ей просто приятно, что заключение брака произойдет в изысканной обстановке самого шикарного «дворца бракосочетаний». Однако большинство зоологов считают, что с выбором жениха связана забота о детях, о их здоровье и благополучии. Будущая мать хочет, чтобы ее дети были сильными, умными и обладали способностями, необходимыми для достижения обеспеченной жизни, и надеется, что они будут в отца. Вот почему самки предпочитают заключать браки с женихами, уже достигшими зрелости. Если самец немолод и благополучно дожил до зрелого возраста, значит, он здоров, умен и расторопен. Ну а если к тому же сумел возвести приличный «дворец бракосочетаний», значит, он талантлив, обладает хорошим вкусом и необходимыми способностями, которые унаследуют их птенцы.

Качество постройки самца достаточно точно характеризует состояние его здоровья и положение в «обществе» шалашников, его ум и силу. «Дворец» сооружается не на один сезон, а на всю жизнь, и, пока ничто не нарушит привычного хода вещей, хозяин постройки каждую весну будет возвращаться к ней, ремонтировать, достраивать, модернизировать и украшать свой дом. Случись жениху приболеть, ему будет не до ремонта, тем более не до украшения постройки. Ведь за ней нужен постоянный уход. Необходимо регулярно удалять приносимый ветром мусор, заменять увядшие цветы, подгнившие плоды и ягоды более свежими и яркими, следить за тем, чтобы все оставалось на своих местах, заботиться о приобретении новых, более ценных украшений. А их не так-то легко раздобыть. Как правило, более красивые постройки бывают у самых старых самцов. Так, собственно, и должно быть, ведь они работали над «дворцом» не один год, у них было время обдумать «архитектуру» своего строения, выбрать и использовать самые лучшие материалы, а также позаимствовать идеи и удачные изобретения своих соперников. Самцы действительно наведываются на участки соседей и украдкой с пристрастием рассматривают чужое хозяйство. Возвращаются домой обогащенными не только удачными художественными решениями, но, если повезет, позаимствовав что-нибудь ценное из имущества соседа: синее перо, оловянного солдатика или белую раковину сухопутного моллюска.

Подобные частые кражи — важная, но не единственная цель взаимных визитов. Хотя воровство у шалашников очень распространено, но оно не главный повод, чтобы заглянуть тайком к соседу. Женихи, посещая чужую вотчину, озабочены не только тем, чтобы унести оттуда что-нибудь ценное, они мечтают в отсутствие хозяина чем-нибудь ему напакостить, испортить, а еще лучше — полностью разрушить чужую постройку. Это можно сделать прямо на глазах владельца участка, конечно, если он молод, не очень силен и не способен постоять за себя.

Старые самцы просто терроризируют молодежь. Ни один уважающий себя шалашник в летах не позволит ни молодому, ни уже возмужавшему самцу возвести «дворец бракосочетаний» вблизи границ собственного участка. Старики категорически не желают иметь у себя под боком соперников. Разрушение чужой постройки осуществляется с единственной целью — лишить соседа возможности обольстить самочек и сыграть свадьбу хотя бы с одной из них.

В отместку за подобный деспотизм представителей старшего поколения молодые самцы, измаявшись в бесплодных ожиданиях своей дамы, часами дежурят, затаившись у «дворца» более счастливого шалашника. И когда в это время его навестит странствующая невеста и сватовство пойдет у них на лад, конкурент-неудачник, улучив удобный момент, нападет на хозяина участка, стараясь отогнать его от невесты, а ее хорошенько припугнуть, и в конечном итоге расстраивает свадьбу.

Подобными беспардонными действиями грешат и пожилые самцы. Если их сосед вдруг разразится любовным стрекотанием, они подкрадываются к его владениям, терпеливо дожидаясь результатов сватовства, и, если дело пойдет на лад, сразу вмешиваются. Они, видимо, уверены, что опозоренная дама ни за что не вернется на место происшествия, тогда у победителя появится шанс завлечь ее в собственный «дворец бракосочетаний».

В общем, и по одежке, и по поведению, и по качеству «недвижимого имущества» можно с достаточно высокой степенью точности судить о том, обладателем хороших или плохих генов является его хозяин. Проведенное исследование показало, что для одних самцов сватовство более тридцати раз закончилось заключением брака, но другим женихам за весь брачный сезон ни разу не удалось соблазнить ни одной, даже самой молоденькой и неопытной самочки и сыграть хотя бы одну свадьбу. Чем прочнее постройка была у жениха, чем лучше она была украшена, тем чаще сватовство хозяина заканчивалось свадьбой. Когда орнитологи специально убирали все украшения «дворца бракосочетаний», заглядывавшие туда самки долго в нем не задерживались. И наоборот, если к не очень качественной постройке самца-неудачника добавлялись украшения, дамы начинали относиться к хозяину с большей благосклонностью.

Особенно большое впечатление производили на невест синие перья, редко попадавшиеся в той местности. Чем больше синих перьев было у владельца участка, тем больший интерес он вызывал у посетившей его невесты.

Чтобы не оставаться на весь сезон холостяками, молодые самцы идут на хитрость. Они затаиваются на участке более удачливых соседей и терпеливо дожидаются, когда владелец проголодается, почувствует жажду или у него возникнет еще какая-нибудь причина покинуть на время свои владения. Ведь увядшие и испортившиеся украшения «дворца» приходится постоянно менять. Тогда коварный юнец спешит занять чужое владение и ведет себя там как хозяин, а если в это время туда заглянет дама, из кожи лезет вон, чтобы ей понравиться, и иногда добивается такого успеха, о котором не смел и мечтать на собственной территории. Это лишний раз свидетельствует о том, какое значение при выборе дамами подходящих супругов имеет «недвижимое имущество» самца — постройки, которые он сумел возвести и украсить. Вот почему новоявленный хозяин в этом случае не предпринимает попыток разрушить чужую постройку, а, наоборот, старается в ней что-нибудь подправить или подкрасить ее стены.

Большинство зоологов убеждены, что при выборе женихов самки шалашников руководствуются холодным расчетом. Мне не хочется в это верить. Вряд ли в маленьких птичьих головках бродят умные мысли о передаче детям лучших качеств отцов — его ума и одаренности. Малюсенький птичий мозг не способен к подобным измышлениям. Я думаю, что у представительниц прекрасной половины птиц-архитекторов чисто эстетическое отношение к претенденту на роль супруга и их выбор — результат извечного стремления к прекрасному и совершенному.

Несомненно, любые произведения искусства, а «дворцы бракосочетаний» шалашников именно ими и являются, лучше всего раскрывают внутренний мир своих творцов. Может быть, именно такие качества жениха и покоряют невесту? Может быть, это все-таки любовь с первого взгляда? И если даже пернатые невесты предпочитают иметь дело с женихами талантливыми, умелыми, знающими, трудолюбивыми, обладающими эстетическим чутьем, то чего же можно ждать от девушек, мечтающих о собственной семье. Вряд ли им интересны лодыри, неучи, неумехи и бездельники. Нет! Такие юноши ни у кого не вызовут симпатии!

ОТЦОВСКОЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ

Как создаются новые семьи? Раньше на Руси, да и в других странах Европы, близкое знакомство юношей и девушек не поощрялось. Молодому человеку самому не всегда удавалось присмотреть подходящую невесту, и тогда приходилось прибегать к услугам свахи. Другое дело, если молодым людям удавалось познакомиться и хотя бы разок перемолвиться парой фраз. Тогда дело решалось проще: к родителям девушки засылали сватов и, если они давали согласие, происходило обручение и игралась свадьба. Для заключения брака согласие родителей девушки и жениха считалось обязательным. А как заключаются браки среди животных?

Обычно дети животных, повзрослев, уходят из родительского «дома», чтобы обзавестись собственной семьей. В этом случае ни дочерям, ни тем более сыновьям не приходится просить у своих родителей разрешения на брак.

Семья зебр состоит из трех — пяти кобылиц, молодняка и взрослого жеребца. Большую часть года семьи живут изолированно от других зебр, но когда кобылицы должны обзавестись потомством, семьи животных соединяются в большие стада. Сообща они чувствуют себя в большей безопасности. Правда, при этом у них возникает непростая проблема: новорожденный зебренок должен как можно быстрее запомнить, как выглядит его мать, иначе, отстав от нее, он может потеряться и погибнуть, так как ни одна зебра чужого сосунка не покормит. Поэтому малыш должен на всю жизнь запомнить неповторимый узор полосатой матери и научиться не путать его с рисунком полос других зебр. Добиться этого, находясь в стаде, в котором множество почти одинаковых полосатых животных, не так-то просто. Чтобы дети ничего не напутали, матери мешают им знакомиться с другими зебрами и ни на минуту не забывают тщательно заслонять малышей своими телами.

Подрастая и становясь взрослыми, сыновья могут оставаться в семье отца сколько им заблагорассудится. Отец их не гонит, но и не возражает, если они захотят покинуть семью. Другое дело — дочки. У зебр принято, что «девушки» должны выходить замуж только с согласия отца. Братья наши меньшие не додумались брать за невесту выкуп, но жених, чтобы посвататься к охраняемой родителями невесте, кроме получения согласия молодой зебры, должен непременно понравиться ее отцу.

Когда юная кобылка достигает брачного возраста, она вызывает к себе повышенное внимание как семейных, так и холостых жеребцов. Если кавалеров много, то, для того чтобы получить право поухаживать за юной «леди», им приходится с помощью зубов и копыт выяснять между собой отношения. Однако, чтобы получить право на свидание с невестой, жениху еще недостаточно разогнать своих соперников. Отцы семейств внимательно присматривают за своими дочерьми и не позволяют им отлучаться, но поклонник чаще всего бывает достаточно терпеливым и довольно настойчивым, и ему, если он понравился своей избраннице, в конце концов удается увести ее из семьи без согласия родителя.

Сватовство — дело серьезное, но влюбленный жених, как правило, не настолько теряет голову, чтобы забыть обо всем на свете, и потому старается увести невесту как можно дальше от семьи. Он знает, что отец скоро заметит пропажу и бросится на поиски дочери. Догнав беглецов, разгневанный глава семейства первым делом старается разбить пару, а потом отгоняет свое непослушное чадо «домой». Убедившись, что дочь ему повинуется, он вспоминает о наглом соблазнителе и решает проучить его. Жених обычно не пасует, и между ними происходит схватка. Она может продолжаться много часов. Если поклонник струсит, ему придется отказаться от невесты: отец ни за что не даст согласия на брак своей дочери с трусливым или слабосильным жеребцом.

Но дело завершается удачно, если претендент проявил стойкость, силу, бойцовские качества. Поэтому, сражаясь с поклонником своей дочери, отец не старается его победить и не решится покалечить молодого жеребчика, еще не достигшего полного расцвета сил. Ему нужно лишь убедиться, что жених способен постоять за себя. Увидев, что тот ведет себя смело и сражается стойко, отец невесты приходит к выводу, что ему можно доверить судьбу дочери, и прекращает драку. Это значит, что он дает отцовское согласие на ее брак с настойчивым претендентом и жених может беспрепятственно увести невесту. Теперь все зависит только от кобылки. Вряд ли она тотчас последует за женихом. Жеребцу иногда приходится пять-шесть месяцев ухаживать за полосатой красоткой, прежде чем она соблаговолит стать его женой.

ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ?

Много ли в нашей стране людей, которые могут похвастаться, что съели черта? Среди россиян, видимо, таких нет. А среднему европейцу это удовольствие вполне доступно. Дело в том, что морской черт хоть и противная на вид, но вкусная рыба.

Морской черт — крупная рыбина длиной до полутора метров, из которых две трети приходится на голову, и весит она до двадцати килограммов. Рот у нее безобразно большой, с частоколом острых зубов. Голая кожа с бахромой из кожистых мочек придает им омерзительный вид. На голове этой уродины — сдвинутый вперед первый луч спинного плавника, с которого на гибкой леске свешивается грушевидный нарост, иногда светящийся, он заменяет «приманку».

Морские черти известны давно, но лишь недавно ихтиологам стало известно, что в глубинах океана обитают их близкие родственники, получившие название глубоководных удильщиков. Это странные рыбы: самцы и самки у них настолько не похожи друг на друга, что их долгое время считали разными видами рыб. Судите сами, как нелегко было догадаться, что они одного вида. Во-первых, хоть эти рыбы небольшого роста, однако по сравнению с самцами самки выглядят просто великаншами, достигающими в длину от 5—10 до 20–40 сантиметров, а самцы — совершенные карлики — размером 14–22 миллиметра. Во-вторых, у самок на спине удилище иногда очень большое. Ничего подобного у самцов не бывает.

Удильщики — рыбы редкие, с характером отшельников: держатся поодиночке. Обитая в вечном мраке и холоде больших глубин, они живут здесь впроголодь, растут медленно и взрослыми становятся лишь к трем — пяти годам. Почувствовав себя взрослым, самец отправляется на поиски самки. Найти представительницу прекрасной половины удильщиков карликовому жениху нелегко, хотя обнаружить ее помогают зоркие глаза и отличное обоняние самцов. Но встретиться удильщикам гораздо сложнее, чем двум муравьям на стадионе. Ученые пока не знают, сколько времени тратят женихи на поиски самки. Ясно лишь, что поиски длятся долго. Поэтому, найдя невесту, карликовый самец не мешкая вцепляется в нее зубами, чтобы ненароком не потерять обретенное сокровище и не расставаться с ней до конца своей жизни. Истощенный и смертельно усталый жених прекрасно понимает, что значительно превышающая его размерами и более сильная самка может легко от него удрать.

Браки у глубоководных удильщиков действительно заключаются на всю жизнь, так как губы и язык жениха очень скоро прирастают к телу обретенной супруги, и у него атрофируются нижняя челюсть, глаза, обонятельные органы и кишечник. Но они ему уже не нужны: необходимые питательные вещества он будет теперь исправно получать с кровью самки через вросшие в его тело ее кровеносные сосуды. У самца продолжают работать лишь сердце и жабры, обеспечивая движение крови в его теле и снабжение кислородом; в это время сильно разрастаются семенники. Когда самка решит, что ей пора метать икру, самец обильно ее оплодотворит, выпуская в воду струйки молок. Так спокойно и течет жизнь супружеской пары, без обидных ссор и серьезных конфликтов.

Итак, если карликовому жениху удастся найти себе пару, брак будет обязательно заключен, и невеста обычно не возражает. У нее просто нет выбора, так как разыскивать самцов она не умеет, а коротать свой век бездетной старой девой ей, конечно, не хочется. Однако нередко возникает неприятная ситуация, когда маленький жених, которому посчастливилось найти самку, вдруг обнаруживает, что перед ним замужняя дама, вернее — супружеская пара. Возникает вопрос: что делать? Неужели снова отправляться на трудные поиски без всякой гарантии на успех? Нет, самец не может себе этого позволить. Он вцепляется в невесту и прирастает к ней, становясь третьим, но отнюдь не лишним, так как дружные усилия двух самцов обеспечивают более полное оплодотворение икры. Любовный треугольник обходится без конфликтов и потрясений, ведь законный супруг лишен возможности выразить свой протест. Правда, на жену ложится двойная нагрузка по обеспечению питательными веществами дополнительного мужа. Но, видимо, она как-то с этим справляется. Во всяком случае, находили нормально упитанных самок глубоководных удильщиков с тремя и даже четырьмя мужьями.

Такой сложный альянс удильщиков — дело случая. Он возникает не всегда и не является необходимым. Однако природа создала и таких животных, для которых подобный тройственный брак является правилом, а не исключением. К их числу относятся некоторые ракообразные, например представители ветвистоусых. Летом во всех пресноводных водоемах обильно размножаются крохотные красноватые рачки — дафнии. Иногда их бывает так много, что вода приобретает красновато-бурый оттенок. Дафнии невелики: их размер один-два, реже три миллиметра. Ветвистоусыми их называют потому, что антенны рачков — усики — снабжены многочисленными щетинками. Взмахивая ими, дафнии делают как бы скачок, после чего некоторое время неподвижно парят в воде. За способность передвигаться скачками их называют водяными блохами.

Взрослые дафнии — красноватые точки, которые легко заметить в воде, — это все самки. В теплое время года при обилии корма дафнии плодятся, не прибегая к помощи самцов. Обычно самцы появляются осенью. Они так малы, что даже в сравнении с крохотными самками кажутся микроскопическими. Поэтому, когда дело доходит до спаривания, самку частенько оплодотворяют сразу два карлика. В этом есть определенный смысл, так как у самки два яичника, каждый с собственным яйцеводом, открывающимся наружу самостоятельным отверстием. Прицепившись к телу самки с помощью передних антенн и коготков передних лапок, карликовый супруг прикрепляет к телу жены вблизи от отверстия одного из яйцеводов сперматофор — мешочек со сперматозоидами. Если у него нет помощника, чтобы оплодотворить яйца из второго яичника, он должен перебраться на другую сторону тела самки и прикрепить там второй сперматофор, конечно, при условии, что он есть у него в запасе. Наличие второго самца намного ускоряет и упрощает процесс оплодотворения, и это, несомненно, выгодно.

Между прочим, многомужество узаконено и у многих современных народов, хотя и не носит массового характера.

Эта форма брака встречается в Гималаях, Тибете и частично на Памире. Возникла полиандрия не от хорошей жизни. В условиях высокогорья, скудости пастбищ и почти полного отсутствия пахотной земли совершенно неприемлемо дробить и без того крохотный семейный надел, разделив его между всеми детьми или хотя бы между сыновьями. Экономическая необходимость требует сохранения земли в одних руках. Ее получает старший сын, а его братьям предоставляется выбор. Они могут стать монахами в одном из многочисленных монастырей. Граждане вассального королевства Мустанг могут пойти на королевскую службу, став солдатами. Если ни та, ни другая профессия их не устраивает, они остаются жить в доме старшего брата, став мужьями его жены. У женщины может быть два, три, а то и четыре супруга. Подобные браки никогда не заключаются без согласия всех заинтересованных сторон. Если молодой человек, являющийся в соответствии с обычаем единственным наследником своих родителей, собирается жениться, он обсудит этот вопрос и с невестой, и со всеми братьями.

Реже в тройственный брак вступают двоюродные братья или закадычные друзья, знающие друг друга с детства. Девушки обычно и против такого брака не возражают. Для женщины иметь несколько мужей считается престижным. Это придает ей больший вес в семье и в обществе. Кроме того, при нескольких мужьях семья бывает более обеспеченной, а жене не грозит опасность остаться вдовой. Подобные семьи не становятся чересчур многодетными: ведь из-за того, что у женщины не один муж, а несколько, она не рожает больше детей, да и половое влечение людей, постоянно живущих на высоте четыре — четыре с половиной километра над уровнем моря, обычно бывает пониженным, а сексуальная нагрузка жен, даже при наличии у них трех-четырех мужей, вряд ли выше, чем у европейских женщин, в том числе и незамужних.

Обычно члены подобной семьи не знают, да особенно и не интересуются тем, кто является настоящим отцом каждого новорожденного, все мужья несут ответственность за совместно нажитых детей. Хорошо еще, что у данных народов не принято добавлять к своему имени отчество по отцу, иначе могли бы возникнуть трудности. Впрочем, обычай избавляет детей от необходимости задумываться над подобной проблемой. Они зовут «папой» только старшего мужа матери, а остальных называют просто «дядей» или «дядя-папа».

При многомужестве семьи обычно бывают очень устойчивыми. Разводы практически не случаются. Таким образом, и у людей третий не всегда оказывается лишним. Многомужество — единственная форма законного брака, при которой дети не знают, кто является их отцом.

ПРОШУ РЕАБИЛИТИРОВАТЬ

В марте дни становятся заметно светлее, но морозы по ночам не сдаются. Утром по дороге на работу мы ежимся от холода, поднимаем меховые воротники и стараемся поскорее юркнуть в теплоту метро, втиснуться в переполненный автобус. В каменных ущельях больших городов смена времен года ощущается слабо. Только когда в полдень нам за воротник падает сорвавшаяся с карниза с высоты четырнадцатого этажа тяжелая холодная капля да с одинокого тополя прозвучит незамысловатая песенка большой синицы, мы замечаем, что к нам на север пришла весна.

Для птиц это самое романтическое время, пора любви, песен, рыцарских турниров и веселого настроения. У четвероногих обитателей северных лесов браки не обязательно заключаются весной, да и ведут они себя гораздо осмотрительнее, стараясь как можно реже попадаться нам на глаза. Зато птицы не в состоянии скрыть восторг весеннего ликования. До самой темноты воркуют тунеядцы голуби, задорно чирикают вездесущие воробьи, кричат грачи, заглушая дребезжание трамвая, на полях над первыми проталинами звенят, заливаясь, жаворонки.

В лесной чащобе снега по грудь. Весна еще не протоптала сюда тропинок. Но и здесь ранним утром по окраинам моховых болот огромные глухари заводят свою старинную таинственную песню. Между низенькими соснами дерутся или, как умелые каскадеры, только делают вид, что дерутся, краснобровые красавцы косачи. По утрам на лесных полянках танцуют менуэт осторожные журавли. В лугах перекликаются чибисы, вскрикивают бекасы. С наступлением темноты с хорканьем проносятся вальдшнепы.

Весной в охотничьих магазинах постоянно толпится народ. В обществах охотников выписываются путевки, составляются планы коллективных поездок. Как только наступают сроки весенней охоты, выезды на природу вооруженных горожан становятся дружнее и массовее.

Для городского жителя, вырвавшегося в лес всего на пару дней, добыть охотничий трофей нелегко. В окрестностях больших городов дичи не так уж много. Главная надежда на уток. Правда, лет пятнадцать — двадцать назад утиные стаи были более многочисленны. В те времена весенняя охота с подсадной считалась не только легкой, но и весьма плодотворной. Теперь утиные косяки поредели, пора птиц взять под охрану, но, к сожалению, по сей день среди охотников-любителей бытует убеждение, что весенняя охота на распутника и повесу селезня не может нанести утиному поголовью заметного урона.

С незапамятных времен кряковый селезень служил символом совсем никудышного семьянина. Большинство охотников искренне убеждены, что нарядно разодетые кавалеры с момента возвращения на родину заняты только собой да ухаживанием за пестренькими, невзрачными утками, немедленно исчезая, когда для крякух наступает пора высиживать яйца. Многие охотники считают, что убивать селезней даже полезно, потому что некоторым, вероятно, доводилось весной наблюдать, какую трепку способен задать селезень своей беззащитной подружке. Все убеждены, что темпераментный супруг устраивает выволочку своей возлюбленной, когда она, уже поглощенная мыслями о будущем потомстве, перестает уделять ему достаточно внимания. Причина гнева, на наш человеческий взгляд, кажется вполне естественной и ни у кого не вызывает сомнений.

Во время постройки гнезда утка ведет себя очень осторожно. Полагают, что она никогда не приведет домой своего кавалера. Это заблуждение основывается на широко известных случаях порчи утиных гнезд. Не раз убеждались, что селезень, найдя гнездо, непременно его растреплет, а яйца раскидает и разобьет. В охотничьей среде бытует поверье, что этим жестоким способом эгоистично настроенный франт пытается вернуть внимание утки к своей персоне.

В Европе трудно найти не тронутый человеком уголок природы, но утки по-прежнему здесь не редкие гости. Они довольно легко приспособились жить у нас под боком, почти на виду. С незапамятных времен человек охотится на них, и нам кажется, что мы все о них знаем. Но мы плохо понимали жизнь этих пернатых, пытаясь оценивать ее нашей обычной человеческой меркой. Лишь постепенно ученые осознали, что наши представления о семейной жизни уток — полная иллюзия. Оказалось, что селезень — образцовый семьянин, ибо все, что он делает, служит на благо семьи.

Свой брачный щегольской наряд селезни надевают еще до возвращения на зимовку в тростниковые заросли Нила или на каспийские мелководья под Ленкоранью. Можно согласиться, что в этом костюме легче вскружить голову молоденьким лупоглазым крякушам. А чем же еще покорить женское сердце? Хотя молоденькие утки усердно стараются привлечь внимание любого встречного селезня, но последнее слово обычно остается за ним.

Утиные браки заключаются еще на зимовках, и, вопреки широко бытующему мнению, обычно на всю жизнь. Для европейских уток особенно трудно сохранять постоянные семьи. Когда самки окончательно садятся на яйца, у самцов наступает период линьки. В это время они теряют все маховые перья и надолго утрачивают возможность летать.

В Центральной и Южной Европе мало осталось мест, где бы птицы в период высиживая яиц чувствовали себя в безопасности. Не удивительно, что селезни предпочитают совершать далекие миграции, нередко улетая за несколько сот километров в более спокойные уголки континента. В это время они скапливаются в дельте Дуная и Волги, в днепровских плавнях, в камышовых зарослях озера Балхаш. Естественно, что на зимовку супруги летят раздельно и совершенно разными путями. Поэтому найти друг друга им нелегко.

Восстановленные зимой или вновь заключенные браки до наступления линьки разрушить трудно. К местам гнездовий супруги отправляются или вдвоем, или объединившись в небольшие стайки с другими семейными парами. В их компаниях могут оказаться и холостые птицы, не нашедшие себе достойного партнера.

Супруги хорошо знают друг друга. Они издалека безошибочно различают голос партнера и за 20–30 метров узнают друг друга. Утка неукоснительно соблюдает верность избранному. Даже оставшись на некоторое время одна, она не подпускает к себе другого селезня. В компании с другими птицами супруг все время дает понять, что он очень ревнив и не допускает ухаживаний постороннего селезня. Утку такая осторожная политика супруга часто не устраивает, и она сама обращает внимание мужа на одного из кавалеров, оказавшегося неприлично близко, указав на него движением клюва, и особым капризным вскриком дает понять, что не прочь проучить нахала. Селезню ничего не остается, как продемонстрировать сопернику свои суверенные права. Нахохлив перья на голове и вобрав ее в плечи, с опущенным вниз клювом, плавает он вокруг строптивой супруги, угрожающе вертит хвостом и, вздымая фонтаны брызг, время от времени встает в воде вертикально. Но домогающийся кавалер не дает себя запугать. Поравнявшись, противники долго грозят друг другу крыльями, стучат клювами по стержням перьев. Одно ритуальное движение следует за другим, прелюдия дуэли разыгрывается, как хорошо отрепетированный спектакль. Доказав друг другу готовность к поединку, птицы мирно расходятся. Только безнадежно влюбленный холостой селезень рискнет принять вызов, но обычно бывает бит.

Добравшись до родных мест, утка вскоре принимается за строительство гнезда. Вопреки сложившемуся мнению, селезень помогает жене приносить строительный материал. Такая помощь возможна там, где птиц никто не тревожит. Если им докучают, селезень из гнезда не появляется, и правильно делает: его праздничный наряд слишком заметен, а привлекать внимание к гнезду опасно. Но он всегда находится где-то рядом, сохраняя самку и свой гнездовой участок. В случае явной опасности он свечкой взмывает над камышом и уносится прочь, громко хлопая крыльями. Это сигнал тревоги, и самка, затаившись, удваивает внимание или прячется, отплывая в безопасное место.

В основном селезень охраняет свой гнездовой участок от вторжения другой утки. Если охотник привязал свою подсадную в районе этого участка, селезень, пролетая со своей супругой мимо, может бросить ее и подсесть к незнакомке. Сторожа гнездо, он непременно кидается за каждой пролетающей мимо уткой, совершенно не обращая внимания на то, что ее сопровождает законный муж. Там, где на гнездовье остается много птиц, нередко можно наблюдать картину, как одну утку преследуют два-три, а то и четыре селезня. Охотники обвиняют таких самцов в легкомыслии и непостоянстве, а они вовсе не ищут развлечений и поднялись в воздух с одной-единственной целью — выдворить непрошеную гостью за пределы занятой территории. Утки — птицы компанейские только осенью. Весной они предпочитают жить друг от друга подальше. Так они меньше привлекают внимание хищников и не подвергают свое потомство риску полуголодной жизни.

Случайно обнаружив гнездо утки-соседки, селезень способен его уничтожить. Весной его агрессивное поведение вполне оправдано. Желая сохранить поголовье уток как отдельного вида, он может нанести вред некоторым его представителям.

Селезень не принимает участия в воспитании детей: в этом нет никакой необходимости. Утята с первых часов жизни достаточно самостоятельны: умеют ходить и плавать, сами разыскивают корм, а в случае опасности — ныряют и затаиваются. Оба родителя им просто не нужны: две взрослые птицы привлекут к выводку больше внимания хищников, чем одна. Отсутствие более заметного селезня для его детей — благо.

Охота в самый разгар брачного периода, когда птицам больше всего необходимо, чтобы их оставили в покое, отрицательно отражается на поголовье уток. То, что при этом погибают одни самцы, мало меняет дело. На тетеревиных токах гибнут в первую очередь самые активные косачи. Если при этом убьют главного заводилу, ток может распасться. Но охота на токах ведет не только к увеличению холостых самок, но и к ухудшению качества поголовья. Тетерки если и найдут себе пару, то это будут молодые петушки, не достигшие расцвета, а иногда просто больные и хилые птицы. Обычно эти самцы участия в турнирах не принимают. Брак в этом случае может оказаться бездетным или приведет к появлению слабого, нежизнеспособного потомства.

Весенняя охота на уток тоже является ощутимым злом. Еще окончательно не закончив гнезда, утка начинает нестись. Она откладывает в день по яйцу, пока их не окажется 10–18. Одно вторжение человека с ружьем на гнездовую территорию может привести к тому, что утка приступит к высиживанию, отложив всего три — шесть яиц. Если до окончания полной кладки селезня убьют, остальные яйца не будут снесены. Вот почему вблизи больших городов так много утиных гнезд с неполной кладкой.

Среди прилетающих весной к нам на север уток немного холостых самцов. Любой убитый селезень — чей-то супруг. После его смерти остается вдова, которая не сможет до следующего сезона найти себе нового спутника жизни и не оставит потомства.

Давно пора реабилитировать селезня. Любой нарядно разукрашенный самец, сделавший весной круг над подсадной уткой охотника, — это не праздно шатающийся ловелас, а порядочный семьянин, честно выполняющий функцию главы семьи, защитника собственного дома.

Весной многие виды охоты запрещены. Бить пролетающих мимо уток нельзя, но мало кто считает большим грехом выстрелить по преследующему утку селезню, в особенности если их два или три. Обычно стреляют в последнего. Именно он является законным супругом преследуемой утки. Но и остальные селезни — чьи-то мужья. Убийство любого из них непременно приведет к сокращению поголовья. Давно настало время совсем прекратить весеннюю охоту на птиц, и в первую очередь на кряковых уток. Если мы хотим добиться восстановления их поголовья, селезня следует взять под защиту. Его роль весной так же важна, как и утки.

ГРУППОВОЙ БРАК

Любителей животных не удивишь огромными, сложно организованными семьями-государствами насекомых. Такими колониями живут муравьи, термиты, пчелы. В их семьях всего одна, реже — несколько полноценных самок, небольшая компания самцов, а все остальные члены семьи, число которых может превышать миллион, дети одной или нескольких матерей. Став взрослыми, они выполняют многочисленные, порой весьма сложные обязанности по обслуживанию своей матери, выращиванию своих маленьких сестренок и братишек и выполняют все работы по дому. У высших животных таких семей не бывает. Единственным исключением являются колонии некоторых птиц.

Сложные семьи образуют африканские лесные удоды, флоридские хохлатые сойки и некоторые другие пернатые. Они состоят из родительской пары размножающихся птиц и нескольких птиц-помощников, как правило взрослых детей размножающейся пары. В таких семьях ведется общее хозяйство и сообща воспитываются птенцы.

Еще сложнее семьи у желудевых дятлов, обитающих в Северной Америке. Это небольшие черные птицы размером 22–23 сантиметра, с белым брюшком и с большим острым клювом. Самка от самца отличается только тем, что белая повязка на ее лбу отделена от красной шапочки черной полосой. Живут дятлы в дубравах и смешанных лесах. Птенцов они выкармливают насекомыми и сами в этот период ими охотно лакомятся, а все остальное время питаются главным образом желудями и орехами, а так как этот корм доступен только осенью и позже его не достать, пытаются делать на зиму запасы.

Запастись на всю зиму едой удается далеко не всегда. В горах засушливого штата Аризона дубы не дают больших урожаев. Здесь эти дятлы живут, как и большинство птиц, парами, вдвоем без помощников выкармливают птенцов, а осенью всей семьей занимаются заготовкой желудей, пряча их в щели и за отслоившуюся кору старых деревьев. Обычно сделанных запасов не хватает и до середины зимы, поэтому вначале молодежь, а позже и старики откочевывают на юг, и семья распадается.

В Техасе и Мексике желудевые дятлы живут семейными группами по десять — пятнадцать птиц и, если не случается серьезного неурожая, создают на зиму значительные запасы желудей и в теплые края не улетают. Собрать в этих краях достаточное количество желудей нетрудно, но сложнее решить вопрос, где их хранить. Просто сложить в дупло дятлы не решаются. Во-первых, теплой дождливой зимой дупло может залить вода и желуди просто сгниют. Во-вторых, на большие запасы кормов, сложенных в одном месте, всегда найдется более крупный и сильный грабитель, способный в одночасье пустить птичью семью по миру. Чтобы избежать подобной напасти, дятлы придумали удивительную конструкцию для своих «зернохранилищ».

Под зернохранилище птицы используют большое толстое дерево, выдалбливая в его коре множество небольших лунок размером с желудь. Орехи и желуди крепко забиваются в эти лунки и хранятся каждый в своем углублении. В большом старом зернохранилище — а оно создается не на один год и служит потом многим поколениям птиц — может быть до тридцати тысяч ячеек — индивидуальных «камер хранения». Лунки расположены близко друг к другу, и полностью заполненное хранилище выглядит как огромный кукурузный початок, плотно набитый созревающими зернами. Этот склад тщательно охраняется. Возле него всегда дежурят несколько птиц. Они не только охраняют запасы, но и проверяют его состояние, постоянно перемещая желуди из лунки в лунку, каждый раз поворачивая их наружу другим боком, чтобы, если подмокли, смогли бы высохнуть и не загнили. Сторожа внимательно следят за тем, чтобы подсохшие и сморщившиеся желуди не выпадали, перемещая их в более узкие лунки. Ну а если состояние запасов не требует срочного вмешательства, что, впрочем, случается редко, долбят новые лунки.

Украсть из такого хранилища орешек дело трудное и опасное. Вор должен уметь взбираться по голому древесному стволу, иметь возможность зацепиться на нем и обладать силенкой, чтобы выковырнуть из ячейки крепко забитый желудь. А стража, конечно, не дремлет. Она поднимает страшный шум, сзывая семью на помощь, да и сама не медлит, а набрасывается на похитителя. Запасы пищи — общественное достояние, и хозяева имеют право лакомиться желудями кто когда захочет. Дятлы — привередливые птицы. Загнившие желуди или те, в которых завелись личинки вредителей, хозяева безжалостно выбрасывают, унося их подальше от зернохранилища, чтобы не привлекать к нему внимания грызунов, кормящихся обычно на земле. Запасы пищи позволяют желудевым дятлам не покидать гнездового участка и жить в нем оседло из поколения в поколение, пока дерево-зернохранилище не состарится и не рухнет. Тогда семья, лишенная возможности делать запасы, если не погибнет, то во всяком случае распадется.

В большой семейной группе желудевых дятлов размножается — иными словами, живет половой жизнью — лишь часть взрослых птиц, обычно одна — три самки и столько же самцов. При этом кровосмешения у дятлов не происходит, так как самки обычно оказываются выходцами одной семейной группы, а самцы — другой. Все остальные взрослые зрелые птицы как бы дают обет воздержания, остаются девственниками и ведут монашеский образ жизни. Как же в сообществе дятлов решается вопрос, кому дозволены любовные утехи, а кто из птиц обречен на воздержание?

Попытки образовать новую семейную группу обычно предпринимает или влюбленная парочка, решившаяся пожениться, или коалиция птиц, образовавшаяся из молоденьких сестер одной семейной группы и таких же молодых братьев другой, но такие попытки чаще всего не приводят к успеху из-за невозможности заготовить на зиму достаточный запас корма. Каждая птица за год способна выдолбить в стволе дерева, выбранного под зернохранилище, в лучшем случае чуть больше десятка лунок. Десяток желудей — ничтожный запас, и, исчерпав его еще в начале зимы, птицы покидают родные места. За зиму такая семья почти наверняка распадется. Однако в последующие годы какая-нибудь из вновь возникающих семей может обратить внимание на начатую стройку и продолжить ее, хотя, конечно, за одно лето не сможет расширить вместимость хранилища до таких размеров, чтобы можно было дожить до весны.

Следующей весной очередная впервые возникшая семейная группа может продолжить сооружение, и сезонные строительные работы, проводимые из года в год разными семьями дятлов, в конце концов могут привести к такому расширению хранилища, что его запасы позволят новой семье пережить зиму. Тогда дети не покинут эту семью, а останутся в ней в качестве помощников своих родителей и примут участие в сборе корма, в расширении и охране зернохранилища и помогут выкормить и воспитать своих младших братьев и сестер.

Пока склад запасов невелик, многие члены такой семейной группы могут погибнуть зимой от голода. У дятлов есть и другие причины не дожить до весны: умереть от старости или попасть в лапы хищникам. Иногда происходит так, что за зиму погибают все птицы одного пола, участвовавшие в размножении в предыдущие годы. Но ни одна молодая самка данной семьи не займет место своей матери и не вступит в противоестественную связь со своим отцом, то есть не будет иметь детей ни от кого из тех самцов, который потенциально мог бы быть ее родителем. Точно так же ни один молодой дятел не займет место своего погибшего отца и не вступит в связь со своей матерью. Трудно сказать, как возник такой инстинкт, но он надежно охраняет дятлов от кровосмесительных браков и всех связанных с ними неблагоприятных последствий.

Занять вакантное место в такой семье, войти в группу птиц, которым дозволены любовные утехи, могут только молодые представители других семей. Оставшаяся без родителей семья ведет себя весной настолько неспокойно, что об образовавшейся вакансии скоро становится известно в радиусе нескольких километров, и претенденты на образовавшееся свободное место слетаются, чтобы принять участие в конкурсе. Иногда собираются до пятидесяти птиц. Возникает жестокая конкуренция. Участники конкурса постоянно принимают позу с широко разведенными и поднятыми вверх крыльями. Это территориальный сигнал. С его помощью претенденты оповещают других участников о том, что считают гнездовую территорию этой семьи уже своей и готовы отстаивать свои права. И действительно отстаивают: гоняются друг за другом, а иногда и дерутся.

Борьба может продолжаться несколько дней, пока самый упорный не убедит остальных, что драться с ним бесполезно. Тогда он или она занимает вакантное место, а остальные участники конкурса возвращаются в свои семейные группы и продолжают там выполнять роль помощников размножающихся птиц. Вот только теперь в семье, где произошла полная замена одной половины половых партнеров, у молодых птиц противоположного пола данной семьи возникает шанс получить право на половую жизнь и пробраться в размножающуюся группу.

Если теперь размножающиеся самцы будут представлены выходцами из других семейных групп, такой шанс получают молодые самочки, а там, где, наоборот, произошла полная замена самок, шанс получают молодые самцы. Таким образом, после занятия образовавшейся вакансии победившей птицей жёны в семье могут быть представлены матерью и ее дочерьми, а мужья — отцом и его сыновьями. В следующую весну в данной семейной группе может возникнуть вакансия и для птиц другого пола. Когда и это место будет занято представителем другой семьи, что, в свою очередь, повлечет за собой расширение группы размножающихся птиц за счет молодежи данной семьи, тогда и брат и сестра могут стать половыми партнерами.

Как же живут семьи, где жены обобществлены? Обычно мужья не ревнуют своих общих жен и спокойно наблюдают, как они вступают в связь с кем-нибудь из других самцов. Размножающиеся самки тоже не мешают спариванию своих подруг. Однако между ними возникает жестокая конкуренция, но не к общим мужьям ревнуют друг друга жены, не из-за внимания мужей к другой разгорается сыр-бор. Самки соперничают за право иметь собственных детей, за то, чтобы они были единственными детьми семьи и пользовались всеобщей заботой и вниманием.

Как ни хорошо организована жизнь птичьей семьи, где поведение всех членов, их дела и поступки согласованы, полная синхронизация созревания у самок яиц случается редко.

Поэтому, если в семье всего две размножающихся самки, устройством гнезда они будут заниматься совместно, но первое яичко будет снесено туда одной из них на один — пять дней раньше, чем начнет нестись вторая.

Появление в гнезде первого яйца вызывает в семье острую ситуацию. Вторая размножающаяся самка обязательно улучит момент и непременно его утащит. Устроившись с яйцом на толстой горизонтальной ветке и закрепив его в какой-нибудь трещине коры, она начинает расклевывать скорлупу, а затем съедает содержимое яйца. Обычно к внеочередному завтраку присоединяются и другие члены семьи. Полакомиться свежим яичком может и та самка, которая его снесла.

Обычно, откладывая в день по яйцу, самка дятлов способна снести три — пять яиц. Поэтому появившееся на второй день новое яйцо ждет та же участь, что и первое. Аналогичная история повторяется и на третий день. Иногда случается, что все яйца самки, первой начавшей нестись, будут уничтожены. Варварское детоубийство прекращается только тогда, когда начнет нестись вторая самка. Теперь птицам трудно разобраться, какое из яиц собственное, и восстанавливается мир. Но в результате трагически протекавшей конкуренции все или во всяком случае большинство птенцов станут детьми той самки, которая стала откладывать яйца позже остальных.

Еще более агрессивны бывают птицы, принятые в размножающуюся группу из других семей. Случается, что к моменту, когда в гнезде желудевых дятлов уже появились птенцы, в их семье погибают все размножающиеся птицы одного пола. Пришелец из другой семьи, занявший вакантное место, кем бы он ни был, самцом или самкой, первым делом вытаскивает из гнезда и убивает, а иногда и поедает птенцов. В этой трагедии есть определенный смысл: у семейной группы, оставшейся без птенцов, увеличивается шанс пережить зиму, распределив запасы желудей на меньшее число едоков, а весной наверстать упущенное: постараться обзавестись большим количеством детей. Но если уничтожение птенцов произошло в период, пока время еще позволяет обзавестись детьми (в урожайные на желуди годы дятлы за лето обычно успевают вырастить два выводка птенцов), агрессивный пришелец заставляет свою новую семью вновь приступить к размножению.

Итак, групповой брак и обобществление жен — это не результат половой распущенности, а способ борьбы за существование. В тех природных условиях, в которых приходится жить желудевым дятлам, они не могли бы существовать парами. Вдвоем им не удалось бы соорудить вместительное зернохранилище и обеспечить себя и свое потомство сытой жизнью зимой, тогда им поневоле пришлось бы всю зиму скитаться в поисках корма. А перелет на юг, как это принято у аризонских желудевых родственников, не лучший выход. Дятлы плохие летуны, а дорога тяжела и опасна. К тому же, вернувшись весной на родину, им приходится потратить немало усилий, чтобы выдержать конкуренцию с соседями и занять подходящую гнездовую территорию. Наверняка оседлая жизнь спокойнее! Вот и пришлось этим птицам изощряться, изобретая столь экзотическую структуру семьи.

ПАПЫ ВСЯКИЕ ВАЖНЫ,

ПАПЫ РАЗНЫЕ НУЖНЫ!

Главным членом семьи млекопитающих животных, несомненно, является мать. И не только потому, что именно она дает жизнь потомству, своим детям. Без матери новорожденные малыши просто не выживут. Им необходимо молоко. А кто, кроме матери, может обеспечить им малышей? Вот почему в семьях млекопитающих присутствие мамы обязательно, а без отца семья легко может обойтись. Таковы чаще всего семьи копытных животных. Поскольку они вегетарианцы и питаются главным образом травой, родителям не приходится специально заниматься добычей пищи. Она под ногами. В семьях копытных папы не нужны, разве что для охраны. Но нужна ли такая охрана? Немногие крупные копытные в одиночку способны справиться со стаей хищников, так что надежной охраны отцы гарантировать не могут. Однако, чем многочисленнее семья, тем больше шансов на то, что она не сможет остаться незамеченной и привлечет внимание хищников. Так что следует еще подумать, что выгоднее: пользоваться помощью отца или держаться от него подальше.

В семьях хищных животных папы нужны. Матери в одиночку трудно наловить необходимое количество дичи, да и детей боязно надолго оставлять одних. Но и в таких семьях роль отца невелика. На него возложена лишь забота о снабжении семьи продовольствием и охрана занятой ими территории от вторжения соплеменников. На большее такие папы просто не годятся.

Самцы полевых луней — заботливые мужья и отцы. Все время, пока самка сидит на яйцах, и позже, когда птенцы еще совсем маленькие, отца на гнездо не пускают. Пойманную добычу он передает самке на лету, иногда больше часа дожидаясь, когда она соблаговолит покинуть гнездо, чтобы перекусить. Пока птенцы еще маленькие, мать кормит их, отрывая от дичины по крохотному кусочку мяса и засовывая его ребенку в клювик. Позже, когда птенцы подрастут, отцу в одиночку становится трудно обеспечить семью едой и матери приходится ему помогать. Теперь он приносит добычу в гнездо и отдает ее самому голодному птенцу. Малыши уже возмужали, многому научились и могут пообедать без материнской помощи: проглотить ящерицу целиком или разодрать полевку на кусочки.

Орлы-карлики названы так неслучайно. Самец ростом не больше вороны, самка крупнее. Она не любит рано просыпаться, особенно пока высиживает яйца. Случается, что самец несколько раз зовет ее утром позавтракать пойманной им добычей, а сам, когда она наконец соблаговолит принять угощение и усядется с его подношением на кормовое дерево, спешит занять ее место на гнезде. Выполнение приятных отцовских обязанностей длится всего пять — десять минут, и пора уступать место хозяйке дома. Зато в середине дня она минут на тридцать улетает, чтобы поразмяться, и отец получает возможность побыть в гнезде значительно дольше. Самцы всех крупных хищных птиц принимают самое активное участие в поисках пищи, но обычно не умеют кормить птенцов. Если мать погибнет до того, как из яиц вылупятся птенцы, или когда они еще маленькие и самостоятельно есть не умеют, малыши обречены. Даже те отцы, которые принимают участие в высиживании яиц, высидеть и выкормить их в одиночку не в состоянии. Они добросовестно будут охотиться и регулярно приносить убитую дичь, бросая ее на край гнезда, но дети-несмышленыши, не зная, что с ней делать, окажутся голодными, и через день-два кормить будет некого.

Нельзя утверждать, что семьи орлов-карликов типичны для всех птиц. У мелких насекомоядных птиц самки, правда, берут на себя большую часть труда по высиживанию яиц, но в выкармливании птенцов оба родителя трудятся на равных. Иногда отец семейства полностью освобождает свою супругу от поисков пищи. Когда самка птицы-носорога снесет в дупло положенное количество яиц, она замуровывает изнутри его отверстие, а самец все время, пока мать сидит на яйцах, и до тех пор, когда подрастут дети, кормит их фруктами через маленькое отверстие в перегородке. Семья не голодает, да и отец не переутомляется, ведь в тропическом лесу в любое время года созревают какие-нибудь плоды и ягоды.

Иначе обстоят дела в семьях некоторых видов куликов. У них обязанности, возлагаемые на самцов, более значительны.

Американские бекасовидные кулики-веретенники считаются хорошими семьянинами. Весной, сразу после прилета на северное побережье Чукотки, они держатся неразлучными парами. Вскоре супруги обзаводятся гнездом, и самка начинает откладывать в него яички. Когда кладка будет полной, она садится на них и первые дни старательно высиживает, почти не подпуская к гнезду самца. Отец заменяет ее лишь пару раз в день, да и то всего на полчаса, когда проголодавшаяся жена ненадолго отлучается, чтобы подкормиться.

Во время высиживания на досуге самка внимательно присматривается к своему супругу и, убедившись, что ей попался чадолюбивый муж, позволяет ему все чаще занимать место на гнезде, а сама куда-то улетает и после десятого — двенадцатого дня на яйца больше не садится, но иногда еще наведывается домой, чтобы узнать, как там идут дела. Почувствовав во время очередного визита, что из яиц вот-вот начнут вылупляться дети, она окончательно бросает семью. Самцу предстоит в одиночку возиться с малышами. Хорошо еще, что птенцы куликов с первых дней своей жизни способны ходить и бегать и умеют самостоятельно разыскивать корм.

Самка бенгальских цветных бекасов, жителей жарких стран, покрасовавшись во время брачных игр, откладывает в построенное самцом на кочке гнездо четыре-пять простеньких яичек и, бросив мужа, отправляется на поиски другого холостого самца. Пробыв с ним некоторое время, она оставляет и ему четыре яичка, а сама, если дождливый сезон еще не кончился, постарается обзавестись третьей и даже четвертой семьей. Помогать воспитывать детей она никому из своих мужей не будет — видимо, беспокойные малыши раздражают самок, и они никаких нежных чувств к детям не испытывают.

Самки куликов — белохвостых песчаников более чадолюбивы, но семейная жизнь их не устраивает. Выбрав себе супруга и обзаведясь гнездом, она начинает откладывать яички, а в свободное время присматривает поблизости местечко для второго гнезда и, закончив хлопоты по его благоустройству, откладывает яички и туда. Обычно кладка в первом гнезде становится полной значительно раньше, чем во втором, но самка к высиживанию не приступает, а супруг растерянно мечется в поисках уклоняющейся от своих обязанностей жены. Лишь после того, как кладка во втором гнезде окажется полной и самка сядет в него, он наконец убедится в том, что жена им вовсе не интересуется, а первое гнездо предназначено лишь для того, чтобы легче было от него избавиться, возложив на плечи супруга заботу по воспитанию половины их общих детей. Самцу ничего не остается, как вернуться к первому гнезду и взяться за высиживание яиц. Когда в каждом гнезде вылупятся птенцы, семья не воссоединится, каждая ее часть будет существовать самостоятельно. Живя в открытой местности, кормясь на пляжах, на почти голых участках береговой полосы, выгоднее иметь малочисленную семью. Большая скорее привлечет внимание хищников.

Пятнистая трехперстка — небольшая птичка, ростом с перепела. В нашей стране это редкая птица. Она гнездится в дальневосточном Приморье, почти в субтропиках, где лето длится достаточно долго, позволяя выкормить несколько выводков птенцов. О самках трехперсток можно подумать, что они чадолюбивые создания, так как стараются обзавестись многочисленным потомством, однако в действительности они терпеть не могут детей. Трехперстки интересны тем, что, в отличие от принятой у птиц моды, их самки одеты гораздо наряднее самцов. Весной они ведут себя очень активно, разыскивают сереньких, невзрачных самцов, бегают вокруг избранника, развернув веером короткий хвостик и распушив перышки, стараясь ему понравиться, а затем ищут подходящую ямку, спешно, за неделю откладывают туда четыре яичка и отправляются на поиски других самцов. Папам-трехперсткам все заботы о детях приходится взять на себя, а самка создает за лето еще несколько семей, которых тоже потом бросит. Дети ее не интересуют.

Тяжело живется самцам африканских страусов. Им высиживать и воспитывать птенцов приходится самостоятельно, без помощи самок, но, в отличие от трехперсток, детей у них может быть очень много. В гнездовую ямку (страусы, как и кулики, настоящих гнезд не строят) приносят яйца несколько самок.

Случается, что самцу приходится высиживать до пятидесяти штук. Такую массу яиц, как он ни старается распушиться, трудно закрыть своим телом, тем более что при малейшем движении они из-под него выкатываются и их приходится постоянно водворять на место. Хорошо еще, что в Африке жарко и переохлаждение яйцам не грозит. С птенцами тоже хлопот не оберешься. За оравой малышей трудно уследить, нелегко сохранить порядок, добиться того, чтобы никто не отбился и не потерялся. Единственная радость, что корм они умеют находить сами. Отцу остается лишь отвести их туда, где еды много, и проследить, чтобы ни нахальный шакал, ни пернатый хищник не унес зазевавшегося малыша. У страусов-самцов трудная жизнь. Однако похоже, что среди птиц они не являются рекордсменами по трудолюбию.

Пожалуй, пальму первенства следует отдать самцам сорных кур. О создании самцами этих птиц грандиозных инкубаторов, освободивших самок от трудоемкой и нудной обязанности высиживать яйца, на что у них уходило бы два месяца, большинство читателей, вероятно, хорошо осведомлены. Я хочу обратить внимание лишь на то, что цыплята сорных кур — брошенные дети. При живых родителях они стали сиротами. Единственная обязанность, которую их матери согласились выполнять, — не нестись где-нибудь в лесу под кустиком, а заложить яйцо в ближайший инкубатор. Отцы же от зари до зари трудятся на постройке своего сооружения, регулируют его работу, то закладывая в него новую порцию биотоплива, чтобы поднять температуру, то удаляя излишки, устраивают усиленную вентиляцию, чтобы яйца не перегрелись. Этот поистине титанический труд отнимает у них все силы и занимает светлое время дня. Чтобы заняться чем-то еще, у самца уже не хватит ни сил, ни времени. В крайнем случае отец может помочь только что вылупившемуся цыпленку выбраться из инкубационной камеры. Большего от него нельзя и требовать. Не страшно, если хозяин инкубатора заметит, что какой-то птенец самостоятельно выбрался из камеры и побежал к ближайшим кустам. Дальнейшая судьба детей его не интересует. Забота о цыплятах не входит в его обязанности.

Примерно так же относятся к своим детям самцы некоторых видов рыб. Ранним весенним утром в кубанских лиманах на тех же нерестилищах, где они когда-то сами вылупились из икры, появляется стая самцов-судаков. Вскоре она распадается. Каждый судак находит себе местечко на дне, расчищает его и строит гнездо из корней подводных растений. Отстроившись, судаки терпеливо дожидаются появления на нерестилище самок, которые отложат в их гнездо икру и как ни в чем не бывало отправятся гулять. Это не только равнодушие самок к судьбе своих детей, но и требование владельцев гнезд. Пока в них находится икра, самцы-судаки не потерпят присутствия поблизости каких-нибудь рыб, в том числе и матери своих детей. Они стараются охранять икру, а когда из нее вылупятся судачата, тоже покинут гнездо, нисколько не заботясь о малышах, и если по дороге не пообедают своими же детьми, то лишь потому, что те уж больно мелки, не стоит с такой мелюзгой и связываться. За поведением таких пап каждый может наблюдать в своем домашнем аквариуме, поместив туда семейку макроподов, гурами или нашу отечественную трехиглую колюшку.

Отцы — владельцы инкубаторов не такое уж редкое явление в животном мире нашей планеты, как об этом можно подумать. У самцов крохотных лягушек — ринодерм Дарвина инкубатор находится в горловом мешке. Ринодермы — необычные существа. У них все не как у прочих лягушек. Они сами живут в воде, но икру откладывают на берегу во влажный мох. Мать никакого внимания своим детям не уделяет. Отец, напротив, остается охранять кладку, но его интерес к икре кажется на первый взгляд чисто гастрономическим. Внимательно присмотревшись к икринкам, самец отбирает одну-две и запихивает их себе в рот. Такое впечатление, что он решил пообедать своими будущими детьми. Но нет, ничего плохого отец не замышляет. Икринки отправляются не в желудок, а в горловой мешок. Там, как в инкубаторе, они продолжают свое развитие.

Горловой мешок у папы-ринодермы невелик, туда может поместиться не более двух икринок. Но постепенно он растягивается, и отец добавляет все новые и новые икринки. На десятый — пятнадцатый день вся кладка уже находится в мешке-инкубаторе. Вылупившиеся из яйцеклеток личинки снабжены желточным мешочком с солидным запасом пищи. Это позволяет им вести беззаботную жизнь, плавая в своем тесном помещении. Но вот пищевые ресурсы исчерпаны, и личинкам ничего не остается, как прижаться спиной к стенке своей «детской комнаты» и прирасти к ней сначала хвостом, а потом и спиной. В результате внутри мешка образуется два слоя личинок, лежащих брюшками друг на друге. Их кожа на спине и хвосте имеет особое строение, позволяющее извлекать из крови отца кислород и необходимые для развития питательные вещества. Упакованные, как сигареты в пачке, проводят головастики-ринодермы свою юность. Когда метаморфоз закончится и произойдет полная редукция хвоста, дети теряют связь с родительским телом. Отцовская поддержка им больше не нужна, и лягушата так же, как попали сюда, поодиночке, в разное время расстаются со своим кормильцем, выскакивая из его рта и поспешно скрываясь в глубине водоема.

Инкубатор у ринодермы более совершенен, чем у сорных кур. Его владелец обеспечивает необходимый для развития икры и роста личинок температурный режим, разыскивая в водоеме участки, где вода имеет необходимую температуру. А кроме того, он подкармливает детей и старается уберечь их от врагов, что тоже немаловажно. Только у пяти процентов просто выметанных в водоем икринок есть шанс не попасть никому в желудок, а у вылупившихся из них личинок — благополучно подрасти, совершить метаморфоз и превратиться в крохотных молоденьких лягушат. Другое дело у пап-ринодерм. Если он с полным инкубатором икры не попадет на обед какой-нибудь голодной рыбе или водяной змее, развитие всех икринок закончится благополучно.

Тропические лягушки более заботливые родители, чем наши северные. У некоторых видов лягушек отцы берут большую часть заботы о детях на себя. Древесные лягушки-листолазы откладывают икру на листьях деревьев. В джунглях, где они обитают, так часто идут дожди и настолько влажен воздух, что икра не гибнет, а прекрасно развивается. Обычно оба родителя, а чаще один отец остается охранять кладку. Вылупившиеся из яиц личинки заползают на его влажную спину, и он по одному переносит их в микроводоемчики, находящиеся тут же на деревьях, в пазухах листьев. Может случиться, что в округе не окажется подходящего водоема и личинкам восемь — десять дней придется провести на отцовской спине. Это не опасно. Дети хорошо приспособлены к подобным путешествиям. У них плотная кожа, хорошо защищающая крошек от высыхания и травм, уплотненное тело, позволяющее немного ползать, короткий, но сильный хвост — единственное средство, способное обеспечить перемещение в пространстве, и зоркие глаза. Малыши не засохнут. Отец всегда найдет лужицу, чтобы выкупаться в ней вместе с детьми. У некоторых листолазов обязанности самцов на этом не ограничиваются: они постоянно переносят своих детей из одной ванночки в другую, чтобы головастики, съев в маленьком водоеме всю пищу, не голодали.

Такие же заботливые отцы у детей европейской жабы-повитухи. Самки этого вида жаб на суше откладывают яйца в виде двух шнуров, содержащих по 20–50 яйцеклеток в каждом. Самец помогает своей подруге освободиться от яиц. Схватив шнуры пальцами задних ног, он вытягивает их наружу и наматывает на себя. Активный самец может получить яйца от двух-трех самок. Повитухи сугубо сухопутные животные, процесс развития икры у них длится несколько недель, и все это время отец таскает шнуры с собой. Лишь когда настанет время личинкам покинуть яйцевые оболочки, самец отправляется на поиски водоема и там, дав возможность детям переселиться в воду, освобождается от опустевших шнуров.

Некоторые виды лягушек, как кенгуру, вынашивают икру и личинок в выводковой сумке. Чаще всего она, как рюкзак, расположена у матери на спине или на животе. Кожа, образующая сумку, в период размножения меняет свою структуру: из нее исчезают ядовитые железы, пигментные клетки, рассасывается кератин. Она становится нежной и обогащается сосудами. У австралийских квакш сумки-карманы находятся в паховой области самцов. Развитие икры проходит на земле, а вышедшие из нее личинки сами заползают в сумки своего родителя. Большой желточный мешок обеспечивает их достаточным питанием и позволяет пробыть в выводковых сумках до метаморфоза.

Среди сумчатых рыб детей вынашивают только самцы. Самые удивительные — морские коньки. Это существо похоже на что угодно, только не на рыбу. Живут они в морях и океанах. В Черном море, около Феодосии, в густых зарослях водорослей обитает множество коньков. Рыбка похожа на шахматного коня. Причудливая лошадиная морда держится на длинной шее, а вместо подставки — длинный хвост, закрученный на конце колечком. Прицепившись хвостом за веточки растений, торчат коньки в зарослях водорослей, как свечки на рождественской елке. И как ни странно, не голодают: в густых подводных джунглях зеленовато-коричневых коньков разглядеть трудно, и добыча сама плывет им в рот.

Икру коньки мечут не в воду, как это делает большинство рыб. Соленая морская вода вредна для икринок: они в ней быстро гибнут. Поэтому самочки коньков откладывают икру в специальные «карманчики» на брюшке самца. «Карманчики» заботливый отец наполняет специальной жидкостью, в которой соли не больше, чем в самой икре. Но по мере ее развития жидкость в «карманчиках» становится более соленой. Это необходимо для того, чтобы постепенно подготовить мальков к жизни в морской воде.

Точно такую же роль играют близкие родственники коньков — самцы морских игл, рыбок, напоминающих формой тела толстую иглу. Во время икрометания самка обвивается вокруг самца и откладывает икру в специальный желобок на его брюшной стороне. Затем стенки желобка смыкаются, и икра оказывается замурованной в сумке длиной чуть ли не в полрыбки. Когда из икры вылупятся мальки, дети еще некоторое время живут с отцом. Изгибая тело дугой, он открывает сумку, а в случае опасности детвора срочно забирается обратно.

БРОШЕННЫЕ НЕДОРОСЛИ

Пестроголовые буревестники — длиннокрылые морские птицы величиной с ворону. Особой красотой они не блещут и одеты неброско. Верх тела — буровато-серый, низ — белый, а голова в темных пестринах, отсюда и название. Ноги у буревестников бледно-розовые, а клюв голубоватый, ноздри находятся на концах особых роговых трубочек.

Гнездятся буревестники главным образом на побережье и островах Кореи и Японии, но иногда залетают и к нам. Орнитологи не придавали этому факту особого значения: мало ли куда залетит крылатое существо. Однако в последние годы ученые обнаружили их гнездовые колонии в нашей стране на небольших островах залива Петра Великого. На острове Карамзина их ежегодно гнездится до 100–150 пар.

О жизни и повадках пестроголового буревестника пока известно немного. Лишь недавно удалось кое-что выяснить о семейных делах этих интересных птиц. Прилетают они на свой остров еще зимой, за несколько месяцев до начала кладки яиц, и сразу же занимают свои прошлогодние норы. Эти птицы гнездятся под землей и умеют выполнять все необходимые земляные работы. Оставшееся до наступления лета время птицы неторопливо используют для ремонта и благоустройства своих подземных квартир.

Буревестники очень осторожные птицы. Все светлое время суток они проводят в море и только с наступлением темноты прилетают на свой островок, а покидают его еще задолго до рассвета. Если какая-нибудь птица не успевает за ночь проголодаться и утром не улетает в море на очередную кормежку, днем она из норы и клюва не высунет, и никаких звуков не издаст. Так же осторожно ведут себя буревестники, когда настанет время высиживания яиц и выкармливания птенцов. Можно провести весь день на острове и не заметить, что под ногами находится целый подземный город.

На острове Карамзина буревестники начинают откладывать яйца лишь в середине июня. В каждом доме бывает только одно крупное яйцо. Его по очереди, сменяя друг друга, почти два месяца высиживают оба родителя. Иногда кто-нибудь из них пять — десять дней подряд не возвращается к себе домой, а другой терпеливо голодает в ожидании, когда его сменят. Бывает, что голод побеждает, тогда гнездо остается брошенным на один — три дня. Для яиц других птиц такой перерыв был бы гибельным, а буревестникам нипочем. Они выживают.

После того как из яйца вылупится птенец, родители продолжают еще три месяца о нем заботиться. Кормят ребенка по очереди: сегодня отец, завтра мать, но обязательно ночью и не каждый день. Хорошо, если за месяц дадут поесть раз двадцать. Суровый режим жизни не каприз, родители за кормом улетают за 200–300 километров от дома. В плохую погоду птенцам случается поголодать несколько дней подряд, но и это им не во вред. К двум месяцам их вес достигает одного килограмма, почти вдвое превышая вес взрослой птицы.

Первые два месяца птенцы безвылазно проводят в норе и ведут себя тихо, только ночью слышно, как они пищат, выпрашивая у родителей ужин. Позже они каждую ночь начинают выходить из норы, подолгу сидят у входа, чистятся, расправляют крылья и усиленно машут ими. Затем привыкают совершать небольшие прогулки, неуклюже ковыляя и покачиваясь, а когда устают, опираются на крылья, как на костыли. Дальше чем на пять — десять километров от дома не уходят и скорее спешат назад, чтобы не потеряться. Если вблизи есть камень или холмик, стараются на него забраться и слетают вниз на еще непослушных крылышках.

Когда птенцы возмужают и начинают перерастать взрослых, родители понимают, что выкормили бездельников, детям пора становиться самостоятельными, поэтому перестают прилетать в семейную нору. Правда, родительское сердце не камень. Один-два визита домой они все-таки совершат, чтобы проведать и покормить в последний раз осиротевшего ребенка. Брошенные на произвол судьбы птенцы голодают десять — двадцать дней, страшно худеют, сбрасывая до половины веса, а потом покидают остров. Если в жизни все сложится благополучно, то через пять — семь лет они сами займут здесь нору и вырастят своего птенца.

У пестроголовых буревестников много тайн. Никто пока не знает, как молодые птицы покидают остров: улетают ли на окрепших крыльях или пешком добираются до моря, а дальше путешествуют вплавь. Неизвестно, как молодые птицы проводят первый год своей жизни, чем питаются, кто учит их добывать себе пропитание. Передаются ли охотничьи повадки по наследству или юные буревестники присматриваются к другим пернатым и от них заимствуют способы охоты? Ведь родители только кормят детей и ничему не учат, оставляя недорослями.

Пестроголовые буревестники подлежат всемерной охране, слишком мало их живет на территории нашей родины. Но некоторые их родственники являются обычными промысловыми объектами. Тонкоклювые буревестники проводят лето на севере Тихого океана, добираются до Чукотского моря, а зимой улетают на гнездовья в Южное полушарие, на маленькие острова в проливе между Австралией и Тасманией, и на Тасманию, где в это время царит лето. Когда птенцы наберут максимум жира, их собирают и направляют на консервные фабрики. Благодаря тому, что количество заготовляемых птиц строго регламентировано, численность буревестников не снижается. Когда охота организована на научной основе, она не наносит вреда природе.

ПРИЕМЫШИ

Случается, и, к сожалению, нередко, что дети теряют родителей. Судьба их печальна, даже если они попадут в самый лучший детдом. К счастью, в человеческом обществе достаточно широко распространена традиция усыновления осиротевших детей. Поводы для этого акта могут быть самыми разными. Не последнюю роль играет сострадание, желание иметь в семье ребенка, обогреть его, сделать счастливой осиротевшую крошку…

Видимо, корни подобных порывов, помимо привитых нам человеческим обществом гуманных начал, заложены в материнском и в менее известном, но тем не менее важном отцовском инстинктах. Первый из них выработан почти у всех высокоразвитых существ, второй формируется значительно реже. Интересно, что у животных при встрече с осиротевшими детенышами материнский инстинкт проявляется по-разному. Вот как это бывает.

Когда у нас на севере свирепствуют последние предвесенние вьюги, на просторах африканских саванн в стадах антилоп гну начинается отел. Новорожденный почти сразу же после появления на свет встает на еще слабые ножки, но час спустя уже может следовать за матерью, а через пару дней способен вместе со стадом пробежать десяток километров.

Время отела — раздолье для хищников, но их нападения не наносили бы существенного ущерба гну, если бы дело ограничивалось лишь уничтожением необходимого хищникам количества телят. Но травоядные несут в это время и дополнительные потери. Когда на охоту выходят крупные кошки, в стадах начинается паника. В суматохе маленькому теленку нетрудно отстать и потеряться. Когда через некоторое время хищники насытятся и волнение среди антилоп уляжется, по степи, жалобно блея, бродят потерявшиеся малыши. Матери тоже ищут своих детей, но при этом ни одна самка, не сумевшая найти своего детеныша, как бы молоко ни распирало ее вымя, не примет и не накормит чужого малыша. Ей нужен только собственный ребенок. В это время года от хищников очень страдают потерявшиеся телята. Малыши обречены. Они еще не готовы перейти на подножный корм и беззащитны даже перед мелкими хищниками.

Участь осиротевших детей печальна и у других животных. Когда самка морского котика почувствует приближение родов, она покидает гарем и рожает своего единственного малыша где-то за его пределами. Среди взрослых котиков малышам оставаться опасно. Во время постоянных драк между самцами в бурлящем водовороте тел детей затаптывают насмерть. Поэтому обычно где-то недалеко от гарема возникают детские ясли, куда самки после родов постоянно наведываются. Позже матери начинают регулярно на шесть — восемь дней отлучаться в море, чтобы отдохнуть от треволнений семейной жизни и подкормиться.

Брошенные на произвол судьбы малыши, переварив за пять — семь дней полученную от матери дозу молока и проголодавшись, отправляются на то место лежбища, где они когда-то появились на свет, и с жалобным криком бродят в поисках матери. Туда же направляются и возвратившиеся с морской прогулки самки. Разыскивая ребенка, мать время от времени издает призывный крик. На него немедленно откликаются все находящиеся поблизости детеныши. Мать отлично помнит голос своего ребенка, поэтому вопли чужих малышей ее не трогают. Она безошибочно узнает по голосу свое чадо, но, чтобы окончательно удостовериться, тщательно его обнюхивает и кормит только своего малыша. С чужим ребенком она дела иметь не будет.

Не менее жестоки и птицы. На африканском щелочном озере Натрон ежегодно образуется гнездовая колония малых фламинго, где собираются более миллиона птиц. В каждом гнезде лежит всего по одному яйцу. Когда юные птенчики немного окрепнут и будут способны покинуть гнездо, родители перестают ими заниматься. Ежедневно они оставляют свое неразумное чадо на попечение какой-нибудь пожилой бездетной птицы, которая обязана весь день заботиться и охранять большое количество несмышленышей, а родители улетают подкормиться на другие озера, порой за несколько десятков километров. Возвратившись вечером на гнездовье с полным зобом крохотных водорослей, родители разыскивают своего отпрыска, узнавая малыша и по голосу и внешне и кормят только его.

В конце апреля — мая в колониях императорских пингвинов начинается кладка яиц. Каждая самка откладывает по одному очень большому яйцу. Порадовавшись вместе с супругом этому событию, мать отдает яйцо для высиживания отцу, а сама спешит к морю, чтобы отъесться и запастись продовольствием для будущего малыша. На это у нее уходит примерно два месяца, ведь по снежному берегу ей нередко приходится шлепать по 50—100 километров. Но, вернувшись после столь длительной отлучки, она обязательно отыщет своего супруга и только у него возьмет яйцо для дальнейшего высиживания, а если запоздает и пингвинёнок уже вылупится из яйца, будет его кормить, обогревать и ласкать, несмотря на то что раньше никогда своего отпрыска не видела. Случись матери надолго запоздать, ребенок умрет с голоду. Ни одна из самок, возвратившись в колонию с зобом, набитым до отказа питательной пищей, его не накормит.

Такое отношение к осиротевшим детям у животных, живущих огромными стадами, вызывает удивление. Ведь о появлении осиротевшего, голодного малыша известно всем членам стада. Однако в подобном поведении, видимо, имеется известный смысл. Мать в первую очередь должна позаботиться о собственном ребенке и принять в семью второго малыша не может. Ее возможности ограничены. Двух детенышей полноценным молочным питанием обеспечить она не сумеет. В результате самка не только не спасет сиротку, но и своего собственного ребенка может обречь на гибель.

Обоснованность подобного поведения подтверждается многими фактами. У журавлей, гнездящихся на нашем севере, принято откладывать в гнездо по два яйца. Между птенцами с первых минут их жизни возникают ожесточенные драки. Родители взирают на них равнодушно и в ребячьи конфликты не вмешиваются. В результате более слабый птенец скоро будет забит до смерти, а родители как ни в чем не бывало продолжат воспитание более сильного и жизнеспособного отпрыска.

Другой пример — семьи полярных сов. Весной эти птицы откладывают яйца с большими интервалами. Поэтому птенцы у сов вылупляются в разные сроки. В ином гнезде можно увидеть уже крупного, начинающего оперяться птенца и только что вылупившегося пуховичка. В хорошие годы, изобилующие кормом, птенцов выкармливать даже удобнее: каждому можно составить необходимое ему меню, кормить в строгом соответствии с его возрастом. Но смысл разновозрастной семьи в другом. На полярные тундры даже в разгар лета может обрушиться снежная буря или другая напасть. Взрослым птицам она не страшна, они могут временно откочевать на юг, ненадолго бросив детей. Проголодавшиеся птенцы быстро слабеют. Первыми теряют силы самые маленькие, и их съедают старшие братья и сестры. Если это позволяет выжить хотя бы одному птенцу, то для благополучия вида подобное поведение оправдано.

У животных существует и прямо противоположное материнское поведение. Зайчиха оставляет своих новорожденных зайчат, пряча их по одному где-нибудь в укромном месте, и навещает очень редко для того, чтобы покормить. У лопоухих существует незыблемое правило, обязывающее любую молочную зайчиху, обнаружившую маленького зайчонка, покормить проголодавшегося малыша. Там, где зайцев много, доля материнского молока в рационе молодых зайчат может быть весьма небольшой. Дети выкармливаются общими усилиями всех местных зайчих. Если мать вскоре после родов погибнет, у ее отпрыска есть много шансов выжить, тем более что зайчонок очень рано начинает пощипывать травку и может долго существовать на полуголодном пайке.

Самки горных куропаток — кекликов тоже чадолюбивые существа, в их гнездах насчитывается от 6 до 24 яиц. Мать высиживает яйца одна, не прибегая к помощи отца. Для кекликов характерны и более крупные семьи с 30–40 детьми. Правда, такие крупные выводки совсем крошечных кекличат встречаются крайне редко. Обычно в больших семьях птенцы бывают недельного возраста или старше. Совершенно очевидно, что большие компании малышей возникают в результате слияния двух-трех семей. Эту ораву пасут несколько взрослых птиц. Орнитологи пока не располагают точными сведениями, почему возникают подобные объединения. Возможно, родная мать подыскивает для своих детей приемных родителей с тем, чтобы успеть еще тем же летом обзавестись вторым выводком. Но не исключено, что некоторые самки несут яйца сразу в два гнезда, и одну из кладок высиживает самец, а когда малыши чуть-чуть подрастут, семья воссоединяется.

Морские слоны находятся с морскими котиками в достаточно близком родстве, но в отличие от последних их самки более чадолюбивы. Они прибывают на лежбище уже на сносях, и примерно через неделю у них появляется малыш. Первые четыре недели младенец почти неотлучно находится около родительницы и быстро растет на материнских сливках — жирнейшем молоке, за месяц увеличивая свой вес с 40 до 100–130 килограммов. Несмотря на внушительные размеры, месячный малыш еще беспомощен и не в состоянии добывать себе пропитание, а матери уже не до него, у нее начинается брачный период. Морской слоненок вынужден жить за счет запасов накопленного ранее жира, постепенно осваивая охотничьи приемы. В это время любая слониха, чьи молочные железы еще продолжают функционировать, может покормить брошенного малыша, а то и усыновить ребенка.

Бурые медведи — отшельники. Взрослые звери вне брачного периода друг другом совершенно не интересуются, а если иногда сталкиваются, то не проявляют по отношению к своим соплеменникам дружеских чувств. Самец, наткнувшись на медведицу с медвежатами, особенно если встреча произошла ранней весной, может проявить к ним интерес, но явно с гастрономическим уклоном. Полагают, что Топтыгин может съесть даже собственного отпрыска, правда, медведица способна защитить детей. К счастью для медвежьего племени, подобные встречи редки и непродолжительны. Медвежата нечасто остаются сиротами, но если такое случается, у них мало шансов попасть на глаза какой-нибудь сердобольной медведице, и вопрос об их усыновлении обычно не возникает. Единственное место, где медведи регулярно встречаются вне брачного сезона, — берега нерестовых лососевых рек Камчатки и Аляски. Там зоологам удавалось наблюдать сборища по 80–90 медведей.

Вначале между косолапыми возникают серьезные конфликты, но постепенно самые крупные медведи, а также самки с медвежатами отвоевывают себе наиболее удобные для лова места, и драки прекращаются. Матерям, даже не очень крупным, нетрудно получить вполне приличный охотничий участок. Наличие детей заставляет их быть очень решительными и отстаивать интересы собственной семьи. Маленькие медвежата, конечно, в этих конфликтах участия не принимают. Им совершенно безразлично, с кем повздорила мать. Они радуются обилию сверстников и весело играют друг с другом. В суматохе бесконечной возни малышам легко спутать свою мать с совершенно посторонней медведицей, да и самкам трудно разобраться, чей медвежонок, ведь в лесу с подобной проблемой им сталкиваться не приходится.

У них возникает проблема: прогнать всех пришлых шалунов или всех скопом усыновить. На Аляске однажды наблюдали медведицу, которая водила компанию из 12 медвежат, взятых ею из восьми семей. Медведица, принявшая в семью чужого медвежонка, не только разрешает ему жить вместе со своими малышами, но и заботится о приемыше. Она подкормит его молоком и рыкнет на соседа-самца, если ей покажется, что тот опасен для беззащитного шалуна. Нельзя сказать, что матери, потерявшие своих детей, равнодушны к их судьбе. Обычно они пытаются вернуть их или найти своему ребенку равноценную замену. Этот процесс особенно активизируется, когда нерест заканчивается и для медведей наступает пора расходиться по домам. Конечно, от ставшей вдруг уж слишком многодетной мамаши увести одного малыша нетрудно. Но если растяпа мать еще в начале сезона потеряла на нерестилище двух медвежат и сразу не удосужилась найти их, она в лучшем случае уйдет домой с одним ребенком.

Следует отметить, что существуют некоторые виды животных с исключительно сильным материнским инстинктом, заставляющим их сочувственно и доброжелательно относиться к осиротевшим малышам. Такие животные могут позаботиться даже о детенышах других видов зверей. В дореволюционной России существовало немало любителей птиц. В числе особенно приятных пленниц, которых в те годы содержали в неволе, нужно назвать зарянку. У нее прекрасный нрав, а песня способна доставить удовольствие любому знатоку птичьих голосов. Кроме того, заядлые птичники использовали зарянок как кормилиц. Если в клетку к самцу зарянки — а содержали в неволе главным образом самцов, так как самки безголосы, — поместить любого неоперившегося птенчика, он может его усыновить, станет кормить и вырастит полноценной птицей.

Среди других наших пернатых мухоловки охотнее всего принимают в свои семьи чужеродных приемышей. Чтобы быстрее заселить наиболее ценными видами птиц вновь создаваемые лесозащитные полосы или вернуть их в пригородные парки, из которых они были вытеснены человеком, проще всего прибегнуть к помощи мухоловок. Мухоловки-пеструшки — неприхотливые птицы. Они первыми заселяют вновь создаваемые лесопосадки, легко адаптируются к пригородной зоне, не бросают своих гнезд, когда их умело перемещают на новое место, и принимают чужие яйца, несмотря на то что они отличаются от собственных размером и окраской. В их гнезда кладут собранные из разных мест яйца мелких птиц. Воспитанные мухоловками птенцы-переселенцы на следующий год вернутся назад, чтобы обзавестись на родине собственным домом.

С проблемой усыновления приемышей ученые чаще всего сталкиваются в зоопарках. Молодые матери при первой беременности часто оказываются неспособными заботиться о новорожденных и бросают, а иногда даже убивают их. В качестве кормилицы для детей крупных хищников чаше всего прибегают к помощи ощенившейся собаки. Соблюдая определенные правила, специалистам удается заменить щенят львенком, тигренком или новорожденным гепардом. Важно, чтобы у суки было много молока, а приемыши пахли щенятами или логовом, где они содержались.

Усыновление животными чужих сирот нередко осуществляется и по собственной инициативе, причем не только в зоопарках, но и в природе. В основе сказки о Маугли лежит подлинный случай усыновления человеческого ребенка дикими животными. В настоящее время известны 40–50 достоверных историй подобного усыновления. Среди приемных родителей чаще всего упоминаются волки. Они не нападают даже на взрослого человека, если он попадет в их логово, тем более у них не вызывает агрессии крохотный ребенок. Волки обладают не только обостренным чадолюбием, но и большое значение имеет их способность выкормить ребенка. Дело в том, что после относительно короткого периода вскармливания волчат молоком родители начинают прикармливать молодняк полупереваренным в их желудках мясом, обильно пропитанным пищеварительными соками. Видимо, подобная пища усваивается и маленькими детьми.

Усыновление детей дикими животными — не предания старины глубокой. Это происходит и в наши дни, чаще всего в жарких странах, например в Индии. Наибольшую известность получила история четырех-пятилетнего мальчика, найденного в индийском штате Уттар-Прадеш и впоследствии получившего имя Раму. Его воспитателями были волки.

В числе усыновителей человеческих детей называют обезьян. Описан случай, когда нашли ребенка в медвежьей берлоге. В Петербурге отмечен факт воспитания овчаркой грудного ребенка, спасенного ею во время пожара. Недавно итальянские ученые отыскали нового Маугли в стаде африканских антилоп.

Вернемся к приемным детям. В Европе и в Северной Америке широко распространено усыновление детей, но не только ради того, чтобы осчастливить осиротевших крошек. Одинокие люди и бездетные семейные пары ищут сирот, чтобы их семья стала более полноценной, чтобы проявить свои материнские или отцовские инстинкты. В этом случае редко берут в семью первого попавшегося малыша: детей чаще выбирают. А широко распространенная поговорка, что родителей не выбирают, справедлива лишь для людей, впитавших с молоком матери европейскую культуру. В ряде районов Новой Гвинеи, на островах Тимор и Тонго, на Малых Зондских, Каролинских и других островах Океании бытует, с нашей точки зрения, невероятный и странный обычай хотя бы раз в жизни менять родителей. Многие дети делают это два-три, а то и четыре раза. Раньше данного обычая придерживались более строго, чем теперь. Во всяком случае в настоящее время среди взрослых людей этих регионов практически невозможно найти человека, который все свое детство провел с одними и теми же родителями.

С чем связано возникновение столь странного обычая, этнографам неизвестно. Может быть, переход из семьи в семью заменял в Океании отсутствие среднего и высшего образования, позволяя ребенку перенять опыт и знания большого числа людей и лучше подготовиться к самостоятельной жизни.

Смена семьи не имеет ничего общего с бытующим среди аристократических кругов Западной Европы и США обычаем отправлять своих детей на воспитание в закрытые привилегированные интернаты. Дети папуасов и меланезийцев, перешедшие в новую семью, становятся в ней по-настоящему родными — и чужими для своих настоящих родителей. Чтобы это отчетливо понимали все заинтересованные стороны, кое-где переход детей сопровождается специальным обрядом «отлучения от родителей».

Усыновление чужих детей широко распространено в человеческом обществе, но нередко встречается и у высших животных нашей планеты, впрочем, как и обычай откладывать яйца в чужие гнезда и дарить родную дочь или сына своим соседям.

ЗА СТОЛОМ

У каждого народа существуют свои правила о том, как себя следует вести за столом. Принятые сейчас у россиян законы застолья сформировались не за одно-два последних столетия. Естественно, они более строго соблюдаются за праздничным столом. Утром, когда все спешат на работу, в школу, нет времени блюсти все правила этикета. Зато когда в воскресенье большая дружная семья собирается за столом или присутствует на званом ужине, забывать о них не следует. Правила этикета касаются буквально всего: как и с кем садиться за стол, в каком порядке обносить блюдами гостей, кому подать первому, с чего начинать обед и чем заканчивать…

В отношении детей существуют особые правила. Малышей кормят отдельно и обычно раньше, чем взрослых. Когда ребенок научится хорошо владеть ложкой, вилкой и ножом, он может принять участие в семейных застольях, но за праздничный стол детей стараются не сажать. А существуют ли у животных правила поведения за столом? Давайте познакомимся с тем, как они обедают.

Существует немало животных, которые никогда совместно не едят. К числу наиболее необщительных существ смело можно отнести пауков. Если они пребывают вне брачного периода, но испытывают друг к другу взаимный интерес, то любопытство это явно гастрономическое: когда пауки сталкиваются, то более сильный съедает своего сородича. Однако нет правил без исключения. В тропиках обитают пауки, чье поведение настолько необычно, что ученые назвали их республиканцами.

Существуют несколько типов паучьих республик. Южноамериканские крестовики, собравшись большой компанией, строят для себя общежитие. А затем каждый в одиночку плетет свою сеть-паутину и начинает самостоятельно охотиться. У республиканцев-улоборусов ловчая сеть общая. Несколько десятков или сотен самцов и самок общими усилиями плетут колоссальную сеть, в которой каждый потом возводит свою ловушку. Но ни одиночки, ни улоборусы добычей с соседями не делятся и на обед их не приглашают.

Самые дружные пауки — африканские республиканцы-стегодиффузы. У них организована не просто республика, а настоящая коммуна. Вместо индивидуальных домов у них есть общежитие и общая ловчая сеть. Каждый член коммуны принимает посильное участие и в совместном строительстве, и в коллективной охоте, да и обедают они вместе, большими компаниями, и едят из общего котла.

Зоологам известно, что даже в самых дружных и прочных семьях далеко не всегда практикуются совместные трапезы. Примером тому являются луговые луни. Браки у них заключаются на всю жизнь, но семья существует недолго. Восемь месяцев в году супруги живут порознь. Семья восстанавливается, как только самка вернется к местам гнездовья, и распадается, когда дети повзрослеют. Все это время обязанности по снабжению пищей жены и детей ложатся на главу семьи.

Утром чаще всего первым завтракает лунь-отец, но не потому, что он эгоист или по утрам бывает особенно голоден. Глава семьи отправляется на охоту с восходом солнца и уже минут через двадцать, возвращаясь с добычей, еще издалека негромким ласковым квохтаньем приглашает супругу позавтракать. Самка голос собственного мужа никогда не спутает с призывными криками других самцов. Она хорошо слышит и отлично понимает, зачем зовет ее муж. Но то ли ей не стряхнуть с себя ночной дрёмы или, может быть, утро кажется слишком холодным, сырым и страшным, из-за чего оставленные яйца переохладятся, но гнезда самка не покидает.

У луней не принято, чтобы отец с добычей врывался в гнездо, когда хозяйка дома. Полетав вокруг и убедившись, что жена не собирается завтракать, самец садится на землю, кладет возле себя добычу и ждет иногда полчаса, иногда час, но затем снова летит к гнезду, опять зовет супругу, а если она и на этот раз не появится, грустно опускается на землю и в одиночестве съедает уже остывшего и потому не очень вкусного мышонка, а потом снова отправляется на охоту.

Пока в гнезде находятся яйца, самка с завтраком не спешит, но когда вылупляются дети, они подолгу прохлаждаться матери не позволяют. Малыши, услышав отца, требуют, чтобы мать их тотчас же покормила. Ей поневоле приходится покидать гнездо. Самец передает ей добычу на лету и снова отправляется на охоту. Если дети еще малы, мать выбирает самого голодного, рвет добычу на мелкие кусочки и засовывает их в открытый клювик, чтобы малыш все проглотил, и только потом принимается кормить следующего.

Когда птенцы подрастут, каждый по очереди получает охотничий трофей целиком. Почувствовав себя единоличным владельцем порции, малыш поспешно отворачивается, чтобы никто не смотрел ему в рот, и принимается за еду. А братья и сестры не протестуют. Хотя между детьми есть разница в возрасте, ведь мать откладывала яйца через день-два, старшие дети никогда не обижают маленьких и не отнимают у них пищу, как это принято у совят и других птиц.

Покинув гнездо, молодые луни, уже научившиеся летать, еще долго остаются иждивенцами. Охота — сложное дело, и чтобы овладеть ее азами, требуется время. Отец и в этот период остается главным снабженцем семьи, только теперь он сам отдает добычу детям, бросая ее на лету поднявшемуся навстречу луню. Подхватив приношение, он уединяется и ест без свидетелей.

У обезьян свои правила поведения. В степи стадо павианов-гамадрилов кормится, рассыпавшись небольшими группами. Тут нет общего стола: каждый отправляет в рот то, что нашел. Другое дело, если утром обезьяны отправились завтракать к определенному дереву, с которого за ночь упало на землю множество спелых плодов. Здесь первым к еде приступает вожак, и, пока он не насытится, никто не смеет начать есть. Нарушитель тотчас получает хорошую трепку, даже если это совсем маленькие дети.

Шимпанзе более демократичны. Хотя и у них старших принято уважать, но за общим столом правило старшинства строго не соблюдается. Соперничество из-за пищи у них наблюдается редко, чаще проявляется взаимная забота. Когда в лесу корма мало, большое стадо распадается на отдельные группы и каждая ищет в разных участках. Но стоит одной из них наткнуться на урожайное место, как все члены группы начинают ухать, учащенно вскрикивают и подают сигнал, сзывая всех для совместного застолья.

У хищников существуют и правила поведения за столом, и законы, регулирующие охоту на добычу, на приготовление и распределение пищи. В прайде, то есть в группе совместно живущих львов, может быть до сорока зверей. Когда еды хватает, взрослые самцы в охоте участия не принимают. Это обязанность жен: добыть мясо, убив на охоте антилопу или зебру, и накормить мужей. Львица должна и оттащить добычу, если там, где она лежит, есть неудобно. Первым к обеду приступает глава семьи, самый могучий лев, но, если мяса много и он не голоден, царь зверей может позволить отведать от его порции другим членам прайда, конечно, если они ему не мешают и не вырывают самые вкусные кусочки.

Сравнительно недавно ученые узнали, что шимпанзе при случае тоже не прочь поохотиться, в том числе на своих близких родственников: павианов, мартышек и гвериц. Охота ведется стаей, и удачливый шимпанзе делится мясом с участниками облавы. Иногда случается, что охотник добыл трофей в одиночку, тогда он угощает добычей любых членов стаи. В первую очередь получают еду животные высших рангов и самки. Добытчик так добр, когда мяса много или он уже наелся. Со стороны иногда кажется, что он это делает лишь для того, чтобы ему не мешали спокойно обедать. Все получившие свою долю немедленно отходят в сторону, а с ними вместе могут уйти и обездоленные члены стаи в надежде выпросить подачку у обладателей мясных деликатесов.

Дележ добычи — дело сложное. Иногда хозяин мяса разрешает одному-двум товарищам откусить немного от своего трофея или отрывает по куску и раздает их в жадно протянутые лапы просителей. Шимпанзе мясо едят обязательно с гарниром, пережевывая его вместе с какими-нибудь листьями, даже с сухими, правда, сам гарнир они чаще всего не проглатывают. Обладатель мяса нередко ограничивается тем, что такие пережеванные вместе с гарниром куски выплевывает в лапы попрошаек или передает их изо рта в рот.

Среди шимпанзе часто встречаются гордецы, которые не унижают себя выпрашиванием подачек, а спокойно сидят рядом, но всем своим видом дают понять, что и они не прочь полакомиться вместе со всеми. Владелец мяса об этом догадывается и может одарить такого гордеца, особенно когда добычи много.

Не все охотники одинаково щедры. Одни делятся охотно, другие отталкивают протянутые к ним руки, покрикивают на попрошаек и огрызаются. Иногда обезьянам низшего ранга ничего не достается. Обделенный в отчаянии может закатить истерику. Иногда это дает положительный результат.

Самцы щедрее самок. Когда добыча в руках представительницы прекрасного пола, она старается ни с кем не делиться, особенно с другими самками. Это правило общеизвестно, и многие волосатые дамы даже не пытаются выпрашивать мясо у своих более удачливых подруг.

Не всегда дележ добычи проходит спокойно. Если мясом владеет шимпанзе низшего ранга, его попросту могут ограбить, правда, сделать это нелегко. Чтобы спасти трофей, его владелец старается удрать или ложится на него, закрывая своим телом, и старшие сильные самцы, уважая право частной собственности, порой отступают. Есть еще один простой способ пообедать спокойно и вволю наесться мяса. Для этого, поймав дичь, нужно немедленно спрятаться с нею в лесу. Так часто и поступают животные низших рангов, но иногда этим способом пользуются и обезьяны-лидеры. Мясо — излюбленная пища обезьян, и они им дорожат.

Правила застолья изредка позволяется нарушать детям. От своего ребенка мать-шимпанзе не требует строгого соблюдения приличий. Ее малыш уже с четырех-пятимесячного возраста начинает присматриваться к тому, что она ест. Когда он впервые пробует твердую пищу, то получает маленькие кусочки из рук или прямо из материнского рта. Постепенно твердая пища становится для ребенка основной, и мать охотно отдает ему часть своего обеда. Ребенок может откусывать от того, что она держит в руках, или брать разжеванную пищу у нее изо рта руками или губами.

По мере того как малыш взрослеет, мать делится с ним пищей все менее охотно, и ему частенько приходится долго хныкать, прежде чем он получит вожделенный кусочек. С четырех-пятилетними детьми матери еще продолжают делиться пищей, но только тем, что трудно добыть или требует специальной обработки. Например, скорлупа рвотного ореха чилибухи, внутри которого находится от двух до восьми зерен, не поддается даже внушительным зубам взрослых шимпанзе. Скорлупу приходится разбивать камнем, но малыши, не достигшие четырехлетнего возраста, еще не могут овладеть такими навыками, и матери вынуждены им помогать. Зато пищу, которую дети могут добыть сами, мамы им уже не отдают.

Матери и другие взрослые шимпанзе не учат детей тому, что следует есть. Те просто смотрят, чем утоляют голод их братья, сестры, сверстники и, конечно, взрослые обезьяны. Любой детеныш может подойти и понюхать руки или рот любого члена семьи, чтобы узнать, чем он завтракает, а потом постарается отыскать то, что унюхал у старших, и проверить, та ли это еда.

С гораздо большим вниманием матери следят за тем, чтобы дети не попробовали чего-нибудь, что шимпанзе вообще не едят. За этим присматривают и другие члены стаи. В джунглях, кроме съедобных, немало и ядовитых растений, и детей приходится учить не тащить в рот что попало. Ученые не раз наблюдали, как матери вытаскивали изо рта своего отпрыска косточки плодов гарцинии, родственницы нашего зверобоя, или дынного дерева и забрасывали их подальше, чтобы они снова не попались на глаза несмышленышам. Нередко случается, что матери открывают детям рот и извлекают оттуда, а затем выбрасывают листья растений, не входящих в состав обычного рациона обезьян.

У многих животных, как и у павианов, принято, что первыми едят и пьют взрослые. Подобные обычаи приводят к тому, что, когда животным случается долго голодать, а это может произойти и в тропиках, детеныши гибнут. Жестокое правило, но оно полезно для всего вида в целом. Случись от голода погибнуть родителям, дети тоже не выживут, и это может обернуться вымиранием данного вида животных. Этого не произойдет, когда погибают дети. Полоса бескормицы закончится, у взрослых животных снова появятся малыши, и на численности вида гибель детей практически не отразится.

У псовых другие обычаи. Волки, зарезав лосенка или косулю, до отказа набивают мясом свои желудки и поспешно бегут домой, где отрыгивают пищу и кормят ею детей. Если охота идет успешно, пищи хватает всем, но, когда дичи мало, вся добыча достается детям, а родителям приходится довольствоваться малосъедобной пищей: птичьими лапками, костями, кусочками засохшей лосиной шкуры, а если повезет, слопать кузнечика.

Немного подросшим детям гиеновые собаки не носят пищу, но о малышах никогда не забывают. Когда стая убивает в саванне антилопу, к ней никто не смеет прикоснуться. Стая делится на две группы: бездетные звери остаются охранять добычу, а родители бегут за детьми и ведут их «к столу». Пока малыши не насытятся, взрослые гиеновые собаки к мясу не притронутся.

У большинства птиц птенцы не способны сами разыскивать корм, но, чтобы их покормили, малыши должны хорошо вести себя. Пока мама и папа разыскивают в лесу корм, птенчики дроздов-рябинчиков сидят в гнезде тихо-тихо, не шевелятся и не пищат, а не то заметят их вороны, налетит ястреб, и родители, вернувшись домой, найдут гнездо пустым. Зато когда папа или мама вернется и, сев на гнездо, слегка встряхивает его, дети не мешкая должны как можно шире разинуть свои клювы и как можно длиннее вытянуть шеи. Иначе еды они не получат. Позже, когда глаза у птенцов откроются, сигналом к кормежке станет один вид подлетающих к гнезду родителей. Заметив мать с жирной гусеницей в клюве, дроздята открывают рты и вытягивают шеи.

Для птенцов серебристой чайки приглашением к обеду служит мяукающий крик взрослых птиц. Они бегут навстречу и принимаются хватать клюв родителя, принесшего в нем еду. Цыплята домашних кур, тетеревята, глухарята, юные рябчики с первых дней жизни разыскивают корм. Но когда мать найдет что-нибудь съедобное и особым криком, сопровождаемым характерными движениями и позами, сообщит об этом детям, они охотно откликаются на приглашение и опрометью сбегаются на ее призыв.

Бывает, что больной, потерявший аппетит дрозденок не проявляет желания перекусить и не открывает рта, тогда мать, чтобы его растормошить, дотрагивается до него клювом или издает негромкий призывный звук, а если и это не подействует, станет кормить других детей или сама проглотит пищу. Случается, что цыпленок не спешит на материнский зов. Его за это не наказывают, но малыш рискует остаться голодным. Весной у нас на севере стоит холодная дождливая погода. В такие дни насекомые прячутся, а родители выбиваются из сил, но не могут досыта накормить детей. Если в выводке оказался слабый птенец, он от голода еще больше ослабнет, будет не в состоянии широко раскрыть рот и энергично вытянуть шейку, поэтому пища ему не достанется, и он погибнет. Это не жестокость, а целесообразность. Усиленное внимание к слабенькому, больному птенцу, скорее всего, его не спасет, а пища, которая достанется ему, не попадет к здоровым и сильным. В результате погибнет не только больной, а еще два-три птенца или даже весь выводок, так что стратегия родителей вполне оправдана.

Семейство бобров, если найдет много лакомого корма, обедает сообща. А когда в семье есть совсем юные бобрята, в осмотрительность которых ни их родители, ни старшие братья и сестры не верят и оставлять их одних не рискуют, тогда совместные трапезы — явление обязательное. Однако, хотя они и едят вместе, но не из одной «тарелки», сохраняя между собой определенную дистанцию. Обедая, даже месячные бобрята, впервые покинувшие дом, начинают волноваться, если мать подойдет к ним слишком близко, явно опасаясь, как бы у них не отобрали что-то вкусненькое, и тотчас принимаются стонать и жаловаться: «Ах, ах, ах, аах, аах! Не заглядывай в мою тарелку! Не откусывай от моей веточки!»

Бобрятам следить за едой старших товарищей не полагается. Мать, дело ясное, она вытерпит, если малыш примется с другого конца обгрызать ее ветку. Но отец или старшие братья и сестры не станут поощрять нахала, попробовавшего к ним присоединиться, и так разахаются, что он уберется подальше. Однако в порядке компенсации за собственную строгость — все-таки родное существо — они могут специально сплавать за вкусной веткой для малыша. Пусть кушает и быстрее растет, но нельзя забываться и нахальничать со старшими. Вот так!

Как и человеческие дети, которые долго овладевают искусством держать ложку и вилку, пользоваться ножом и аккуратно пить из чашки молоко, чтобы оно не разливалось, бобрятам тоже приходится обучаться многим навыкам, которыми во время еды пользуются взрослые животные. Малыши, когда едят листья, просто комкают их передними лапками и засовывают в рот. Взрослые бобры крупные листья кувшинок, так называемых желтых лилий, и других водных растений сворачивают в двойную трубочку, которую держат передними лапами, откусывая от нее по кусочку. Дети внимательно наблюдают за тем, как это делают старшие, и постепенно овладевают подобной премудростью.

Бобрятам не полагается тянуть себе в рот все без разбора: так нетрудно и отравиться. Поэтому они всегда присматриваются, что едят старшие. У бобрят существует обычай во время прогулок с членами своей семьи приветствовать друг друга тычками в бок, а затем обнюхать чужой рот. Так малыши узнают, что ели старшие, и, следуя их примеру, постепенно знакомятся со всеми съедобными растениями занимаемого ими участка.

Позже, когда бобрята подрастут, им предстоит научиться запасать на зиму ветки и стволы деревьев и надежно пристраивать их на дне, недалеко от своего жилища. Инстинкт заготовки кормов прорезывается у них непринужденно, но, чтобы дело спорилось, нужно отработать и способы валки деревьев, и приемы транспортировки тяжелых грузов, и уменье так глубоко воткнуть ветку в илистое дно, чтобы она ни в коем случае не всплыла и зимой не вмерзла в лед, став для бобров недоступной. А от запасов продовольствия, сделанных семьей, зависит, доживут ли зверьки до весны или умрут зимой голодной смертью.

Некоторые женщины добровольно отказываются от хлопотной, но такой приятной обязанности вскормить ребенка собственным молоком, а затем воспитать малыша, и нанимают для этого няньку или даже кормилицу. Животные тоже пользуются услугами нянек и кормилиц, причем самые квалифицированные из них встречаются в семьях общественных насекомых. Это очень странно. Ведь даже среди таких злобных созданий, как пауки, нашлись чадолюбивые существа вроде теридиума каменистого, самки которого выкармливают детей «зобным молочком» — полупереваренными соками съеденной добычи. Паучата, уловив по вибрации паутинных нитей, что мать закончила обедать, наперегонки бегут к ней, и она кормит малышей по очереди из своего рта. А самка сизифова теридиума не только выкармливает детей «молочком», но, когда они немного подрастут, готовит им похлебку из пойманной мухи, впрыснув в нее «желудочный сок», чтобы внутри все переварилось, а потом прокалывает муху во многих местах, чтобы дети могли к ней присосаться. Ведь «зубки» у них еще не окрепли!

Большинство насекомых если и проявляют заботу о детях, то ограничиваются тем, чтобы отложить яички в такие места, где вылупившиеся из них личинки сразу же смогли найти для себя пищу. Бабочки крапивницы откладывают яички на лист крапивы, бабочка капустница — на капустный кочан, а бабочка соснового бражника — на сосну или ель. Лишь немногие насекомые специально добывают пищу для своих детей, пряча ее в «кладовку», и откладывают туда же одно или несколько яичек: наездники добывают для детей пауков или гусениц, жуки навозники набивают свежим навозом ячейки специально вырытой норки, а жуки кравчики заквашивают в норках силос из сочных зеленых стеблей растений.

Только общественные насекомые — пчелы, осы, муравьи и термиты — ухаживают за своими детьми: кормят, чистят, проветривают их помещение, в холодную погоду согревают их, а когда становится жарко, увлажняют жилище и усиливают вентиляцию. Правда, пчелы-папы и даже мамы детей не опекают и не кормят, они своими малышами совершенно не интересуются. Заботятся о детях няньки и кормилицы. Ими становятся в определенный период жизни все рабочие пчелы, то есть старшие сестры.

Пчелы-кормилицы всех личинок в течение первых трех дней жизни кормят маточным молочком, которое вырабатывается в слюнных железах в период с четвертого по восьмой день их взрослой жизни. В дальнейшем большинство детей получают менее питательную пищу, но тех, из которых хотят вырастить маток, кормят этим молочком в течение всей их личиночной жизни. Только на этом полноценном корме они способны хорошо развиваться. Вот почему молочко называется маточным.

Необычная ситуация складывается с приемом пищи у некоторых рыб, живущих семейными парами и дружно опекающих свою детвору. Дело в том, что мальки многих рыб бывают в сотни и тысячи раз меньше родителей и вполне годятся им в пищу. Между прочим, многие рыбы, не стремящиеся к семейной жизни, при случае никогда не откажутся полакомиться своими детьми. Правда, они, скорее всего, не догадываются, что едят собственных детей.

Рыбы, лишенные конечностей, поневоле бывают плохими строителями. Видимо, поэтому самые сообразительные из них, вроде тиляпий, догадались использовать под детскую комнату полость своего рта. Более мелкие рыбешки вроде колюшек и цихлидовых рыб, хорошо известных любому аквариумисту, не способны разместить во рту всю свою многочисленную детвору. Они строят для нее дом, и тем не менее им приходится брать в рот по одному, по два малыша, когда непослушных чад нужно куда-нибудь перенести. А как они еще могли бы вернуть домой несмышленых отпрысков? Как же решают рыбы-родители, кто из встреченных мальков их дети, а кто относится к другим видам, которых можно проглотить? Почему они не едят своих детей?

Ученые уже давно нашли ответ на эти вопросы. С тиляпиями все обстоит предельно просто. Пока в их семье живут крошки-дети, родители теряют аппетит и строго блюдут пост. Так что вместе с малышами они не едят. По-иному ведут себя цихлидовые рыбы. Они хорошие родители, но, нянчась со своими детьми, не забывают о себе, причем с удовольствием лакомятся мальками других видов рыб. Оказывается, у этих крошечных рыбешек отличная память. Когда юные цихлидовые рыбки впервые в их жизни заводят семью, строят дом и из отложенных туда самочкой икринок начинают вылупляться дети, они за несколько часов запоминают, как те выглядят, и теперь уже до старости никогда не спутают мальков своего вида рыб с мальками других рыбешек, и родственников стараются не есть, во всяком случае в тот период, когда нянчатся со своими малышами, чтобы ненароком их не проглотить. Ведь отличить своих детей от детишек родного брата они не могут: уж больно они похожи друг на друга.

Чтобы убедиться, что у рыбок отличная память, ученые провели такой эксперимент: когда юная парочка красавцев хемихромисов впервые образовала семью и самочка отложила икру, ученые заменили ее икрой другого вида цихлидовых рыбок. Икра у них развивается очень быстро. Через пару дней из нее выклюнулись мальки, и юные родители стали заботиться о приемышах, как о родных детях, старательно ухаживали за ними и, конечно, никого из них не съели. Трагедия произошла через несколько месяцев, когда эти рыбешки захотели обзавестись новыми детьми. На этот раз никто не вмешивался в их семейные дела, однако когда из отложенной икры выклюнулись мальки, родители своих малышей съели, ведь они в прошлый раз приняли приемышей за своих родных детей и хорошо запомнили, как те выглядели, а новые мальки отличались от первых, и введенные в заблуждение родители пообедали собственными детьми.

ИГРЫ, ИГРУШКИ И ИГРИЩА

Маленькие дети, едва научившись ходить, с удовольствием занимаются играми. Если они не спят, не заняты едой, не плачут, то непременно развлекаются. Играют постоянно: и когда их кормят из ложечки, и когда сидят на горшочке.

Детеныши животных тоже любят играть. Кто не видел, с каким самозабвением резвится котенок с мячиком или с клубком шерсти. Он и подкрадывается к клубку, и набрасывается из засады, и догоняет, если клубок покатился, осторожно трогает его лапкой, делая вид, что испуган, а потом, вцепившись всеми четырьмя лапками, опрокидывается на спину и терзает нитки когтями и зубами, будто это какой-то недруг напал на малыша и от него приходится отбиваться. Для котенка клубок шерсти гораздо интереснее мячика, ведь он не только катится, как живое существо, но в него можно запустить и коготки.

Играют не только малыши, но и солидные, взрослые звери, особенно наши домашние любимцы. Ну какой флегматик-кот устоит перед привязанной к веревочке бумажкой? А собаки? С каким удовольствием серьезный пес несет в зубах на прогулке хозяйский зонтик или бегает за брошенной ему палочкой, если к таким играм пса приучили с детства!

Дикие звери тоже любят играть. Я не раз наблюдал в зоопарке, как немолодой, угрюмый внешне медведь часами забавлялся тем, что зачерпывал лапой из таза воду, а потом смотрел, как с шерсти скатывались капли и булькали, падая в таз. А в дремучих псковских лесах мне довелось видеть медведя, который сгибал до земли молоденькую березу с засохшей веткой на вершине, а затем внезапно выпускал ее из лап и, наклонив голову набок, вслушивался, как, вибрируя, тихонько пело сухое дерево. Между прочим, маленькие медвежата, которые выглядят в зоопарках игривыми шалунами, а тем более взрослые медведи у себя дома в лесу забавляются значительно реже. Чтобы быстро вырасти, малышам постоянно нужно иметь полное брюшко пиши, а это не так просто осуществить, особенно ранней весной, когда медведица покидает берлогу, в которой от холода прятала детей. Попробуйте насытиться муравьями, редкими травинками, еще только проклюнувшимися из земли, или кореньями, которые нужно сначала разыскать, а потом и выкопать из земли. На голодный желудок не очень-то играется. А в том, что, став взрослыми, звери не теряют интерес к игре, ничего удивительного нет. Ведь и люди играют до глубокой старости: кто в теннис, в волейбол, в шашки и домино, а кто в карты и шахматы. А всеобщая любовь к танцам? Ведь это тоже своеобразная коллективная игра под музыку, в которой могут принять участие десятки и даже сотни людей.

Все ли звери играют? Нет, не все. Игры — это привилегия высших животных. Умеют играть главным образом млекопитающие. У птиц пристрастие к развлечениям встречается значительно реже. А играющих лягушек я не встречал, и слышать об этом мне не приходилось. Трудно представить себе забавляющуюся черепаху или развлекающегося ужа. Зато о рыбьих играх иногда рассказывают, хотя вряд ли это действительно является настоящей забавой. Говорить об играх еще более низко организованных животных вообще не приходится. Черви, улитки, жуки навозники играть не умеют. Правда, зоологи подсмотрели у муравьев довольно странные формы поведения, напоминающие развлечения. Может быть, это действительно игра, ведь среди насекомых муравьи, несомненно, относятся к числу самых организованных.

В какие игры играют животные? Когда малышей несколько, они любят догонялки или салочки, прятки и, конечно, борьбу. В догонялки играют лисята, волчата, щенки, медвежата, горностаи, молодые обезьянки, у которых игра происходит не на земле, а на ветках деревьев. Для этих развлечений непременно нужен партнер, а еще лучше несколько. Играя в догонялки, один лисенок гонится за другим и, дернув его за хвост или цапнув за загривок, сам пускается наутек. Во время этой игры животные не обязаны непременно коснуться, осалить удирающего партнера. Часто одна собака, вволю погонявшись за другой, вдруг перегоняет ее и теперь из преследователя превращается в преследуемую. В догонялки можно играть и в воздухе, что и делают вороны, многие другие птицы, а также белки-летяги.

Догонялки частенько объединяют с прятками. Маленькая собачонка, удирая от здоровенного пса, ныряет в густой куст, куда преследователю не проникнуть, затаивается там, а потом обегает куст с другой стороны и внезапно нападает на партнера. Если в догонялки играют сразу несколько малышей, то беготня постоянно перемежается с борьбой. Пойманного волчонка братья опрокидывают на спину и всей стаей начинают трепать. Со стороны может показаться, что вот-вот поверженного малыша растерзают, но ничего страшного не происходит. Во время игры звери не кусаются и не наносят друг другу ран. Даже когда играют в охоту, малыши, как на сцене, просто разыгрывают «страшный» спектакль. Об этом знают все участники и никогда не бывают агрессивны.

Затевая во дворе игру, взрослые собаки порой так грозно рычат и лают друг на друга, что прохожих берет оторопь. Таких псов они обходят стороной, с укоризной поглядывая на их владельцев. Но сами животные прекрасно знают правила игры. Приглашая к ней, они обмениваются многочисленными сигналами-обязательствами, поэтому уверены, что все дальнейшее будет игрой, а не дракой. Если собака грозно лает, но при этом виляет хвостом и шерсть на ее загривке встопорщилась, это значит, что пес хочет поиграть. Иногда у собаки действительно есть желание вас напугать, но при этом у нее нет намерений вас обидеть.

Приглашение к игре происходит с помощью специальных поз, движений, звуков. Медвежонок, когда ему не терпится позабавиться, покачивая головой вправо-влево, медленно приближается к сверстнику, а поравнявшись с ним, пригибается к земле и раскачивается уже всем телом или прыгает из стороны в сторону и дружелюбно протягивает партнеру свои лапы. Морские свинки, затевая игру, начинают с того, что «бодаются». Виверры, приглашая поиграть партнеров, подбегают к ним и, наскакивая, начинают слегка покусывать. У обезьян просьбы участвовать в игре выражаются разнообразно: они наскакивают, подергивают за хвост или волосы, легко шлепают приглашаемых. Макаки начинают гримасничать, используют множество призывных жестов.

У собак и кошек самым распространенным приглашением к игре является припадание к земле грудью и передними лапами. Это означает, что собака оживлена и игра должна быть веселой. Таким способом пользуются и дикие кошки. Когда-то в Ленинградском зоопарке воспитывался молодой лев, который узнавал меня и вел себя весьма дружелюбно. Если он при моем приближении припадал на передние лапы и грудь, я смело просовывал руку сквозь прутья решетки и гладил его шею. Поза приглашения к игре гарантировала мне полную неприкосновенность.

Некоторые звери любят игрушки. Двенадцати-четырнадцатидневные лисята начинают вылезать из логова и знакомиться с внешним миром. Все, что попадается им на пути, они трогают носом, лапкой, хватают зубами, обкусывают и все, что могут унести в зубах, перетаскивают с места на место, а небольшие мягкие предметы треплют, зажав их в зубах и весело тряся головой.

Для лисенка игрушкой может быть что угодно: еловая шишка, птичье перо, крыло сойки и кусочек высохшей шкуры лося, которую даже его папа, старый сильный лис, не взялся бы разжевать. Такими игрушками лисенок может подолгу заниматься один, ну а если к нему присоединятся другие лисята, игра вмиг становится веселей, превращаясь в догонялки-отнималки.

Такие же игры затевают в воде дельфины, а в воздухе — птицы. Для дельфинов годится все, что не тонет: водоросли, палки, мячи, детские надувные игрушки. Они в одиночку или всей стаей гонят плавающий предмет по бассейну, подталкивая его рострумами (рылами), отнимают друг у друга, загоняют в «свой» угол бассейна — можно подумать, что звери играют в хоккей. Пустельга и некоторые другие птицы играют в воздухе прутиками, перьями и другими легкими предметами, отпуская и затем ловя их на лету.

В клетке звери находят много новых предметов, которые вполне могут заменить игрушки. Рассказывают историю о трех молодых хорьках, подолгу игравших с консервной банкой. Как только появлялась возможность, они сбрасывали ее в таз умывальника и наслаждались производимым ею шумовым эффектом. С гремящей консервной банкой с удовольствием играют котята, щенки и поросята. Мы так замусорили нашу планету, что подобную «игрушку» можно найти даже вдали от любого города или населенного пункта. Однажды мне довелось наблюдать, как средь бела дня по высохшему дну небольшого водохранилища гонялись за банкой молодые шакалы.

Для обезьянки любой предмет становится игрушкой. Даже взрослые животные часами занимаются с каким-нибудь предметом, стараясь извлечь из него звук, если он для этого годится, разобрать на части или сломать, чтобы выяснить, как он устроен и что там у него внутри.

Для многих зверюшек первой игрушкой становится собственный хвостик или хвост мамы. Вот почему, когда вы берете домой щенка, особенно тех пород, которым в раннем детстве купируют хвостики, вам нужно сразу же подумать об игрушках, научить малыша ими пользоваться и стать компаньоном в играх. Ему следует заменить не только маму, которая кормила и заботилась о нем, но и товарищей по играм. Иначе ваш щенок, повзрослев, станет угрюмым, нелюдимым псом.

Если малышей много, коллективные игры позволяют обходиться и без игрушек. Молодые животные любят кувыркаться и бороться. Этими играми особенно увлекаются медвежата. Обхватив партнера передними лапами, они стараются опрокинуть его на спину и при этом покусывают и шлепают по спине. Любят борьбу сурки, пытаются бороться барсучата, но чаще просто кувыркаются и подпрыгивают совсем по-лягушачьи. Очень бурно проходит игра, когда барсучонок или шимпанзенок заберется на крохотный холмик, камень или пень и не пускает туда партнеров по игре. А те пытаются столкнуть товарища и занять освободившееся место. Если кому-нибудь это удастся, игра не кончается, теперь победитель сам становится объектом наскоков расшалившихся товарищей.

Очень широко распространены шумные игры в воде. Их любят и сугубо сухопутные звери, например бурые медвежата, и жители океана. Такие достаточно крупные животные, как дельфины, и даже громадные киты выпрыгивают из воды и, грациозно изогнувшись, могут без всплеска уйти в глубину или, наоборот, со страшным шумом плюхаться на поверхность воды, вздымая тысячи брызг.

С водой забавляются слоны, используя свой хобот как душ. Живя за решеткой, слоны-озорники не ограничиваются тем, что поливают свою спину, они заодно окатывают и посетителей. Такими же шалостями разнообразят свою жизнь в зоопарках обезьяны. Шимпанзе, в том числе взрослые, набрав полный рот воды, забираются куда-нибудь повыше и оттуда брызгаются ею на посетителей. Окатывать водой людей любят и дельфины. В одном отечественном дельфинарии, где мне довелось работать, жила молодая черноморская афалина по кличке Ника, которая родилась и выросла в неволе, а потому всех людей считала своими друзьями и требовала к себе постоянного внимания. Когда рабочий день кончался и сотрудники дельфинариума начинали понемногу расходиться, она всячески старалась задержать каждого человека, проходившего по плавучим мосткам возле ее отсека. Ника набрасывала на мостки игрушки, приглашая поиграть, устраивала акробатическое представление с высокими прыжками и различными трюками, «пела» песни, выскакивала из воды и, улыбаясь, разевала пасть, но, если и это не помогало, окатывала водой с ног до головы необщительного человека и добавилась своего. Ну кто из промокших до нитки людей не задержится у ее отсека еще на несколько минут, чтобы пожурить шалунью?

Известны животные, которым нравится кататься. У нас на севере это любят делать выдры. Летом они скатываются с горок по скользкой траве или раскисшей глине, а зимой накатывают в снегу траншеи до ледяного блеска. Они так любят эту игру, что съезжают по нескольку раз по склону вниз и забираются наверх, скатываясь, чтобы доставить себе удовольствие. Если зимой побродить по берегам ручьев и речек, на которых обитают выдры, можно найти их горку для катания, а если повезет, то и полюбоваться веселой игрой зверей.

Моей собаке нравится посещать детскую деревянную горку в нашем парке. Ей доставляет радость, широко расставив ноги и отчаянно балансируя, скатываться по скользким доскам. Для антарктических пингвинов скольжение на брюхе по уплотненному ветром снегу — самый обычный способ передвижения. Гаги, кряковые утки и многие водоплавающие птицы не прочь покататься на быстрине. Выбрав порожистый участок реки, они выплывают на середину, где бурное течение подхватывает их и несет стремительно вперед, пока пловцы не достигнут участка со спокойным течением, после чего птицы возвращаются назад, чтобы прокатиться еще раз.

Самые примитивные игры устраивают детеныши копытных. Они носом толкают партнера, наносят легкие удары головой, покусывают его, скребут или роют копытами землю, встают на задние ноги, высоко подпрыгивают, взбрыкивают и галопируют. Так играют жеребята, телята, оленята, козлята и молодые антилопы. Недавно родившийся в Ленинградском зоопарке зебренок большую часть детства провел в тесном загоне зимнего вольера. Наш климат не позволяет теплолюбивым животным проводить зиму под открытым небом. Сверстника у зебренка не было, и играть он мог только с матерью. Больше всего ему нравилось вставать на задние ноги и закидывать передние ей на шею. Постояв так несколько минут, малыш обегал мать и проделывал это с другого бока. А что еще можно придумать, живя за решеткой, разве что взбрыкнуть или подбросить носом клок сена?

Как относятся звери к играм своих детей? Конечно, бесконечная возня может кому угодно надоесть, особенно если нарушает послеобеденный сон. Какой-нибудь строгий папа может рявкнуть на не в меру расшалившихся детей или остановить их предупреждающим жестом. Но чаще родители терпеливо сносят шалости детворы, а если озорники уж очень надоедят, ограничиваются тем, что потихонечку, стараясь не привлекать внимания детей, отойдут в сторонку и там попытаются снова задремать. Малыши же не прекратят игру, даже если взрослые животные, утомленные дневными трудами, заснули.

Однажды в горах Кавказа я подсмотрел, как устанавливалось на ночевку выпущенное на волю стадо павианов-гамадрилов. Дело было зимой, и мороз к ночи усилился до минус шести-семи градусов. Для ночевки стая выбрала себе место чуть ниже вершины, где не было сильного ветра. Павианы спят сидя, устраиваясь на ночевку семейными группами. В центр садится взрослый самец, а лицом к нему кружком рассаживаются самки, прижимаясь к своему повелителю так, что он оказывается в «юрте» из живых обезьяньих тел. Детенышей засовывают в «юрту» между самцом и мамами, поэтому почти голенькие малыши не мерзнут. Целый час стая устраивалась на ночлег, чистилась, ссорилась, усаживалась. Наконец все взрослые обезьяны заснули, и только маленькие шалуны постоянно вскакивали со своих теплых мест, чтобы поиграть с камушком или палкой, подергать самок за хвосты или повозиться со сверстниками. Но никто из взрослых обезьян не рассердился, не прикрикнул на шалунов, чтобы те угомонились и отправились спать.

Нередко игры детей даже доставляют родителям удовольствие. Львица терпеливо сносит, когда дети всей гурьбой наскакивают на нее, теребят за хвост, за уши, кусают в шею, вцепляются в шерсть. А если дети долго сидят спокойно, она, помахивая хвостом, сама приглашает их поиграть. Мать-шимпанзе действует в этом случае еще решительнее. Она начинает щекотать своего отпрыска, а надо сказать, обезьянам очень нравится, когда их щекочут, но если и это не помогает, стаскивает их с насиженного места, шлепает или слегка покусывает. Мало того, часто мамы, а то и отцы сами включаются в игру малышей и делают это не только с воспитательной целью. Со стороны заметно, что игра доставляет им истинную радость. Но все произойдет по-другому, если поиграть с малышами захотят взрослые члены семьи. Некоторым львицам, гориллам или мамам-павианам не нравится, когда посторонние звери близко общаются с их детьми, и они решительно пресекают подобные контакты. Следят мамы и за играми своих детенышей с чужими подростками, а если бурное веселье переходит определенные границы и кажется им опасным, они вмешиваются, чтобы навести порядок.

У животных весьма распространено обучение подражанию. Копируя других зверей, животные учатся добывать пищу, спасаться от врагов и, конечно, играть. Особенно талантливые подражатели — приматы. Живя вместе с людьми, они считают нас тоже обезьянами, только несколько экстравагантными, и с удовольствием копируют человека. Исследовательница обезьян Стелла Брюер, изучавшая их жизнь в Африке, на склонах горы Ассерик, рассказала, что ее воспитанник юный шимпанзенок, наблюдая за тем, как она по вечерам записывала свои наблюдения в полевой дневник, однажды выпросил у нее бумагу и карандаш и, примостившись на ящике, заполнил лист правильными строчками мелких каракулей. Глядя на эту страничку, можно было подумать, что на ней записи человека с не очень разборчивым почерком, сделанные на каком-то неизвестном языке. Подражательные игры животных очень похожи на игры наших детей в дочки-матери или в войну.

Занимательным развлечением для некоторых шимпанзе и капуцинов стало рисование. Животные могут с удовольствием заниматься этим целыми днями. С не меньшим наслаждением шимпанзе танцуют. Выстроившись в цепочку, они ходят вокруг какого-нибудь крупного предмета, сильно припадая на одну ногу и покачивая головой в определенном ритме.

Животные часто играют с живыми существами. Одни из них становятся игрушками, другие — компаньонами. Маленькие шимпанзе, у которых нет братьев и сестер, а значит, и партнеров по играм, частенько заняты тем, что наблюдают за потоком муравьев, снующих с деловым видом по дороге. Обезьянки тычут в них палочкой, хватают руками, сметают всех насекомых с натоптанной тропы и наблюдают за тем, как восстанавливается на ней движение. Повзрослев, шимпанзе затевают игры с молодыми павианами или детенышами других обезьян. Частенько эти игры заканчиваются потасовкой, и взрослым животным приходится разнимать маленьких озорников.

Игры между детенышами разных видов животных чаще всего сводятся к дразнилкам. Зоологи рассказывают, что североамериканские белки иногда развлекаются тем, что выводят из себя горного тетерева. Увидев кормящуюся на земле птицу, задира белка начинает на нее наскакивать, вертеться перед ней, щелкать зубами и издавать разные звуки, пока терпение тетерева не иссякнет и он не станет вести себя агрессивно. Иногда белки сами становятся объектом поддразнивания игривой компании голубых соек или стайки сорок.

Макаки развлекаются тем, что срывают с ветвей плоды и кидают их на землю кормящимся там лесным свиньям. Обезьян явно забавляет, когда к упавшему лакомству бросаются сразу два-три поросенка. Иногда обезьяны, зажав в руке очередной плод, подолгу дразнят свиней, прыгая с дерева на дерево, и заставляют покружиться в лесу пытающихся настигнуть их голодных хрюшек.

Детеныши животных способны играть в любых условиях, в том числе и на голодный желудок. Даже проголодавшиеся маленькие шимпанзе коллективную игру могут предпочесть обеду. Только сильный испуг сразу лишает малышей желания забавляться. Другая причина отказа от игр — разлука с матерью. Отнятые от матери детеныши первые дни не развлекаются, и вообще их активность снижается.

Многие животные в период размножения устраивают красочные игрища: лягушки организуют концерты хорового пения, журавли грациозно танцуют, тетерева и турухтаны собираются на токовища, в одиночку солируют глухари, олени устраивают рыцарские турниры, иногда кровавые. Эти игрища никакого отношения к настоящим играм не имеют. Они связаны с размножением, и когда этот период прекращается, заканчиваются и они.

Какую роль выполняют игры молодняка? Они заменяют им уроки физкультуры и обеспечивают нормальное физическое развитие. Игры помогают отрабатывать и отдельные жесты, и сложные движения. Это позже поможет хищникам охотиться, а травоядным спастись от врагов. Во время игр детеныши учатся правилам общения и знакомятся друг с другом. В этот период между некоторыми из них может завязаться дружба на всю жизнь. Игры приучают к коллективным действиям, они помогают юным животным познавать окружающий мир, развивают у них любознательность. Детеныши, с раннего детства оставшиеся без матерей и товарищей по играм, став взрослыми, не способны влиться в стаю своих соплеменников или создать семью. Поэтому так нужны игры и детенышам животных, и человеческим детям.

СЕКРЕТЫ УДИВИТЕЛЬНЫХ СОЗДАНИЙ

ПОДРУЖКА, НЕ БУДЬ ЭГОИСТКОЙ!

Мелкие животные, чтобы поддерживать температуру тела на постоянном уровне, должны интенсивно топить «печи» своего организма. Для этого необходимо иметь достаточное количество «горючего», иными словами, систематически сытно питаться.

Обеспечить себя едой нелегко. Насекомоядные вроде землероек и кротов вынуждены постоянно есть, делая небольшие перерывы для сна и отдыха. Еще труднее приходится сластенам, питающимся нектаром цветов. Особенно достается птицам, которые ночью в темноте не могут подлететь к цветам, а накапливать в своем теле жир им нельзя: летать с полным желудком тяжело — на это пришлось бы тратить слишком много сил.

Однако труднее всех живется хищникам, существующим за счет более крупных животных. В тропической Америке обитают несколько видов вампиров — летучих мышей, питающихся исключительно кровью теплокровных животных. Об их жизни известно немного. Охотятся они в самую темную часть ночи или в густом лесу, куда не проникает даже свет луны, а на день прячутся в глубине пещер, затаиваются в глубоких дуплах деревьев, поэтому наблюдать за ними очень нелегко. Известно, что одни из них, например белокрылый и мохноногий вампиры, нападают на птиц, а обыкновенный вампир, или большой кровосос, как его часто называют, питается кровью крупных копытных животных, главным образом коров и лошадей.

Жизнь вампиров тяжела. Оказывается, 20–30 граммов крови — порция, которую выпивает за один раз взрослый вампир, — ему хватает всего лишь на 60 часов жизни. Если кровопийце не повезет и он из-за плохой погоды или отсутствия подходящей жертвы не сможет за это время вновь наполнить желудок кровью, то погибнет голодной смертью.

Пообедать вампиру тоже непросто. Мало отыскать лошадь, ему необходимо еще найти на ней ранку, из которой сочится кровь. Но главная трудность — необходимо все выполнить так аккуратно, чтобы жертва ничего не почувствовала и не стала сопротивляться. Иначе лошадь начнет махать хвостом, трясти головой, тереться о любые предметы и легко сгонит со своего тела, а то и придавит бессовестного кровососа.

Став взрослыми, эти животные набрались опыта. Такой вампир никогда не сядет на спину своей жертве. Этого ни лошадь, ни корова не потерпят. Кровопийца цепляется лапками за длинные волосы хвоста или гривы и, повиснув на них вниз головой, ищет на теле жертвы местечко, где лучше всего сделать ранку. В этом месте должно быть много кожных сосудов, иначе сытного обеда не получится. Вампир находит такое место с помощью термолокатора. В его широком и плоском носу находятся термочувствительные клетки. Повиснув на волосах жертвы, вурдалак водит носом над поверхностью кожи, сравнивая температуру различных ее участков, пока не найдет достаточно теплое местечко. Разница, на наш взгляд, невелика — меньше чем полградуса, но вампир ее легко чувствует.

Когда он найдет подходящее место, где много кровеносных сосудов, ему предстоит наиболее сложная, ювелирная работа: необходимо осторожно нанести ранку, чтобы жертве не причинить боль. Для этого у вампира есть острые как бритва зубы, которыми он срезает кусочек кожи. Каждый, наверно, замечал, что если обрезаться острой бритвой или осколком недавно разбитого стекла, то в первую минуту не почувствуешь боли.

Теперь вампиру нужно принять меры, чтобы кровь не свернулась и кровотечение не прекратилось, иначе все придется начинать сначала. Слюна-кровососа содержит особое вещество, не позволяющее крови свертываться, и он спешит обработать ранку, смочив ее своей слюной. Только после этого летучая мышь может приступить к обеду. Видите, как не просто кровопийце насытиться. Неудивительно, что 30 процентов молодых и 7 процентов взрослых вампиров ежедневно остаются голодными. Вероятность того, что изголодавшиеся и уже ослабленные животные не смогут утолить голод и следующей ночью, очень велика, а это грозит им неминуемой гибелью.

Умение добывать пищу требует большого опыта. Оказывается, взрослые летучие мыши редко нападают на случайных животных. Они загодя намечают себе жертву, в течение нескольких дней приучают ее к своему присутствию, садясь то на гриву, то на хвост, а если жертва их сгоняет, они вновь и вновь возвращаются, пока она не привыкнет и не успокоится. Приучив жертву к своим ежедневным посещениям, вампир потом несколько дней подряд пьет ее кровь.

Эти кровососы, видимо, относятся к тем немногим животным, которые процветают благодаря деятельности человека. Еще лет сто назад, когда тропическая Америка была мало заселена и там не было больших животноводческих хозяйств, добывать пропитание вампирам было значительно труднее. Крупных копытных животных было мало, и на их поиски уходило много времени. Коров и лошадей в Америку завезли европейцы. Их стада каждую ночь пасутся на одних и тех же пастбищах или содержатся в хлевах и загонах. Да и обнаружить большое стадо крупных животных легче, чем искать одиночек или небольшие группы потенциальных жертв, так что сейчас выжить вампирам стало гораздо легче, чем сто лет назад, но все же значительная часть кровопийц утром возвращается в свое укрытие с пустым желудком. И это несмотря на то, что из одной ранки могут по очереди поесть две, а иногда и три летучие мыши.

Обыкновенные вампиры живут небольшими семьями по 10–15 самок с таким же количеством детенышей. Каждая группа летучих мышей пользуется покровительством одного — четырех самцов. Собственно, по-настоящему покровительствовать способен лишь один главный самец, являющийся владельцем дупла, но он озабочен в основном тем, чтобы в их жилище не проник посторонний самец, а живущие вместе с ним кавалеры чувствуют себя лишь квартирантами и от хозяина стараются держаться подальше.

Дупла, в которых селятся вампиры, в наших лесах большая редкость. Летучим мышам для жизни нужны большие, просторные помещения, которые образуются в старых и толстых стволах. В тропическом лесу земля постоянно насыщена влагой, и деревья начинают гнить от земли, от корней. Если внизу образовалось дупло, выгнивает вся сердцевина дерева и внутри возникает обширная и высокая полость, уходящая вверх. Вампиры особенно охотно селятся на высоте четырех-пяти метров. Здесь располагаются самки с детенышами. Хозяин дупла устраивается тут же, но отдельно от беспокойной компании женщин и детей. Остальные самцы размещаются поодиночке значительно ниже основной колонии. Молодые летучие мыши считаются детьми до двух лет и остаются при своих мамах, хотя уже давно научились летать и самостоятельно кормиться, каждую ночь отправляясь на поиски жертвы. Подрастая, самки так и остаются членами родной группы, а взрослые самцы из нее изгоняются и вынуждены жить одиноко или маленькими мужскими компаниями, а если повезет, становятся подчиненными у хозяина жилого дупла. Занять этот пост удается немногим. Владелец дупла о самках заботится мало, зато самоотверженно защищает свое жилище от вторжения любого постороннего самца. В этом случае между хозяином дупла и непрошеным гостем разыгрывается жестокое сражение, нередко заканчивающееся гибелью одного из дерущихся.

Несмотря на неимоверные трудности, ученым удалось организовать наблюдения за распорядком жизни вампиров в их жилищах. Приучив летучих мышей к слабому свету карманного фонарика, переловив всех обитателей дупла и надев им на запястье передних конечностей цветные кольца, чтобы можно было опознать любую летучую мышь, ученые долгие часы проводили, лежа на спине, засунув голову в дупло, и в полумраке всматривались в происходящее на пятиметровой высоте. Многолетний труд и упорное терпение были в конце концов вознаграждены. Исследователям удалось подсмотреть, как вампиры спасают голодающих, делясь с ними добытой с таким усилием кровью.

Все животные следят за состоянием своей шерстки, перьев, кожи и систематически проделывают санитарно-гигиенические процедуры — чистятся. Одни это выполняют самостоятельно, иногда с помощью специальных приспособлений, как, например, бобры, расчесывающие свой мех двумя гребенками — раздвоенными коготками вторых пальцев задних лапок. У многих животных принято помогать членам семьи приводить свою шерстку в порядок. Обезьяны, например, постоянно обыскивают друг друга. Такая помощь — выражение доброжелательности, и обычно она принимается с благодарностью. Летучие мыши не исключение. У них рук нет, поэтому они ограничиваются тем, что вылизывают друг друга. Голодный вампир в надежде, что его покормят, в буквальном смысле слова «подлизывается» к одной из плотно пообедавших самок. Он, как и принято у летучих мышей, начинает вылизывать ее с подмышек, но очень скоро переходит к губам. Это — прямая просьба покормить, и, если самка испытывает к попрошайке дружеские чувства, а ее животик после ночной охоты раздует от выпитой крови, она отрыгивает для просителя примерно три грамма крови. Это солидная порция. Дело в том, что выпитая кровь сразу же подвергается обогащению: из нее меньше чем за час удаляется половина воды, которая в виде мочи тут же покидает организм. Лишнюю тяжесть возить по воздуху нерентабельно!

Для вампира, великодушно поделившегося с просителем обедом, три грамма крови небольшая потеря, а голодному, который за сутки, прошедшие после последней трапезы, успел сильно похудеть (летучие мыши, как и все мелкие животные, худеют катастрофически быстро), подкормка продлевает жизнь на двенадцать часов, позволяя спокойно дожить до следующей ночи, постараться найти подходящую жертву и напиться досыта ее кровью.

Чаще всего со своими великовозрастными детьми делятся кровью их матери. Реже самки кормят чужих детей или неудачников из числа взрослых летучих мышей. Бывает, хоть очень редко, что кормильцем оказывается самец. Незначительное участие самцов в оказании помощи голодающим, видимо, происходит не потому, что они эгоисты или совершенно нечадолюбивы. Просто самцы держатся несколько в стороне от остальной колонии, и голодные к ним, скорее всего, просто не обращаются.

Ученых, изучавших больших вампиров, интересовал вопрос, есть ли среди них нахалы, способные подкормиться на дармовщинку, но категорически отказывающиеся поделиться обедом с членом своей колонии? Однако, наблюдая много лет подряд жизнь нескольких колоний, они ни одного подобного наглеца не встретили. Это не значит, что таких вампиров не бывает. Очевидно лишь, что они встречаются нечасто. Не бывает среди вампиров и лентяев, которые отлынивают от охоты в надежде, что кто-нибудь сжалится над ними и накормит.

Для насекомоядных летучих мышей проблема голода не является такой острой. Эти ночные хищники — умелые охотники. Им нужно очень немного времени, чтобы набить до отказа свой желудок. У нас на севере часто в полной темноте, пользуясь для поиска добычи эхолокатором, одни летучие мыши охотятся на ночных бабочек, мотыльков и жуков, другие довольствуются мелюзгой: комарами, мокрицами, мошками. Теплой ночью, когда воздух звенит от комариных туч, крылатый охотник каждые пять-шесть секунд добывает по насекомому и за час наедается до отвала. Тропики не менее богаты всякой мошкарой и крупными насекомыми. Поэтому с охоты летучие мыши никогда не возвращаются голодными. Проблемой является выкармливание детей.

Мексиканские складчатогубы живут в пещерах огромными колониями. Если у вампиров детеныши появляются на свет в любое время года, то у всех самок складчатогубов роды происходят почти одновременно. Матери воспитывают детей в «детских садах». В крупной колонии в них скапливаются до миллиона детенышей. Они висят на стенах пещеры такой плотной массой, что между их телами не просунуть и пальца. На одном квадратном метре стены их умещается почти четыре тысячи. Матери, чтобы покормить детей молоком, два раза вдень наведываются в «детский садик». Трудно представить, что среди миллиона как две капли воды похожих друг на друга малышей можно найти своего ребенка, но матери обычно успешно с этим справляются. Они узнают собственного отпрыска по голосу и садятся туда, откуда раздается его писк, а потом, видимо, им помогает обоняние.

Безусловно, ошибки неизбежны. Удалось подсчитать, что из ста посещений «детского сада» мать семнадцать раз кормит чужого ребенка. Для голодных малышей безразлично, чьим молоком насытиться, и они бросаются на грудь любой самке, прилетевшей в «детский сад». А она или принимает чужака за своего ребенка, или жалеет проголодавшегося малыша. Ничего страшного из-за такой путаницы не происходит: ее детеныш тоже не останется голодным. Та мать, чье чадо уже накормлено и спит, не проявляя к ней никакого интереса, с удовольствием покормит любого голодного малыша.

Новорожденные летучие мыши, как и малыши любых животных, болеют чаще, чем их матери, и иногда гибнут. Поэтому в любой колонии складчатогубов всегда имеются самки, потерявшие своего ребенка, но продолжающие регулярно наносить визиты в «детский сад» и кормить голодных малышей. Ведь там есть и сироты. У любого малыша мать может погибнуть, попасть во время очередной охоты в зубы какому-нибудь хищнику, но ребенок от этого не пострадает, будет нормально питаться и не вырастет заморышем.

У гладконосых мышей колонии не бывают большими — 30—200 животных, зато матери приносят не одного, а двух-трех детенышей. В небольших «детских садах» им нетрудно находить своих детей, и в первую неделю жизни малышей, пока они еще слабенькие и нерасторопные, матери кормят только собственных детей. Но от более взрослых отпрысков самкам отбиться трудно, и им частенько приходится кормить самых настойчивых малышей в надежде, что об их детях позаботятся другие мамы.

Не всегда желание поделиться пищей объясняется потребностью оказать помощь своим друзьям или близким родственникам. Ворон — крупная птица и способен немного поголодать. Однако зимой, когда снег укрыл землю и обычная пища стала недоступной, а из-за мороза требуется усиленное питание, взаимопомощь не была бы лишней. Действительно, в холодное время года, найдя пищу, вороны поднимают страшный крик, сзывая своих соплеменников принять участие в совместной трапезе. Иногда найденной пищи едва хватит для пяти-шести воронов, а их слетается уже восемь — десять, но все равно кто-то из птиц продолжает надрывать горло. Правда, подобный альтруизм птицы проявляют не всегда.

Нередко можно наблюдать, что ворон, наткнувшийся в горах на павшего барана, молча обедает в полном одиночестве или вдвоем со своей супругой. Казалось бы, таким большим запасом пищи не грех и поделиться со своими товарищами. Ан нет! Птицы изо дня в день летают кормиться падалью, но при этом стараются не привлекать внимания других соплеменников и никогда не проявляют желания кого-нибудь из них покормить.

Подобные различия в поведении воронов долго не находили объяснения. Оказалось, что призывы к совместным трапезам исходят только от молодых, еще холостых птиц, которые не успели обзавестись охотничье-гнездовым участком и в это время года ведут странствующий образ жизни. Приглашение на обед совсем не связано с заботой о товарищах, и радушный хозяин не считает, что обязан накормить всех гостей. Сзывает он независимо от того, много или мало найдено пищи. Его цель — проявить себя, привлечь внимание к собственной персоне и приобрести авторитет среди соплеменников. Иными словами, это способ борьбы за высокий социальный статус. Те вороны, которые на павшем баране кормятся молча, — это семейные пары, обедающие на своем охотничьем участке. Они давно заняли определенное положение в сообществе соседей, и им не нужно делиться с кем-нибудь найденной пищей.

Итак, среди мелких животных, которые не способны перенести даже самый непродолжительный голод, для того, чтобы не погибнуть от голода, одни научились почти беспрерывно охотиться, другие снижать жар в «печах» своего организма, а кровожадные летучие мыши выживают благодаря взаимопомощи, способности в трудную минуту поддержать друг друга. Выходит, что взаимопомощь нужна не только людям. Она помогает бороться за свое существование и братьям нашим меньшим.

Потребность делиться пищей со своими друзьями и родственниками не такой уж распространенный обычай. Однако есть существа, для которых является нормой всю пищу получать изо рта членов своей семьи. Такое поведение широко распространено среди общественных насекомых, так как иначе существовать они просто не могут.

В СЛАДКОМ ПЛЕНУ

Из всех растений, которые мне доводилось когда-либо видеть, самое сильное впечатление произвела на меня виктория-регия. Это гигантская трава. В первой половине прошлого века ее несколько раз открывали различные ботаники, и каждый был восхищен своей находкой. Рассказывают, что испанский католический миссионер патер Ла Куэвой, случайно наткнувшийся на викторию во время скитаний в труднодоступных районах амазонских джунглей, при виде этого чуда упал на колени и воздал хвалу могуществу и величию Творца. И поверьте мне на слово, удивляться было чему. Недаром немецкий ботаник Р. Г. Шамбрук, первым давший научное описание растения, назвал его в честь только что вступившей на престол юной восемнадцатилетней английской королевы Виктории I. А другой ботаник — англичанин Д. Линдлей, окончательно определивший систематическое положение этого уникума, для обозначения единственного известного тогда вида присовокупил к его названию определение «регия». В результате научное обозначение растения звучит сейчас как «виктория-регия», иными словами — «виктория царственная».

В этом рассказе я собираюсь познакомить читателей с удивительными цветками-обманщиками, которые, как и цветки виктории, умеют завлекать и ловить насекомых, а затем заставляют их поработать опылителями. Однако виктория-регия настолько необычное растение, что я не в силах устоять перед искушением рассказать о нем подробно.

Первое, что бросается в глаза при знакомстве с этим растением, — огромные круглые плавающие листья. У более крупной виктории — амазонской — они в диаметре могут превышать два метра. Даже в оранжереях Ленинградского ботанического сада под хмурым северным небом их диаметр достигает 210 сантиметров. Края листьев загнуты вверх в виде бортика высотою до 14–18 сантиметров, что придает им вид огромных блюд или колоссальных сковородок. Жилки листа в соответствии с его общими размерами превратились в своеобразные ребра до трех сантиметров толщиной и до шести сантиметров высотой. Они образуют мощную решетку, на которую, как на пяльцах, натянута тонкая листовая пластинка. Ребра не только обеспечивают прочность, но благодаря внутренней воздухоносной ткани придают листу устойчивую плавучесть.

Мощный черешок листа тоже пронизан крупными воздушными каналами, по которым, воздух подается к корням на глубину до четырех метров. Нижняя поверхность листа густо покрыта волосками, обеспечивая ему возможность самостоятельно питаться, а кроме того, черенки и жилки, в том числе на наружном приподнятом крае листа, обильно снабжены тонкими и очень острыми шипами длиной до двух с половиной сантиметров. Они предохраняют нежную листовую пластинку от прожорливых лакомок-вегетарианцев.

Огромный лист тяжел. Вытянуть его из воды сможет лишь сильный человек, но удельный вес листа невелик, и поэтому он обладает большой подъемной силой. На лист уверенно садятся крупные птицы, забираются внушительные рептилии. Большой лист может выдержать груз свыше семидесяти пяти килограммов. Если такое количество песка равномерно рассыпать по поверхности листа, он не утонет. Здоровый, неповрежденный лист легко выдерживает тяжесть взрослого человека.

В 1925–1926 годах журналы мира обошел снимок, сделанный сотрудником Ленинградского ботанического сада К. Мейснером в его водной оранжерее. На одном из крупных листьев виктории, лежащем на поверхности воды круглого бассейна, стояла в непринужденной позе молодая женщина. Это была Александра Кальковская, работница оранжереи. Просто встать, даже босыми ногами, на лист нельзя: нежная ткань листовой пластинки не выдержит такой нагрузки и порвется. Поэтому на лист положили одинаковый по размеру с ним круг, вырезанный из толстой фанеры. Диаметр листа, на котором стояла женщина, равнялся 208 сантиметрам. Кальковская весила 63 килограмма, а фанерный круг 9 килограммов. Таким образом, лист виктории без труда выдержал нагрузку в 72 килограмма.

Под тяжестью человека листовая пластинка опускается ниже поверхности воды, но высокие бортики листа препятствуют его затоплению. Они предназначены только для того, чтобы лист не тонул под тяжестью севшей на него тяжелой птицы. Это для растения вредно. Если поверхность листа зальет вода, устьица потеряют способность обеспечивать его газообмен, что в свою очередь нарушит жизнедеятельность всех подводных частей растения. Тем не менее дожди — а на Амазонке они начинаются с наступлением темноты ежедневно и нередко продолжаются до утра — для виктории не опасны.

Под градом крупных капель поверхность листа в считанные минуты оказывается покрытой толстым слоем воды. Однако затопленный лист надолго из строя не выходит, так как снабжен сливной или, как называют градостроители, ливневой системой. Такие сооружения успешно действуют, предохраняя улицы городов от затопления дождевыми потоками.

Уличные люки системы способны собрать всю оказавшуюся на асфальте воду и, не вызывая перегрузки канализационной системы, слить ее в ближайший канал.

Ливневая система виктории соединяет верхнюю поверхность листа с нижней. Если внимательно рассмотреть листья, особенно на просвет, даже невооруженным глазом заметны светлые точки. Это наружные отверстия сливной системы. Каналы позволяют быстро освободиться листу от воды. Нужно подчеркнуть, что для виктории очень важен постоянный интенсивный газообмен, и растение вынуждено обезопасить себя от возможности длительных перебоев в газовом обеспечении.

У виктории удивительно все, в том числе и цветы. Они по-настоящему огромны — до сорока сантиметров в диаметре — и распространяют сильный и приятный аромат. Не менее удивительно, что виктория цветет в два приема. Большие бутоны (цветочные почки!) формируются под водой, каждый на отдельной цветоножке, покрытой, как и завязь, шипами. В один прекрасный день, ближе к вечеру, бутон выныривает на поверхность и с наступлением темноты, немножко обсохнув, не мешкая проводит подготовку, предшествующую распусканию. Она длится 30 минут. Затем цветок распускается с космической для растения скоростью — всего за двадцать минут. За этот короткий срок расправляется большая часть его 60–70 нежно-белых лепестков, но внутреннюю часть, где находятся тычинки и пестик, цветок оберегает от нескромных взглядов. Только если смотреть на цветок сверху, увидишь узкий проход к цветочному пестику, к скрытой в глубине розовой сердцевине. Интересно, что в природе все бутоны, поднявшиеся из глубины водоема, раскрываются одновременно, будто ими кто-то дирижирует.

Большую часть ночи цветок разносит аромат, но под утро закрывается и исчезает под водой. Второй этап цветения происходит на другой день. С наступлением вечера цветок раскрывается вновь. За время отдыха лепестки цветка розовеют, и он полностью преображается, становится карминовым, совсем не похожим на вчерашний.

Как это ни покажется парадоксальным, но викторию можно отнести к разряду теплокровных организмов. Чтобы обеспечить быстрое раскрытие лепестков гигантского цветка, энергетические процессы развиваются в нем весьма энергично. В результате в его глубине температура по сравнению с окружающей средой поднимается на 10–12 градусов. Если иметь в виду, что климат на Амазонке жаркий и температура воздуха месяцами не опускается ниже 27–29 градусов, внутри цветка она бывает выше 40 градусов, что оптимально для осуществления большинства биохимических процессов.

Виктория опыляется жуками. Как только проход к центру цветка откроется, они начинают туда проникать, привлеченные ароматом. Там их ждет щедрое угощение — мясистые придатки пестика, обладающие сильным ароматом, с нежной мякотью, содержащей сладкий нектар. К тому моменту, когда лепестки цветка закроют проход, в его глубину успевают проникнуть и оказываются затворниками до двадцати жуков. При этом цветку не грозит самоопыление, что могло бы неблагоприятно отразиться на его потомстве. К первой ночи созревает только пестик, и, если жуки принесли на своих телах пыльцу, собранную накануне с других растений, цветок будет оплодотворен.

Тычинки созревают лишь к следующему вечеру. Переварившие в заточении угощение, приготовленное для них цветком, и уже успевшие снова проголодаться, жуки, как только цветок вынырнет из воды и развернет свои лепестки, спешат покинуть столовую, в которой теперь не осталось ничего съедобного, и, продираясь сквозь строй лепестков-тычинок (такое совмещение функций обычно для кувшинковых), неизбежно вымажутся в уже созревшей пыльце. Разыскав новый белый цветок первого дня цветения, хорошо заметный даже в темноте, они опыляют и его, а красными цветками жуки не интересуются: там нечем поживиться.

В результате опыления развивается завязь, превращающаяся в крупный, величиной с хороший апельсин, мясистый плод, представляющий собой многозвездную коробочку, в которой созревают до четырехсот мучнистых семян размером с обычную горошину. Семена содержат много крахмала. Местное население охотно использует их в пищу. Семена собирают, поджаривают и едят, как каштаны, или размалывают и из муки пекут лепешки. Недаром испанские колонисты, которым растение было известно задолго до его научного описания, называли его водяным маисом.

Виктория не одинока. Существуют и другие растения, которые берут в заложники своих опылителей. Подобные цветки ботаники называют ловушками. Они ловят насекомых, но относятся к ним весьма гуманно. Пленников не убивают и не делают попытки их съесть, а, наоборот, подкармливают. Единственная цель пленения — привлечь насекомых к процессам опыления, заставить их потрудиться. И что интересно, растения частенько ловят насекомых не только для того, чтобы воспользоваться их услугами, а ради своих соседей, чтобы снабдить опылителей собственной пыльцой и сделать их полезными для другого растения, если оно сумеет поймать это перемазавшееся в пыльце шестилапое существо.

Растения-ловушки встречаются не только в дебрях Амазонки, но растут и в субтропиках, и даже в странах с умеренным климатом, в том числе в Европе. Это аронники — небольшие травянистые растения. В нашей стране произрастают примерно полтора десятка дикорастущих видов аронниковых и, кроме того, выращиваются культурные декоративные виды. В их числе хорошо всем известные красавицы каллы. Они действительно великолепны. Их название заслуженно произошло от греческого слова «каллос» — «красота». Из диких аронниковых северянам больше всего знаком белокрыльник — болотные каллы, встречающиеся по окраинам любых северных сфагновых болот. Среди аронниковых много видов, представители которых умеют отлавливать своих опылителей.

Предназначение и действие ловушки лучше всего изучено у аронника пятнистого, весьма распространенного на западе Европейского континента. У него, как и у всех растений этого вида, весьма своеобразные соцветия, являющиеся как бы миниатюрной копией культурных калл. Они образованы двумя элементами: широким листом-оберткой и цветочным початком, который у некоторых видов увенчан булавой, распространяющей аромат.

Крохотные цветки аронника пятнистого собраны в соцветия типа початка и спрятаны в специальной полости, образованной нижней частью листа-обертки, из которой наружу поднимается лишь булава. Цветки скрытой от глаз части соцветия раздельнополы и сгруппированы по половому признаку. Женские находятся в нижней части основания булавы, а мужские расположены значительно выше, ближе к горловине полости.

Насекомые, привлеченные ароматом булавы, садятся на ее скользкую поверхность или на не менее скользкую внутреннюю поверхность обертки и, не удержавшись, скатываются вниз. Самые мелкие из них проваливаются в горловину, из которой торчит основание булавы, а крупных задерживает венчик волосков, и они избегают плена.

Стенки полости, в которой находятся пленники, тоже очень скользкие, и все попытки насекомых получить свободу ни к чему не приводят. Единственное место, где они могут удержаться, — соцветие. Здесь и копошатся заложники. Если они до того уже побывали в плену у другого соцветия аронника пятнистого и перепачкались в его пыльце, то, ползая теперь по женским цветкам, они их опыляют, но может случиться, что среди насекомых таких «нерях» не окажется и семян это соцветие не даст.

Развитие женских и мужских цветков происходит у аронников не одновременно. Первыми созревают женские, а мужские лишь после того, как женские цветки будут опылены или состарятся и начнут отмирать. Одновременно стенки полости сморщиваются, становятся более сухими и не такими скользкими, поэтому пленники получают возможность выбраться наружу и по пути, в верхней части полости, измазываются в пыльце мужских цветков. Поскольку с насекомыми ничего страшного в кратковременном заточении не произошло, они и в дальнейшем стремятся к цветущим аронникам и вскоре снова попадают в плен, опыляя женские цветки, и запасаются новой порцией пыльцы. Обычно плен длится не более суток, и насекомые, выпущенные на свободу, имеют возможность многократно оказываться в ловушке, каждый раз добросовестно выполняя нелегкие обязанности по обеспечению плодовитости аронника.

У орхидей, даже у наших северных, очень красивые цветы. Это весьма необычные растения. Вот несколько особенностей, заставляющих орхидеи стать обманщиками. Главная из них заключается в том, что их размножение связано с неимоверными трудностями. У орхидей чрезвычайно мелкие семена, не обеспеченные необходимым количеством питательных веществ и поэтому не способные прорасти без посторонней помощи. Роль нянек, выхаживающих семена орхидей, берут на себя грибы.

Семя орхидеи может начать развитие только после того, как в него проникнут гифы гриба и начнут снабжать его углеводами, витаминами и другими веществами, необходимыми для роста и развития. Однако помощь грибов не позволяет им так же быстро развиваться, как это происходит с горошиной или с семенем огурца. Особенно трудно приходится северным орхидеям, ведь наш холодный климат выделяет для их развития лишь очень короткое лето, всего четыре-пять месяцев в году. Неудивительно, что даже у самых быстро развивающихся орхидей-северянок, таких, как любка и ятрышник, подземный образ жизни продолжается два-три года, значительно дольше — семь — девять лет — проводят в земле семена скрученника, но и это не предел. У крепкоцветкового пыльцеголовника этот процесс занимает десять-одиннадцать лет, а первое цветение молодой орхидеи может произойти еще через семь — семнадцать лет!

Имейте в виду, что орхидеи являются небольшими травянистыми растениями. Естественно, что за такой длительный период развития семян и молодых проростков с нежным крохотным растением может произойти все что угодно. Оно может погибнуть, так и не выглянув из земли. Поэтому орхидеи заинтересованы в том, чтобы семян у них было как можно больше, чтобы хоть какая-то их часть сумела прорасти, тем более что по непонятным причинам цветки имеют всего по одной тычинке, а пестиков, даже если их три, для воспроизводства семян годится только два. Не вызывает удивления тот факт, что у цветков орхидей имеется множество всевозможных приспособлений и для привлечения насекомых, и для того, чтобы облегчить им поиски нектара, если он есть, и пыльцы, а также для того, чтобы они обязательно наткнулись на пестики. Самый крупный из трех внутренних лепестков цветка орхидей — губа — является своего рода посадочной площадкой для насекомых. Форма губы, рисунок на ней, точки, линии, изменение интенсивности окраски — это «дорожные знаки», путевые указатели, показывающие сластенам насекомым, где им искать нектар или другие деликатесы.

Днем опылители орхидей в первую очередь обращают внимание на яркую окраску цветов. Снежно-белые, они хорошо заметны в сумерках и лучше других привлекают обычных насекомых-опылителей, а темно-фиолетовые и коричнево-красные больше нравятся мясистым мухам и жукам падальщикам. Сильный запах манит насекомых даже ночью. Он может быть любым — от божественного аромата до зловония и смрада гниющего мяса. В общем, аромат на любой вкус! К тому же и цвет, и запах нередко бывают обманчивы: исползав весь цветок вдоль и поперек, опылитель ничего съедобного может и не найти.

Все растения, завлекая опылителей, приманивают их чем-нибудь вкусненьким. Это в порядке вещей. Среди орхидей, обитающих у нас на севере, весной первыми появляются самцы, которые сразу же начинают разыскивать самок. А их еще нет! Орхидеи умело этим пользуются. Их цветки умудряются своей формой, цветом и рисунком имитировать отсутствующих самок мух, пчел, шмелей и других насекомых. Надувателем становится губа. Она принимает тело насекомого, боковые листочки околоцветника становятся его усиками, а ложные нектарники у основания губы — глазами. Кроме того, цветки издают слабый запах, свойственный самкам тех насекомых, на которые они стараются быть похожими, и самцы находят этих имитаторов даже в темноте и долго не хотят поверить, что их надули, а пока разбираются, ползая туда-сюда, цветок оказывается опыленным. Так от цветка к цветку, оставляя на каждом порцию пыльцы, а взамен набирая новую, мечутся весной обманутые самцы, окрыленные мечтой о «прекрасной даме».

Ботаники давно разгадали секреты опыления этих орхидей и отобразили их в названиях растений. У нас на севере встречаются орхидеи офрис пчелоносная, офрис шмеленосная, офрис мухоносная, офрис оводоносная и даже офрис насекомоносная. А в Западной Европе прижились и другие обманщики, например офрис зеркальная — точное отражение пчел, самцы которых весной занимаются ее опылением.

Таких помощников орхидей офрисов известно у нас немало. Это, во-первых, мелкие и невзрачные одиночные пчелы рода андрена. Их на территории России обитает более ста видов, и большинство из них — усердные опылители. Не менее многочисленны пчелы-паразиты антофоры. У них опылением занимаются только самцы, обманутые орхидеями весной. К числу антофор относятся и эвцеры, являющиеся, в отличие от большинства своих родичей, прекрасными опылителями люцерны. Летом самки андрен, эвцер, шмелей усердно занимаются сбором нектара и опылением самых разных растений, а весной самцы этих видов насекомых, введенные в заблуждение орхидеями, опыляют цветки, не получая за это никакого вознаграждения, так сказать, на общественных началах.

ОДА ЗЕЛЕНОЙ ЖАБЕ

Как бы вы ни относились к лягушкам и жабам, приглядевшись к любой из них, безусловно, согласитесь, что выражение «лица» и глаз у этих земноводных весьма глубокомысленное. Я с детства люблю и жаб, и лягушек, и особенно элегантных квакш и стараюсь, чтобы в моем доме всегда жил кто-нибудь из их компании.

Однажды, возвращаясь в Ленинград из Феодосии, я захватил с собой два десятка зеленых жаб, благо наловить их не составляло никакого труда. В укромных уголках крымских пригородных парков с наступлением темноты жабы рассаживаются под ярко горящими фонарями и подбирают дань — ударяющихся о стекла фонаря ночных бабочек, которые, потеряв равновесие, падают на землю. Поместив пленниц в полиэтиленовый пакет и надув его до отказа воздухом, чтобы жабы не задохнулись, я сунул его в чемодан. Запаса воздуха должно было хватить моим подопечным во всяком случае на три — пять часов. В суматохе посадки и последующего обустройства пленники ничем не напомнили о своем существовании. Лишь когда проводники начали разносить вечерний чай, я за чем-то полез в чемодан и обнаружил там двадцать трупов. В чемодане, туго набитом вещами, книги и другие тяжелые предметы полностью выдавили из пакета весь воздух, и жабы задохнулись. Ужасно огорченный своей беспечностью, я вывалил содержимое пакета в мусорное ведро, поужинал и устроился на ночлег.

В душном вагоне спалось неважно. Я часто просыпался, а под утро меня разбудил какой-то переполох и взволнованные женские голоса. Вскоре женщины взбудоражили весь вагон. Заинтригованный непонятными событиями, я выглянул из купе и увидел на ковровой дорожке неспешно разгуливающих жаб и конфликтующих с ними пассажирок. Оказывается, за ночь задохлики отдышались, выбрались из мусорного ведра и теперь пытались найти выход, видимо, собираясь вернуться в Крым.

Амфибии с их голой и нежной кожей кажутся совершенно незащищенными существами, но в жизни они — терпеливые и выносливые создания. У них замедленный обмен веществ, поэтому когда они не двигаются, то кислорода потребляют немного. Травяные лягушки на севере Ленинградской области и в Карелии нашу длинную северную зиму, целых семь месяцев, проводят в воде, зарывшись в ил и гниющие водоросли, забившись под корягу или камень. В самой чистой проточной воде кислорода значительно меньше, чем содержится в воздухе, а в ил и тем более в гниющие водоросли он проникает совсем в ничтожных количествах, но и этих мизерных доз лягушкам хватает, чтобы выдержать длительную зимнюю спячку.

Некоторое время амфибии вообще могут обходиться без кислорода. В их теле обычный процесс окисления органических веществ может быть временно заменен брожением. Окисление, во время которого к молекулам окисляемых веществ присоединяются атомы кислорода, является аналогом горения. Брожение же — это горение при отсутствии кислорода. Во время брожения тоже происходит окисление органических веществ, только осуществляется оно без использования дополнительных порций кислорода. Чтобы объяснить, каким образом это происходит, сравню процесс брожения с приготовлением супа. Пересолить его можно двумя способами: всыпав одну-две лишних ложки соли или, не прибавляя соли, подольше прокипятить, чтобы часть воды из супа выкипела (испарилась), при этом количество воды уменьшится, а количество соли останется прежним, и суп станет солоней. То же самое происходит при брожении. Во время этого процесса от молекул органических веществ отщепляются атомы водорода. В результате забродившего вещества становится меньше, оно как бы выкипает, но количество кислорода остается в нем прежним, в итоге вещество становится «кислее», оно окисляется. Вот почему мои жабы не погибли. Им даже не пришлось делать искусственное дыхание. Амфибии дышат не столько легкими, сколько кожей. Через нее в организм проникает большая часть кислорода. Легочное дыхание для амфибий не обязательно. Зоологам известно несколько десятков так называемых американских безлегочных саламандр, у которых легкие полностью отсутствуют. Один из таких уникумов — уссурийский когтистый тритон, житель горных речушек и ручьев, обитающий у нас на Дальнем Востоке.

При брожении в организме образуется много молочной кислоты — очень вредного вещества. Мои жабы не задохнулись, а отравились молочной кислотой. Когда я выбросил их в мусорное ведро и они получили доступ к кислороду, в их теле началось окисление или, если угодно, сгорание молочной кислоты, и, когда организм от нее очистился, жабы ожили.

Так же выносливы амфибии к недостатку питательных веществ. В отличие от них, теплокровные животные не могут долго голодать. Их существование возможно лишь при сохранении постоянной температуры тела не ниже 38 градусов! А это обеспечить нелегко. Маленькие птичьи тела, несмотря на теплую перьевую одежду, мгновенно охлаждаются. Приходится непрерывно «топить печи», сжигая большие количества биотоплива, а значит, необходимо хорошо питаться. Даже в тропиках, где круглый год царит лето, на поддержание постоянной температуры тела уходит треть расходуемой энергии. Иначе происходит это у амфибий. Они не умеют сжигать повышенное количество «топлива», а следовательно, поднимать температуру своего тела. Если говорить образно, топливо в их «печах» не горит, а чуть тлеет. При столь экономном расходовании энергии амфибиям не страшны длительные периоды бескормицы. Довольствуясь малым, они способны благополучно пережить трудные времена, прожить впроголодь месяц-другой, зато при случае всегда готовы сытно поесть.

Яркий пример жизни впроголодь демонстрируют пустынные амфибии. Они могут питаться только в определенные короткие периоды, когда в пустыне выпадают дожди, и потому вынуждены накапливать в своем организме запасы жира. Североамериканские лопатоноги в пустынях Мексики и Техаса с наступлением сухой погоды зарываются в землю и впадают в спячку. В этот период у них резко снижается обмен веществ, потребление кислорода уменьшается на 80 процентов, поэтому запасов жира с лихвой хватает на десять неактивных месяцев. Однако не исключено, что следующая весна может пройти без дождей, тогда продолжительность спячки увеличивается еще на год. Для лопатоногов это не смертельно. Они начинают питаться протеинами собственного тела, в первую очередь второстепенными мышцами. Особенно легко переносят длительную голодовку самки: они съедают свое потомство — сформировавшиеся в яичниках яйца. И хотя после такой продолжительной голодовки детей у них не будет, зато сами жабы останутся живы.

Спячка лопатоногов заканчивается весной после первых дождливых дней. По ночам после сильного ливня из своих подземных жилищ выползают термиты и становятся доступными для хищников. Норный лопатоног может за один присест съесть огромное количество пищи, до 55 процентов от собственного веса. Один-единственный обед обеспечивает это животное энергетическими ресурсами больше чем на год. Лопатоногу многочисленному, чтобы накопить жирок и обеспечить себя всем необходимым на такой же период, требуется семь обедов, а пустынным жабам — 11–22. Такая у них эффективность использования пищи. Среди позвоночных животных норный лопатоног в этом отношении рекордсмен.

Лягушки и жабы, расставшись с детством, становятся хищниками. Свою добычу они ищут в воде, на земле, стягивают с растений, а некоторые умудряются хватать на лету. Почти как птицы, ловят добычу в полете веслоногие летающие лягушки. Основное их орудие добывания пищи — язык. Он прикреплен во рту не задним концом, как у всех прочих, а передним. Работает язык безотказно. Как только лягушка увидит ползущую муху, она выстреливает языком в ее сторону. Он мгновенно прихлопывает добычу, оглушая ее, приклеивается к ней и почти так же быстро втягивается обратно. Миг — и жертвы нет! Увидеть это простым глазом невозможно: слишком быстро все происходит. Такой язык имеют лишь летающие лягушки. Водяным приходится хватать добычу прямо ртом, помогая удерживать ее передними лапами.

Когда лягушки и жабы живут в доме, где ведут малоподвижный образ жизни, пищи им требуется совсем немного. Чтобы животные чувствовали себя хорошо, зимой особенно самок нужно держать впроголодь, давая им двух-трех небольших червячков один-два раза в неделю. При хорошем корме в их яичниках развивается масса икринок. Выметать икру в условиях неволи они, как правило, не в состоянии, а избавиться от нее иными путями их организм не может. Если икринок слишком много, они не способны быстро рассосаться, и лягушка гибнет.

Несмотря на отсутствие рогов, зубов или когтей и наличие нежной, ничем не защищенной кожи, амфибии отнюдь не являются беззащитными существами. В действительности их кожа прибегает к химической защите: кожные железки всех видов амфибий вырабатывают ядовитую слизь. Яд убивает бактерий или прекращает их размножение. Это свойство лягушачьей кожи некогда было широко известно и даже находило на Руси практическое применение. Летом в деревнях, например, сажали в бидон с молоком лягушку, чтобы оно подольше не скисало. Ядовитая слизь кожи подавляет размножение молочнокислых бактерий, и молоко действительно хорошо сохраняется. Не будь этого яда, на влажной коже амфибий во множестве бы селились различные микробы, водоросли, плесень и другие грибы.

Яд большинства наших амфибий совершенно безвреден для человека. Однако, создавая яды, природа редко останавливается на полпути. У многих тропических лягушек кожные железы вырабатывают столь сильный яд, что он опасен даже для крупных животных и служит отличным средством защиты от врагов. Амфибии используют яд только для обороны, во время охоты он не применяется. В отличие от большинства ядовитых животных, лягушки и жабы не имеют зубов и колючек, через которые могли бы ввести яд непосредственно в кровь своего врага, а толстая кожа является серьезным препятствием для его проникновения внутрь организма. Поэтому, чтобы служить надежной защитой от любого врага, яд амфибий должен обладать смертельной силой. Кстати, не змеям, как принято думать, а именно амфибиям принадлежит пальма первенства в применении сильнейших ядов. Чемпионом среди ядоносных амфибий следует признать жительницу тропических лесов Колумбии — крохотную, размером всего в два-три сантиметра, лягушку кокоа. Кожная слизь ее настолько ядовита, что прикосновение к ней может стоить человеку жизни. Из кожи кокоа индейцы извлекают яд. Одной лягушки достаточно для изготовления 50 отравленных стрел.

Индейцы чоко используют другой вид — древолазов. Нанизав лягушек на прут и подвесив их над костром, они выпаривают ядовитые вещества, которыми потом смазывают наконечники стрел. Южноамериканские индейцы племени эмбера издавна пользуются лягушачьим ядом для изготовления охотничьих и боевых стрел. Яд они добывают из такой ядовитой лягушки, что европейские зоологи даже присвоили ей имя «листолаз ужасный». Всего два микрограмма очищенного яда этого листолаза способны убить человека. Процесс изготовления отравленных стрел чрезвычайно прост. Достаточно потереть кончик стрелы о кожу лягушки, а затем хорошо просушить. Яд устойчив и сохраняет свою силу в течение нескольких лет.

Среди амфибий, обитающих в нашей стране, особенно ядовиты жерлянки. Их яд имеет неприятный запах, вызывающий слезоотделение, а при попадании яда на кожу возникают жжение и боль. Хищник, раз отведав жерлянку, никогда больше к ней не прикоснется. Достаточно сильный яд вырабатывают крупные железы зеленых жаб, расположенные на том месте, где полагалось бы быть шее. Альвеолы мелких железок свободно открываются на поверхности кожи. Испуганная жаба выпускает крохотные капельки яда сразу из всех железок и становится для хищника несъедобной. Если враг ее все-таки схватит, то может выдавить яд больших желез. Сам он оттуда вытечь не может, так как протоки альвеол закрыты специальной пробкой. Выделение второй порции яда часто спасает жабе жизнь.

Яд зеленых жаб заинтересовал отечественных медиков. Он оказался незаменимым для создания противошоковых препаратов и средств, восстанавливающих дыхание и кровообращение. Из околоушных желез одной жабы удается получить 0,058 грамма сухого ядовитого вещества. Этого количества достаточно для приготовления 30–60 противошоковых доз. Был испробован яд жаб в хирургической практике. У морских свинок препарат значительно ускорял заживление ран и предотвращал их нагноение. Жаль, что исследования не довели до появления в аптеках соответствующих лекарств. Хочу отметить, что многие болезнетворные микроорганизмы очень быстро приобретают к антибиотикам невосприимчивость, а на них врачи одно время возлагали большие надежды. Между тем за сотни миллионов лет на Земле так и не появились микроорганизмы, устойчивые к яду амфибий.

Лягушки играли в прошлом и играют сейчас такую огромную роль в медицинских исследованиях, что в знак благодарности и уважения к ним у стен Пастеровского института в Париже, организации, имеющей мировое значение, установлен памятник лягушке. Второй памятник ей воздвигнут в Токио на деньги, собранные студентами-медиками.

К сожалению, в наши дни мало кому, кроме специалистов, известно о заслугах лягушек. Вряд ли кто-нибудь вспоминает их, включая вечером электрический свет. А между тем электрические явления были открыты благодаря лягушкам, и они же помогли на первых порах их изучения. А знают ли больные, принимая лекарства, что исследования свойств многих фармакологических препаратов первоначально проводились на лягушках? Сейчас амфибии помогают разрабатывать вопросы восстановления (регенерации) и замены поврежденных или утраченных органов. Именно у лягушек еще пятьдесят лет назад ленинградский ученый Н. П. Синицын впервые осуществил успешные операции по пересадке сердца. В его лаборатории лягушки после таких операций благополучно жили помногу лет и оставались практически здоровыми.

На всех континентах, не только в Африке и Азии, но и в странах Европы прудовые лягушки употребляются в пищу и считаются изысканным деликатесом. В кулинарии стран Азии используют индийских тигровых и водяных зеленых лягушек. Они тоже высоко котируются. Менее вкусны синепузырчатые лягушки, широко распространенные в Азии: от горных ручьев до придорожных канав и прудов в равнинной части материка. Всех этих земноводных не только отлавливают, но и разводят на лягушачьих фермах.

И все-таки, как ни велики заслуги лягушек перед биологией, медициной и техникой, они меркнут перед той ролью, которую играют амфибии, выполняя обязанности самой надежной недремлющей стражи лугов и огородов, полей, лесов и водоемов, принося народному хозяйству огромную, ни с чем не сравнимую пользу. Амфибии — самые универсальные защитники растений. У них чрезвычайно широк спектр охотно поедаемых объектов — гораздо шире, чем у птиц. У большинства амфибий нет каких-то строгих пищевых привычек. Едят они все подряд без особого разбора, лишь бы трофей двигался, был съедобен и мог перевариться в их желудках.

В отличие от птиц, амфибии мало чувствительны к ядам, поэтому не отказываются от ядовитых, имеющих неприятный запах или пугающе ярко окрашенных насекомых. Не отказываются они и от мохнатых гусениц, которых большинство пернатых не ест. Амфибии универсальны еще и потому, что питаются не только в светлое время суток, как птицы, а охотятся в любое время: днем, в сумерках, ночью. Они приносят заметную пользу, уничтожая насекомых и слизней. Корм они добывают в воде или с ее поверхности, находят на земле, а древесные саламандры и древесные лягушки охотятся в ветвях кустарников и деревьев или даже постоянно живут в их кронах.

Вот какие замечательные существа эти лягушки и жабы! Заведите у себя дома водяных шпорцевых лягушек, зеленую жабу или квакшу. Они доставят вам массу удовольствия, и жалеть о подобном приобретении вам не придется. Ну, а если присутствие в доме лягушки вас смущает, выпустите серую жабу на ваш садовый участок. Она будет вести себя осторожно, и часто встречаться с ней не придется, но ее незримое присутствие вы ощутите — урожай на участке под неустанной охраной недремлющего стража заметно возрастет.

ТАЙНЫ КРОВОЖАДНОГО СКОРПИОНА

Животные нашей планеты обзавелись многими органами чувств, которых нет у человека. В их числе эхолокатор летучих мышей и дельфинов, позволяющий им с помощью ультразвука легко ориентироваться в окружающей среде; термолокаторы некоторых змей, электрорецепторы и органы боковой линии рыб. С помощью последних они улавливают малейшие колебания воды, создаваемые их добычей или врагами, что позволяет рыболовам в полной темноте охотиться и спасаться от хищников.

Органы боковой линии относятся к группе механорецепторов, улавливающих колебания среды. Сходные органы известны и у наземных животных. Они воспринимают колебательные движения основы, на которой находится животное: почвы, веточки, листа, паутины. Личинка муравьиного льва роет в песке небольшую воронку и сама закапывается в нее на дно. Если любопытный муравей заглянет в воронку и, не удержавшись на ее краю, скатится вниз, кровожадная личинка тотчас выскакивает из своего убежища, и спастись муравью удается редко. О том, что появилась будущая жертва, личинка муравьиного льва узнает благодаря вибрации песка, вызванной движениями попавшего в западню насекомого. Колебания среды имеют огромное значение в жизни пауков. О том, что в их паутине запуталась жертва, они узнают не с помощью зрения, а благодаря вибрации своих сетей.

Что же такое вибрация? Так называют колебательные движения какого-нибудь тела, например струны, или частиц, из которых это тело состоит. Если заставить вибрировать частицы среды в одном месте, они заденут соседние частицы, вызывая и их колебания, а те — следующие.

В результате вибрация частиц вещества, возникшая в каком-то отдаленном месте, будет в виде волн равномерно распространяться во все стороны — как в толще вещества, так и по его поверхности. Так с брошенного в водоем камня волны кругами расходятся по его поверхности. Конечно, колебательные движения частиц среды имеют настолько незначительную амплитуду, что увидеть их даже с помощью микроскопа чаще всего невозможно.

Паутина — прекрасное приспособление для улавливания вибрации. А личинка муравьиного льва обходится без дополнительных приспособлений и поэтому способна воспринимать вибрацию песка только на очень близком расстоянии, не дальше чем в один-два сантиметра. На колебания, возникающие на более значительном расстоянии от ловчей воронки, личинка муравьиного льва не реагирует. Малая чувствительность этого насекомого к вибрации ни у кого не вызывала удивления. Ученые считали, что в рыхлом грунте, особенно в песке, вибрация, распространяясь от одной крохотной песчинки к другой, должна быстро затухать, поэтому совершенно не годится для обнаружения добычи и тем более для того, чтобы узнать, где она находится. Зоологи настолько твердо были в этом убеждены, что никому и в голову не пришло проверить, как же в действительности распространяется в песке вибрация.

Заняться изучением этого явления зоологов заставили обитатели пустыни. Песчаные скорпионы, живущие в США на юге пустыни Махове, — заядлые хищники. Это ночные животные. На охоту они выходят, когда спадет дневной нестерпимый зной и пустынные насекомые начнут появляться на поверхности песка. В это время пользоваться зрением невозможно: слишком темно. В вечерние часы глаза не могут помочь хищнику обнаружить добычу, к тому же скорпион и не смотрит по сторонам. Чаще всего он охотится на роющих пустынных тараканов. Они живут в песке, и хотя передвигаются под самой поверхностью, но наружу не вылезают, так что и запах насекомого не может подсказать охотнику, где дичь прячется. Между тем хищник за полметра замечает присутствие добычи, а когда она оказывается на расстоянии 10—15 сантиметров, с большой точностью определяет ее местонахождение. Стремительная атака скорпиона редко заканчивается неудачей.

Почувствовав присутствие чего-либо живого, охотник мгновенно поворачивается в его сторону и делает короткий бросок. Затем останавливается, уточняет направление и совершает новый бросок. После четырех-пяти коротких пробежек, оказавшись в 10–15 сантиметрах от дичи, он окончательно определяет ее местонахождение. Последняя стремительная атака — и скорпион оказывается над своей жертвой. Две-три секунды он крутится на одном месте, затем с силой вонзает свои клешни в песок. Эту атаку он предпринимает несколько раз, пока клешни не коснутся таракана. Схватив добычу, охотник несколькими точными движениями выкапывает ее из песка.

Охота происходит в темноте. Зоологи познакомились с охотничьими повадками скорпионов, применив не видимые человеческим глазом ультрафиолетовые лучи. Они не пугают скорпиона, а его хитиновая оболочка светится в этих лучах желто-зеленым светом, так что наблюдать за поведением охотника можно, не приближаясь к нему особенно близко. Способность издалека обнаруживать животных, находящихся в песке, удивила ученых, но о вибрации никто и не подумал. Пришлось проделать множество экспериментов, прежде чем выяснилось, что именно она помогает скорпионам находить тараканов.

Убедиться в том, что во время охоты скорпионы ни зрением, ни обонянием не пользуются, помог несложный эксперимент. Две одинаковые картонные коробки ученые до краев наполнили песком и поставили их рядом, но так, чтобы между ними оставалась узкая щель, коридор, через который вибрация распространиться не могла. В одну из коробок на край коридора сажали скорпиона, в другую — какое-нибудь крупное насекомое или мышонка. Они вполне могли бы напугать скорпиона, но он никак на них не реагировал. Но если жертвы находились в одной коробке со скорпионом или хотя бы одна из его лап оказывалась на другой стороне коридора, тут хищника охватывала паника. Опыты проводились при дневном освещении. Их результаты подтвердили, что ни вид животного, ни его запах не имеют для скорпиона ни малейшего значения.

Что же позволяет скорпионам чувствовать близкое соседство живых существ? У зоологов осталось единственно возможное объяснение: вибрация. Было решено проверить, как она распространяется в песке. Для этого в его толщу поместили вибратор, а на разных расстояниях от него установили специальные детекторы — приборчики, способные воспринимать колебания.

Неожиданно оказалось, что волны вибрации, вызванные не очень частыми колебаниями, в песке распространяются совсем неплохо, правда, гораздо медленнее, чем в твердых телах, воде и даже в воздухе. Медленное распространение волн в песке легко объяснимо: чтобы колебания передавались от одной песчинки к другой, требуется больше времени, чем для распространения волн в воде, частицы которой соприкасаются между собой более тесно. Ученым удалось установить, что в рыхлом песке возникают два типа волн. Одни, их называют волнами сжатия, распространяются как в толще песка, так и по его поверхности со скоростью 120–150 метров в секунду, то есть почти в три раза медленнее, чем в воздухе. Волны второго типа распространяются только по поверхности со скоростью пятьдесят метров в секунду, что примерно в семь раз медленнее звуковых волн, распространяющихся в воздухе.

У скорпионов нашлись и органы, способные воспринимать слабые волны вибрации. На их лапках находятся многочисленные волоски. От каждого из них отходит нерв. Если тонкой щетинкой дотронуться до любого из волосков, информация об этом будет передана по нерву в соответствующий нервный ганглий. Отправляясь на охоту, пустынный скорпион не залезает ни на камень, ни на ветку кустарника, а затаивается на поверхности песка. При этом те из волосков, которые находятся на нижней поверхности концевых сегментов его лап, погружены в песок. Именно они улавливают волны сжатия.

Кроме волосков, на каждой лапе скорпиона есть еще особые щелевые рецепторы. Это складочки поверхностной оболочки лапок, имеющие вид щелочек. В их стенках находится множество чувствительных клеток. Если чуть-чуть надавить на лапку таким образом, чтобы хоть одна щелочка сомкнулась, нервные клетки рецептора возбудятся и пошлют об этом информацию в ганглий. Некоторые щелочки расположены на лапках скорпионов параллельно поверхности песка. Они прекрасно улавливают появление поверхностной волны. Она приподнимает лапку, давит на нее снизу, заставляя сомкнуться параллельную щелку. На волны сжатия щелевые рецепторы не реагируют.

Итак, зашло солнце, и на пустыню опустилась ночь. Скорпион терпеливо дождался, когда песок остынет, выбрался из своего дневного убежища, занял охотничью позицию и замер, широко расставив лапы. Вскоре где-то в песке проснулся пустынный таракан и шевельнул передними лапками. Его движения вызвали вибрацию песка. Первыми к скорпиону донеслись волны сжатия, ведь они движутся быстрее поверхностных. Расстояние между лапками скорпиона четыре — шесть сантиметров, но волна сжатия движется слишком быстро. Она появилась у лапки, ближайшей к центру вибрации, всего лишь на 0,0005 часть секунды раньше, чем у самой удаленной. Для скорпиона эта разница слишком мала, и он не в состоянии определить, какая же из его лапок первой уловила волну вибрации, и поэтому не может решить, с какой стороны находится дичь. Однако самое главное, что, когда недалеко зашевелилось живое существо, скорпион понял и, готовясь к броску, мгновенно раздвинул лапы в стороны и вытянул вперед свое грозное оружие — клешни, приподняв повыше тело. В следующее мгновение он ощутил волны вибрации, распространяющиеся по поверхности песка. Они движутся в два-три раза медленнее волн сжатия, поэтому скорпион замечает, какая из лапок первой уловила их появление, поворачивается в сторону волны и делает короткий бросок. Установить точное местонахождение таракана с первой попытки не удается, и скорпион после каждого броска на мгновение замирает, «прислушиваясь» к вибрации, и уточняет, откуда приходят ее волны.

За время охоты скорпиону приходится сделать один — пять бросков. Если охота ведется на саранчука, сидящего на поверхности песка, то к этому времени клешни охотника непременно коснутся жертвы, и он быстро ее схватит. Гораздо труднее приходится скорпиону при охоте на сидящего в песке таракана. Когда охотник оказывается непосредственно над своей жертвой, волны вибрации будут практически одновременно приходить ко всем его восьми лапам. Это его смущает, он вертится на одном месте, делает короткие броски в сторону, но наконец догадывается, в чем дело, и несколько раз вонзает свои клешни в песок, пока ему не удается нащупать и схватить добычу. Тогда скорпион поспешно выкапывает ее, убивает, вонзив в тело таракана жало, и приступает к обеду.

Определить, где находится добыча, дело чрезвычайно сложное. В нервных ганглиях скорпиона анализируется информация, поступающая от всех его восьми лап. Если он в какой-нибудь драке, которые между скорпионами часто возникают, потерял хотя бы одну лапу, ему будет значительно труднее определить, где находится добыча. Без двух лап найти дичь еще труднее. Если у скорпиона повредить щелевые рецепторы на каждой из четырех лап правой или левой стороны, он всегда будет поворачиваться в направлении неповрежденных лап, даже если волны вибрации будут появляться с противоположной стороны. Потеряв половину рецепторов, скорпион охотиться уже не сможет.

Ему важно не только знать, в каком направлении следует вести поиск дичи, но и на каком расстоянии она находится. Об этом скорпиону тоже сообщают волны вибрации. Ему остается только сравнить время возникновения поверхностно распространяющихся волн и волн сжатия. Так как скорость их распространения различна, то чем больше поверхностная волна отстанет от волны сжатия, тем дальше от охотника находится добыча. Если таракан шевельнулся в десяти сантиметрах от скорпиона, то волна сжатия на 0,0015 часть секунды появится раньше поверхностной, а когда таракан находится в пяти сантиметрах, то разница во времени уменьшится до 0,00075 секунды. Скорпион в величине таких отрезков времени прекрасно разбирается и точно знает, далеко ли до спрятавшейся дичи.

Вибрация помогает охотиться не только американским песчаным скорпионам. Не меньше половины их родственников, представителей ныне существующих видов скорпионов, обитают в пустынях. Все они охотятся в засаде ночью и не утруждают себя поисками дичи. Следовательно, они должны улавливать вибрацию и уметь разбираться в информации, которую несут ее волны. Достоверно известно, что высокой чувствительностью к колебаниям обладают желтые скорпионы, живущие в Сахаре, и пестрые скорпионы из Средней Азии.

Приносит ли охота из засады удачную добычу? Безусловно, если охотник затаился там, куда частенько заглядывают разные животные. В засушливой африканской саванне хищники подкарауливают добычу у водопоев и, не обременяя себя лишними хлопотами, не голодают. Но скорпионы прячутся посреди пустыни. Такой способ охоты ненадежен: вряд ли им удается обедать ежедневно. Представьте себе, что львица в ожидании добычи затаилась в Москве на Красной площади. Вполне возможно, что и туда, удрав из зоопарка или цирка, когда-нибудь забредет зебра или антилопа гну. Только львица, скорее всего, до этого не доживет, умрет с голоду. Между тем в пустыне Махове скорпионы не умирают голодной смертью. Вернувшись после неудачной охоты, голодный хищник как бы впадает в спячку, резко сокращая обмен веществ, и за сутки почти ничего не тратит из жировых запасов своего тела.

Известно, что после сытного обеда скорпионы могут не есть больше года. Для них, так экономно расходующих свои запасы, засада — вполне приемлемый способ охоты. Пустыня не городская площадь. Скорпионам не приходится ждать годами появления сверчка или таракана. А бродить по песку в поисках дичи бесполезно. Такой способ охоты не дал бы хищникам никаких преимуществ. Как сейчас стало известно, многие пауки и насекомые, живущие в пустыне, тоже имеют приспособления для улавливания вибрации. Шаги крупного скорпиона должны быть «слышны» на большем расстоянии, чем движения дичи, и вся мелюзга, годящаяся ему на обед, успевает вовремя удрать или затаиться, а передвижение мелких существ, даже находящихся очень близко, охотнику уловить трудно. Его собственные «шаги» заглушили бы их движения: вызванная охотником сильная вибрация песка помешала бы ему уловить слабую вибрацию, вызываемую мелкими существами. Так что терпеливо поджидать добычу в засаде и голодать, если она не появится, для песчаных скорпионов единственно разумный образ жизни. Иного им не дано.

НАШИ СОСЕДИ-СЛОНИКИ

Чтобы поближе познакомиться с жизнью слонов, нужно ехать в жаркие страны или в крайнем случае побывать в зоопарке. Встретиться со слониками проще. Эти небольшие жуки живут повсюду: в поле, болоте, в лесу, плодовом саду. В настоящее время насчитывается более 30 тысяч видов слоников, и, очевидно, ученым известны еще далеко не все.

Ростом слоники очень малы: один-два, реже шесть — восемь миллиметров. Лишь в тропиках на сахарном тростнике, бананах и пальмах попадаются «гиганты» до пяти-шести миллиметров ростом. Характерная особенность этих жуков — длинная, вытянутая в трубку голова. У одних видов голова как бы врастает в «плечи», у других она сидит на длинной тонкой «шее». У многих заканчивается длинным тонким хоботком. В результате голова вместе с хоботом почти достигает длины тела, а у некоторых видов превышает ее в три раза. Два подвижных усика с булавовидными утолщениями на концах придают голове жука весьма экзотический вид.

Большинство слоников красиво и пестро окрашены, имеют крылья и хорошо летают, а их белые, бесцветные личинки, обитающие в земле, не имеют даже ног. Лишь личинки немногих видов, живущих отдельно, одеты в зеленую, буровато-коричневую или черную рубашку.

Почти все слоники — вредители. И личинки, и сами жуки питаются различными частями растений. Они поедают цветочные и лиственные почки, цветы, семена, плоды, молодые листья, стебли, черешки, кору, древесину. А личинки, живущие в почве, своими массивными челюстями день и ночь грызут тонкие корешки всевозможных растений. Впрочем, есть и полезные виды слоников. Но чаще жуки способствуют разрушению древесины упавших в лесу деревьев. Жуки трухляки селятся и в небольших сгнивших ветках, и в толстых стволах гниющих или упавших на землю деревьев. Вылупившиеся из личинок жуки никуда не улетают и здесь же откладывают яички. Колония жуков растет, а гниющая древесина быстро разрушается, что в конце концов заставляет самок улетать на поиски нового подходящего пристанища для своего будущего потомства.

Обитающим в гниющих стволах жукам не обязательно питаться древесиной. Личинки слоников-сипалусов, живущие у нас на Дальнем Востоке, грызут гнилую древесину лишь для того, чтобы проделать в ней ходы. Затем они очищают помещение от опилок и прочего мусора и ждут, когда на его стенках вырастут грибки. Ими они и питаются.

Некоторые слоники умеют заставить растения готовить им специальный «обед». Химические вещества, выделяемые личинкой, помогают тканям растения разрастаться, образуя вздутия, так называемые галлы. Для слоников это очень важно. Живя в галлах, личинки пользуются полным комфортом: здесь вдоволь пищи и хорошая защита от нападения хищников. Недаром личинки не только живут в галлах, но в них же и окукливаются.

В поисках достаточно питательного корма некоторые слоники приспособились жить в воде. Крохотный водяной слоник ни плавать, ни нырять не умеет. На поверхности воды он просто ходит на своих мохнатых лапках. Поверхностное натяжение водяной пленки его отлично держит. Если жуку нужно попасть в подводное царство, он опускается туда, крепко цепляясь за стебли растений. Тело жука, покрытое густым пухом бесчисленных волосков с запутавшимися в них крохотными пузырьками воздуха, значительно легче воды. Если он на секунду зазевается, перестанет крепко цепляться, то моментально будет выброшен на поверхность, и путешествие придется начинать сначала.

Большинство слоников проявляют заботу о будущем потомстве. Если яичко отложить прямо на поверхность растений, всегда найдется хищник, готовый им полакомиться, да и крохотной юной личинке с ее еще слабенькими челюстями не прогрызть отверстия в твердых покровах растений. Эту заботу выполняют мамы. У взрослых жуков на конце хоботка находятся малюсенькие, но очень острые челюсти. Ими самка и выгрызает в растении крохотную пещерку. Эта норка должна быть достаточно глубокой, чтобы яичко можно было поместить в мягкие питательные ткани, и очень узкой, чтобы сюда не смогли проникнуть хищники, а также чтобы не подсохли и не погибли окружающие ткани. Вот для чего необходим слоникам длинный и тонкий хоботок! Работа по сооружению норки требует много времени, а иногда даже бывает опасной.

Самка желудевого слоника откладывает яички осенью, когда созревание желудей уже подходит к концу. Ей необходимо проделать отверстие в твердой оболочке и дотянуться до внутренней части желудя, поэтому хоботок у самки такой же длинный, как и ее тело. Пользоваться им не очень удобно. Начиная работу, она крепко вцепляется челюстями и задними лапками в гладкую оболочку желудя. Затем, перебирая лапками, подтягивая тельце ближе к вцепившемуся в желудь хоботку, самка начинает выгибаться дугой, пока не сложится почти пополам, а хоботок должен принять вертикальное положение. Теперь крохотная «дрель» может приступить к сверлению. Через шесть — восемь часов непрерывного труда работа будет закончена, если, конечно, самка не зазевается и задние ножки не соскользнут с гладкого желудя. Тогда хоботок, мгновенно спружинив, распрямится, и жук, торчащий головой в стенке желудя, повиснет в воздухе. Снова согнуться и дотянуться короткими лапками до поверхности жук уже не способен. Теперь спасти его может лишь ветер, достаточно сильный, чтобы выдернуть жука из просверленного им отверстия. Если в годы массового размножения желудевого слоника бывает холодная осень, обнаружить жуков, погибших таким нелепым образом, не так трудно.

Многие слоники приносят немалый вред. Личинки фитономуса губят люцерну, уничтожая почки; орешникового плодожила — орехи; шишковой смолевки — сосновые шишки; взрослые сосновые слоники могут погубить молодые деревца. Клевер, горох, сахарную свеклу, яблоки, груши, сливы, абрикосы, персики, вишню, черешню, виноград, зерна различных злаков — чего только не едят и не портят эти жуки. Недаром они давно привлекают внимание ученых. Но всеобщую известность слоники приобрели в середине прошлого века благодаря выдающимся «математическим» способностям черного трубковерта.

Эти маленькие жуки широко расселены по Европе и встречаются всюду, где растут березы. Знамениты черные трубковерты тем, что свертывают из березовых листьев «сигары» и откладывают в них свои яички. Справиться с большим листом крохотному жуку не под силу, и, прежде чем приступить к этой работе, самка выкраивает из листа большой лоскут по особой, довольно замысловатой выкройке. Изучение раскроя поразило немецкого математика Гейса, и он даже вывел точную математическую формулу, показав, что отношение линии разреза первой половины листа к его краевой линии всегда имеет строго закономерную величину. Правда, за последние сто лет никто скрупулезно не проверял формулы Гейса, и биологи в ее точности серьезно сомневаются. Но если известно, что пчелы — способные геометры, почему бы слоникам не быть отличными математиками.

За работой черного трубковерта (по-латыни его называют березовиком) может понаблюдать каждый, кто запасется терпением. Зиму жуки проводят в земле в крохотных норках и на поверхности появляются в начале мая, когда на деревьях еще нет листьев или они только-только высунулись из почечных чешуек. В это время слоники принимают солнечные ванны и усиленно питаются.

Черные трубковерты — изысканные гурманы. На юге они сами питаются и выращивают детей на черной ольхе, грабе, буке, на лещине, но у нас на севере под Ленинградом жуки выбирают только два вида березы. Люди, далекие от ботаники, не знают, что существует много видов берез, но трубковерта не обманешь: жуки поселяются лишь на бородавчатой и пушистой березах, в крайнем случае — на их гибридах. Ранней весной жуки питаются березовыми почками или крохотными, чуть показавшимися листочками. При этом они объедают верхнюю поверхность листьев, оставляя неповрежденной нежнейшую нижнюю кожицу. Запомним это. Когда жук питается, он никогда не выедает лист насквозь.

В двадцатых числах мая, когда у нас на севере буйно зацветает черемуха, трубковерты приступают к размножению.

В это время молодые листочки березы уже достигают трех-четырех сантиметров. Они вполне годятся на то, чтобы жуки сворачивали из них «сигары».

Процесс изготовления трубочек долог и сложен. Ученые подсчитали, что этот процесс состоит из тридцати отдельных этапов. И каждый из них самка жука выполняет тщательно, как мастер высокой квалификации.

Работа начинается с выбора листа. Жук перелетает с ветки на ветку, переползает с листа на лист и долго проверяет поверхность каждого. Лист — это запас пищи для будущего потомства, поэтому он должен быть неповрежденным, без вредителей и болезней. Кроме того, лист должен быть гладким, иначе его не удастся свернуть в трубочку.

Если лист показался жуку пригодным, он переползает на его нижнюю поверхность. Трубковерт производит разметку, намечая линию будущего разреза. Жук переходит на нижнюю поверхность листа непременно в верхней или средней его части и отсюда движется вниз к кончику листа, но, не доходя до него, сворачивает к средней линии, пересекает центральную жилку и, сделав небольшую петлю, вновь к ней возвращается и поднимается вдоль нее вверх. Немного не дойдя до черенка листа, в районе второй или третьей боковой жилки трубковерт надолго останавливается. После паузы жук резко направляется в сторону или к тому месту, откуда начал движение, или на другую половину листа, добирается до его края и возвращается на наружную поверхность.

Отсюда жук начинает грызть лист. Это еще не разрез, слоник пока не повредил нижнюю пленочку. Естественно, трубковерт устал и проголодался. Он грызет лист, пробуя его на вкус. Если качество его вполне удовлетворило, он вскоре приступает к резке, но чаще слоник много раз переходит с правой на левую половину и пробует лист в разных местах. Так он решает, с какой стороны начать резку. Дело в том, что у самого начала разреза впоследствии будет прикреплено первое яичко. Нужно, чтобы пища понравилась будущей личинке и была для нее достаточно питательной. Если лист показался невкусным, трубковерт отправляется на поиски другого.

Наконец, откуда начать разрез, жук решил, и он приступает к работе. Начиная, трубковерт руководствуется несколькими незыблемыми правилами. Во-первых, пока «сигара» не будет свернута, жук никогда не поднимется выше намеченной линии разреза. Во-вторых, во время работы он всегда держится перпендикулярно к линии разреза. Наконец, в-третьих, на первой половине листа жук делает разрез в виде латинской буквы S, а на другой разрез напоминает ветвь параболы.

Очень интересно поведение жука, когда разрез доходит до центральной жилки. В этом месте трубковерт поворачивается спиной к жилке и начинает осторожно вести бороздку вверх. Здесь жук не разрезает лист насквозь, а лишь прокладывает довольно глубокую борозду. Затем слоник слегка подгрызает центральную жилку и сразу за ней опять начинает разрезать лист, пока не дойдет до другого его края.

Кроме наличия технических способностей трубковерты должны быть хорошими синоптиками. Дело в том, что длина бороздки, которую жук проводит вдоль центральной жилки, зависит от прогноза погоды. Если слоник считает, что погода в ближайшие дни будет сырой и прохладной, бороздку лучше сделать подлиннее. Это ведь единственное не прорезанное насквозь место, и чем оно длиннее, тем крепче будет держаться на дереве трубочка, не боясь даже резких порывов ветра. В сырую погоду ей лучше остаться на дереве, так как она может упасть в лужу, а новорожденные личинки захлебнутся и утонут. При прогнозе на жаркую сухую погоду лучше бороздку сделать очень короткой или совсем ее не делать, чтобы ветер скорее оторвал трубочку. На дереве она быстро высохнет, а личинки сухими листьями питаться не могут. Внизу в траве трубочка высохнет не так быстро: ночью выпадают росы.

Слоники — мудрые работники. Закончив разрез, они не спешат скручивать «сигару», а сначала проверяют качество своей работы. Все так же перпендикулярно к линии разреза, засунув в него голову и передние лапки, трубковерт движется в обратном направлении и, если обнаружит, что лист где-нибудь прогрызен не полностью, немедленно исправляет недоделки. Вернувшись к началу разреза, жук приступает к свертыванию «сигары». Перебравшись на нижнюю сторону листа и схватившись всеми лапками за узенький кончик обрезанного листа, он тянет его на себя, загибает и продолжает тянуть дальше, накручивая один виток за другим. Скоро скрученная пластинка листа приобретает вид конуса. Это происходит непроизвольно, благодаря ее форме. Вот, оказывается, почему слоник делал разрез в виде латинской буквы S. Закончив скручивать одну половину листа, жук накручивает на образовавшийся конус другую. В результате получается кулек, вроде тех, что в магазинах делают для упаковки сыпучих продуктов, когда нет бумажных пакетов. Жука это пока устраивает, и он немедленно забирается внутрь кулька. Там самка подгрызает нижнюю кожицу и, отделив ее от паренхимы листа, делает крохотный карманчик. Всего в самом центре «сигары» слоник делает два — пять карманчиков и в каждый кладет по одному яичку.

Не думайте, что работа уже закончена. В такой кулек легко может забраться любой хищник и сожрать яички. Поэтому слоник, работая изнутри, сворачивает кулек в плотную узкую трубочку и, выбравшись наружу, прикусывает к ее поверхности последний наружный виток, чтобы «сигара» не развернулась.

Если погода жаркая, то слоник загибает нижний конец трубочки внутрь, как в магазине закрывают пакет с конфетами. Так «сигара» меньше сохнет. Затем проверяет наружный винтовой шов, и, если его состояние не удовлетворяет жука, он прикусывает шов, соединяя его с нижним слоем. Вот теперь работа завершена, и жук поспешно перебирается на оставшуюся верхнюю часть листа. Трубочку в любой момент может сорвать ветер, но теперь рисковать слоник не хочет, лучше сверху с безопасного места полюбоваться на собственное произведение. Кроме того, сейчас самое время еще раз подумать о погоде. Если дождей не предвидится и погода будет жаркой, жук подгрызает центральную жилку и крохотный участок листа, на котором держится «сигара». Пусть она скорее упадет вниз, чтобы не засохнуть на солнце. Строго соблюдая технику безопасности, слоник теперь все время остается на верхней части листа и на «сигару» больше не спускается. Трубковерт не станет рубить сук, на котором сам же сидит!

На этом кончаются заботы самки о детках. Когда из яичек выведутся малюсенькие личинки, они начнут выедать ходы внутри листа, не повреждая ни верхней, ни нижней его кожицы. Возмужав и накопив жирка, личинки закапываются в землю и окукливаются.

Все, о чем здесь говорилось, можно увидать самому в конце мая — июне, а на севере и в июле. Только для наблюдения надо выбирать прохладную погоду с легким ветерком. В жару жуки очень пугливы, особенно если подойти к ним сбоку, и ближе чем на один-полтора метра к себе не подпускают. Испугавшись непрошеного наблюдателя, слоник мигом складывает лапки и кубарем скатывается с листа в траву. Обратно он ни за что не вернется.

Слоники — «умные» жуки, они отлично знают, кого надо бояться. Если на лист к работающей самке прилетит самец или забредет какое-нибудь безобидное насекомое, трубковерт не прекратит работы, даже если гость начнет «толкаться». Но стоит на лист сесть мухе или забежать муравью, слоник рисковать не станет: лапки в охапку — и кубарем вниз.

Можно попробовать принести слоников к себе домой. Для этого под березкой, где много работающих жуков, надо расстелить газету, а еще лучше простыню. Собирать трубковертов нужно в прохладную погоду, а пойманных пленников день-два подержать в небольшой банке и только потом выпустить в заранее приготовленный садок с березовыми листьями. Слоники, собранные в жару, почему-то отказываются в неволе делать свои «сигары».

Много интересных опытов можно поставить со слониками в березняке и дома. Что, например, будет делать жук, если, пока он завершает разрез, незаметно склеить уже разрезанные части листа или на пути будущего разреза продырявить лист? А как поведут себя трубковерты, если их поменять местами: жука, приступившего к свертыванию «сигары», пересадить на лист, где другой слоник еще только начал делать разрезы, а этого жука на место первого?

Опыты закончатся удачей, если овладеть элементарной техникой работы. Чтобы пересадить жука, его накрывают небольшой пробирочкой и терпеливо ждут, пока слоник сам переберется на ее стенки. Теперь пробирку можно перенести на другой лист, но нужно опять подождать, когда трубковерт сам спустится с ее стенок. Если просто взять жука в руки, подтолкнуть или стряхнуть со стенок пробирки, он испугается и работать не станет.

Трубковерты питаются почками и листьями березы, портят листья, изготовляя «сигары», в общем, являются явными вредителями леса, хотя погубить даже молодую березку не могут. Да, слоники вредители, но какие это интересные, работящие, умные насекомые. Для африканского слона в городской квартире вряд ли найдется место, а березовые слоники будут здесь желанными гостями. Какой необыкновенно удивительный, сложнейший мир врожденных инстинктов откроет крохотный черный трубковерт терпеливому наблюдателю!

У САТАНЫ В ПРЕИСПОДНЕЙ

Как вы думаете, какие тайны хранит в своих глубинах океан? Но не там, куда иногда спускаются водолазы, где дрейфуют подводные лодки, а в океанской бездне на глубине трех с половиной или десяти километров. Еще сравнительно недавно ученые считали, что на таких глубинах ничего любопытного нет. Там только вода, вязкий ил на дне и нет ничего живого. У ученых были основания для подобных предположений: на такие глубины не проникает ни одного солнечного лучика, там царит вечная непроглядная мгла. На больших глубинах холодно: температура воды никогда не превышает +2 градуса. Еще опаснее огромное давление, в наиболее глубоких местах океана достигающее 1000–1100 атмосфер! Если на такую глубину опустить сухую толстенную доску, давлением воды ее так сплющит, что на поверхность мы поднимем дощечку, тонкую, как обычная фанера.

Есть и более существенная причина, казалось бы, начисто исключающая всякую возможность существования живых существ в океанской бездне: полное отсутствие там пищи.

Что на поверхности земли является основой жизни? Конечно, растения. Только они, используя энергию солнечных лучей, способны из неорганических веществ создавать органические, которые могут быть использованы в пищу. Все животные на нашей планете или питаются непосредственно растениями, или нападают на растительноядных животных, чтобы пообедать ими.

На океанском дне нет никаких растений, там темно. Правда, у поверхности океана растений много, и хотя это всего лишь микроскопические одноклеточные водоросли, но их общее количество сопоставимо с весом растений лесов, лугов, степей и сельскохозяйственных угодий вместе взятых. К тому же одноклеточные размножаются с чудовищной скоростью. Эти водоросли и являются основой жизни океанских животных.

Микроскопические водоросли живут и размножаются у самой поверхности океана. Их век короток. Они быстро дряхлеют и, погибнув от старости, опускаются на дно. Вместе с ними тонут несметные полчища закончивших свой жизненный путь крохотных животных, а также их помет, в котором всегда много еще не использованных полностью, непереварившихся веществ. Если из окна батискафа — глубоководной подводной лодки — на глубине 300–500 метров вглядеться в освещенную прожектором воду, то может показаться, что за окном идет снег — так много мертвых водорослей и мелких животных опускается в глубину. Они вполне съедобны, и ими могли бы кормиться гигантские стаи глубоководных рыб.

Увы! И одноклеточные водоросли, и тела одноклеточных животных такие крохотные и легкие, что плохо тонут. Большая часть этого «снега» будет съедена расторопными животными еще в верхних слоях океана, а все, что от них ускользнет, доедят вездесущие микробы или просто растворится в воде. Ведь чтобы добраться до дна, им на это, в зависимости от глубины океана, требуется от трех месяцев до полугода. Поэтому на дно почти ничего не падает. Так какая же там может быть жизнь?

И все-таки ученые ошиблись. Несмотря на голод, холод, огромное давление воды и вечный мрак, живые существа встречаются даже на глубине одиннадцати километров, правда, рыбы глубже девяти километров, видимо, не заплывают. Однако живых существ в океанической бездне совсем немного, и они нигде не образуют значительных скоплений. Жизнь не бурлит там, а лишь только теплится. Все подчинено строжайшей экономии: никто никуда не торопится, никто не делает лишних движений. Даже хищники не рыщут в поисках добычи и не гоняются за ней, а терпеливо ждут, не сунется ли кто-нибудь сам им прямо в пасть. В общем — сонное царство!

Океанское дно больше всего интересует геологов. Однажды в Тихом океане, в районе Галапагосских островов, на глубине 2500 метров французские геологи сфотографировали дно с помощью маленькой подводной баржи, которую исследовательское судно тянуло на буксире у самого дна. Изыскания в этом районе велись давно и никаких сюрпризов не сулили. Но однажды, когда проявили отснятую за день пленку, произошла сенсация: вместо обычного однообразно пустынного ландшафта на фотографии дно оказалось плотно заросшим колониями моллюсков и скоплениями длинных трубок, в которых жили какие-то существа, а среди них в разных местах виднелись крупные актинии, ползали офиуры и крабы. Эта бурная жизнь показалась настолько необычной, что обнаруженные на дне океана оазисы получили такие названия, как, например, «Райский сад».

Оазисом обычно называют место в пустыне, где много растений, активизируется жизнь и непременно находится источник воды. Оазисы на пустынном океаническом дне очень на них похожи. Правда, растений там нет, им слишком темно, зато иная жизнь бьет ключом. Причиной тому, как и в пустынях, являются источники воды, вытекающие из трещин дна и обычно выносящие из глубин земли растворы метана, солей кальция и серы. Иногда вода источников бывает чуть теплой и прозрачной. Это значит, что в ней мало солей, и оазисы вокруг таких источников не бывают обильными. Иногда из трещин дна вытекает белесоватая жидкость, а кое-где над подводными источниками (их называют черными курильщиками) клубится черными облаками горячая вода. Такой цвет ей придают соединения серы. Эти оазисы самые обильные.

Сто пятьдесят лет назад великий английский ученый Чарльз Дарвин описал удивительный животный мир Галапагосских островов. С тех пор там побывали тысячи исследователей, и ученые давно привыкли к неповторимости животных этого затерянного в просторах океана архипелага. Видимо, поэтому обнаруженные вблизи островов на дне океана богатые жизнью подводные оазисы с необычайными животными вначале не вызвали сенсации и даже не привлекли к себе особого внимания. А заняться ими стоило.

Еще более впечатляющие оазисы были найдены севернее Галапагосов. В 1978 году французский батискаф «Сиана» приступил к изучению этих оазисов. В одно из погружений ученым открылась мрачная картина. На дне глубокой долины они увидели высоченные трубы, достигающие порой двухсот метров, из жерл которых далеко по течению тянулись черные шлейфы «дыма» — грязной горячей воды. На протяжении семи километров исследователи насчитали двадцать четыре трубы. Окружающий пейзаж был настолько мрачен, что ученым показалось, будто они очутились на кухне у сатаны.

В этом оазисе все было необычно, но больше всего поражала вода, вытекавшая из жерл двадцати четырех труб: ее температура — подумать страшно — достигала 350–370 градусов. Не удивляйтесь, что она не кипела: огромное давление не позволяло воде превратиться в пар. Когда горячая вода такого источника, смешавшись с океанской, остывает, сернистые соединения осаждаются на дно. Из них строятся трубы «подводных курильщиков» и создается окружающий пейзаж.

Очень трудно было взять пробы воды, вытекавшей из жерл этих труб. Когда это удалось, ученые были удивлены в очередной раз: в горячей воде кишели микробы, нигде в мире больше не встречающиеся. Мало того, что их стихией оказался почти кипяток, они еще потребляли сероводород — вещество, ядовитое для всего живого. Именно он давал энергию для жизни микробов.

Когда к сероводороду присоединяется кислород, высвобождается много энергии. Используя ее, бактерии синтезируют углеводы, то есть делают то, что, кроме растений, не доступно ни одному организму нашей планеты, но, в отличие от растений, они обходятся при этом без использования солнечной энергии. Создаваемые бактериями органические вещества — основа жизни в оазисах.

Серные бактерии «черных курильщиков» — жаролюбивые существа. Изучив в лаборатории их особенности, ученые выяснили, что при температуре 250 градусов и давлении в 250 атмосфер бактерии чувствуют себя превосходно и плодятся с невероятной скоростью, всего за несколько часов увеличивая свою численность в сто раз. Бактерии живут и при температуре 300 градусов. Они на нашей планете оказались самыми жаростойкими существами и вполне достойны занесения в Книгу рекордов Гиннесса.

В оазисах около «черных курильщиков» обитают и другие виды серных бактерий, не нуждающиеся в горячей воде. Одни из них плавают, другие селятся на камнях и скалах, покрывая их пленкой своих колоний. Здесь ими питаются животные, способные выуживать из воды подобную мелюзгу, или, как черви и моллюски, слизывают их со скал. Этими бактериями питаются хищники: голотурии, актинии, колонии которых похожи на поля нежных одуванчиков, глубоководные осьминоги, крабы и мелкие ракообразные. Уже обнаружено свыше ста видов животных, нигде, кроме подводных оазисов, не встречающихся. Есть здесь и рыбы. Большинство из них не подплывает к дымящимся трубам. Видимо, там слишком жарко или им не хватает кислорода. Только зоарциды свободно снуют в клубах черного дыма да диплаканторомы постоянно крутятся над вершинами труб, то ныряя в самые жерла, то ненадолго выглядывая наружу.

Самые крупные и многочисленные обитатели оазисов — гигантские погонофоры — существа фантастические. Эти нитевидные животные длиной до полутора метров живут в хитиновых трубках, создающих на дне непроходимые заросли.

Передний конец их тела, торчащий из трубки, увенчан пучком красных щупалец. За эти тоненькие волоски и дали животным название погонофор, то есть имеющих бороду. Слово «погон» в переводе с греческого означает «борода».

Необычной особенностью погонофор является отсутствие у них рта, пищевода, желудка и кишечника. Они ничего не едят, но прекрасно себя чувствуют. Вместо органов пищеварения полость тела погонофор заполнена пористой тканью, густо оплетенной кровеносными сосудами и плотно пропитанной бактериями. Их выделениями, а также самими бактериями, которые быстро размножаются, и питаются эти странные существа. Вот почему они ничего не едят. Корм им готовит собственный пищевой комбинат. Зато бактерий-квартирантов кормить приходится досыта. Но такая работа им не в тягость. В каждом из тонюсеньких щупалец погонофор находится масса кровеносных сосудов. Пока по ним медленно движется кровь, из морской воды в нее переходит кислород, сероводород и другие вещества, необходимые бактериям. Часть кислорода погонофоры используют для своих нужд, а остальное вместе с сероводородом отдают своим квартирантам и больше никаких забот не знают: их пищевой комбинат работает автоматически.

Некоторые черви и моллюски, из живущих в оазисах, хоть и не утратили свои пищеварительные органы, но обзавелись «подсобным хозяйством», куда поселили сернистых бактерий, а сами стали жить частично за счет своих квартирантов. Вот, оказывается, каких удивительных животных скрывал от нас океан!

Океан у Галапагосских островов не единственное место на Земле, где существуют «черные курильщики». Советские океанологи в 1986 году обнаружили подводные трубы на дне Калифорнийского залива. А годом раньше экспедиция на судне «Академик Мстислав Келдыш» нашла чудовищно гигантские башни «черных курильщиков» в центре Атлантического океана. Основания самых крупных из них достигали в диаметре двухсот метров, а жерла находились на высоте семидесяти метров!

Атлантические подводные оазисы не так богаты жизнью, как галапагосские. Здесь отсутствуют заросли погонофор, не бродят огромные крабы, не ползают по трубам стаи моллюсков. Стены подводных пик дают приют лишь голубоватым актиниям и толпам серовато-белых невзрачных креветок. Бедность здешней жизни объясняется тем, что атлантические «курильщики» выбрасывают мало сероводорода, без которого процветание типичных подводных оазисов невозможно. Сероводород на кухне у сатаны не является деликатесом. Он главное пищевое вещество, необходимое для интенсивного развития океанических животных.

Горячие воды, вытекающие из глубин земли, не единственные источники сероводорода. Равнодушие людей к судьбам океана привело к образованию множества свалок на его дне, где сероводород образуется при разложении белковых веществ. Чаще всего искусственные месторождения сероводорода возникают в местах сброса сточных вод крупных портовых городов. Одно из них находится в Тихом океане у западных берегов Северной Америки. Сточными водами его снабжает город Лос-Анджелес. Недавно зоологи обнаружили там своеобразных моллюсков из семейства солемий, живущих в удлиненно-овальных раковинах. У них большие перистые жабры, в которых расположены «цеха химкомбината», где трудятся все те же серные бактерии. У солемий, как и погонофор, нет желудка, и они целиком зависят от питательных веществ, синтезируемых в «цехах химкомбината».

Ключи горячей воды, насыщенной сероводородом, бьют не только в глубоководных зонах океана. Нередко они встречаются на мелководье и просто на суше. В последние годы внимание советских ученых привлекли источники горячей сернистой воды в бухтах Брохтом и Кратерная на островах Курильской гряды Семушир и Янкича. Они давно известны людям и всегда вызывали у них суеверный страх. На острове Янкича, среди отвесных стен кратера уже затихшего вулкана и ручьев сернистого кипятка, петляющих по желто-зеленой прибрежной луговине, над которой протянулись шлейфы раскаленных газов, местные жители — айны — некогда совершали жертвоприношения.

А в бухте кипит жизнь. Здесь живут и размножаются морские черви и голотурии, двустворчатые моллюски и рыбы, изобилуют всевозможные рачки, инфузории, микроскопические водоросли. Основой питания для них служат растения. А как же иначе, когда живешь под солнцем? Пища обычно употребляется с гарниром из органических веществ, синтез которых осуществляется за счет сероводорода. Все обитатели бухты, которым доступна такая мелочь, как серные бактерии, усиленно питаются ими, быстро растут и становятся прекрасной добычей для более крупных животных.

Зимой, когда дни у нас на севере становятся короче, а тучи и туманы все чаще заслоняют бухту от солнца, темпы роста и размножения зеленых растений замедляются, но обитатели уникальной бухты от голода не страдают. Использование сероводорода серными бактериями не зависит от освещенности. Мелкие растения обеспечивают здешних обитателей необходимым количеством пищи, а повышенная температура воды позволяет им в любое время года быстро расти и бурно размножаться.

Ученые с пристрастием изучают диковинный мир Курил и всерьез подумывают о том, нельзя ли кое-что из его жизни позаимствовать людям для ликвидации белкового дефицита, который дает себя знать не только там, где выращивают рыбу, но во всем сельскохозяйственном производстве. Может быть, с помощью серных бактерий ученым удастся наладить производство кормового белка и обеспечить полноценными кормами хозяйства, разводящие рыб, животноводческие фермы и птицефабрики.

ОЖИВШИЕ МУМИИ

Вода на Земле занимает огромные пространства. 71 процент поверхности планеты составляют реки, озера и океаны. Кроме того, 20 процентов суши круглый год одеты снежным ледяным покрывалом, спрятаны под слоем твердой воды. Слой газообразной воды в виде водяных паров покрывает Землю. Водяные пары постоянно присутствуют в воздухе, в том числе и в сухом воздухе пустынь. Даже тело человека на 70 процентов состоит из воды, и мы существовать без нее не можем.

Взрослый человек может прожить без пищи шестьдесят или даже семьдесят дней, а без воды — не больше недели, и то только в том случае, если погода прохладная и ему не приходится много двигаться. В жару человек проживет без воды в лучшем случае три дня!

Обитатели пустынь переносят жажду легче. Верблюд даже в страшную жару может не пить пятнадцать дней и при этом не потеряет аппетита и работоспособности. Среди животных пустынь есть существа, которые вообще никогда не пьют. Правда, питаются они зелеными растениями, клубнями и луковицами или насекомыми — пищей, которая содержит воду. Другого выхода у обитателей засушливых районов Земли нет, ведь в пустынях реки и водоемы большая редкость, и здесь помногу лет подряд не выпадает ни капли дождя.

В любой пустыне на каждом шагу встречаются животные и растения, приспособившиеся к жаре и недостатку воды. Это здесь совершенно необходимо. Однако в болотах, среди непроходимых трясин и топей, тоже много засухоустойчивых существ. В этом нет ничего необычного. Время от времени в этих районах воцаряются жесточайшие засухи, сразу осушающие трясины. Самое удивительное, что это не редкое явление. Любое болото, где бы оно ни находилось, не застраховано от такой засухи, а для многих болот осушение непременно происходит хотя бы раз в год.

Засуха — страшное бедствие. Впрочем, многие обитатели болот хорошо приспособились к подобному явлению природы, но каждый по-своему. В одних случаях эти приемы позволяют выжить старшему поколению обитателей болот, в других — лишь спасают данный вид животных от вымирания, безжалостно расправляясь со взрослыми особями, внезапно застигнутыми засухой.

В засушливых районах тропических стран обитают так называемые «однолетние» рыбы. Они живут в болотах, канавах, даже в лужах, которые в засуху исчезают. Многие к этому так привыкли, что существовать в постоянных, непересыхающих водоемах не могут. Некоторые из них, такие, как воробьи и тараканы, стали постоянными спутниками человека. Рыбки оризии (что в переводе означает «рожденные рисом») обжили рисовые плантации Японии, Явы и других островов Индийского океана, а также юго-восточную часть Азиатского материка.

Однолетние рыбы — карлики длиною не больше трех — пяти сантиметров. Жизнь в мелких, исчезающих в сухой сезон водоемах заставила их быть особенно плодовитыми. Взрослые рыбы, как и полагается обитателям воды, засуху не переносят. Но к ней приспособились их икра и дети.

Амфиосемионы обитают в пересыхающих болотах Африки. Они откладывают икру на плавающие растения, а сами в засуху гибнут, зато икринки способны пережить это бедствие. Они сохраняются на дне высохших болот в толще гниющих водорослей, а когда начинаются дожди и заполняют водоемы водой, икринки в спешном порядке завершают развитие и дарят миру тысячи энергичных крохотных рыбешек.

Рыбы-собаки (цинолебии) и парус-рыбы (птицелебии) откладывают икру в торф или в песок. Отец и мать вместе роют ямку в мягком песке на дне водоема. Встав рядом, они энергично тычутся мордочками в грунт. Родители чрезвычайно предусмотрительны и в каждую ямку откладывают только одну икринку. Если она погибнет или начнет гнить, это никак не скажется на остальной икре. Находясь в отдельном «изоляторе», она не может заразить гнилостными бактериями другие икринки, лежащие в соседних ямках. За сезон родителям приходится соорудить до двухсот детских колыбелек. Вокруг липкой икринки, оказавшейся в грунте, из ила и песка образуется твердая оболочка, предохраняющая ее от повреждений. Когда водоем высохнет, по ямкам может прошагать человек или даже слон, но икринки не будут раздавлены.

Для развития этим икринкам необходимы охлаждение и высушивание. Солнечные лучи за день сильно нагревают обнаженное дно водоема, а ночью, испаряя остатки влаги, оно быстро охлаждается. Падение ночной температуры по сравнению с дневной всего на пять градусов обитателями тропиков воспринимается как серьезное охлаждение. Еще важнее обсыхание. Рыбья икра должна оказаться выше грунтовых вод и находиться в таком состоянии будет от полутора месяцев до полугода. Тогда в этом случае из икринок появляются мальки.

У нас на севере однолетние рыбы не водятся, зато встречаются однолетние улитки аплексы. У этих аплексов раковина до полутора сантиметров в длину и, в отличие от раковин большинства моллюсков, закручена не в правую, а в левую сторону. Если водоем, где обитают эти улитки, начнет быстро высыхать, аплексы в спешном порядке откладывают по нескольку яйцевых капсул в надежной оболочке, а сами гибнут с сознанием выполненного долга. И хорошо защищенные яйца сохраняются до тех пор, пока не пройдут дожди, и лишь после этого начинают развиваться.

Родители всегда готовы пожертвовать собой ради будущего собственных детей. Однако им совсем не обязательно при этом гибнуть. В пересыхающих болотах можно встретить целые отряды моллюсков из числа прудовиков и физид. Чтобы пережить засуху, они должны обладать толстой и прочной раковиной, способной предохранять маленькое тело хозяина от высыхания. Когда летом наступает жаркая сухая погода и водоемы начинают мелеть, улитки забираются в гущу отмирающей растительности, где сырость сохраняется дольше всего, и прочно «запирают двери» своего дома. Вход в раковину заклеивается перегородкой из высыхающей слизи. Обитатели низинных болот имеют возможность для увеличения прочности перегородки добавлять в слизь известь. Нередко можно обнаружить моллюсков, у которых вход в дом перегорожен двумя или даже тремя «ширмами», которые улитка возложит одну за другой по мере возрастания угрозы обезвоживания. Такой дом похож на консервную банку, только содержимое в нем живое. Раковина надежно оберегает своего хозяина от потери влаги и помогает ему дотянуть до дождливой осени.

С живыми рыбными «консервами» можно встретиться в африканских пересыхающих болотах. Там обитают удивительные двоякодышащие рыбы — протоптеры. Двоякодышащими их назвали потому, что кроме жабр у них есть еще и легкие.

Африканские протоптеры не боятся засухи. Почувствовав ее приближение, они срочно роют на дне водоема нору глубиной до полуметра. Затем рыбы складываются пополам, прикрывая голову хвостом, а их кожные железки начинают усиленно выделять слизь, которой пропитываются стенки норы. Вокруг протоптер образуется оболочка из смеси ила и слизи. В разгар засухи, когда подсыхает обнажившееся дно, жидкая оболочка затвердевает, превращаясь в надежную капсулу. Это предохраняет рыбу от дальнейшего обезвоживания, ведь теперь с наружной средой она связана лишь узким каналом, ведущим в рот.

Надежно замуровавшись, рыбы резко снижают обмен веществ. В это время они питаются запасами жира, а когда и те кончаются, используют с этой же целью свои мышцы. Здоровый, хорошо упитанный протоптерус может прожить в своей капсуле до четырех лет, терпеливо дожидаясь спасительного дождя. Рыбаки добывают этих рыб, выкапывая их из ила лопатами, и прямо в капсулах уносят домой. В такой упаковке протоптерусы хранятся до тех пор, пока не настанет время положить их на сковородку. В своей «консервной банке» рыба может находиться в кладовке ничуть не меньше, чем в толще высохшего ила.

В ракушках и рыбах, превратившихся в «консервы», жизнь еле теплится. Они дышат, понемногу расходуют запасы питательных веществ, худеют и в конце концов могут погибнуть. Такие существа способны законсервироваться всего на несколько месяцев, в крайнем случае на несколько лет, и поэтому могут обитать лишь там, где не бывает особенно затяжных засух. Любые консервы недолговечны. Чтобы надолго сохранить продукты, их лучше всего превратить в сухари. В таком виде они могут храниться неограниченно долго.

Застигнутые засухой животные также способны стать «сухариками». В Восточной Африке обитают маленькие комарики полипедиумы, относящиеся к семейству звонцов. Для своих детей матери подыскивают самые крохотные и совсем мелкие водоемчики. «Детской комнатой» для их личинок чаще всего становятся крошечные углубления или трещины в скалах, где после дождя осталось немного воды и наверняка нет никаких хищников, зато всегда подстерегает другая опасность — засуха, из-за которой возможность в любую минуту оказаться на дне собственной «ванночки» очень велика: в ней уже не осталось ни капли воды.

К счастью, с этой напастью личинки комариков научились бороться, что и позволило им жить в игрушечных водоемчиках. При наступлении засухи они даже не стараются зарыться поглубже в ил или забраться в гущу отмирающих растений. Малыши просто высыхают в слое грязи и ила, пока количество воды в их организме не снизится до трех процентов. Сравните этот уровень влажности с количеством воды в человеческом теле. Глубокого обезвоживания личинки достигают только тогда, когда в воздухе остается не более одного процента влаги.

Несмотря на полное обезвоживание и на то, что дно водоемчика под лучами горячего африканского солнца нагревается до 70 градусов, личинки в течение трех-четырех лет не теряют жизнеспособности. Даже после десяти лет подобного существования некоторые из них сохраняют способность вернуться к нормальной жизни. Переход к активному состоянию происходит стремительно. Личинке достаточно одиннадцать минут, в крайнем случае два часа, полежать в воде — и она способна двигаться. Теперь она вновь полна сил и энергии и, не теряя времени, может тотчас же продолжить свое развитие.

Пауза между двумя периодами жизни продолжительностью в три-четыре и даже в десять лет далека от рекорда. Личинки одного из видов канадского жука златки способны законсервироваться в сухой древесине на пятьдесят два года! Представьте себе, что в старинной массивной мебели, доставшейся вам в наследство от бабушки, вдруг появляются дыры и из них выползают крупные, в блестящих одеждах, очень красивые жуки, в которых превратились личинки, попавшие в древесину до того, как она стала мебелью. Интересно отметить, что даже за несколько десятилетий консервации личинок в сухой древесине их полного обезвоживания не происходит.

Не менее выносливы нематоды, или круглые черви, имеющие тонкое и действительно круглое тело, за что и получили свое название. Эти существа заселили на Земле все, что можно было заселить: моря, океаны, солоноватые и пресноводные водоемы и почву. Они стали внутренними паразитами многих растений и животных. Свободно живущие нематоды — в основном мелкие и мельчайшие существа, среди которых есть крохотули длиной до восьмидесяти микрон, а длина представителей других видов не превышает одного-полутора сантиметров.

Среди нематод обнаружено немало видов, спокойно переносящих засуху. Одни из них способны пережить обезвоживание в любом возрасте, другие — лишь на определенных стадиях своего развития. Какой срок могут проводить круглые черви в состоянии небытия, пока выяснить не удалось. Ясно лишь, что слишком большой для того, чтобы ученый, начавший эксперимент, успел его завершить до своего выхода на пенсию. Случайно обнаруженные в образцах одного из гербариев США, одни нематоды ожили через тридцать девять лет своего пребывания на полке хранилища, а другие через тридцать лет. В лабораторных экспериментах удалось подтвердить, что эти черви, высушенные и помещенные в пробирку, могут спокойно пробыть в состоянии между жизнью и смертью двадцать семь лет. Как и личинки комаров, нематоды способны несколько раз подвергаться высушиванию и вновь оживать. Еще в конце XVIII века итальянский ученый, профессор университета в Павии Ладзаро Спалланцани шестнадцать раз высушил личинки пшеничной угрицы и столько же раз воскресил их.

К числу животных, легко превращающихся в «сухари», относятся коловратки — мелкие существа размером от сотых долей до двух миллиметров. В основном это пресноводные организмы. Общим признаком для них является наличие ресничек, находящихся на выступающих дисках. Благодаря их упорядоченному перемещению тело коловраток может находиться в длительном беспрерывном вращательном движении. За эту характерную особенность класс коловраток получил латинское наименование «рататория», что соответствует русскому «круговращающиеся» или «коловращающиеся», сокращенно — коловратки. Эти миниатюрные существа умеют плавать, ползать, «шагать», представители некоторых видов строят домики и живут в них, а некоторые ведут прикрепленный образ жизни.

Коловратки встречаются всюду, но благодаря своим микроскопическим размерам большинству из нас совершенно неизвестны. Поэтому о них необходимо сказать пару слов, тем более что эти крохи приносят колоссальную пользу. Постоянно имеют дело с коловратками аквариумисты, хотя далеко не все об этом знают. Когда в аквариумах или в природных водоемах появляются мальки, лучшим кормом для них может быть только «живая пыль». Для аквариумных рыбок ее собирают в прудах и озерах с помощью сачков из плотной ткани. Без этого корма вырастить личинок многих видов рыб невозможно. «Пыль» — это и есть коловратки. В момент их массового размножения они составляют до 99 процентов живых организмов, находящихся в толще воды. Для мальков многих промысловых рыб они служат основным кормом.

Несмотря на свои крохотные размеры, коловратки достаточно развитые существа. У них есть мышцы, сложно устроенная пищеварительная и нервная системы, мозг в виде головного ганглия, глаза и щупальца, а тело отчетливо делится на четыре отдела: голову, шею, туловище и ногу. При этом нет ни одной лишней детали. Да и откуда им взяться, если все тело коловратки построено всего из 959 или 900 клеток. Это не приблизительные цифры. Тело каждого вида коловраток состоит из строго определенного количества клеток, и отклонение в большую или меньшую сторону хотя бы на одну клетку для них является таким же уродством, как рождение ребенка с четырьмя или шестью пальцами.

Взрослые пиявковидные коловратки способны превращаться в «сухари». Подготовка к консервации у этих существ начинается с опорожнения кишечника. Затем для коловратки наступает время освобождаться от воды, а ее в организме 80–95 процентов. Одновременно животное втягивает в туловище с одной стороны шею и голову, а с другой — ногу. Когда в организме останется 5 процентов воды, дальнейшее высушивание прекращается. В таком состоянии коловратки могут находиться в течение многих лет и вместе с пылью переноситься на тысячекилометровые расстояния. Они способны несколько раз возвращаться к жизни и вновь обезвоживаться. Подобную многократную консервацию и однократное обезвоживание лучше всего переносят сытые, упитанные создания.

Чемпионами по продолжительности консервации, безусловно, являются тихоходки — крохотные беспозвоночные животные, ростом до одного миллиметра. Встречаются тихоходки по всему земному шару от полюса до полюса и от горных вершин до океанских глубин. В наших краях они живут во влажных мхах и лишайниках, на прибрежных водорослях и в других периодически высыхающих местах. В поисках пищи — подходящих по размерам животных и растений — они медленно передвигаются, за что и получили название тихоходок, на своих восьми негнущихся бугорковых ногах, снабженных коготками, а найдя добычу, прокалывают ее ими и так же неторопливо высасывают соки из еще живого организма.

Если тихоходки высыхают в естественных условиях при достаточно высокой температуре и влажности воздуха, то этот процесс затягивается у них на десять дней, зато результаты получаются отличные. Сухие тихоходки, содержащие в своем теле не больше двух-трех процентов воды, могут без вреда переносить в этом состоянии понижение температуры практически до абсолютного нуля, до -272 градусов. Они выдержат колоссальный уровень радиации и десятилетиями сохраняют жизнеспособность. В гербариях с образцами мхов удалось обнаружить и вернуть к жизни тихоходок, которые отправились на покой 120 лет назад!

Засуха — одна из наиболее обычных причин экологических катаклизмов. Она происходит так часто, что среди обитателей болот немало животных, приспособившихся к отсутствию воды значительно лучше, чем постоянные жители засушливых пустынь. Многие из них могут превращаться в «сухари», в нечто похожее на египетскую мумию, но способную воскреснуть и вернуться к полноценной жизни.

СИГНАЛ БЕДСТВИЯ ПРИНЯТ!

ЧТО ДАЛЬШЕ?

Общеизвестно, что люди практически повсеместно теснят все живое. Ежегодно несколько десятков видов животных полностью вымирают. Многих людей, даже тех, кто искренне симпатизирует нашим меньшим братьям, это обстоятельство серьезно не беспокоит. Вымирание животных чаще всего происходит не потому, что их кто-то специально уничтожает. Для того чтобы большинство видов живых существ погибло, достаточно нарушить привычную для них среду: построить плотину, осушить болото, обводнить пустыню, распахать целинную степь, вырубить лес или построить город. Многие люди полагают, что, когда каких-то животных становится на земле слишком мало, им нужно отвести кусок земли, создать заповедник или переселить оставшихся животных в уже существующую резервацию, и там оставшаяся их часть сможет жить и благоденствовать. Увы, далеко не всегда создание заповедника способно спасти исчезающий вид животных.

К числу тех, которым особенно нужна наша помощь, относится гигантская панда. Живут эти звери в немногих еще сохранившихся бамбуковых лесах Китая. Считается, что там осталось около тысячи панд. Для их спасения в горах Китая организованы десять резерватов. Сейчас уже ясно, что простое выделение заповедных территорий, к тому же расположенных в горах, не спасет животное. Организовать надежную охрану горных резерваций трудно, и браконьеры продолжают свое черное дело. Кроме того, в горах прохладнее, чем на равнинах, где исконно обитали панды, и детеныши там часто болеют и гибнут. Мало того, и взрослым животным живется в горах не сладко. Раньше каждая самка ежегодно выкармливала одного-двух детенышей, а сейчас лишь одного за три года!

Но это еще не самое страшное. Гораздо хуже, что резерваты расположены так далеко друг от друга, что переходить из одного в другой панды не могут. А это бывает им необходимо. Главная причина переселения на новое место — истощение пищевых запасов. Основная и почти единственная пища панд — бамбук, его молодые побеги. Казалось бы, у обитателей бамбуковых лесов не может возникнуть недостатка этого деликатеса и голод животным не грозит. Действительно, бамбук непрерывно образует все новые и новые побеги, поднимающиеся от находящегося в земле толстого корневища. На протяжении многих лет и десятилетий бамбук обеспечивает пандам сытую жизнь. Тем страшнее для них последствия внезапно возникшей бескормицы. В бамбуковых рощах голодные годы случаются хоть и редко, но наступают неотвратимо.

Бамбук относится к цветковым растениям, но вряд ли люди, часто бывающие на юге, могут похвастаться, что видели, как он цветет. В этом заключается одно из необычных свойств растения. Дело в том, что цветет он очень редко. У каждого вида бамбука есть свой жизненный цикл. В среднем цветение происходит один раз в пятьдесят лет, но распускаются цветы чрезвычайно дружно, сразу цветет вся роща, весь бамбуковый лес, каким бы большим он ни был, а когда отцветет, все растения отмирают. Для самого бамбука в этом нет ничего страшного. Подземные корневища сохраняют жизнеспособность, и в конце концов лес восстановится на прежнем месте, но для этого потребуется примерно семь лет. Лишившись пищи и не имея возможности добраться до другой бамбуковой рощи, все панды данного леса гибнут. В 1983 году вымерли сразу два вида бамбука, правда, специально созданные спасательные отряды помогли сохранить жизнь части животных, переселив их на новое место.

При подобных экологических катастрофах помощь людей не сможет спасти панду, а лишь чуть-чуть замедлит темпы их исчезновения. Даже там, где пищи пока достаточно и вымирания бамбука в ближайшие годы не предвидится, численность панд все равно не увеличивается. Причину понять нетрудно. Если в горном лесу, перегороженном глубокими долинами и ущельями, каменистыми грядами и быстрыми горными речками, обитает пятьдесят взрослых животных, то у них возникают близкородственные браки, так как юные кавалеры вынуждены искать невест не среди пятидесяти животных, а среди самок более мелкой группы, в которой они сами родились и выросли. Ведь не каждый жених рискнет перебраться через быструю горную речку с очень холодной водой и отправиться в дальнее странствие без всякой гарантии, что его труды закончатся благополучно.

Близкородственные браки нежелательны, так как приводят к тому, что у потомства, с одной стороны, снижается разнообразие генов, а с другой, у них накапливаются такие гены, из-за которых снижается устойчивость к болезням, и многие семьи остаются бездетными или потомство оказывается неполноценным. Уменьшение генетического разнообразия ослабляет способность животных приспосабливаться к изменениям условий жизни. А восстановление генетического разнообразия — дело не простое и самостоятельно произойти не может. Для этого необходимо вмешательство людей, но это будет дорогостоящее мероприятие и при нынешнем состоянии науки далеко не всегда возможное.

С генетической точки зрения панды пока не изучены. Если обитатели отдельных резерваций сохранили свою генетическую индивидуальность, то путем переселения части животных из одного леса в другой и создания смешанных групп из неродственных панд для того, чтобы звери могли обмениваться генами, можно усилить их генное разнообразие и спасти уникальных животных, но, если оно между животными из разных резерватов утрачено, панды обречены.

Среди животных, находящихся под угрозой вымирания, в такой же ситуации оказался другой крупный зверь, хорошо всем известный гепард. Некогда в Восточном полушарии эти кошки были широко распространены. Еще сравнительно недавно их можно было встретить на Кавказе, в среднеазиатских пустынях, у побережья Каспийского и Аральского морей. Звери не считались редкими: еще в XVI веке при дворе Акбара, Великого Могола Индостана, было больше тысячи охотничьих гепардов. А сейчас, к сожалению, эти роскошные животные сохранились лишь в некоторых пустынных районах Африки.

Гепард — прекрасный охотник, и зоологи считают, что дичи ему пока хватает. На пятнистую кошку браконьеры хотя и охотятся даже там, где всякая охота запрещена, но делают это редко. Судя по тому, как мало поступает в продажу пятнистых шкур, гепардов стали уничтожать меньше. Так что ни голод, ни преследование людей не могут быть причиной сокращения численности поголовья. А между тем с каждым годом оно неуклонно сокращается. Хорошо, если сейчас во всем мире осталось несколько тысяч гепардов.

Так в чем же дело? Почему эта большая кошка вымирает? Ведь львы, живущие в Африке бок о бок с гепардами, там, где люди не ведут на них усиленную охоту и не уничтожают привычную для них природную среду, процветают. Чтобы выяснить причину вымирания гепардов и наметить пути их спасения, были предприняты специальные исследования. Зоологи выяснили, что далеко не все взрослые самки, живущие в национальных парках Африки, приносят потомство, а те, которые участвуют в размножении, дают приплод реже, чем другие крупные хищники. Мало того, оказалось, что 70 процентов молодняка гибнут от разных болезней и от более сильных хищников, в том числе от львов, которые не только убивают малышей гепардов, но частенько отнимают у их матерей убитую ими дичь, заставляя взрослых животных и их детей голодать.

Когда размножение в природе каких-нибудь животных нарушается и вид оказывается не в состоянии увеличить свою численность, зоологи пытаются организовать размножение животных в специальных резерватах, где их особенно усиленно охраняют, а если необходимо, то и подкармливают, а также способствуют разведению животных в многочисленных зоопарках с тем, чтобы потом отселить их в природу. С гепардами этого добиться не удалось: в неволе они не размножаются. Еще Великий Акбар прилагал массу усилий, чтобы получить от своих гепардов потомство. Ради этого им даже дозволялось свободно бегать по обширным дворцовым садам, но, как повествуют старинные хроники, Акбару удалось получить только один помет. За последующие 400 лет вплоть до 1956 года неизвестно ни одного достоверного случая рождения гепардов в неволе. Даже сейчас, когда зоологи добились разведения в зоопарках многих животных, только 10–15 процентов самок, живущих в клетках и вольерах, приносят приплод, но треть этих малышей гибнет еще в младенческом возрасте.

В национальных парках, в том числе и за пределами Африки, где раньше гепарды никогда не жили, в том числе в Орегонском национальном парке в США, в Канаде, Ирландии, зоологи специально занимались разведением животных и даже добились некоторых успехов, увеличив их численность, но и в этих парках среди пятнистых красавцев нередко случались эпидемии, уносившие до половины всего поголовья.

Обычно возбудителем эпидемии был вирус кошачьего инфекционного перитонита. Это не очень тяжелое заболевание, и даже среди изнеженных домашних кошек от него гибнет не более 10 процентов заболевших, и только в том случае, если вирус бывает особенно агрессивным. Между тем эпидемии среди гепардов, как убедились врачи, вызывал самый обычный вирус, и львы, живущие на той же территории, вообще не заражались этой болезнью. Не заболевали и домашние кошки, которых специально заражали вирусом, взятым от погибших животных, вводя его прямо в кровь. Это свидетельствует о том, что у современных гепардов резко ослаблены иммунозащитные реакции организма.

В чем же причина ослабления жизненных сил у королевских кошек? Ученые пришли к выводу, что хотя гепарды всего сто лет назад встречались повсеместно, но уже тогда были необщительными животными: каждый зверь старался занять охотничий участок, который бы находился как можно дальше от ближайших соседей, с которыми владелец в контакт практически не вступал. Поэтому семьи гепардов формировались из ближайших родственников, и близкородственное размножение привело к потере генетического разнообразия. В таких сообществах все особи оказываются копиями друг друга, какими бывают лишь однояйцевые близнецы, то есть дети, развившиеся из одной общей яйцеклетки.

При близкородственном размножении у всех без исключения представителей данного вида гены оказываются совершенно одинаковыми. Поэтому такие животные и по внешнему виду, и по тончайшим деталям внутреннего устройства, и по характеру протекающих в организме реакций, и даже по особенностям поведения являются копиями друг друга. Обычно они хорошо приспособлены к тем конкретным условиям, в которых живут, но в случае малейших изменений в окружающем их мире: похолодании или потеплении, повышении влажности или засухи, появлении новых болезнетворных вирусов или микробов, сокращении численности привычной дичи или появлении конкурентов — животных, самостоятельно переселившихся на занятую ими территорию или завезенных туда людьми, и, наконец, из-за человеческой деятельности, меняющей облик планеты, — такие животные оказываются не в состоянии приспособиться к изменившимся условиям. У них не оказывается генов, помогающих выжить при понижении температуры воздуха всего на один-два градуса, изменить привычки к определенной пище или смириться с соседством человека, и вид начинает вымирать.

Нужно сказать, что ученым давно известны пагубные последствия близкородственного размножения, но не было сделано ни одной попытки изучить генетический фонд у какого-нибудь вида животных, живущих на воле. Для этого необходимы очень сложные, длительные и дорогостоящие исследования. К тому же сравнительно недавно разработаны методы подобных изысканий. Впервые такому изучению решено было подвергнуть гепардов.

Гены, как известно, сосредоточены в специальных клеточных органеллах — в хромосомах, находящихся во всех клетках организма. У каждого вида организмов свое, только ему присущее количество хромосом, но почти всегда четное, так как любой организм половину хромосом получает от отца, а вторую половину от матери, и затем одноименные хромосомы объединяются в пары. Поэтому для проявления любого свойства организма, для производства каждого белка существуют два одноименных гена. Они могут быть абсолютно одинаковыми, а могут немного отличаться друг от друга. Тогда соответствующий белок будет синтезироваться в двух вариантах. У всех обследованных к настоящему времени животных от 10 до 60 процентов белков представлены в двух-трех вариантах. Однако, как показали проведенные исследования, у всех пятидесяти двух обследованных гепардов белки крови были абсолютно одинаковыми.

Тогда у тех же животных изучили другие белки, взятые из различных органов и тканей организма. Оказалось, что из 155 проверенных белков только пять были представлены в двух или трех вариантах. Это удивительный результат. Он говорит о поразительном генном однообразии. Даже в лабораторных условиях, в течение многих лет осуществляя близкородственное скрещивание животных и отбор генетически одинаковых особей, такого единообразия белков добиться бывает нелегко.

Есть еще один надежный способ выявить наличие генетического единообразия. Как известно, нельзя переливать кровь одного человека другому, не установив совместимость их крови. У людей имеются четыре группы, и, если любому из нас перелить кровь неподходящей группы, произойдет непоправимая трагедия.

Еще большие сложности возникают при попытках хирургическим путем пересадить больному органы или ткани, взятые от другого субъекта: почку, сердце, печень или кожу. Если пересадить кусочек кожи, взятый у человека с бедра, на его плечо или лицо, он прекрасно приживется, а вот кожа другого субъекта уже через несколько дней или недель будет отторгнута. Точно так же реагирует организм на чужую почку или сердце. Чтобы этого не произошло, стараются подобрать для пересадки такой орган, белки которого как можно меньше отличались бы от белков тела больного, которому его собираются пересадить. Однако полной идентичности белков тела пациента и пересаживаемого органа обеспечить никогда не удается, так как по-настоящему совместимые ткани встречаются только у одной пары людей из 10 тысяч человек. Приходится с помощью специальных медикаментов подавлять негативную реакцию организма, чтобы он перестал отторгать пересаженный орган, но все равно по прошествии какого-то времени этот трансплантат не сможет функционировать.

Тест на совместимость тканей применили и к гепардам. У шести зверей было взято по два небольших кусочка ткани. Один из них подшивали вновь тому же животному, а второй пересаживали другому зверю. Ожидалось, что, если операции будут произведены правильно, собственные кусочки кожи приживутся у всех животных, а чужие, — как это происходит у других кошек, через десять — двенадцать дней будут отторгнуты. Однако предположения ученых не оправдались: у всех шести гепардов и свои, и чужие кусочки кожи прижились одинаково хорошо, и даже через четыре недели не обнаружились признаки отторжения. Эти результаты еще раз подтвердили удивительное генетическое однообразие гепардов.

Итак, проведенные исследования показали, что, как бы мы ни охраняли гепардов, какие бы благополучные условия для их жизни ни создавали, эти животные, как и панды, обречены на вымирание. Только наука сможет прийти на помощь терпящим бедствие животным. У зоологов есть некоторая надежда на то, что судьба гепардов сложится не слишком трагично. Дело в том, что все описанные выше исследования были проделаны на животных, родившихся на необозримых просторах Южной Африки, или на их потомках. Другой обширный регион, где еще можно встретить гепардов, — Восточная Африка. Может быть, южные и восточные звери в генетическом отношении хоть немного отличаются друг от друга? Тогда, взяв под контроль процесс размножения гепардов, может быть, удастся восстановить у них генетическое разнообразие. Однако на это потребуются гораздо большие материальные затраты, чем были получены от продажи шкур этих животных за последние пять — десять веков охоты на гепардов.

Сигнал бедствия принят. Но сможет ли человечество оказать реальную помощь этим прекрасным созданиям природы?

МУРАВЕЙ КРУПНЫМ ПЛАНОМ

ДОМ

Муравьи — самые многочисленные обитатели нашего северного леса. Куда бы мы ни пошли, обязательно встретимся с ними, их постройками, с другими следами их присутствия.

Большинство животных начинают подумывать о доме, когда приходит время обзавестись семьей, а маленькие муравьишки постоянно живут в огромных многоэтажных домах, из поколения в поколение используя одни и те же фундаментальные постройки.

Для возведения дома необходима подходящая строительная площадка. Во влажном тропическом лесу жилища строятся в кронах деревьев или выгрызаются в толще древесных ветвей и стволов. У подножия деревьев дом воздвигать нельзя: слишком сыро. Чем климат влажнее, тем выше в кроны забираются строители.

В пустынях, саваннах и выжженных солнцем степях сырость муравьям не угрожает, но там слишком жарко. Поэтому домом служит пещера, в которой муравьиным детям не угрожает опасность перегреться. Такие подземные жилища, не имеющие надземных сооружений, встречаются и у нас на севере. Муравьи выкапывают их на вытоптанных проселочных дорогах, на голых, прогретых солнцем южных склонах холмов. В лугах простые пещеры не годятся: в дождливую погоду заведется сырость. Здесь насекомые над входом в свою пещеру строят земляные холмики.

Земляной муравейник сооружается одновременно с подземным лабиринтом из выносимой оттуда земли. Если объем земляных работ велик, как это бывает у южноамериканских муравьев листорезов, создающих на глубине нескольких метров большие полости, на поверхности быстро вырастает земляной холмик. Когда он станет достаточно высоким, строители прокладывают сквозь него ходы. Выносимые на поверхность комочки земли они бросают на стебли растений, и холмик в конце концов превращается в поросшую травой кочку, укрепленную изнутри проникшими в нее корнями.

Чтобы земляной муравейник стал прочнее, строители укрепляют его глиной или влажной землей, а когда она подсохнет, заделывают трещины и штукатурят поверхность своим пометом. Своды земляных домов должны быть надежными, так как муравейник буквально заполнен полостями и соединяющими их проходами. Использование глины делает жилище влагонепроницаемым. Мексиканские муравьи долиходерины строят свои дома на отмелях и пляжах. Когда начинается прилив и море заполняет их постройку, они забираются в свою «крепость», закупоривают входы и терпеливо дожидаются отлива.

На севере приходится обзаводиться и летней резиденцией, и зимними убежищами. Чем дальше на север, тем прохладнее бывают летние дни, и чем глубже в леса забираются жить рыжие лесные муравьи, тем выше становятся их дома. Самые большие могут достигать в диаметре десяти метров и двух с половиной метров в вышину. Муравейник является лишь частью дома и предназначен главным образом для «отопления» внутренних помещений. Его стены используются для концентрации тепла солнечных лучей. Вот почему в густом лесу или в зарослях травы, куда солнце пробивается с трудом, муравейник бывает больше и выше, чем на открытой поляне. Увеличение площади наружных стен, вбирающих тепло, должно компенсировать недостаточность солнечных лучей.

В горах муравьи устраиваются жить под камнями. Работая, как шахтеры, они сооружают обширные полости, от которых в глубь земли роются ходы. Камень днем хорошо прогревается и большую часть ночи обогревает гнездо. А если к утру становится холодно и он остывает, муравьи спускаются в глубину своих катакомб.

Самый обычный строительный материал — земля, но обитатели наших лесов складывают холмик муравейника из игл хвойных деревьев, маленьких веточек, кусочков коры, обломанных травинок и всякого лесного мусора. Их дом кажется кучей хлама, а на самом деле это искусная постройка, где каждый строительный блок уложен так плотно, что стена становится прочной. При строительстве соблюдается четкое разделение труда: подсобные рабочие подносят строительный материал, а каменщики сооружают стены.

Муравейники служат десятилетиями. Может показаться, что внушительный муравьиный дом, стоящий на обочине оживленного шоссе, годами не меняется. На самом деле он все время интенсивно перестраивается. Материал глубинных слоев сооружения постоянно выносится на купол для просушки. И то, что мы сегодня видим на его крыше, завтра будет скрыто под слоем вынесенного на поверхность строительного материала. Только так удается предохраниться от сырости, предотвратить гниение и появление плесени.

Фундаментом для лесного муравейника часто служит трухлявый пень, внутри которого прокладываются ходы и выгрызаются многочисленные камеры. После этого можно переселяться в древесные стволы. Европейские муравьи древоточцы выбирают под дом мертвое, сухое дерево. Между отдельными полостями строители оставляют тоненькие перегородки или специально возводят их, склеивая своим пометом из «опилок» и специально оторванных крохотных полосок древесины.

Древесные стволы заселяются на высоту трехэтажного дома, а зимовочные камеры находятся под корнями родного дерева. В дуплах строители из картона оборудуют уютные гнезда, а тропические муравьи возводят из него гнезда высоко в ветвях, где значительно суше, чем внизу, и чаще гуляет ветер. Фундаментом для них служит надежная ветка или целый пук ветвей.

Картон для своих построек муравьи делают сами из хорошо пережеванных растительных волокон и кусочков древесины. Европейские насекомые склеивают их сладкими выделениями тлей. Если муравьиные «коровки» не доятся, древоточцы используют в качестве клея нектар цветов, березовый сок и другие сладкие соки растений. Но муравьи не очень старательные сборщики нектара, и при нехватке пади — выделений тлей — их гнезда не бывают прочными. У строителей строгое распределение труда: одни рабочие подносят древесину, другие — склеивающий раствор, третьи формуют картонную массу и используют ее по назначению. Сладкий клей хорош тем, что служит питательной средой для плесеней. Их мицелий, прорастая в картонные стенки, превращается во внутреннюю арматуру, увеличивая прочность.

У некоторых видов муравьев личинки перед окукливанием начинают синтезировать шелк. Этими нитями строители укрепляют свои картонные и земляные дома, накладывая на внутренние стены до десяти слоев «паутины». Для этого строители носят малюток вдоль стен, прикасаясь к ним время от времени челюстями личинок.

Самое удивительное использование шелка изобрели тропические муравьи портные. Свои гнезда они шьют из листьев. Выбрав подходящую ветку, портные начинают сближать края двух соседних листьев. Не беда, если крохотному муравьишке не дотянуться до соседнего листа: у него есть помощники. Из них составляются длинные цепочки. Один вцепляется челюстями в край листа, второй обхватывает своими челюстями его тонкую талию, третий цепляется за талию второго. Таким немудреным способом выстраивается цепь из трех — двенадцати помощников. Последний муравей цепочки крепко держится за соседний лист коготками всех своих лапок, и бригада начинает тянуть.

Подобных цепочек создается много. Они трудятся во всех удобных точках сближаемых листьев. Только после этого удается стянуть их края. Пока помощники удерживают листья, портные сшивают их шелком, используя живых личинок как швейные машинки. Муравьиный шелк сходен с нитями шелковичных червей, но выпускается короткими отрезками до двух миллиметров и настолько тонок, что без увеличительного стекла не виден. На сооружение дома годятся только зеленые листья. Если хоть один из листьев стенки дома завянет, муравьи срочно приступают к созданию нового жилища.

Несколько видов тропических муравьев заключили с определенными растениями союз о взаимопомощи. Растения предоставляют муравьям и кров, а иногда и стол, а квартиранты охраняют их от вредителей и оказывают другие услуги. На юге Азиатского материка встречается мирмекодия. Это эпифитное растение (не имеющее связи с почвой), поселяющееся на древесных стволах, живет оно впроголодь. В расширенном до значительных размеров основании стебля находятся многочисленные полости. Муравьи иридомирмексы прогрызают в стенке стебля дырку и селятся в этих полостях. В отличие от большинства муравьев, ведущих себя чрезвычайно чистоплотно, иридомирмексы не выносят из своего дома ни помет, ни объедки. Все это они складывают в специальных камерах, в которых отбросы гниют, превращаясь в питательный перегной, а из стенок полости прорастают коротенькие корешки, и растение получает возможность извлекать важнейшие питательные вещества, которые ему иначе негде раздобыть.

В Африке и Южной Америке приют муравьям дают акации с очень крупными, но полыми шипами. Муравьи псевдомирмексы легко выгрызают в них вход и заселяют шип: возникает маленький муравейничек. По мере роста семья заселяет все новые шипы, пока акация не окажется вся оккупирована насекомыми. В каждом шипе находятся и яйца, и личинки. Рабочие муравьи приносят их из других шипов, где живут муравьиные «царицы». Акация снабжает всех кормом. На кончиках ее листочков вырастают небольшие пупырышки, богатые питательными веществами — главной пищей квартирантов и их детей. Кроме того, на черешках сложных листьев акации находятся особые нектарники, поставляющие муравьям сладкие вещества.

За предоставленные им блага жильцы охраняют свою акацию. Псевдомирмексы — свирепые существа, уничтожающие на своей суверенной территории всех насекомых и бесстрашно впивающиеся в губы и язык любой антилопы или другого травоядного существа, рискнувшего полакомиться листочками акации. Ветви ее — это оживленные дороги, по которым постоянно передвигаются муравьи, всегда готовые дать решительный отпор любому обидчику. Даже если листьев акации коснется ветка соседнего дерева, «охранники» дружно бросаются на нее, обгрызают на ней листья, и ветка в конце концов засыхает. Акации настолько привыкли к помощи своих квартирантов, что совершенно разучились жить самостоятельно и без поддержки муравьев гибнут, ну а псевдомирмексы нигде, кроме акаций, жить не могут.

Еще более удивительные дома бывают у бродячих муравьев. На стоянках они сооружают временные жилища типа палаток. Самые простые и быстро возводимые постройки у муравьев эцитонов. Они просто облепляют царицу, куколок и личинок, образуя огромный многослойный ком из своих тел. В клубке оставлены отверстия, позволяющие муравьям проникать во внутренние помещения. Такой дом годится для защиты от врагов и от непогоды. Внутри всегда тепло, поэтому у личинок отменный аппетит, они много едят и быстро растут, а куколки в короткий срок заканчивают свое развитие.

Некоторые муравьи не любят жить в больших домах и строят целую деревеньку из небольших избушек. Иногда крупная семья пользуется сотней гнезд. Обычно для этого годятся полости под корой и камнями, в трещинах скал и в дуплах, в пустой скорлупе лесного ореха. Такими «гнездышками» пользуются фараоновы муравьи, ставшие злостными городскими паразитами. Эти крохотные малозаметные насекомые, видимо, попали к нам из Южной Америки. Поэтому жить зимой вне отапливаемых помещений они не могут. Свои гнезда фараончики устраивают в пустотах перекрытий, в щелях пола, в корешках книг, стоящих на полке, под отставшими обоями или в закатившейся под диван детской игрушке. Избавиться от них разовой химической обработкой помещения невозможно. Если сохранятся хотя бы два гнезда, все выжившие муравьи собираются в него, быстро плодятся и скоро восстанавливают былую численность. Поэтому необходимо проводить повторные обработки всех помещений дома. Фараоновы муравьи ведут полукочевой образ жизни и легко проникают из квартиры в квартиру, заселяя в конце концов весь дом.

СТРОИТЕЛИ ДОРОГ

Наши далекие предки несколько тысячелетий назад поняли, какую огромную роль в жизни человечества будут играть пути сообщения. В Древнем Риме строились отличные дороги. Некоторые из них сохранились до наших дней. Аборигенам Западного полушария колесо не было известно. Атлантику пересекли на каравеллах испанские завоеватели. До бандитских экспедиций конкистадоров коренное население Америки не знало никаких транспортных или тягловых средств, кроме лам — вьючных животных чуть больше козы. Но в эту пору все крупные государства имели развитую сеть дорог. Их качеству могут вполне позавидовать строители транспортных магистралей даже современных развитых стран. Нередко дороги мостились крупными каменными плитами, ширина которых превышала десять метров. Дороги строились так основательно, что, по свидетельству американских путешественников и писателей супругов Шрейдер, некоторые «шоссе» инков еще в 1955 году были в лучшем состоянии, чем многие участки Панамериканской магистрали, хотя за последние 500 лет их никто не ремонтировал.

Вряд ли мы когда-нибудь узнаем, где человек проложил самую первую дорогу и кто был первым инженером-дорожником. Несомненно, он обладал незаурядным талантом и был хорошим биоником.

Людям было у кого поучиться. Многие крупные копытные животные — кабаны, олени, лоси и бараны — в камышах, густых лесах и на горных склонах вытаптывают тропы, которые постоянно, из поколения в поколение являются транспортными магистралями. Этими тропами охотно пользуются и крупные хищники: тигры, медведи, волки.

В древности человек часто прибегал к звериным тропам, а кое-где в необжитых районах планеты ими и сейчас еще пользуются, да и сами люди, случается, вытаптывают дорожки. Они и теперь постоянно появляются там, где быстрее и удобнее дойти до метро, магазина, а дорожники не додумались их проложить.

Конечно, под копытами животных-тяжеловесов тропы возникают значительно быстрее, но и маленькие зверюшки отлично справляются с этой работой. В иные годы тундра нашего севера, как паутиной, покрывается сетью таких узеньких, игрушечных тропок, по которым не каждая кукла сможет пройти. С вертолета, низко повисшего над землей, бурая поверхность тундры напоминает пуховую шаль, во многих местах изъеденную молью. Это пути сообщения леммингов — крохотных грызунов, ростом не больше шариковой авторучки. В годы, урожайные для леммингов, эти зверьки покрывают тундру узором вытоптанных тропинок.

Если быть объективным, то следует признать, что и оленей, и кабанов, а тем более крохотных леммингов нельзя отнести к числу настоящих строителей дорог. Они всего-навсего протаптывают свои дорожки. Как ни странно, настоящие строители — совсем маленькие существа. Это муравьи и термиты. Они не вытаптывают, как недавно еще считали ученые, а по-настоящему строят свои дороги. Их крохотные слабые ножки не очень-то подходят для утрамбовывания грунта. Впрочем, мы знаем, что капля дробит камень не силой, а частым падением.

Муравьиные тропы ведут в охотничьи угодья шестиногих хищников. Семья крупного муравейника делится на несколько обособленных сообществ. Ученые называют такие сообщества колоннами. Их может быть два — пять, а в самых больших муравейниках — до двенадцати. Каждая колонна имеет собственное помещение в своем секторе их большого дома, собственные охотничьи угодья и кормовую дорогу. Эта дорога по мере удаления от муравейника делится на более мелкие дорожки и тропинки, но ни одна из них не пересекается с кормовыми путями соседней колонны и другого муравейника.

Некоторые виды этих насекомых способны образовывать огромные федерации из нескольких десятков и даже сотен муравейников. Между ними они прокладывают дороги, на которых бывают настоящие перекрестки.

Муравьиные дороги хорошо утрамбованы, и по ним очень удобно передвигаться и доставлять «грузы». Этим они напоминают наши шоссе и автострады. Однако технология строительства у муравьев своеобразна. Если при сооружении наших дорог специально завозятся сотни кубометров песка и камня с целью поднять их выше окружающего грунта, чтобы магистраль не смогли затопить дождевые потоки, то муравьи свои дороги выкапывают.

Легче всего проложить дорогу в лесу. Под пологом леса мало мелких травянистых растений, и они редко создают густые заросли. Поэтому лесные «магистрали» бывают достаточно широкими — до двадцати сантиметров в ширину, но не очень глубокими. Эти особенности лесных троп дают муравьям известные преимущества. Такую широкую дорогу не перегородит случайно упавший с дерева лист и не выведет ее надолго из строя.

Луговые дороги, наоборот, бывают узкими, не более шести сантиметров в ширину, но зато муравьи их делают глубокими, снимая до двух сантиметров грунта. Самое трудное при прокладке луговых дорог — избавиться от травы; поневоле насекомым приходится глубоко копать землю.

Во время дождя муравьиные дороги заливает вода. Но шестиногие труженики большой беды в этом не видят. Они загодя чувствуют его приближение и в ненастную погоду свое жилище не покидают.

Эти дороги сооружаются не на один сезон. Они сохраняются десятками лет, и, пока условия жизни муравьиной семьи не изменятся и дорога не утратит своего значения, насекомые ее постоянно ремонтируют и подновляют.

Еще более искусными дорожниками являются термиты. Они боятся света и сухого воздуха, поэтому обычно дороги не строят, а роют подземные ходы. Когда им нужно проложить дорогу к вершине высокого дерева или по каменному фундаменту здания, термиты строят крытые галереи, сооружая их из глинистых кусочков почвы. Внутри галерей поддерживаются чистота и довольно высокая влажность. Чтобы воздух не становился слишком сухим, рабочие термиты постоянно «поливают» свои туннели, обрызгивая стенки выделяемой ими жидкостью.

Для семьи термитов очень важно регулярное снабжение водой. Для этого у нас в Средней Азии шестиногие строители роют подземные коридоры к ближайшему арыку или вертикальные шахты, достигающие уровня грунтовых вод. Особенно трудно добывать воду туркестанскому термиту, живущему в сухих степях и пустынях. Эти насекомые проделывают поистине титаническую работу, прокладывая вертикальные шахты на глубину до пятнадцати метров, и без лифта, на собственном горбу, таскают воду на высоту пятиэтажного дома.

Муравьи тоже любят сооружать подземные коридоры. Катакомбы бразильских листорезов атта соединяются подземными туннелями протяженностью в десятки метров. Желтый садовый муравей, достаточно обычный и в наших широтах, живет в земле, а на поверхности появляется крайне редко. Его колонии бывают многочисленны, состоят из сотен гнезд, связанных между собой подземными галереями. От трухлявого пня, в котором поселились муравьи древоточцы, отходят подземные туннели на 10–15 метров, по ним на свои охотничьи участки и отправляются муравьи-заготовители. Наличие таких дорог вполне оправдано. Во время пути и муравьи-кормильцы, и их добыча находятся в полной безопасности.

У муравьев удивительно сильно выражено стремление к земляным работам. Оно оправдано, когда речь идет об оседлых насекомых, десятилетиями обживающих окрестности своего уютного дома. Но, оказывается, сооружением подземных галерей одержимы и некоторые кочевые «племена» насекомых. Бродячие муравьи не обзаводятся собственным домом. Всю жизнь они кочуют по лесам и саваннам. Среди них есть бледно окрашенные виды слепых муравьев, передвигающихся под землей по самостоятельно созданным галереям. Эти удивительные маленькие саперы никогда не показываются на поверхности земли. В наспех вырытых туннелях слепые крошки воспитывают своих детей, охотятся, сражаются, и все время двигаясь, нигде долго не задерживаясь.

Самое трудное для муравьев — водные преграды. Плавать умеют лишь представители очень немногих видов. Однако, если на ручье случайно возникла переправа в виде перекинутой с одного берега на другой ветки или соломинки, то насекомые ею охотно воспользуются. А что случится, если нарушить такую переправу на оживленной муравьиной дороге? Оказывается, ничего страшного не произойдет. Муравьи тотчас же начнут рыть подземный туннель. Ручеек в 10–15 сантиметров шириной для них не преграда. И хотя по их масштабам крохотный ручеек должен казаться таким же широким, как для человека пролив Ла-Манш, насекомые быстро справляются со своей работой, в отличие от французов и англичан, которые потратили много лет на сооружение туннеля. Удивляет и талант шестиногих инженеров. Начав рыть подземный ход в некотором отдалении от берега, они и выход на другой стороне ручейка устроят примерно на таком же расстоянии от воды. Муравьи никогда не ошибутся и не выведут отверстие туннеля на дно ручейка под водой. Видимо, влажность грунта, извлекаемого строителями, а может быть, и шум бегущей над головой воды подсказывают инженерам насекомых, куда следует вести подкоп.

Дороги имеют огромное значение в их жизни. Особенно они важны для кочевых муравьев, всю жизнь проводящих в пути. Недаром из их среды вышли самые лучшие дорожники. Два вида бродячих африканских муравьев умеют воздвигать воздушные мосты. Их разведчики-заготовители, добравшись до конца тонких веток на высоких деревьях, сооружают из своих тел переправу. Один из муравьев челюстями и лапками хватается за ветку, второй цепляется за первого, третий за второго, и так пока цепочка из их тел не коснется земли. По этому живому мосту поднимается вся остальная колонна, сокращая путь и время поисков в древесной кроне. Часто ветер, раскачав цепочку, забрасывает ее на соседнее дерево; тогда образуется переправа, позволяющая муравьям передвигаться, не спускаясь на землю. Насекомые умело пользуются ветром и нередко с его помощью сооружают переправы через достаточно широкие реки, берега которых поросли высокими деревьями.

Муравьиные тропы можно увидеть в каждом лесочке. Приятно в погожий день посидеть где-нибудь в тени, наблюдая за крохотными тружениками. Очень интересно проследить, какие грузы и в каком количестве транспортируются по муравьиной магистрали, или постараться выяснить, существуют ли у них правила дорожного движения и строго ли они выполняются. Можно провести и несложные эксперименты: перегородить их путь пучком травинок, кучкой песка, большим камнем или вырыть поперек дороги небольшую канавку. В каждом случае муравьи будут реагировать по-разному, что даст возможность подсмотреть много интересных сценок. Принесите с собой большую гусеницу или крупного жука и положите на муравьиную дорогу. Это поможет вам познакомиться с транспортировкой «негабаритных грузов».

Очень много интересного можно увидеть, проводя день у обочины муравьиной дороги. Нужно только помнить, что наши эксперименты не должны нанести муравьиной семье серьезного вреда, поэтому по окончании наблюдений приведите дорогу в первоначальный вид. Помните, муравьи — лучшие защитники леса, и там, где их нет, наши зеленые друзья — деревья терпят серьезный урон от полчищ насекомых-вредителей.

ЗЕМЛЕДЕЛЬЦЫ

В Древнем Египте иероглиф, изображающий стилизованный рисунок муравья, означал «приближение», «трудолюбие». Действительно, эти насекомые на редкость прилежные существа. Их трудовым подвигам и посвящается этот рассказ.

Если кому-то из моих читателей повезет на рассвете оказаться на опушке американского тропического леса, его внимание наверняка привлекут причудливо стелющиеся по земле неширокие зеленые полоски. Приглядевшись к ним, нетрудно заметить, что зеленая поросль не только шевелится, но и перемещается в одном направлении. Рассмотрев внимательнее, станет ясно, что по собственноручно проложенным дорогам движутся вплотную колонны муравьев. Каждый труженик держит в челюстях небольшой кусочек древесного листа и, прикрывшись им, как зонтиком, спешит домой в свое подземное жилище. Это муравьи атта, но их частенько называют зонтичными муравьями.

Проследив, откуда движется муравьиный поток, можно найти дерево, на котором работают сотни тружеников. Мелкие муравьи, забравшись в древесную крону, вырезают из листьев овальные кусочки размером чуть больше самих насекомых, спускаются с ними вниз и вливаются в колонны заготовителей. Более крупных муравьев роль простых носильщиков не прельщает. Они перегрызают листовые черешки и сбрасывают листву вниз. А на земле их собратья разрезают листья на части и уносят домой. Зачем им они? Ученые второй половины прошлого века знали, что муравьи зелень не едят, но ответить на этот вопрос еще не могли. Знаменитый английский натуралист Генри Бейтс, проживший в девственных лесах Амазонии одиннадцать лет, решил, что кусочки листьев атта используют как черепицу для гидроизоляции своих подземных помещений, благодаря чему тропические ливни не затопляют нижние этажи муравьиного дома. Бейтс ошибался. Атта в своих подвалах возделывают огороды или, точнее, выращивают грибы, листья необходимы им для удобрения грибных плантаций.

Огородничеством занимаются свыше двухсот видов муравьев. Самые примитивные из них цифомирмексы. Можете считать их самыми неумелыми огородниками. Они выращивают дрожжи, удобряя грядки пометом гусениц, который собирают по соседству. Когда родственники цифомирмексов переселились в пустыни, где не было больших скоплений гусениц, им пришлось подумать о том, как самим изготовить удобрения. С этой проблемой сталкиваются и люди. Горожане, которым трудно добыть навоз, скашивают на своих садовых участках всю траву, выпалывают сорняки и собирают другой растительный мусор. Эти отходы складывают в компостные кучи, где все перегнивает, превращаясь в гумус — отличное удобрение для любых овощей. В пустынях Махове и Сонора муравьи огородники для приготовления гумуса собирают цветки нама, семена бобовых растений, почки ериогонумов, листочки эфедры и, пережевывая их, превращают в питательный субстрат для подземных грядок.

Муравьи трибы атта обитают во влажных тропиках. Там всегда вдоволь растительного сырья. Для создания грибных грядок они используют цветы, плоды и главным образом листья самых разных деревьев, которых кругом тьма-тьмущая. Из них и формируются грядки.

Обычно в нормальной здоровой семье муравьев атта живут два-три миллиона маленьких тружеников. Они сооружают для себя огромное подземное жилище, состоящее из нескольких тысяч вместительных камер, располагающихся на глубине до шести метров, и соединяющих их туннелей, некоторые из них достигают в диаметре десять сантиметров. При этом на поверхность выносятся десятки кубометров фунта, в результате над катакомбами муравейника образуется площадка, приподнятая над уровнем земли на три — пять сантиметров. Здесь находятся тысячи выходов из общего дома, а от них начинаются подземные муравьиные дороги. По ним под охраной солдат — крупных муравьев размером один-полтора сантиметра — бегут за листьями маленькие заготовители. Чаще всего работа происходит ночью. Масса доставляемой зелени исчисляется тоннами.

Дома добытчики передают свой груз огородникам — маленьким муравьишкам, никогда не покидающим свои камеры. Эти муравьи сначала разрезают листья на маленькие кусочки, диаметром один-два миллиметра, а затем тщательно пережевывают их крепкими челюстями. При этом с поверхности листочков удаляется тоненькая пленочка воскоподобных веществ, которая могла бы помешать росту грибов, а из листьев извлекается жир, идущий в пищу огородникам. На хорошо размятые кусочки муравьи укладывают по нескольку нитей грибного мицелия, смачивают их светлой жидкостью своих фекалий и помещают в овальные камеры. В муравьином помете содержатся ферменты, помогающие грибам разлагать субстрат, на котором они растут, и извлекать из него необходимые им вещества, а также стимуляторы роста. Они заставляют гриб расти не по дням, а по часам. Поэтому гифы грибного мицелия быстро прорастают, и через сутки грибница покрывает всю поверхность грядок.

Огородники тщательно ухаживают за своим хозяйством. Они собирают слюну личинок, в которой содержатся ферменты, способные разлагать белки субстрата, и «поливают» ею грядки. Как и полагается на образцовых плантациях, грядки постоянно пропалываются. С их поверхности удаляются микроорганизмы и все сорные грибы. Помимо того, их обрабатывают муравьиной кислотой и секретом мета-плевральных желез, убивающих все живое, кроме выращиваемого гриба.

Наиболее квалифицированная работа — уход за самими грибами. Огородники постоянно производят обрезку растущего мицелия. Они откусывают с грибницы все поврежденные части и постоянно подрезают кончики гифов. Из-за этого грибница не образует плодовых тел. На концах гифов вырастают лишь крохотные утолщения — стафилы, диаметром до полумиллиметра. Раньше ученые в шутку называли их муравьиными кольраби. Ради них и трудится огромная семья огородников. «Кольраби» — единственная пища насекомых. Взрослые особи питаются соком стафил, содержащим сахаристые вещества, а хорошо пережеванные «кольраби», богатые белками, идут на корм личинкам.

Атта выращивают шляпочные грибы багидиомицеты, такие же, как шампиньоны, сыроежки или лисички. Если бы муравьи систематически не срезали кончики гифов, нечто подобное и выросло бы в их огородах. Атта не могут жить без этих грибов, а они вообще нигде, кроме муравейников, не растут.

Когда молодая крылатая самка покидает родное гнездо, чтобы обзавестись собственным домом, она уносит в своей подротовой сумке комочек грибницы. Вырыв для дома первую норку, самка «выплевывает» этот кусочек и удобряет грядку своими жидкими фекалиями. Так закладываются будущие грибные плантации, которые станут основой благосостояния быстро растущей муравьиной семьи. Чтобы выращивать в своих подземельях грибы, необходимо обладать высочайшей квалификацией и огромным, ни с чем не сравнимым трудолюбием.

БРОДЯЧИЕ МУРАВЬИ

И МУРАВЬИНЫЕ ПТИЦЫ

Лес — настоящий рай для вегетарианцев. У дерева — от нектара цветов и спелых плодов до древесной коры, самой древесины и даже корней — все съедобно. А раз еды вдоволь, здесь всегда полно зверья, питающегося растительной пищей, а возле него находит пропитание масса хищников, любителей скоромного.

В любом лесу самые многочисленные хищники — муравьи. За год они уничтожают огромное количество насекомых, спасая зеленые насаждения от вредителей. У каждого вида муравьев свои охотничьи угодья. Одни из них находят еду в кронах деревьев, другие добывают пищу на земле, третьи разыскивают в лесной подстилке или, как кроты, извлекают ее из-под земли.

Конечно, охотники предпочитают массовые виды дичи, поэтому в джунглях Западной Африки муравьи на деревьях чаще всего добывают гусениц бабочек совок, а на земле — мокриц, безобидных кивсяков, внешне похожих на многоножек, но охотники не дают пощады и хорошо вооруженным многоножкам. В почве их добычей становятся различные черви, ногохвостки, земляные муравьи и термиты. Моллюсков почему-то чаще всего они щадят.

Как ни странно, самые свирепые охотники леса не львы, не тигры и не волки, а бродячие муравьи. Обитают они в Африке, Южной Азии и Центральной Америке. Муравьи кочевники всю жизнь проводят в пути. Среди них есть узкие специалисты, охотящиеся только на муравьев или термитов, а универсалы уничтожают все живое. Это страшные существа! Когда, растянувшись широким фронтом, они прочесывают лесные заросли, все живое уступает им дорогу. Сворачивают в сторону даже слоны. Если солдаты кочевников проникнут внутрь хобота слона и вопьются в его нежные стенки, боль, по-видимому, становится невыносимой. Во всяком случае, исполины приходят в бешенство.

Когда бродячие муравьи совершают ежедневный переход, они движутся узкой колонной шириной в один — три сантиметра. В центре идут представители касты мелких рабочих. Они путешествуют не с пустыми руками. Муравьиная орда переселяется со всем своим скарбом: личинками и пищевыми запасами. Крупная муравьиная царица, единственная полноценная самка этой семьи, шествует в конце колонны в окружении обслуживающей ее свиты и плотного кольца личной охраны, оберегающей свою повелительницу и мать. По краям колонны шагают крупные, до двух с половиной сантиметров, солдаты, вооруженные внушительными кривыми челюстями. Они готовы дать отпор любому врагу, осмелившемуся преградить им дорогу. С ними лучше не связываться!

Муравьи кочевники чаще всего путешествуют ночью. Они передвигаются всю ночь, покрывая за сутки до четверти километра. Представляете, сколько шагов нужно им для этого сделать? От колонны постоянно отделяются отряды разведчиков, которые отправляются обследовать окрестности, а затем возвращаются с богатой добычей и снова вливаются в колонну или пристраиваются к ее хвосту.

Бродячие муравьи — прекрасные охотники. Если разведчики обнаружат, что в соседнем дереве нашло приют большое количество дичи, муравьи и не подумают сразу устремиться в его крону. На дерево поднимается небольшой отряд опытных охотников, а остальные окружают его плотным кольцом. Верхолазы не тратят время на то, чтобы убить добычу, они просто сбрасывают ее вниз. На земле с ней мигом расправляется голодная муравьиная толпа.

Профессиональные охотники используют особые приемы, поэтому легко расправляются даже с крупной добычей. Когда в окрестностях рота муравьев обнаружит большого кузнечика, первый нападающий прыгает на него сзади и спешит челюстями прихватить добычу и зажать сложенные на спине крылья. Теперь жертва не может их расправить и улететь. Другие муравьи тоже не мешкают. Они хватают кузнечика за лапки и усики и крепко держат, не давая тому убежать. Такой пленник обречен. Остальные охотники гурьбой набрасываются на него и общими усилиями убивают, расчленяют на небольшие кусочки и спешат с трофеем догнать колонну.

В тропической Америке самыми свирепыми муравьями считаются эцитоны бурхели. Когда они прочесывают лес, спрятаться от них невозможно. Они уничтожают все, что попадается на пути, всех, кто не успел вовремя удрать, уползти, улететь. Даже люди покидают свои дома. Все съедобное, что они не могут унести с собой, будет уничтожено. Остановить этих агрессоров способен только огонь.

Где бы ни появились кочевники, все живое приходит в смятение. Приближение безжалостных убийц издали чувствуют многие мелкие животные: мыши и крысы вылезают из нор и в панике мечутся между деревьями; пауки стараются забраться как можно выше; тараканы средь бела дня покидают свои укрытия; птицы поднимают невообразимый галдеж. Местные жители осознают причину всеобщей тревоги и спешат избежать опасности: уводят скотину и домашнюю птицу — иначе ей несдобровать. Коровы и лошади, если они не привязаны, отобьются и смогут уйти подальше от кусачих тварей, но от уток и кур останутся одни перья и кости.

Даже для крупных животных муравьи кочевники представляют серьезную опасность. Однажды, спасаясь от этих безжалостных насекомых, хозяева не смогли взять с собой недавно пойманного леопарда: такого зверя на цепочке не уведешь. Муравьи расправились со свирепой кошкой. Они не только убили, но за ночь даже успели съесть ее, оставив лишь одни кости! У коренных жителей Америки и у некоторых африканских племен некогда бытовал обычай возлагать на муравьев приводить в исполнение смертный приговор над особо опасными преступниками. Осужденного привязывали к дереву на пути движущейся колонны кочевых муравьев, и эти свирепые создания заживо съедали обреченную жертву.

Однако не все животные бегут от странствующих муравьев. У них есть и поклонники, правда, отнюдь не бескорыстные. Если муравьи отправляются в поход днем, их сопровождает свита из птиц, которые охотятся за насекомыми, вспугнутыми маленькими хищниками. Это не случайные наблюдатели, привлеченные активными действиями охотников. В охоте совместно с муравьями принимают участие их постоянные спутники, профессионалы, привыкшие именно таким способом добывать себе пропитание. В Африке это несколько видов мухоловок, сорокопутов, бюльбюлей, дроздов, бородаток и птиц-носорогов. В тропической Америке в муравьиной свите около пятидесяти видов постоянных «адъютантов». Среди них четыре вида кукушек, тринадцать древолазов, пять танагр, двадцать восемь муравьеловок — небольших, скромно окрашенных птиц, дрозды и мелкие совы.

Во время охоты более крупные, задающие здесь тон пернатые держатся ближе к центру атакующих муравьев, а более слабые — на флангах. К ним часто присоединяются случайные птицы, для которых коллективные охоты загоном еще не стали привычными. Мухоловки и другие птицы, умеющие хватать добычу на лету, патрулируют воздушное пространство над муравьиной колонной. Эта разношерстная братия, незвано явившаяся на пиршество, не ограничивается дичью, которую выгоняют из травы и кустов шестиногие охотники, но (о черная неблагодарность!), не стесняясь, закусывает и самими муравьями. Пернатые хищники, собравшиеся вместе в расчете пообедать на дармовщинку, беспрерывно кричат, оповещая своих собратьев о том, что здесь есть чем поживиться. Птичья свита имеет постоянный состав, и поведение ее столь характерно, что обычно сопровождающие пернатые имеют свое местное особое название. В Камеруне на языке фанг такая свита называется «эжак».

Что заставляет бродячих муравьев кочевать? Почему они то живут оседло на одном месте, то вдруг в один прекрасный день хватают весь свой скарб и отправляются в поход? Кто им подсказывает, когда нужно устроить многодневный привал?

Безусловно, только кочевой образ жизни дает возможность муравьям обеспечить себя обильной мясной пищей. Однако это не означает, что они срываются с привычного места, когда в окрестностях уничтожена вся дичь. Причины, заставляющие муравьев кочевать, другие.

Вы уже знаете, что, отправляясь в поход, бродяги берут с собой личинок. Во время похода они усиленно питаются и на обильных кормах быстро растут, но не окукливаются. Для этого личинкам нужен полный покой. Чтобы создать им надлежащие условия, муравьи делают остановку. Личинки сразу же превращаются в куколок, а уставшая от долгого похода самка, отдохнув и насытившись, начинает откладывать яички. Постепенно она полностью восстанавливает свои силы и теперь откладывают по четыре-пять яичек в минуту. Вскоре из отложенных яичек начинают вылупляться личинки, а из куколок — муравьи. Личинки требуют постоянного ухода, и у взрослых насекомых не остается времени заботиться о матке. Ей приходится голодать, и откладывание яичек прекращается. А когда из куколок вылупится последний муравей, кочевники отправляются в новый поход.

Наблюдая за их поведением, может показаться, что вся организация жизни муравьев тщательно продумана, а сами насекомые выглядят очень умными существами. Однако это впечатление обманчиво. Сигнал отправляться в поход или остановиться на стоянку дают не взрослые муравьи, а их дети, личинки. Можно сказать, что яйца учат курицу. А само решение начать путешествие они принимают коллективно. С первых дней жизни личинки выделяют через кожу особое вещество, которое ухаживающие за ними няньки слизывают и раздают остальным членам семьи. Когда личинок станет много и каждому муравью достанется по хорошей порции их кожных выделений (зоологи называют это «веществом странствий»), у взрослых особей возникает сильное возбуждение. Это вещество, как сигнал горна, играющего «поход», вызывает у муравьев неудержимое желание кочевать. Беспокойно потолкавшись, они хватают личинок и отправляются в дальний путь.

Но вот прошло 18–19 дней, личинки повзрослели, их кожа стала плотной, и сквозь нее перестает выделяться «вещество странствий». Муравьи успокаиваются, делают остановку и живут оседло до тех пор, пока из вновь отложенных яичек не выведутся и не подрастут смутьяны — новые личинки и не дадут сигнала к очередному походу. Оказывается, главой семьи кочевых муравьев бывают не мелкие муравьи-носильщики или няньки, не крупные муравьи-солдаты и даже не матка. У эцитонов коллективным главой семьи являются их дети, маленькие беспомощные личинки.

ВЛЮБЛЕННЫЕ В БАБОЧЕК

Вероятно, многим известно, что некоторые виды муравьев занимаются «скотоводством»: разводят, охраняют, пасут и доят тлей и других мелких насекомых, даже строят для своих маленьких «коровок» специальные хлева и на зиму переносят их туда.

Менее известны взаимоотношения муравьев с другими насекомыми, например взаимные симпатии некоторых видов муравьев и бабочек голубянок, населяющих все регионы, и бабочек эрицинид — обитателей тропической Америки.

Собственно, взаимное чувство возникает не у взрослых насекомых, а у муравьев и довольно зрелых гусениц голубянок и эрицинид. Мамы-бабочки учитывают эту симпатию и, чтобы обеспечить своим детям благополучную жизнь, откладывают яички на те растения, где их гусеница имеет шанс встретиться с понравившимися муравьями.

Живущая в лесах тропической Америки бабочка тисбе ирения откладывает свои яички по одному на листочки молодых деревьев рода кротон, относящихся к семейству молочайных. Появившиеся из яичек молодые гусеницы питаются листочками кротона и лакомятся его нектаром, который вырабатывают специальные железки — нектарники. У кротонов они находятся в основании каждого листа. Лакомство так нравится гусеницам, что, сунув голову в железки, они блаженно замирают, наслаждаясь сладким деликатесом.

Эти нектарники привлекают на кротоны и муравьев. Они с удовольствием пьют вкусный напиток и, наполнив им зобик, спешат домой, чтобы поделиться со своими товарищами сладким сиропом. Юные гусеницы не вызывают у муравьев никакого интереса. Для гусениц это тяжелое время, так как они совершенно беззащитны перед хищными осами и другими насекомыми. Но когда гусеница подрастает, трижды сменив одежду, ее жизнь коренным образом меняется. Теперь она постоянно окружена свитой муравьев. Ученые долго не могли понять, каким образом муравьи обнаруживают гусениц на довольно значительном для шестиногих путешественников расстоянии и сломя голову бегут к ним, чтобы пообщаться.

Лишь недавно выяснилось, что муравьи торопятся к кротонам не только ради сладкого нектара. Подросшие дети бабочек сами приглашают их на свидание. Когда гусеница остается одна, она начинает «петь». Песнь эта своеобразна, человеческое ухо услышать ее не может: звук очень низок и по воздуху не распространяется. Призыв разносится только через твердый субстрат — через веточки и листочки, на которых гусеница сидит. Звучание происходит с помощью двух микроскопических стерженьков, отходящих от переднего края первого сегмента тела гусеницы. Если рассматривать стерженьки под микроскопом, на них можно увидеть поперечные бороздки. Когда гусеница втягивает голову, выступы ее «затылка» трутся о стерженьки и раздается призывный звук. Он очень напоминает сигналы самих муравьев.

Окруженные свитой, гусеницы могут никого не бояться: ни ос, ни других хищников. Муравьи их в обиду не дадут, но делают они это не бескорыстно. Гусеницы щедро расплачиваются со своими охранниками. На последних сегментах их тела находится пара выпячивающихся сосочков. Это нектарные железы. Обычно они втянуты в тело, но, если муравей постучит по гусенице своими антеннами, железки выступят наружу и на их кончиках появится по капельке прозрачной жидкости. Увидав ее, муравьи забывают о нектарниках кротона и жадно слизывают выделения гусеницы. В них почти нет сахаров, зато много аминокислот. Эти выделения так нравятся муравьям, что они беспрерывно теребят «кормилицу», требуя все новых порций.

Гусеницы охотно пользуются зашитой муравьев, но не полагаются на их внимательность. Если гусеница чем-то встревожена, то подает муравьям сигнал тревоги. Тогда все члены свиты, точно боксеры на ринге перед началом очередного раунда, принимают оборонительную позу, как можно шире разводя жвалы и подгибая брюшко. Если в это время возле них что-нибудь зашевелится, защитники бросаются в атаку на подозрительный объект.

Сигнал тревоги подается с помощью пахучего вещества, вырабатываемого щупальцевидными железами, находящимися у гусениц позади головы. Это вещество имеет запах, сходный с феромоном тревоги, используемым самими муравьями.

Гусениц, вызывающих симпатию у муравьев и пользующихся их услугами, много. Будущие бабочки на любовь отвечают взаимностью, но искренни они или ими руководят меркантильные соображения, судите сами. Гусеницы каждого вида бабочек относятся к муравьям по-разному. Европейские голубянки из рода макулин любят обедать личинками муравьев рода мирмика. Когда гусеницы этих бабочек достигают определенного возраста, они падают с ветвей на землю. Здесь они и встречаются с муравьями, которые волокут их к себе домой. Там гусеницы в тепле, в полной безопасности и сытости, питаясь личинками покровителей, завершают свое развитие. Интересно, что каждый вид муравьев разрешает лишь строго определенному виду голубянок поедать беспомощных детей. Для всех остальных гусениц вход в муравейники запрещен. Вот какой может быть взаимная любовь!

ПОЖАРНИКИ ПУСТЫНИ

Днем в самый разгар жары в пустыне все замирает. Но жизнь просыпается ночью, когда становится прохладно. Как только утром из-за горизонта выглянет солнечный диск, температура быстро поднимается, и снова один за другим обитатели пустыни исчезают в различных убежищах: прячутся в норах, под камнями, в тени редких здесь растений или просто зарываются в песок. Тот, кто замешкался, обречен. Ведь днем воздух в пустыне нагревается до 45 градусов, а почва раскаляется так, что от нее пышет жаром, как от хорошо протопленной русской печи. Умным обитателям пустыни, таким, как песчанки, тушканчики, ушастые ежи, пустынные лисички тенреки, жара не страшна. Далеко от своих владений они не уходят, вовремя прячутся в норы, а многие даже вход в убежище затыкают песком, чтобы в их жилище не проникла жара.

Насекомые — менее сообразительные существа. Многие из них забывают заранее спрятаться или оказываются не в состоянии найти подходящее убежище, ведь большинство из них существа бездомные, настоящие бомжи пустыни. Непредусмотрительные создания обречены: их маленькие трупики, превратившиеся под солнцем в «сухарики», остаются на поверхности песка или глинистых такыров.

Из умных хищников дольше других терпят жару дневные ящерицы, но к полудню и они не выдерживают и исчезают. Не думайте, что теперь до вечера на поверхности песка не появится ни одного живого существа. Именно сейчас, когда жара достигла своего предела, а почва раскалилась до 50–60, а то и до 70 градусов и все хищники, прекратив охоту, попрятались, во всех пустынях мира — в Каракумах и Сахаре, в Южной Америке и в Австралии — возникает кратковременный взрыв активности. Терпеливый наблюдатель, рискнувший в эти часы проследить за жизнью североамериканской пустыни Махове, будет вознагражден необычным зрелищем. Вдруг без всякой видимой причины в разных местах вспенивается, как бы вскипая, песок. Это из своего подземного убежища стремительно выбегают муравьи фаэтончики и мгновенно разбегаются во все стороны. Можно подумать, что они торопятся потушить пожар. Но нет, не на пожар спешат прыткие насекомые. Они давно проголодались, терпеливо дожидаясь, когда для их главных врагов — дневных ящериц — жара станет невыносимой, заставив отправиться на покой, и сейчас муравьи торопятся раздобыть что-нибудь себе на обед.

Фаэтончики и похожие на них муравьи бегунки любят «мясо», а растительную пищу и в рот не берут, но охотой себя не утруждают. Они падальщики. «Охотится» за них солнце. Муравьям остается лишь подбирать засушенную солнечными лучами дичь, пока ее не унесло ветром или не засыпало песком, пока эти «сухарики» не затвердели так, что их уже не удастся разгрызть.

В рацион дневных падальщиков из пустыни Каракум входит множество местных насекомых, в том числе трупы других видов муравьев, главным образом самых многочисленных муравьев — жнецов. В то время, когда заготовители жнецов перетаскают домой собранные семена, уборщицы, занятые приведением в порядок внутренних помещений, выбрасывают накопившийся мусор и умерших за ночь муравьев. Об этом хорошо осведомлены их соседи — падальщики. Пока жнецы заняты своей работой, муравьи других видов заглядывать на их территорию не решаются, но, как только усилится жара и вегетарианцы скроются под землей, падальщики выскочат гурьбой из своего жилища и поторопятся завладеть ежедневным урожаем — телами погибших соседей.

Дневные падальщики пустынь — самые быстроходные из муравьев. Тихоходы с их работой не справились бы. Проходят всего какие-то две-три минуты — и вот уже первые счастливцы возвращаются домой с добычей. Но посмотрите, как странно они себя ведут. Вот один из них залез под пустой спичечный коробок, который кто-то из наблюдателей недавно бросил на песок, а другой муравей прямо с тяжелой добычей взобрался на небольшую былинку. Может быть, первого что-то испугало, а второй заблудился и поэтому забрался повыше, чтобы осмотреться? В пустыне заблудиться нетрудно. Здесь невозможно пометить свой путь, оставляя на почве пахучие метки. Под лучами палящего солнца пахучие вещества мигом испаряются, и на обратном пути следов своих не найдешь. Но нет, муравьи не испугались и не заблудились. Просто им стало нестерпимо жарко, и они решили сделать небольшую паузу, чтобы немножко отдышаться. В тени спичечного коробка чуть легче, а на былинке не так сильно припекает от горячего песка и ощущается движение воздуха, дающее некоторую прохладу: температура воздуха в пустыне значительно ниже, чем нагретой солнцем почвы.

Фаэтончики, бегунки и другие крупные муравьи падальщики прекрасно приспособились к жаре. У них длинные ноги, сильные мышцы и широкий шаг, позволяющий им ставить рекорды по бегу, они благодаря своей расторопности долго на солнце не задерживаются. Длинные ноги важны еще и потому, что позволяют муравью держать свое маленькое тело чуть дальше от раскаленной, как сковородка, поверхности земли. Кроме того, фаэтончики свое брюшко на бегу задирают вертикально вверх. В таком положении оно еще дальше от земли, а кроме того, направлено к солнцу, висящему в это время прямо над головой, не всей поверхностью, а только остреньким кончиком и поэтому меньше нагревается.

Мышцы дневных падальщиков более устойчивы к жаре, чем у других муравьев, но еще важнее, что они научились правильно вести себя в экстремальных, смертельно опасных для любых насекомых условиях. Эти муравьи умеют точно определять тот предел, дальше которого им нагреваться уже нельзя и необходимо немедленно охладиться. Для этого годится любая тень и любая высокая травинка, ведь даже на высоте всего пятнадцать сантиметров жара уже не столь нестерпима, как на земле, и муравьи не забывают своевременно охлаждаться. Во время заготовок корма 75 процентов времени пребывания под открытым небом им приходится тратить на охлаждение и только 25 процентов удается использовать на полезную работу. Однако этих минут достаточно, так как «охота» полностью себя оправдывает. Вот почему бегунки и фаэтончики так многочисленны в различных пустынях мира.

В жизни муравьев падальщиков удивляет, что на поиски корма они отправляются не по часам и не обязательно в полдень, а терпеливо дожидаются, когда жара в пустыне станет совершенно нестерпимой. Поэтому днем наиболее сильно проголодавшиеся муравьи, а возможно, и специальные муравьи-«синоптики», которым поручено следить за состоянием погоды, регулярно вылезают на поверхность и, побыв там некоторое время, возвращаются в свое подземелье. Собратья ощупывают их своими усиками и, если обнаружат, что тела «синоптиков» достаточно горячи, тотчас же отправляются на заготовку продовольствия.

Чтобы убедиться в том, что муравьи падальщики действительно способны контролировать температуру воздуха, ученые провели рискованный опыт. Однажды днем в разгар жары они отловили из одного гнезда несколько десятков муравьев, а перед закатом, когда в пустыне стало прохладно, выпустили пленников у входа в их собственный дом, предварительно согрев у работающего двигателя автомашины. Не прошло и полутора минут, как из подземелья вырвалась толпа муравьев, одураченных теплыми телами вернувшихся собратьев. Сборщики «сухариков» мгновенно рассеялись по своему кормовому участку, но, побегав 10–15 минут, поняли, что их обманули, и разочарованные вернулись домой.

У дневных муравьев — падальщиков пустыни, кроме длинных ног, существуют и другие устройства, чтобы приспособиться к жизни в жарких и безводных районах. Кутикула — наружная оболочка их тела — практически непроницаема для инфракрасных лучей, защищает непосредственно ткани тела насекомых, спрятанные под нею, от тепловых ударов. Мало того, у дневных падальщиков кутикула светлая. Она хорошо отражает солнечные лучи, поэтому сама нагревается меньше, чем любые темные предметы. А у некоторых муравьев она покрыта густым коротеньким пушком из светлых шелковистых волосков. Сквозь них тепловым лучам тоже не пробиться.

Мышцы и клетки других тканей тела дневных падальщиков легко переносят повышенную температуру. Большинство подмосковных муравьев гибнет в течение часа, если температура их тела поднялась до 40 градусов, а все их пустынные собратья легко переносят температуру в 45 градусов. Даже при 50 градусах некоторые из них могут прожить полчаса. Они не только легко переносят, но и любят жару. Падальщики Сахары, если им предоставить свободу выбора, собираются в тех камерах, где температура воздуха держится на уровне 39, 40 или 41 градус.

Все животные пустынь страдают от недостатка воды. Дневные муравьи, если захотят, могут полностью прекратить испарение влаги из своего тела. Их наружная хитиновая оболочка воду не пропускает. Влага из тела муравьев испаряется главным образом через дыхальца — отверстия дыхательной системы. У дневных падальщиков дыхальца большие, но не круглые, а скорее щелевидные. Такая форма этих отверстий способствует усиленному испарению, но муравьи, если им необходимо экономить воду, держат дыхальца закрытыми, а когда перегреются, то открывают их, и тотчас начавшееся интенсивное испарение воды резко замедляет дальнейшее повышение температуры тела.

Ученые провели интересный эксперимент и убедились, насколько важно для муравьев испарение. При температуре воздуха, равной 44–45 градусам, насекомые держат свои дыхальца открытыми и нагреваются медленно. При проведении эксперимента муравьев, чтобы они охладились, выдерживали в камере, где температура воздуха поддерживалась на уровне 27 градусов, а потом переносили в камеру, где было 45 градусов. Через 12–13 минут температура их тела с 27 градусов поднималась до 41 градуса. Затем ученые взяли новую группу охлажденных муравьев и смазали их тела вазелином, чтобы залепить дыхальца и прекратить испарение из них влаги, и поместили их в горячую камеру. У этих муравьев, лишенных возможности испарять воду, температура тела поднялась до 41 градуса всего за три-четыре минуты.

Обитатели пустынь, спасаясь от перегрева, избегают усиленного испарения воды, ведь в условиях пустыни возобновить в организме ее запасы очень трудно. Дневным муравьям падальщикам эта опасность не угрожает. Сооружая свои подземные жилища, они роют колодцы иногда на глубину трех-четырехэтажного дома, пока не достигнут грунта, содержащего воду. Поэтому их глубокие колодцы не пересыхают даже в разгар знойного лета.

Можно представить, как трудно рыть норки в пустыне. Ведь часто муравьи землекопы сталкиваются с плотным, слежавшимся фунтом, так что им в буквальном смысле приходится жвалами грызть этот «гранит». Еще труднее муравьям выносить наверх разрыхленную породу. Даже членам дружного коллектива многочисленных семей не под силу по песчинке перетаскать с глубины десять метров на поверхность всю выкопанную породу. К счастью, у землекопов есть для такой работы специальное приспособление: для перетаскивания сыпучих материалов они пользуются «корзиной». Она «сплетена» из щетинок, которые бывают только у этих обитателей пустынь. Они растут у них на наличнике — лицевой части головы, расположенной ниже «лба», а так же на верхних челюстях — жвалах и на нижней губе. В такой «корзинке» очень удобно переносить грузы. Муравей, работая передними лапками и жвалами, скатывает комок из грунта. Затем он зажимает его сверху щетинками жвал и нижней вогнутой поверхностью головы, а снизу подхватывает длинными щетинками, растущими прямо от шеи. Подхватив комок и прижав его головою к груди, грузчик начинает подъем наверх по вертикальному стволу глубокой шахты.

Пустыни бедны не только водой, но и пищей. Многие муравьи делают продовольственные запасы на случай бескормицы. Особенно большие кладовые у муравьев жнецов, питающихся семенами растений. Эта пища сезонная, и найти ее можно только в определенное время года. Падальщики в больших запасах не нуждаются: они всегда могут раздобыть что-нибудь съестное. Однако когда заготовители приносят особенно много корма, излишки муравьи складывают в сушильную камеру — подземную полость, расположенную горизонтально под самой поверхностью земли. Но запасы у них никогда не бывают большими: 10–20 термитов, мокриц и других насекомых. Часть этой пищи съедают личинки, способные питаться подобными «сухариками», а часть портится и выбрасывается или складывается в другие камеры, предназначенные для сброса отбросов.

Вот какими приспособлениями для жизни в пустыне обзавелись самые крупные древние муравьи падальщики. Рядом с ними там живут мелкие падальщики, но они почти не отличаются от своих родственников, обитающих в менее жарких и засушливых районах планеты. Как же эти малыши приспособились к жизни в пустыне? Оказывается, никакими специальными приспособлениями маленькие падальщики не пользуются. Они им не нужны! Чем меньше муравей, тем уже мирок, в котором он живет, и тем легче даже в пустыне подыскать крохотный участок, микроклимат которого будет вполне приемлем для обитания любого муравья. Далеко от своего гнезда маленьким падальщикам уходить трудно. Вся жизнь целой семьи этих крошек может протекать под одним кустиком полыни или в тени небольшого камня. Вести себя, как пожарники, носиться сломя голову, малышам не приходится. Оказывается, быть миниатюрным совсем неплохо: им приспособиться к жизни легче, чем большим и более сильным.

КАМИКАДЗЕ

В первых числах декабря 1941 года, когда Советская Армия под Москвой, победно завершив тяжелейшее и важнейшее сражение Второй мировой войны, готовилась перейти в контрнаступление, Япония выступила как союзник Германии. Еще в конце ноября с военно-морских баз на атолле Кваджалейн, затерянном в просторах Тихого океана и более известном у нас как атолл Меньшикова, вышли в море три группы японских подводных лодок и втайне направились к берегам США.

В первых числах декабря их перископы зафиксировали огни реклам на пляже Уйкики.

Неделей позже из бухты Хитокапу-Бей на Курилах вслед за подводными лодками отправились лучшие корабли военно-морского флота Страны восходящего солнца. Ранним утром 7 декабря, не доходя до Оахо 230 миль, японская эскадра затопила машины, и на авианосцах, развернувшихся против ветра, заработали мощные лифты, поднимая на палубы десятки самолетов. На Оахо, одном из островов Гавайского архипелага, находился Перл-Харбор — главная военно-морская и авиационная база США на Тихом океане.

Море в то утро было неспокойным. Даже на глубине 27 метров подводные лодки бросало из стороны в сторону. Атака на ничего не подозревавших американцев началась на рассвете. 200 японских торпедоносцев и пикирующих бомбардировщиков обрушили свой смертоносный груз на аэродромы и линкоры США. Через час атаку повторили, а как только воздушный бой затих, в бухту устремились небольшие подводные лодки. Их на своих палубах к месту боя доставили самые крупные субмарины. Все пять мини-лодок, участвовавших в нападении на Перл-Харбор, не вернулись на палубы своих носителей — это было запланировано.

В тот день утром другая морская эскадра высадила десант в Малайе, в то время являющейся английской колонией, а следующей ночью японцы атаковали Гонконг, напали на острова Гуам, Мидуэй, Филиппины, атолл Уэйк, захватили столицу Таиланда Бангкок. Стремительное наступление японцев по всему Тихому океану вскоре перекинулось на Индийский.

Успех Японии объяснялся многими причинами: внезапностью нападения, плохой подготовкой заморских колоний к агрессии и отказом порабощенных англичанами народов воевать на стороне Великобритании. Не последнюю роль сыграло бесстрашие японских солдат. Высадившись на вражеский берег, они, ни на минуту не задерживаясь, бросались на колючую проволоку, вступали в рукопашный бой. Впереди наступающих частей в полный рост с хасимаки — белой повязкой на голове, украшенной иероглифами, шли камикадзе, то есть смертники, давшие клятву погибнуть в бою. Они были обязательными участниками любых военных операций японской армии. На корабли союзников, пытавшихся предотвратить вторжение, бросались команды мини-лодок, врага атаковали человеко-торпеды — кайтэны — добровольцы, пожелавшие отправиться «в рай». С такой же повязкой на лбу смертник-кайтэн с возгласом: «Да здравствует император!» — направлял торпеду на вражеские корабли. Страшно, что существовали армии, в которых молодых солдат принуждали умирать в первом же бою ради захватнической войны. Способность жертвовать собой во имя близких тебе людей, когда другого способа их спасти нет, ради родины, которой грозила опасность, естественна. Тому тысячи примеров дала Советская Армия, защищавшая нашу страну от фашистской Германии. Но смертники? Оправдано ли такое поведение?

А как ведут себя животные? Способны ли они на самоотверженные поступки?

Всем, кому весной приходилось бывать в лесу, наверняка случалось наблюдать, как маленькая пичужка, чтобы отвести человека от своего гнезда, притворяясь раненой, бросается ему под ноги. Точно так же она поведет себя, встретив медведя, волка, лисицу. Птицы покрупнее будут упорно оборонять свой дом, защищая детей. Если человек забредет в гнездовую колонию дроздов, они дружно на него нападут. Они начнут кричать, носиться над непрошеным гостем, капать пометом, а наиболее агрессивные могут ударить его по голове крылом. На птичьих базарах, где гнездятся тысячи пернатых, отпор может быть еще более решительным. Неподготовленному человеку лучше туда не соваться.

Крупные звери, защищая своих детей, становятся по-настоящему опасны. Если в начале лета случится заметить в лесу совсем молоденького лосенка, нужно немедленно уйти прочь. Ни в коем случае нельзя подходить и трогать его. Мать-лосиха находится где-то поблизости. Ей невдомек, что у вас лучшие намерения. Она воспримет вас как врага и нападет, а это смертельно опасно. Человека боятся все звери, но только не тогда, когда у них малыши. Медведь, неожиданно встретившийся в лесу, скорее всего уступит человеку дорогу, но медведица с медвежатами может напасть. С такой компанией лучше не сталкиваться.

Птицы и четвероногие, самоотверженно защищающие свою семью, не являются камикадзе. Даже маленькой пичуге, обороняющей гнездо от лисицы, почти всегда удается спастись. Настоящие камикадзе встречаются только среди общественных насекомых.

Известно, как яростно защищают свой улей пчелы. Без специальных охранительных средств к ним лучше не подходить. Взрослая пчела, ни на секунду не задумываясь, нападет на любого оказавшегося вблизи от ее «дома». Для пчелы такой самоотверженный поступок означает гибель. Дело в том, что вытащить жало она не сможет, так как оно имеет двенадцать зубчиков, направленных остриями назад. Пчелу либо прихлопнет обиженный ею гость, либо ей удастся оторвать жало и улететь, но это ее не спасет. Подобная травма для пчелы смертельна.

Между прочим, пчелиное жало неслучайно имеет подобную конструкцию. Оно устроено так, что может оторваться только вместе с последним члеником брюшка, где находятся ядовитые железы-мышцы, приводящие в действие жало, и специальный нервный ганглий, управляющий работой этих мышц. Оторванный членик еще некоторое время продолжает функционировать: мышцы двигают зубчиками жала, и оно продолжает углубляться в кожу, а ядовитые железы выделяют яд, да к тому же распространяют аромат, сходный с запахом бананового масла. Теперь членик пчелиного брюшка, прикрепленный к телу жертвы, будет выполнять роль портативного «радиопередатчика», беспрерывно посылая в воздух пахучие сигналы опасности, поэтому врагу не скрыться. «Услышав» сигнал тревоги, пчелы, устремляясь на поиски врага, постараются ужалить как можно ближе к источнику запаха, оставив новый «радиопередатчик». Продолжительность его действия десять минут.

Такими же отрывными жалами пользуются некоторые виды ос и североамериканские муравьи-жнецы. Из-за того, что оторванный членик еще некоторое время продолжает наполнять ранку новой порцией яда, укусы смертников очень болезненны.

Больше всего самураев напоминают муравьи. На охоте или защищаясь от врагов, эти вездесущие существа широко пользуются ядами и отпугивающими веществами, но большинство из них отказались от жала. Ядами они просто смазывают врага или опрыскивают ими его, а иногда кусают и ядом брызгают в ранку. Изобрели они и другие способы защиты.

У крупных солдат малазийских муравьев — колобопсисов — верхнечелюстные железы вырабатывают много желтой маслянистой жидкости, которая на воздухе становится липкой. Дело в том, что железа колобопсисов имеет большие размеры. Она заполняет голову муравья и его брюшко. Вот почему эти насекомые такие крупные. При нападении они обрызгивают или облизывают врагов, склеивая их секретом своей железы. Если врагов много, а солдат-муравей попал в «окружение», он жертвует собой. Мышцы его переполненного клеем брюшка сокращаются, и оно разрывается. Муравей-камикадзе взрывает себя, разбрызгивая во все стороны жидкость, склеивая лапки, усы и челюсти окруживших его врагов, залепляя им глаза и приклеивая их к почве.

У крупных солдат носатых термитов клейкая жидкость вырабатывается лобной железой, тоже заполняющей все их большое тело. Эта жидкость опаснее муравьиной, так как обладает ядовитыми отпугивающими свойствами. Во время сражений термиты поливают ею врагов. У длинноносых термитов липкая жидкость стекает по желобку их вытянутого носа, а щеточка волос на его кончике помогает солдату обмазывать клеем атаковавших его врагов. При этом термит, как и муравей-колобопсис, может зазеваться и нечаянно склеиться с врагом. Тогда солдат погибнет, но примет смерть не напрасно: его жизнь отдана во имя благополучия семьи.

У термитов глобитермисов липкий ядовитый секрет вырабатывается слюнными железами. Готовый клей заполняет крупные резервуары, находящиеся в брюшке. Если на этих термитов нападают муравьи, солдаты от обороны переходят в контрнаступление и, вклинившись в ряды нападающих, взрываются, обрызгивают клеем врагов и почву, парализуя муравьев и создавая на месте взрыва защитную зону, к которой, как мухи на лист липкой бумаги, приклеятся солдаты противника. Это не смерть камикадзе ради агрессии, а жизнь, отданная во имя своей родной огромной семьи.

ШЕСТИЛАПЫЕ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ

Среди насекомых есть свои «интеллектуалы». Это муравьи. Они способны постоянно учиться, а попав в самую неожиданную ситуацию, умеют принимать «разумные» решения. Обучение для них совершенно необходимо. Если бы рабочие муравьи систематически не повышали свою «квалификацию», их семье вряд ли жилось так хорошо. И ничего удивительного в этом нет. Среди насекомых муравьи — долгожители. «Царицы» некоторых видов живут до двадцати лет, а рабочие муравьи — до семи. Так что опыт, приобретенный смолоду, может пригодиться и в старости. А самое главное в том, что эти насекомые живут огромными семьями. Любой муравей, научившись чему-нибудь новенькому, может тут же обучить двух-трех младших собратьев, а те, в свою очередь, — муравьишек следующего поколения. Так «открытие» одного муравья может стать всеобщим достоянием и будет передаваться из поколения в поколение. А научиться у старших особенно легко. У муравьев чрезвычайно сильно развит инстинкт подражания. Младшие с удовольствием повторяют все, что делают более опытные.

Понаблюдав внимательно за жизнью муравьиной семьи, нетрудно заметить, что не все ее члены в равной мере сообразительны. Среди сотен и тысяч обитателей их многоквартирного дома выделяется многочисленная группа наиболее активных, решительных, предприимчивых муравьев, которые и становятся заводилами любых коллективных дел. Ученые называют их лидерами.

У насекомых разного пола умственные способности могут отличаться. У муравьев, вероятно, умнее самки, во всяком случае, мужская половина семьи обычно никакими талантами не блещет. Но, может быть, они и не глупы, а просто не имеют возможности проявить свой талант, так как самцам отведена пассивная роль бездельников. Недаром у многих видов муравьев принято безжалостно убивать лишних самцов.

Иначе проявляют себя особи женского пола. Трудно приходится самкам-основательницам, в одиночку заводящим новую семью и самостоятельно, без чьей-либо помощи, выкармливающим первое поколение детей. А вся остальная масса рабочих муравьев, к какой бы они касте ни относились: к большеголовым солдатам или собирателям пищи, — тоже самки, правда, немного недоразвитые. Так что любой муравейник можно назвать настоящим женским царством.

Чтобы успешно учиться, нужно обладать хорошей памятью. Муравьи на нее не жалуются. Активные заготовители, ведущие самостоятельный поиск пищи, хорошо знают свой охотничий участок и отлично помнят дорогу домой. Если муравьиную тропу перегородить замысловатым лабиринтом, эти трудяги, поблуждав по его закоулкам, в конце концов находят проход, а все замысловатые тропки лабиринта помнят не меньше четырех дней, даже если все это время им из-за плохой погоды пришлось безвылазно сидеть дома.

У муравьев развита не только зрительная память. Они обладают хорошим чувством времени и часто им пользуются. Если невдалеке от кормовой дороги строго в определенные часы выставлять кормушку, то заготовители очень быстро запомнят время появления пищи и будут точно в срок собираться на этом участке. Уже после того, как их перестанут подкармливать, муравьи будут приходить сюда еще дней пять, точно соблюдая конкретное время.

В своем большом доме члены муравьиной семьи тесно друг с другом общаются, все делают сообща, во всем помогают сородичам. Но на охотничьем участке, во время сбора семян, у многих видов муравьев помогать другим не полагается. Так поступать предписывает им инстинкт, врожденная программа поведения. Она мешает им учиться охотничьим приемам, не позволяет справляться с крупной и сильной добычей. Заготовители муравьев бегунков рассеяны по обширной территории и сталкиваются друг с другом редко. А если встреча все-таки произошла, они сразу расходятся в разные стороны, всем своим поведением подчеркивая, что общаться не намерены. Когда бегунок находит мертвого жука, стрекозу или крупную бабочку, он не может сдвинуть с места такую тяжесть, но на помощь других не рассчитывает: она не придет. У муравья единственный выход — отгрызть у добычи лапку или голову и хоть что-то принести домой. Только если находку он обнаружил у самого дома, помощь ему будет обеспечена.

К крупной добыче, чтобы унести ее по частям, бегунки наведываются многократно. Может случиться, что добычу случайно найдет второй заготовитель, тогда произойдет забавная сценка. Двух муравьев у одной добычи никогда не встретишь. Когда один бегунок, вернувшись к своей находке, увидит там другого муравья, он терпеливо подождет в сторонке, пока тот с ношей не уйдет прочь, и только тогда отправится за своей долей. Даже заметив собрата, который старается отгрызть кусок побольше, бегунок не окажет ему помощи.

Муравьи жнецы питаются семенами. Активно шныряют они по своим участкам и тянут в дом все съедобное. Заготовители действуют на свой страх и риск и друг другу на кормовых участках не помогают. Но вдруг жнец наткнулся на такие большие запасы семян, что их и за неделю ему не перетаскать. Тогда он бежит домой за подмогой. В это время из подземных камер на поверхность выходят огромные толпы безработных муравьев. Они возбуждены, готовы стать усердными носильщиками, но не знают, как приложить свои силы. Разведчик врывается в эту толпу, совершает несколько кругов среди своих менее активных товарищей и бежит на кормовой участок, а те устремляются следом.

У многих лесных муравьев, кроме активных и пассивных, существует группа промежуточных рабочих. Когда добыча найдена, они бегут в толпе пассивных собратьев, помогая перетаскивать продовольствие. Но вот работа выполнена, все, что найдено, унесено, и пассивные насекомые остаются без работы. Тогда муравьи промежуточной группы сами отправляются на поиск пищи, но идут не поодиночке, а парами или даже небольшими группами. Правда, странствуя по участку, они действуют порознь и товарищам не помогают.

Только среди лесных муравьев есть виды, которые охотятся всегда сообща. Наткнувшись на крупную дичь, одни охотники вцепляются в ее ноги и крылья, растягивают их и удерживают жертву на месте, а остальные в это время кусают ее и, подогнув брюшко, впрыскивают в рану свой смертоносный яд.

Крупногабаритную добычу муравьи переносят так. Немного потолкавшись, они сдвигают ее с места. Постепенно действия их становятся более слаженными. А если добыча обнаружена совсем недалеко от дома? В этом случае одни муравьи выполняют функции носильщиков, а другие расширяют ближайший вход, чтобы можно было втащить туда крупный трофей. Даже человекообразные обезьяны совершенно не способны трудиться так слаженно. На виду у группы шимпанзе под большой камень, который одной обезьяне сдвинуть не под силу, положили лакомство. Обезьяны по очереди пробовали свои силы, но навалиться вместе и общими усилиями перевернуть камень так и не догадались.

Муравьи — общественные существа. Действовать изолированно от коллектива способны лишь немногие. Если муравью приходится трудиться в доме в одиночку — рыть подземный ход или подбирать мусор, он это делает вяло, неохотно. Когда над тем же заданием трудится группа, работа спорится, все действуют быстро, энергично. Удалось измерить силу, развиваемую одним муравьем при переносе крупной добычи, и усилия того же муравья во время коллективной транспортировки груза. Оказалось, что в коллективе сила его на 27 процентов выше, чем когда он один! То, с чем тяжело справятся порознь пять муравьев, легко одолеют четыре заготовителя, взявшись за дело сообща.

Еще один пример удивительной муравьиной взаимопомощи. Обитателей одного муравейника научили тянуть за одну из двух нитей. Если выбор был правильным, у кормушки открывалась шторка и труженик получал доступ к сахарному сиропу. Часто можно было видеть, как за нитку тянул один муравей, а сиропом лакомился другой. Может быть, опытные труженики таким образом учат молодежь, а возможно, кормят вернувшегося из дальнего похода усталого сородича!

По тому, как муравьи находят дорогу в лабиринте, можно выяснить, какие из них более сообразительны. У ученых особенно популярен лабиринт, составленный из стеклянных цилиндров, — он достаточно сложен, а сквозь его прозрачные стенки удобно наблюдать за поведением насекомых. Для постройки лабиринта берут пять-шесть цилиндров разного размера. Соблазнительную приманку накрывают самым маленьким. С одной стороны под стенкой цилиндра прокладывают под землей узенький ход, чтобы муравьи могли туда проникнуть. Маленький цилиндр накрывают чуть большим по размеру и под его стенкой также выкапывают норку, только в противоположной стороне от входа в норку меньшего цилиндра. Это сооружение накрывают остальными цилиндрами и под ними тоже роют норки, но так, чтобы каждая располагалась на противоположной стороне от предыдущей. Для прыткого степного муравья, действующего на своей кормовой территории в одиночку, такой лабиринт не представляет большого труда. Любой заготовитель, заметив сквозь прозрачные стенки соблазнительную приманку, непременно доберется до нее. А вот из 20–40 луговых муравьев за первые четыре часа самостоятельно добраться до приманки способны лишь два-три, но позже, используя опыт более смышленых собратьев, этому научатся еще восемь — десять особей. У муравьев родов мирмика и лазиус в глубь лабиринта тоже проникают самостоятельно всего два-три заготовителя, но уже через полчаса-час они приводят себе на помощь до двухсот носильщиков.

Муравьи оказались способны решать логические задачи. Около муравейника на высокой ножке установили искусственный цветок-ромашку с необычно длинными, до пятнадцати сантиметров, лепестками из твердой бумаги. Лепестков было немного, всего одиннадцать, и все они располагались в одном секторе цветка. На кончик самого верхнего лепестка наносили капельку сахарного сиропа. Малым лесным муравьям давали десять минут подкормиться на этом лепестке, а затем его кончик отрезали, а каплю сиропа наносили на следующий лепесток и на нем тоже давали муравьям полакомиться не больше десяти минут. Так, в течение опыта капля побывала на каждом из одиннадцати лепестков.

Во время первых четырех опытов муравьи старательно осваивали предложенную им задачу. После каждого переноса капли они искали ее по всей ромашке, но главным образом на тех лепестках, где только что кормились. Начиная с пятого опыта поведение муравьев изменилось. Теперь они почти не забегали на лепестки, на которых раньше лакомились сиропом, а сразу шли на соседний лепесток. Даже после десятидневного перерыва в обучении они не забыли, как и где нужно искать корм на бумажной ромашке. Трудно сказать, каким правилом пользовались при этом муравьи. Может быть, они запомнили, что корм каждый раз надо искать на соседнем лепестке, а возможно, догадались, что нужно отыскать укороченный лепесток, а сахарный сироп будет на соседнем?

Муравьи умеют и забавляться. Луговые муравьи хватают друг друга лапками или челюстями, катаются по земле, а потом отпускают партнера или затаскивают его в муравейник, но вскоре игроки снова выбегают наружу.

Наше зачастую пренебрежительное отношение к насекомым долго не позволяло окончательно поверить в удивительные способности муравьев, например, как они перенимают опыт сородичей. Сегодня у ученых накопилось достаточно доказательств того, что эти насекомые способны обучаться не хуже некоторых высших позвоночных животных.

ВОСЬМИЛАПЫЕ БЕСТИИ

ПАУК — НА СЧАСТЬЕ

У суеверных людей в нашей стране бытует поверье, что человеку, убившему паука, прощается сорок грехов. Не берусь судить, почему православные христиане так плохо относятся к этим членистоногим. У других народов они в общем почете. Вряд ли кто-нибудь из мусульман одобрит убийство паука. Считается, что именно он спас от врагов мусульманского пророка Мухаммеда, укрывавшегося от них в пещере. Чтобы проникнуть в нее, Мухаммеду пришлось разорвать паутину, закрывавшую вход, но трудолюбивый паук очень быстро ее восстановил, и преследователи пророка, увидев, что вход в пещеру перегораживает паутина, туда даже не заглянули. Пророк был спасен!

Во многих странах считают, что пауки приносят счастье. Средиземноморские пираты, итальянские разбойники средневековья, гарибальдийцы, боровшиеся за свободу своей страны, носили в мешочке на шее живого паука или амулет с его изображением. Даже современные культурные европейцы верят в то, что паук приносит человеку удачу. Любители азартных игр, посещающие казино в Монте-Карло, берут с собой на счастье это животное.

Вот какая молва идет об этих созданьях. А что представляет собой паук? Что в нем особенного? Как отличить паука от насекомых? Оказывается, это сделать совсем нетрудно, не нужно быть энтомологом. У насекомых тело состоит из головы, туловища и брюшка и имеются три пары ног. У пауков голова слилась с туловищем, поэтому их тело образуют головогрудь и брюшко, а ног у них восемь.

Пауки — удивительные создания. Природа снабдила их множеством таких приспособлений, которых нет ни у кого из животных. На конце брюшка у них находится от одной до четырех пар паутинных бородавочек, внутри которых множество крохотных железок, производящих паутину. Зачем так много? Это необходимо для изготовления разных сортов паутины: сухой, липкой, гладкой или гофрированной. Жидкость, вырабатываемая железками, вытекает из сотен отверстий и при соприкосновении с воздухом мгновенно густеет, превращаясь в не видимые глазом паутинки. Из этих тончайших нитей, работая последней парой ног, паук прядет паутину, а из нее плетет свои сети, строит дома, в том числе подводные, вяжет коконы для яиц, использует ее как канат, чтобы спуститься с дерева на землю, а потом вернуться наверх, применяет как лассо, чтобы ловить дичь, а также для множества других дел. В иной день паук успевает выпустить до пятисот метров паутинной нити, а за месяц легко сплетет канат длиной до четырех километров.

Паутина необычайно прочна. У крупных пауков при толщине паутины всего в одну десятую миллиметра она выдерживает груз весом в 80 граммов, то есть в 4—20 раз прочнее нитей шелковичных червей, и при этом, как резина, растягивается на четверть своей длины. А если сравнивать нити из разных материалов не по их толщине, а по крепости, то паутина в два раза прочнее стали. Недаром ей издавна находили люди применение: залепляли раны, чтобы остановить кровотечение и ускорить заживление; ткали удивительно красивые и прочные материи. В чулках и перчатках из паутинных нитей щеголял французский король Людовик XIV, а другой француз — палеонтолог Альсид де Орбиньи — много лет носил штаны, сшитые из паутины. Они долго не снашивались, а от ежедневного употребления не теряли своего товарного вида. Аборигены Новой Гвинеи изготовляли из паутины крупных пауков сачки. Они подставляли пауку большой обруч, а когда восьмилапый ткач заплетал его паутиной, приделывали к нему ручку и ловили достаточно крупных рыб. Об этом впервые рассказал российский ученый Н. Н. Миклухо-Маклай.

У пауков, в отличие от насекомых, крыльев не бывает, но многие из них умеют летать, правда, только в ранней юности, пока еще не стали крупными и тяжелыми. У наших северных паучков страсть к полетам появляется в конце лета. В один прекрасный солнечный денек паучок забирается на куст или высокую травинку и начинает выпускать паутинку. Она такая легкая, что ее подхватывает малейшее движение воздуха. Когда паутинка станет длинной и паучок почувствует, что ветерок ее тянет сильнее, он отпускает травинку и летит на своем паутинном планере. Ветер может унести пилота за сотни километров от родного дома или забросить на вершину высочайшей горы, куда и птицы не залетают. Так пауки расселяются по миру.

Живут пауки повсеместно: в тундре, в лесах, в степях и полях, в пустынях, низинах и на заснеженных вершинах гор, в воде и даже в Антарктиде. У нас на севере в любом болотце можно найти удивительных пауков подводников — серебрянок, которые умеют нырять, строят подводные дома и носят туда в «рюкзаках» воздух. А по поверхности воды, точно по льду, бегают пауки охотники в поисках случайно упавших в водоем и ставших беспомощными насекомых.

Где бы ни поселялись пауки, они везде приносят пользу, уничтожая двукрылых насекомых, главным образом мух. Не будь пауков, мухи бы заполонили всю планету. Крупные тропические пауки предпочитают солидную дичь. Пауки птицееды уничтожают жуков, мелких ящериц и действительно могут поймать и закусить небольшой птичкой или птенчиком.

В длинных, но тонких лапах пауков трудно разместить мышцы. Видимо, поэтому у тарантулов имеются лишь мышцы-сгибатели, а разгибателей нет. Их лапки разгибаются благодаря тому, что в них закачивается кровь. Если тарантула ранить и он потеряет немного крови, его сердце уже не сможет создать нужное давление, и лапки паука будут разгибаться медленно. Этим пользуются хищные осы, питающиеся тарантулами. Они наносят жертве рану и ждут в сторонке, когда паук станет беспомощным.

Многие люди относятся к паукам с предубеждением. Однажды я получил заказное письмо из Краснодара и по дороге из почты домой гадал, кто мог написать мне из этого южного города, в котором я ни разу не был. Письмо отправила совершенно незнакомая мне женщина. Она писала, что у нее страшное горе: ее маленькую четырехлетнюю дочку укусил огромный паук, величиной с крупную сливу, и девочка на другой день умерла. Женщина спрашивала, как уничтожить этих ядовитых тварей и что делать, если такой паук снова укусит какого-нибудь ребенка.

Я не знал, что и думать: такие крупные пауки на Кавказе не водятся. Может быть, паук со страху показался очень большим. Да и ядовитость кавказских пауков вызывала у меня серьезные сомнения. Действительно, у большинства пауков есть ядовитые железы, но вырабатываемый ими яд опасен только для насекомых. Среди 30 тысяч видов этих членистоногих лишь представители 30 обладают ядом, способным убить человека или вызвать у него серьезную болезнь.

В нашей стране известны два вида ядовитых пауков: тарантул и каракурт, или черная смерть. Первый обитает на юге России и чем живет ближе к северу, тем менее ядовит. Много тарантулов в степях под Одессой, но они не агрессивны, и жалоб на укусы не поступало. Кстати, именно эти пауки дали название веселому танцу тарантелле. Дело в том, что в Италии около тысячи лет назад появление какой-то странной болезни приписывали укусам пауков и лечили заболевших с помощью танцев. Для этого и была написана специальная музыка.

Хотя укусы тарантулов весьма болезненны, их яд не способен убить человека. Иначе ведут себя каракурты. Они не бывают такими большими, как написала несчастная женщина, и на Кавказе не встречаются. Но в Средней Азии и Казахстане от них страдают и люди, и животные. Особенно опасны каракурты для лошадей и верблюдов: небольшой паук способен убить взрослое крупное животное. Родственники каракуртов широко расселились по свету. Укуса одного из них в Мексике очень боятся и называют его черной вдовой.

Что я мог ответить несчастной матери? Вероятно, укус паука и смерть девочки — случайное совпадение. Скорее всего, девочка умерла по какой-то другой причине, а то, что ее мама обвинила паука, меня не удивляет. В нашей стране к паукам относятся очень плохо, боятся брать в руки, считая их всех ядовитыми.

ПАУКИ-КАННИБАЛЫ

Пауки — убежденные мясоеды. Вегетарианцы среди них практически не встречаются. Неудивительно, что хищничеством занимаются гиганты паучьего сословия вроде птицеедов. И почему бы им не хищничать? Среди пауков они самые крупные. К тому же у большинства пауков птицеедов, а их известно около шестисот видов, имеются ядовитые железы, и выглядят эти хищники весьма устрашающе. Их тело, как шерстью, густо покрыто волосками, что еще больше увеличивает их размеры, и окрашено в темные, мрачноватые тона с красными и желтыми полосами и пятнами, как бы предупреждая все живое об опасности. Самый крупный из этих пауков — птицеед украшенный. Его тело достигает в длину 11 сантиметров, а длина вместе с лапами еще внушительнее — 28 сантиметров! Чем не исполин?

Чуть меньше размером птицеед проницательный. Этот паук очень ядовит, он первым нападает на любое приблизившееся к нему существо, будь то лягушка, человек или ягуар. Заметив крупное животное, паук догадывается, что оно может оказаться врагом, поэтому и получил название проницательного. Этот птицеед имеет не только ядовитые железы, у него ядовиты даже волоски, покрывающие тело. Попадая на кожу, они вызывают у жертвы болезненный зуд. Такой паук-страшилище с удовольствием слопает лягушонка, ящерицу, птенчика. И не только безобидную мелюзгу! Некоторые птицееды предпочитают питаться молодыми, но достаточно ядовитыми змеями, а изловчившись, способны цапнуть своими ядовитыми коготками и небольшую птичку. Как видите, хищники они квалифицированные, и птицеедами их назвали неслучайно.

Кровожадность настолько закрепилась в паучьей натуре, что нападают даже пауки-карлики. К их числу принадлежит постоянный обитатель человеческого жилья малюсенький книжный ложноскорпион. Эта крошка, длиною в два-три миллиметра, очень пуглива и поэтому не попадается нам на глаза. Паучок внешне действительно напоминает скорпиона и при передвижении гордо несет свои длинные, вытянутые вперед клешни.

Если у вас есть старые книги, которым 50 и больше лет, то в вашем доме живут и ложноскорпионы. Не бойтесь их, они не кусаются. У них круглое брюшко и нет никакого жала, непременной принадлежности настоящих скорпионов.

Не стоит волноваться и за книги, и за продукты. Ложноскорпионы их не портят, а, наоборот, охраняют от вредителей. Это паучки-хищники, они поедают крохотных насекомых сеноедов, питающихся старой бумагой, уничтожают малюсеньких личинок малого мучного хрущака, портящего муку и крупы, а также пылевых и хлебных клещей, далеко не безвредных для нашего здоровья.

По способам охоты пауков можно разделить на две группы. Одни из них плетут паутину и поедают насекомых, запутавшихся в ее клейких тенетах. Другие, как птицееды и ложноскорпионы, активные охотники. Они или разыскивают дичь, странствуя где только можно, или терпеливо подкарауливают ее, затаившись в каком-нибудь укрытии. Первые — близоруки и подслеповаты. Хотя паукам полагается иметь восемь глаз и у большинства пауков тенетников, пользующихся сетями, действительно имеются пара крупных передних и три пары боковых глаз, но при ловле добычи сетями хищники ими практически не пользуются, так как зрение у них плохое. Если на паутину положить мертвую муху, хозяин сетей ее или вообще не увидит, или не сможет как следует разглядеть, а потому ею не заинтересуется. О том, что в сетях запуталась дичь, эти хищники узнают по вибрации паутины, которую вызывает бьющаяся в ней и пытающаяся выпутаться жертва.

С таким зрением, как у тенетников, без помощи паутины охотиться невозможно. Иначе ведут себя вольные охотники. Они хорошо видят и издалека намечают свою будущую жертву. Особенно хорошо развито зрение у небольших пауков скакунов. Шесть маленьких боковых глаз обеспечивают круговой обзор. Они не позволяют рассмотреть что-нибудь в деталях, но дают возможность заметить малейшее движение. Как только в поле зрения паука попадает движущийся объект или что-нибудь мелькнет перед его глазами, скакун мгновенно поворачивается в эту сторону и с помощью больших передних глаз определяет, кто перед ним: враг или потенциальная жертва. Крупные глаза этих пауков просто замечательны. В отличие от человеческих, они не круглые, а вытянутые: своим передним концом выступают из «лба» скакуна, а задним почти упираются в хитиновые покровы головы в области затылка.

Второе отличие паучьих глаз заключается в том, что они оснащены не одной линзой — хрусталиком, а двумя. Благодаря наличию двух линз, глаза скакунов по своему устройству похожи на подзорные трубы или бинокль, значительно увеличивая изображения попавших в их поле зрения предметов, что позволяет хищнику детально рассмотреть его. Мало того, передние глаза скакунов обладают довольно редким качеством, присущим лишь немногим членистоногим: они у них подвижны, и охотнику, чтобы следить за перемещением дичи, не приходится вслед за ней поворачиваться всем туловищем. Ему достаточно просто повернуть в ту сторону свои глаза.

И еще одна особенность их зрения: глаза скакунов расположены таким образом, что на любой предмет они могут смотреть сразу обоими главными глазами. Это так называемое бинокулярное (двойное) зрение дает возможность пауку точно определить расстояние до двигающегося объекта. Рассмотрев обнаруженное существо и решив, что это вполне подходящая дичь, скакун начинает к ней подкрадываться и, приблизившись на расстояние полтора-два сантиметра, совершает прыжок, оправдывая свое название, и убивает жертву. Яд скакунов действует на насекомых смертельно, а для позвоночных животных он, как правило, не опасен, тем более что скакуны невелики ростом и яда у них немного. Впрочем, известны и исключения. В Боливии встречается маленький паучок, размером всего четыре-пять миллиметров, неслучайно названный вреднейшим. Его укус для человека смертелен.

В настоящее время известны около трех тысяч видов скакунов. У них твердые покровы тела и чаще всего яркая окраска. Все скакуны охотятся, как леопарды-одиночки, и сетей для ловли насекомых не плетут, но паутинные железы у них имеются, и синтезируемые ими нити они используют лишь для сооружения и благоустройства своего дома, если захотят им обзавестись. Зоологи давно убедились, что скакуны совершенно лишены умения плести сети. Твердо устоявшееся мнение об этих пауках поколебал скакун портия бахромчатая из дождевых лесов штата Квинсленд в Австралии. Самки и молодые самцы этих пауков плетут настоящие сети и подолгу в них живут.

Паутина у бахромчатой портии состоит из трех наклонных полосок, соединяющихся у основания и расходящихся кверху, образуя как бы подставку для вместительной чаши. Самка обычно вплетает в свое сооружение сухой лист, на который откладывает яички, прикрывая их сверху паутинкой.

Паутина служит домом для паучихи и ее многочисленной детворы, но не является ловушкой для насекомых. Мухи и мотыльки частенько к ней прилипают, но способны быстро освободиться, вырваться из плена, а хозяйка сети не обращает на них внимания. Портии не брезгуют насекомыми, но в семье, как говорят, не без урода, они — каннибалы, и на насекомых обращают внимание, только когда им ничего более вкусного не подвернулось. Основной пищей для них служат другие пауки, и в этом случае паутина помогает им охотиться. В тенистых влажных лесах Австралии портии постоянно подстраивают свои сети к паутинам других пауков или окружают ими чужие ловушки. Закончив свою работу, каннибал перебирается на край паутины соседа и начинает дрожать всем телом, ударять лапками, а затем и подергивать за паутинные нити, имитируя трепыхание запутавшейся мухи. Действуя на чужой паутине подобным образом, портия не забывает внимательно приглядываться к ее хозяину, замечая, что вызывает у него повышенный интерес, и повторяет снова и снова соответствующие манипуляции.

Этот бахромчатый паук — настойчивое существо. Он может час «трясти» чужую паутину и в конце концов заставит ее подслеповатого хозяина поверить в то, что в его сетях бьется дичь. Если владелец паутины начинает приближаться к источнику вибрации, каннибал не перестает его заманивать, но стоит обманутому пауку остановиться, портия тотчас меняет тактику, пытаясь вибрацию сети вызвать другим способом.

Случается, что настойчивость коварного охотника не приносит желаемого результата. Это его не смущает. Он сам начинает подкрадываться к хозяину сети. Длительной вибрацией портия усыпила его бдительность и теперь уверена, что может, ничем не рискуя, прогуляться по чужой территории. Когда до жертвы остается всего пять миллиметров, она поднимает вверх две пары передних ног, чтобы они ей не мешали, выпускает концевые членики хелицер — особые конечности, снабженные коготками, и, прицелившись, бросается в атаку. Портия не стремится обязательно схватить свою жертву: ей достаточно цапнуть ее коготком. Теперь добыча никуда не денется. Ей осталось жить не больше пятнадцати секунд, а затем у раненого паука наступит паралич, ведь в коготках портии был яд. Вот теперь она может спокойно пообедать.

Когда она подвяжет к сетям паука тенетника свою паутину, то присматривается к запутавшимся в ней насекомым. Заметив присевшую на сеть муху, портия сломя голову бежит к ней, но не для того, чтобы убить и съесть — сейчас такая пища ее не интересует. По мнению портии, упитанный паук вкуснее любого насекомого. Муха ему нужна, чтобы соблазнить ею и подманить хозяина сети тенетника. Как ни умело делает это каннибал, живая муха подманит лучше и быстрее. Она — более надежная приманка. С ее помощью портия, не утруждая себя, сможет обмануть жертву и зазвать ее на свою сеть. Зато, когда паук будет съеден, обманщик, проголодавшись, закусит и мухой. Он может несколько дней прожить на объединенной паутине, поедая всех насекомых, пойманных с помощью одной мухи. Каннибал не торопится покидать ставшую бесхозной паутину. Он надеется, что место съеденного хозяина займет какой-нибудь ленивый бездомный паук, и, если такой объявится, с удовольствием съест и его. К сожалению, паутина недолговечна, и, когда она начнет рваться, каннибал ее ремонтировать не станет. Ему поневоле придется отправляться на поиски новой жилой паутины.

Подавляющее большинство пауков — одиночки. Немногие из них в брачный период держатся парами. Но в тропиках обитают удивительные пауки — республиканцы. Они создают коллективные поселения, дружно ткут общую гигантскую сеть или объединяют свои индивидуальные ловушки в одно совместное огромное сооружение. Два вида из них обитают во влажных лесах Австралии. Напав на поселение республиканцев, портия задерживается здесь надолго, находя в пределах «республики» достаточно дичи: пауков, их коконы, наполненные яйцами, и массу насекомых, попавших в коллективные сети. А обмануть и поймать республиканца или отнять у него охотничий трофей нетрудно. Эти дружелюбные пауки привыкли доверять друг другу и не допускают мысли, что кто-то их обидит или польстится на их имущество.

Если каннибалу долго не попадается добротная жилая паутина, он охотится на земле, на ветвях и листьях деревьев и кустарников. В этом случае он нападает на своих собратьев-пауков, главным образом на скакунов. Подкрадываясь к добыче, он передвигается так медленно, как среди позвоночных животных это умеют делать только ленивцы и хамелеоны. Большинство животных не обращают внимания на неподвижные объекты и не замечают таких медлительных существ. Подкрадываясь, надолго замирая на одном месте, охотник в то же время непрерывно лихорадочно шевелит тоненькими ногами и ногочелюстями — педипальпами. Эти беспорядочные движения конечностей делают портию совершенно не похожей на паука и ни на одно живое существо. Это основательно облегчает охоту, и все же охотник приближается к пауку скакуну, только когда главные глаза его будущей жертвы обращены в другую сторону, так что обреченный скакун до самой последней минуты не замечает ничего подозрительного. А когда охотник клешнями хватает дичь за стебелек, соединяющий головогрудь с брюшком, и прокалывает его ядовитым коготком, спастись уже невозможно. Портия очень терпелива. Нередко на то, чтобы преодолеть расстояние в пять сантиметров и подкрасться к скакуну, у него уходит больше часа.

Среди пауков есть и другие каннибалы. Это миметиды. Они вообще ничего, кроме пауков, в рот не берут, хотя используемые ими способы охоты позволяют добывать разную дичь. Миметиды не бродят в поисках добычи, не забираются на чужую паутину, а неподвижно висят над самой землей и, если под ними пробежит какой-нибудь паук, как коршун падают на него сверху. Правда, представители некоторых видов тропических миметид, подражая портии, охотятся на чужих паутинах, но не возводят никаких вспомогательных сооружений, не пристраивают к чужой паутине свою, а просто забираются на край чьей-нибудь сети и начинают дергать за паутинки, вызывая их вибрацию, изо всех сил стараясь подманить хозяина.

Известны и другие пауки-бродяги, охотящиеся в одиночку. Они регулярно забираются на чужую паутину, но не для того, чтобы съесть хозяина. Они ограничиваются тем, что воруют запутавшихся в чужих сетях насекомых, в крайнем случае съедают яйца, отложенные хозяйкой сети.

Есть среди пауков и настоящие воришки. Они не охотятся и не утруждают себя приготовлением пищи. Нужно сказать, что никто из пауков «сырого мяса» не ест. Они из пойманной добычи «варят» обед: впрыскивают внутрь жертвы пищеварительные соки, а затем высасывают готовый наваристый «бульон». Так поступают все пауки, кроме воришек — крохотных аргиродин, обычно живущих по соседству с домом крупного паука аргиопы дольчатой. Воришки стряпней не занимаются. Когда соседу удастся добыть какую-нибудь дичину, воришки поспешно ползут по его паутине к тому месту, где сосед собирается перекусить, и, присосавшись к уже приготовленному обеду, принимают в нем участие. Аргиродины такие маленькие, так осторожно они умеют передвигаться по чужой паутине, не вызывая ее вибрации, что остаются незамеченными и спокойно насыщаются за чужой счет.

Воришки — это приспособленцы. Каннибализмом они не отличаются. Другое дело — портии. Они самые искусные охотники на пауков и убежденные каннибалы. Как видите, в семье пауков, действительно, не без урода.

БРАЧНАЯ ПОРА КАРАКУРТА

Весной в среднеазиатских степях из коконов вылупляются юные каракуртики. Забравшись на подходящую травинку, они всей дружной компанией подсыхают, дозревают, накапливая силенку, и в один прекрасный день в поисках своей судьбы разлетаются по белу свету на паутинных дельтапланах. В конце концов, выбрав подходящее местечко, паучки обустраиваются, обзаводятся жильем, плетут сети и приступают к охоте, рассчитывая главным образом на вездесущих муравьев.

Пауки растут быстро, многократно линяют и к тому времени, когда в пустыне настает летняя жара, достигают половой зрелости. В зной оставаться на занятых весной усадьбах самки уже не могут. Там становится слишком жарко, и каракуртихи теперь уже пешком — паутинный дельтаплан не поднимет тяжелых паучих — отправляются на поиски тенистых участков под сенью кустарников, в глубоких рытвинах и оврагах. Там они возводят новые дома и плетут новые сети.

Вслед за самками снимаются с насиженных мест и самцы. Им тоже жарко, но сильнее жары гонят в путь мечты о прекрасных дамах. Самцы значительно меньше самок, но одеты наряднее паучих. Их значительно больше, чем дам, и поэтому они спешат, опасаясь остаться холостяками.

Брачные церемонии пауков необычны. С подобными способами размножения можно встретиться, пожалуй, лишь в произведениях писателей-фантастов. У большинства пауков настоящего спаривания не происходит. Осуществить его не представляется возможным, так как половое отверстие самки расположено в неподходящем месте — на нижней стороне ее тела у основания брюшка, то есть на практически недоступном участке тела. Только сенокосцы с необычайно большим совокупительным органом способны осуществить половой акт. То, что происходит у остальных пауков, больше всего напоминает процедуру искусственного осеменения крупного рогатого скота, широко применяемую в животноводстве. Судите сами. Настоящих наружных половых органов у самцов, как правило, не бывает. Их заменяют ногощупальца, или педипальпы, выполняющие роль шприца, с помощью которого сперма вводится в половые пути самки. На концах пары педипальп у взрослых пауков образуются крохотные вздутия со спиральным каналом внутри. Каждое вздутие заканчивается тонким носиком-иглой, так называемым эмболюсом. На конце этой иглы находится отверстие — вход в сперматоносный канал.

Прежде чем начать ухаживать за самкой, жених заполняет спермой шприц на обоих педипальпах. Чаще всего это делается загодя, вскоре после последней линьки, но иногда может произойти и позже, уже после встречи с самкой. У каракуртов, как и у других пауков, эта процедура начинается с приведения себя в порядок. Любая крохотная пылинка способна закупорить канал семяприемника и превратит жениха в евнуха, неспособного стать отцом.

Тщательно очистив лапки, каракурт сплетает между третьей парой ног крохотную паутинную решетку. Затем он выпускает из полового отверстия капельку спермы и подхватывает ее верхней перекладиной решетки, а потом подносит эту капельку то к одному, то к другому вздутию педипальп и держит ее в таком положении несколько минут. Требуется около часа, чтобы вся сперма оказалась в шприцах. Пока неизвестно, есть ли у каракурта засасывающее устройство или сперма попадает в шприц благодаря способности жидкости подниматься по капиллярам. Скорее, действует последнее, уж слишком длителен этот процесс.

Заправивши шприц спермой, женихи отправляются свататься. Найти невесту не составляет для самцов большого труда. Они ведут активный поиск, и в результате в сетях самки может оказаться несколько женихов. Иногда их собирается целая дюжина. При таком количестве претендентов на одну паучиху миром дело обычно не кончается. Между женихами постоянно возникают турниры, правда, чисто спортивные. Они просто пинают друг друга ногами. Ни яд, ни челюсти в битве не применяют. Причина подобного поведения в том, что соперники борются не за обладание самкой, оно практически им обеспечено, а за очередность спаривания с ней.

Иерархическая соподчиненность устанавливается между самцами быстро: паукам нужно спешить. На размножение им отпущено не так уж много времени. Наконец наиболее активному самцу удается разогнать ораву соперников и оттеснить их на край сети невесты. Теперь жених-победитель преображается. Резких движений он больше не делает. Наоборот, все его внимание сосредоточено на самке. Он старается не сделать ничего такого, что может вызвать ее нападение: ведь она значительно крупнее и сильнее. Поэтому жених подходит к ней медленно, осторожно, беспрерывно делая реверансы, и особым образом сотрясает паутину. Приблизившись вплотную, он осторожно дотрагивается до невесты передними ногами, а она тает от избытка нежных чувств и, покорно сложив лапки, замирает.

Так ведут себя паучихи, когда претендентов много. Но поведение ее изменится, если самка выбрала для жилья такое место, куда женихи не догадались заглянуть, а она измучилась в ожидании их появления. Тогда, почувствовав присутствие в своих владениях самца, она не мешкая складывает лапки, а жених, естественно, не считает необходимым тратить время на реверансы и деликатность. Убедившись в покорности паучихи, самец начинает суетиться. Он бегает вокруг неподвижной невесты, обкусывает вокруг нее паутинные нити, обвивает ее своими тоненькими паутинками, снует во всех направлениях, но не забывает, если это потребуется, припугнуть появившихся конкурентов. Подготовительное ухаживание длится долго — полчаса-час, а иногда затягивается до пяти часов. Даже любовники из числа гомо сапиенс не тратят на своих возлюбленных столько времени! Только убедившись, что все приготовления выполнены полностью, жених приступает к самому главному — к осеменению своей избранницы. Женой ее назвать как-то не хочется! Самец расправляет свой эмболюс, вводит его в половую щель паучихи и заполняет спермой сначала один ее семяприемник, а затем другой.

Эмболюс прокладывает путь в сложном лабиринте половых путей самки. Поэтому он имеет спиралеобразную форму. Сперма может попасть по назначению лишь в том случае, если он доберется до спермоприемника. Вытащить эмболюс обратно самец не может, и он обламывается. В сломанный шприц паук не может ни набрать сперму, ни ввести ее в самку, поэтому у представительниц многих видов пауков бытует обычай завершать свадебный обряд роскошным обедом, съев собственного жениха, как только он выполнит свои мужские обязанности.

Каракуртихи почему-то поступают иначе: они просто убивают супруга. Почувствовав, что он обломил свой эмболюс и теперь может уползти, она легко разрывает паутинные нити, которыми ее опутал жених, затем, схватив супруга лапами, подтягивает к себе и начинает кусать, пока не превратит его в котлету, и только после этого окончательно теряет к нему интерес. Коварная паучиха, убив своего супруга, становится вдовой, но не хранит ему верность. А женихи, обойденные соперником, только этого и ждут. Как только самка начинает двигаться по своей паутине, претенденты оживляются и приступают к новому раунду борьбы за даму, пока кто-нибудь из них не возьмет верх над остальными и не отправится, расшаркиваясь, делать предложение владелице паутины.

Иногда бывает, что каракуртиха проявляет милосердие и дарует супругу жизнь. В благодарность он повторяет процедуру искусственного осеменения, вводит в ее половые пути второй эмболюс, полностью отдавая паучихе все свои запасы спермы. Интересно, что, если добрая самка и на этот раз дарует ему жизнь, супруг-импотент останется возле жены и возобновит бессмысленные ухаживания, пока не погибнет от истощения или не будет изгнан конкурентами.

Бывают и другие варианты. Некоторых мужей умные паучихи уничтожают сразу же после использования второй педипальпы или чуть позже, когда он ей просто надоест. Бывает, что очень энергичный импотент своими беспрерывными ухаживаниями мешает самке ловить дичь и утолять голод. Тогда, нагуляв аппетит, она его съедает.

ЛЕБЕДКА В ДОМЕ ПАУКА КРЕСТОВИКА

Большинство пауков ловят добычу сетью — своей изумительной паутиной. Эти восьмилапые создания изобрели несколько десятков конструкций паутинных ловушек, но чаще всего нам на глаза попадаются простые по конструкции колесовидные сети. Это неслучайно. Именно такая сеть наиболее надежна и обеспечивает хищникам сытую жизнь. Недаром пауки, использующие паутину колесовидной конструкции, наиболее многочисленны и расселились по всем материкам Земли. Колесообразную сеть использует и наш давний знакомец — паук крестовик, частенько вселяющийся в наши квартиры, вызывая правдивый гнев чистоплотных хозяек.

Колесовидная сеть названа так за сходство с велосипедным колесом. Ее основу образуют сухие паутинки, радикально расходящиеся от центра, наподобие спиц колеса. К ним крепится длинная паутинная нить, уложенная плотной спиралью. Ее задача остановить летящее или ползущее насекомое и удержать его хотя бы на то время, какое нужно хозяину сети, чтобы добежать до добычи и, укусив ее, парализовать. При этом паутина должна не рваться, а растягиваться, не создавая для насекомого надежной опоры и гася энергию его отчаянного сопротивления. Растянувшиеся нити, восстанавливая свой первоначальный размер, должны сократиться не очень быстро, иначе паутина просто отбросит жертву, как подбрасывает акробатов батут — сетка, натягиваемая для их прыжков.

Преимущество колесовидной паутины над всеми другими ловушками состоит в простоте изготовления, позволяющей быстро сооружать их и развешивать практически в любом месте. Чтобы укрепить нити каркаса, вполне достаточно иметь три-четыре точки опоры. Поэтому пауки развешивают эти сети где попало, и они, доступные всем ветрам и дождю, должны выдерживать эти погодные условия.

Чтобы колесовидная сеть выполняла свою задачу, не рвалась на ветру и выдерживала удары дождевых капель и тяжесть добычи, простота ее конструкции должна компенсироваться степенью растяжения паутинных нитей. Действительно, их свойства совершенно необычны. Ловчие нити паутины крестовика можно так растянуть, что их длина увеличится в четыре раза и при этом они не потеряют способности сократиться до первоначального размера. Для сравнения отметим, что лучшие сорта резины можно растянуть лишь в три раза. Эластичность паутинных нитей создается благодаря их особой конструкции.

Каждая нить ловчей спирали в момент ее приготовления в паутинной железе крестовика состоит из двух сердцевидных волокон, одетых в общую оболочку из вязкой жидкости. В воздушной среде вязкая оболочка быстро впитывает атмосферную влагу, разжижается и собирается в крохотные капельки, как бусинки, нанизанные на сердцевидные волокна. Эти капельки действуют как микроскопические лебедки, в которых роль троса выполняет сердцевидное волокно, а роль барабана, на который у лебедки наматывается трос, — капельки вязкой жидкости.

С помощью сильной лупы можно увидеть, что внутри каждой капельки находится петельками уложенная сердцевидная нить. Если потянуть за паутинку, она не растягивается, а просто вытягивается из капельки, и только когда будет вытянута вся и ее длина увеличится в три раза, дальнейшие усилия заставят растягиваться и саму нить. Когда натяжение прекратится, нить благодаря силам поверхностного натяжения вязкой жидкости, из которой состоят капельки, втягивается обратно в бусинку, не требуя от паука никаких специальных усилий. Тысячи микроскопических лебедочек поддерживают сеть в натянутом состоянии. Вот какая удивительная паутинная нить у нашего крестовика!

НЕМНОГО ОБ ИСПОЛИНАХ

УЛЫБЧИВЫЙ КИТ

Наша родина — величайшая морская держава. Большая часть ее границ проходит по берегам океанов, но эти берега находятся в такой климатической зоне и так плохо обустроены, что большинству россиян не пришлось там бывать, океана они и в глаза не видели и с его обитателями практически не знакомы. Ну кому из нас случалось любоваться живым китом или большой акулой? Первого настоящего кита мне посчастливилось увидеть прямо на берегу. Дело было в Крыму, в тенистой аллее Карадагской биостанции. Я давно мечтал познакомиться с побережьем Карадага и поэтому, приехав на биостанцию, бросил вещи в отведенной мне комнате и поспешил к морю.

Первым, кого я увидел, спускаясь по извилистой аллее крохотного парка, был юноша, поднимающийся мне навстречу. Он шел, широко шагая, и держал кита на вытянутых руках, как носят младенцев молодые неопытные отцы. А кит смотрел на меня маленькими подслеповатыми глазками и с каждым шагом юноши вздрагивал. Это был самый настоящий живой кит, но только кит-малютка. Он не был детенышем.

Длина новорожденных китят обычно измеряется метрами, а вес — центнерами или тоннами. В руках у парня был представитель самых маленьких китообразных — дельфин азовка, или, как его называют зоологи, обыкновенная морская свинья. Киты-малютки распространены очень широко. Они не боятся холода и заселяют прибрежные зоны Европы, Азии и Америки, от Баренцева моря на севере до Атлантики на юге, регулярно появляясь во внутренних морях: Черном, Белом, Балтийском.

В Черном море азовок много, но это не те дельфины, которыми мы любуемся с борта теплохода. Они не умеют выпрыгивать из воды и, хотя часто поднимаются к поверхности, чтобы обновить запасы воздуха, не высовывают голову из воды, поэтому заметить их стайку очень трудно.

Встреча с представителем другого вида китов произошла у меня в воде. В то лето я жил в палатке на берегу моря в зоне Севастопольской военно-морской базы и занимался наблюдениями за жизнью морских обитателей. Этот район полностью закрыт для посещения посторонними, поэтому условия жизни обитателей моря были здесь нарушены меньше, чем там, где летом с утра до ночи плещутся в воде толпы отдыхающих. Ежедневно во второй половине дня, надев ласты и маску для подводного плавания, я уплывал в море на три — шесть часов. Обычно я брал с собой и ружье, чтобы подстрелить парочку рыб и не тратить попусту время на хождение в Севастополь за продуктами.

Летом вода в Черном море хорошо прогревается, но, подолгу затаиваясь в зарослях подводных растений или неподвижно зависая у поверхности в тени скал, я обычно так замерзал, что уже не в состоянии был выбраться на скалы, чтобы погреться на солнце. Приходилось сначала отогревать руки, высунув их из воды и положив на горячие камни, пока сила мышц полностью не восстанавливалась. Зато на обратном пути, проголодавшийся и усталый, я так спешил, стараясь вернуться засветло, что уже через 10–15 минут мне становилось жарко, и я с опаской оглядывался назад, проверяя, не закипает ли вода от соприкосновения с моим телом.

Днем, освещенное лучами южного солнца, море прекрасно. Взору пловца открывается красочный подводный мир, и нет сил оторваться от него. Но как только диск солнца коснется у горизонта воды, в ее глубинах становится неуютно и мрачно. Сначала блекнут, а потом и совсем исчезают краски, все тускнеет, контуры даже крупных предметов начинают расплываться и вскоре исчезают в серой, с каждой минутой темнеющей воде. В Черном море мало крупных животных и нет ни одного опасного для человека, и все же в сумерках я чувствую себя в воде неуверенно.

В эти часы встречи с морскими обитателями редки, мимолетны и скорее способны напугать, чем обрадовать пловца. Однажды в начинающей сереть глубине я заметил какое-то крупное, быстро плывущее животное. Я тотчас нырнул, чтобы выяснить, кто это. Когда я оказался на глубине пяти-шести метров, таинственное существо бросилось мне навстречу. Оно было чуть ли не с меня ростом, серовато-черным и как-то странно вихлялось из стороны в сторону. Хоть таинственный зверь почти налетел на меня, но в сгустившихся сумерках рассмотреть его не удалось. Я смутно увидел лишь кургузое туловище без головы, неясные очертания широко раскинутых «рук» и усиленно работающие лягушачьи лапы. В последнюю минуту, почти наскочив на меня, удивительное создание, вдруг резко изменив направление, стрелой понеслось к поверхности и исчезло. Ошарашенный и изрядно напуганный, я вынырнул на поверхность, но в первое мгновение и здесь никого не увидел. Лишь секундой позже я заметил баклана, низко летящего над водой. Так вот кто меня напугал! В воде все предметы кажутся человеку значительно крупнее, чем на самом деле, и ночью в море нетрудно из мухи сделать даже слона!

Однажды я задержался в воде особенно долго и поэтому очень спешил. На мое счастье подул сильный ветер и поднял большую волну. В такую погоду вылезти на скалистый берег невозможно: набегающие волны будут бить пловца о камни, и спасения от них нет. Выбраться на берег я мог только в одном-единственном месте, поднырнув под камни, длинным извилистым коридором подводной пещеры, заканчивающимся крохотным озерцом, отгороженным от моря высокими скалами. Однако дело осложнялось тем, что небо затянуло тучами и стало так темно, что не было никакой возможности рассмотреть береговые скалы. Я вынужден был плыть далеко от береговой полосы, откуда были видны очертания горных вершин, надеясь с помощью этих ориентиров отыскать вход в свою пещеру, и в воду почти не смотрел, в ней уже давно ничего не было видно. Вдруг мимо меня пронеслась небольшая подводная лодка. Я невольно отпрянул в сторону, опасаясь, что течением меня затянет под ее гребной винт, и только когда лодка, развернувшись, стала возвращаться, я понял, что встретил дельфина. Это был дельфин афалина — самый крупный представитель китообразных в Черном море.

Всю остальную часть пути он кружил вокруг меня, проплывая достаточно близко, но так, что я не мог до него дотронуться. Только когда мы приблизились к скалам и оказались в зоне прибоя, где вода была белесой от взбитой пены, а волны стали особенно высокими и крутыми, мой спутник отстал.

После этого случая, возвращаясь домой, я специально делал крюк в надежде встретить своего дельфина и всегда находил его на том же месте. Я старался возвращаться пораньше, чтобы засветло пообщаться с интересным знакомцем. Издалека заметив меня, дельфин устремлялся навстречу, и первое, что я видел, была его улыбающаяся морда. Не удивляйтесь! Хотя голова дельфина как бы отлита из плотной резины и ни один мускул не может изменить выражения его «лица», на нем появлялась легкая улыбка, которую не способны испортить даже 70 пар крупных зубов.

Чтобы закрепить намечавшуюся дружбу, я приносил дельфину несколько рыбешек. Он охотно брал мое подношение, но не спешил отправить его в желудок. Обычно некоторое время он играл рыбешкой; а когда наконец проглатывал ее, было видно, что делал он это лишь для того, чтобы доставить мне удовольствие.

С каждой встречей дельфин становился все доверчивее. На пятый или шестой день он стал около меня останавливаться и позволял себя погладить. Мои движения его пугали, но прикосновение к коже нравилось. Однажды я ухватился за его спинной плавник в надежде покататься на нем, но дельфин легко стряхнул меня со спины, однако никуда не уплыл, хотя и держался настороженно. К сожалению, срок моего пребывания в Крыму подошел к концу. На прощание я подарил своему другу крупную кефаль. Он съел ее с удовольствием и, словно предчувствуя разлуку, проводил меня почти до самых скал.

Я из года в год возвращался в те места, подолгу плавал и иногда встречал дельфинов, но моего друга среди них не было. Новые интересные встречи с этими симпатичными животными произошли у меня в совершенно другой обстановке. В то время во Вьетнаме еще гремела война — последний акт многолетней драмы. Сначала французы сделали эту страну своей колонией. Во время Второй мировой войны ее захватили японцы, а когда оккупантов выгнали из страны, Франция попыталась вернуть свою бывшую колонию. Из этого у нее ничего не вышло, но Вьетнаму потребовалось одиннадцать лет, чтобы победить французов. Им на смену пришли американцы, всей своей мощью обрушившись на маленькую страну. Тяжелейшая война затянулась на многие годы. Но, несмотря на американские линкоры и авианосцы, танки и самолеты, вьетнамцы стойко держались и выигрывали одно сражение за другим.

С американскими кораблями, которые вошли в Тонкинский залив и блокировали вьетнамское побережье, не позволяя миролюбивым странам помогать Вьетнаму ни продовольствием, ни медикаментами, ни тем более оружием, успешно боролись вьетнамские пловцы. В темные, безлунные ночи они вплавь добирались до стоящих в море кораблей, ставили на их борта мины и уплывали к своим. Ночью плывущего в море человека обнаружить невозможно, и американский флот нес серьезные потери. Командование США долго не могло найти средств борьбы, но в конце концов создало эффективное биологическое оружие: на военную службу «призвали» дельфинов афалин и научили их уничтожать пловцов.

В те годы американский ученый Дж. Лилли много писал и рассказывал о дельфинах, выступая по телевидению. Он утверждал, что они почти так же умны, как люди, и обещал научить афалин говорить по-английски. Видимо, военные поверили этим вымыслам и организовали центр по изучению дельфинов, подумывая об их использовании на войне.

Дельфины легко приручаются. Хорошо обученную афалину можно смело выпустить в море в полной уверенности, что она вернется на базу, где остались ее сородичи, где привыкла получать пищу и где люди проводили с ней веселые занятия. Американцы сначала обучали дельфинов искать затонувшие предметы, например неразорвавшиеся во время предыдущей войны мины и снаряды, а затем поднимать их на поверхность.

Поисковые работы давались дельфинам легко, а если найденный предмет был не слишком тяжел и имел трос, кольцо или еще что-нибудь, за что его можно подцепить носом, то им не составляло труда вынести его на поверхность. Когда над американцами во Вьетнаме нависла реальная угроза поражения, военные решили научить дельфинов находить в море людей и уничтожать их. Поиск пловцов оказался для дельфинов посильной задачей. Развивая большую скорость, животные с помощью гидроэхолокатора успевали за ночь обшарить большие участки акватории залива.

Труднее было заставить дельфинов нападать на людей. Эти животные не агрессивны и обычно вреда людям не причиняют. Американским воякам пришлось пойти на хитрость. Они не стали тратить время на то, чтобы сделать своих подопечных жестокими, а обучили их, обнаружив в воде человека, быстро проплывать мимо, на ходу нежно касаясь своим боком человеческого тела. Такие прикосновения приятны дельфинам и не представляют никакой угрозы для людей. Однако, когда шестерых дельфинов перевезли в Тонкинский залив и стали выпускать в море для выполнения боевых заданий, к их спинному плавнику крепили косой треугольный острозаточенный нож. Ласкаясь к обнаруженному в море пловцу, дельфин наносил ему ужасные раны, и если человек не умирал сразу, то не мог плыть и тонул или погибал от потери крови. Биологическое оружие американцев — всего шесть дельфинов — сделало партизанскую войну в Тонкинском заливе невозможной.

Дельфины действительно могут стать надежными морскими спасателями, такими же, как сенбернары, оказывающие помощь людям, заблудившимся в заснеженных горах. Дельфинам не страшны ураганы и бури, они способны помочь людям, когда на воду невозможно спустить ни шлюпку, ни катер. Поэтому и в нашей стране создали дельфинариум. Построили на берегу огромный крытый, отапливаемый зимой бассейн, в котором ничто не мешало проведению исследований, а в бухте, защищенной от морской волны, создали десятки открытых вольеров, которые тоже заселили дельфинами. Вот здесь я и общался с ними.

Эти животные удивительно милые существа. Они быстро приручаются и легко поддаются дрессировке, конечно, если тренер профессионал. Только что пойманные взрослые животные, даже в момент их отлова, не нападают на людей, но и не проявляют желания вступать с ними в контакт. Помещенный в просторный вольер, дельфин может прожить там много месяцев, но не станет более доверчивым к людям. Он продолжает относиться с опаской ко всему, что исходит от человека, и нередко соглашается брать корм, только поголодав несколько недель или месяцев. Для здоровья животных голодовки не опасны, ведь их тело примерно наполовину состоит из жира, и за счет этих запасов животное может прожить без еды до полугода.

Даже привыкнув к ежедневным кормежкам, многие дельфины не берут рыбу из рук человека и никогда не подплывают к краю своего вольера ближе чем на 1,5–2 метра. Такой «дикий» дельфин не поднимет со дна аппетитную рыбешку, даже если она лежит слишком близко от его сетчатой стенки. Все предметы, которые тренеры бросают в вольер, чтобы дельфины могли с ними поиграть, у «дикарей» вызывают панический страх. Они плавают так, чтобы ни в коем случае не коснуться незнакомого предмета. Так же тщательно они будут избегать контактов с брошенным в их вольер пучком морской травы. Казалось бы, уж водорослей, с которыми дельфины постоянно сталкивались в море, им бояться не стоит. Это так, но раз этого пучка еще вчера здесь не было, а сегодня он вдруг откуда-то появился, то благоразумнее проявить осторожность. И умные животные охотно придерживаются этого правила.

Есть простой и надежный способ заслужить доверие трудновоспитуемого ученика. Для этого его сажают в крохотный бассейн, где и повернуться негде и нельзя уклониться от соприкосновения с плавающими на поверхности предметами. Чтобы ускорить приручение, к дельфину в бассейн ежедневно спускается тренер, плавает рядом, гладит его, дотрагивается до носа и плавников ученика. Умное животное очень скоро убеждается, что ни человек, ни приносимые им игрушки не причиняют ему никакого вреда, и перестает их бояться. Доверие к человеку постепенно перерастает в дружбу. Теперь дельфина можно снова вернуть в просторный бассейн, и он с нетерпением будет ждать ежедневных посещений своего тренера, возможности пообщаться с ним, поиграть, овладеть каким-нибудь трюком.

С прирученным дельфином подружиться легко. Правда, если незнакомый человек заберется в вольер, животное вначале отнесется к нему с некоторым недоверием. Но чем больше у дельфина появляется знакомых, тем легче он завязывает контакт с новым для себя человеком.

Когда я впервые попал в дельфинариум, все его постоянные обитатели давно уже перестали бояться людей. Условия жизни были вполне удовлетворительными: они даже стали понемножку размножаться. Малыши, родившиеся в неволе, были особенно доверчивы, ведь знакомство с людьми началось у них с самого рождения, да и родители не учили их сторониться человека. Самой старшей из молодняка была красавица Ника. По своим размерам она уже догнала взрослых, но, не утратив детской игривости, старалась пообщаться с каждым человеком, появившимся возле вольера, и очень огорчалась, когда ее оставляли одну. Благодаря постоянным контактам с людьми она приобрела много навыков, научилась множеству трюков и всегда была готова освоить новые.

Ника была всеобщей любимицей. Сотрудники дельфинариума в течение рабочего дня хотя бы разок обязательно к ней заглядывали, чтобы пообщаться. Всех высокопоставленных посетителей, а летом они появлялись ежедневно, непременно знакомили с Никой, и она относилась к этому одобрительно.

Я не избег общей участи и был просто влюблен в эту юную хвостатую леди. Утром, придя на работу, делал изрядный крюк, чтобы поздороваться с Никой, проводил у ее вольера весь обеденный перерыв, да и после работы частенько оставался в ее обществе достаточно долго. Мне доставляло удовольствие научить ее чему-нибудь новенькому, и мы с ней так сработались, что могли бы выступать в цирке, и успех, я уверен, был бы нам обеспечен. Один из освоенных нами трюков пользовался у зрителей особым успехом. Он назывался «По секрету». Перед тем как продемонстрировать его зрителям, я объяснял им, что освоил язык дельфинов, а Нику научил понимать человеческую речь. Затем, наклонившись к воде, я говорил ей шепотом: «Скажи мне по секрету, не бойся, я никому не проговорюсь…» А дальше задавал громко какой-нибудь из этих вопросов: «Кто тебе больше всех нравится?», «С кем ты хотела бы поиграть?», «От кого хочешь получить рыбку?», «Кому сказать, чтобы он тебя погладил?».

В ответ на мой вопрос Ника высовывалась из воды, дотягивалась до моего уха и с полминуты тихонечко поскрипывала. Я делал вид, что внимательно слушаю, но не понимаю, что она мне говорит, и просил: «Ника, ты слишком тихо говоришь. Повтори, я не расслышал!» Ей приходилось еще два-три раза повторять свой ответ, но я всякий раз объяснял, что так и не понял ее, делал вид, что сержусь, и требовал, чтобы она ответила четко, по слогам. Тогда из пасти дельфина вырывался громкий скрежет, щелчки и пронзительный свист. Я хватался за голову и с укоризной ее отчитывал: «Зачем же ты кричишь на всю бухту? Теперь все узнали, что тебе понравился вон тот молодой человек в светло-сером костюме». На людей, впервые увидевших дельфинов, эта сценка производила незабываемое впечатление.

Как я уже говорил, Ника могла играть целый день и огорчалась, когда посетители ее покидали. Тогда она проделывала целый каскад трюков: совершала высокие прыжки, бросала посетителям мяч, носилась по бассейну с каким-нибудь предметом на носу, не роняя его, совершала головокружительные прыжки. Но если чувствовала, что посетители все-таки собираются уйти, прибегала к последнему средству: окатывала их с ног до головы водой и добивалась своего. В разгар летнего жаркого дня этот прием срабатывал. Человек, мокрый до нитки, редко рисковал сесть в автобус и надолго задерживался у ее вольера, чтобы хоть немного просохнуть.

Доставалось от Ники и мне. Она каким-то своим звериным чутьем заранее догадывалась, что я собираюсь с ней распрощаться, и использовала свой коронный прием. Эту коварную уловку шалуньи Ники я все-таки сумел использовать себе во благо. Когда дельфинариум посещал кто-нибудь из почетных гостей, мне частенько приходилось брать на себя тяжелую обязанность — знакомить высокое начальство с ведущимися здесь исследованиями. Хорошо, если посетителями были ученые, серьезно интересовавшиеся результатами изучения наших питомцев. Однако чаще всего гости приходили в дельфинариум, как в обычный зоопарк, с единственной целью — показать своим чадам и домочадцам животных. Обычно такие экскурсанты на пару часов задерживались возле вольера Ники, нарушая весь мой трудовой день.

После одного подобного визита, тянувшегося непозволительно долго, мне пришла в голову спасительная мысль: научить Нику окатывать экскурсантов водой по моей команде. С тех пор, когда мне попадались «высокие» гости, я вел их сразу знакомиться с Никой. Под моим руководством она один за другим демонстрировала свои трюки. Я давал возможность посетителям 10–15 минут любоваться ее проделками, а затем под каким-нибудь невинным предлогом собирал их вместе, а сам, отойдя на безопасное расстояние, начинал почесывать то место на голове дельфина, откуда у мужчин чаще всего начинается лысина. Для Ники это был условный сигнал, и она с удовольствием пользовалась разрешением окатить экскурсантов водой. Нужно сказать, что руководители дельфинариума были довольны подобным финалом таких экскурсий, но для порядка приходили ругать Нику и, придав лицу суровый вид, отчитывали ее. Она, конечно, догадывалась, что на нее нисколько не сердятся. В ответ высовывалась из воды и, разинув улыбающуюся пасть, крякала. Она была согласна доставить удовольствие и начальству, и экскурсантам. Ника способна была подарить им лишь лукавую улыбку, зато делала это от чистого сердца.

КИТ У СЕБЯ ДОМА

Усатые киты относятся к числу удивительных, но недостаточно изученных животных. Об их жизни нам известно очень мало. Эти животные проводят у поверхности океана до двадцати процентов времени. А о том, что они делают в глубине, мы можем только догадываться. Даже когда киты поднимаются к поверхности, наблюдать за ними трудно. Несмотря на то, что люди давно прекратили на них охоту и киты стали вести себя более доверчиво, даже при приближении судна не кидаются наутек, часто их поведение непредсказуемо. Да и что можно увидеть с борта судна? Хорошо видны лишь те животные, которые находятся совсем близко. Лучше всего наблюдать за китами с самолета, но при этом приходится держаться на высоте не менее пятисот метров от поверхности воды, чтобы шум моторов не встревожил животных.

Сейчас на Земле обитают около ста видов китов. Как известно, они делятся на зубатых и усатых. У последних во рту нет ни одного зуба. Вместо них с верхней челюсти свисают легкие и упругие пластины так называемого китового уса, с густой бахромой по краям. Из-за этих пластин киты и получили название «усатых».

Благодаря пластинам и находящейся на них бахроме во рту кита образуется «сито». Разинув пошире пасть, как бы откинув сито, чтобы оно не мешало проникать туда всякой мелюзге, и набрав полный рот воды с находящейся в ней живностью, кит процеживает порцию, выпуская воду, а все съедобное, что осталось в сите, проглатывает. Ячейки сита так малы, что задерживают не только небольших рыбок и кальмаров, но даже крохотных рачков, величиною в несколько миллиметров. Именно рачки являются для большинства усатых китов основной пищей. Чтобы взрослый крупный усатик насытился, в его желудке должно находиться до двух тонн криля — так голландским словом «kriel» («малыш») назвали ученые скопления различных океанских мелких рачков. Поглощая их в невероятных количествах, киты за лето накапливают столько жира, что потом могут по нескольку месяцев, даже до полугода, обходиться без пищи.

Накопленный за лето жир предохраняет тело взрослого кита от переохлаждения в холодной воде, но новорожденные китята защищены жиром не очень надежно и могут простудиться. Поэтому зиму, на которую падает время свадеб и период появления молодняка, киты проводят в теплых водах ближе к экватору, а весной откочевывают в высокие широты, где в это время интенсивно размножаются мелкие ракообразные. Киты Южного полушария устремляются в это время к берегам Антарктики, а обитатели Северного полушария — в Ледовитый океан, к кромке его вечных льдов.

Зоологи прекрасно знают, чем питаются эти животные и сколько съедают пищи. В тот уже ушедший в прошлое период, когда на китов велась интенсивная охота, узнать это было совсем нетрудно, вскрывая желудки убитых исполинов. Но наблюдать за охотой китов ученым долго не удавалось.

Орудия лова усатых животных имеют единое строение, это доказывает, что у них сходные способы охоты. Но у разных видов усатиков в конструкции орудий лова существуют специфические особенности. Совершенно очевидно, что они связаны с привычными объектами питания и, видимо, с приемами охоты, которые использует данный вид китов.

Своими особенностями первыми поделились с учеными серые киты. Наблюдать за ними проще, чем за жизнью их родичей. Серые киты живут на глазах у людей. Зиму они проводят у пустынного тихоокеанского побережья США, где их сейчас никто не тревожит. Там теперь построены сотни смотровых вышек, с которых толпы туристов, в том числе и ученые, имеют возможность познакомиться с жизнью серых красавцев. Лето они проводят в более безлюдных местах, но тоже недалеко от берегов, на океаническом мелководье. Здесь киты усиленно питаются, нагуливая на зиму жирок. Именно здесь и удалось выяснить, как охотятся серые исполины.

Океанское дно нашей планеты изучено нами хуже, чем обратная, невидимая с Земли, сторона Луны. И не только дно больших глубин нам незнакомо. Даже в районах океана, особенно в холодных морях, куда могут спуститься водолазы, ученые еще не бывали. Дно обычно изучают с помощью тралов, эхолотов, телекамер и глубоководных аппаратов — батискафов.

Скудные сведения о морском дне до недавнего времени казались вполне достаточными, но по мере того, как на суше запасы полезных ископаемых, особенно нефти, истощились, люди стали более внимательно присматриваться к океану. Стало необходимым детальное изучение дна, особенно в мелководных участках океана, где нефтяные вышки проще ставить не на плавучие платформы, а прямо на грунт. Однако делать это не всегда возможно, ведь известно, что в большинстве случаев дно покрыто рыхлыми осадочными породами и толщина этого слоя в среднем составляет 300 метров, а кое-где осадков скапливается так много, что их слой нарастает до толщины в 1000 метров!

В США для добычи нефти особенно перспективным оказался северо-восточный район Берингова моря у берегов Аляски. Когда дно в этом районе впервые изучили с помощью специальных высокочастотных эхолокаторов, позволяющих обнаруживать объекты размером до метра, то неожиданно выяснилось, что дно сплошь усеяно большими, но неглубокими ямами. Их длина колебалась от 1 до 10 метров, ширина — от 0,5 до 7 метров, а глубина — от 10 до 40 сантиметров. Ям было так много, что на дне практически не оставалось нетронутых мест. В других районах моря, особенно в Беринговом проливе и в проливах между материком и островом Святого Лаврентия, дно покрывали мелкие борозды длиной от нескольких десятков до 150 метров. Они не были прямыми, однако и очень извилистыми назвать их тоже нельзя.

То, что это не просто неровности морского дна, а относительно недавно вырытые ямы и проложенные борозды, стало ясно, как только туда спустились водолазы. Дело в том, что на нетронутых участках песчаного дна жили огромные стаи рачков бокоплавов. Здесь им легко было рыть свои норки, а чтобы песчаные стенки их убежищ не осыпались, они скрепляли фунт липкой слизью. Она вырабатывается в крохотных железках, расположенных на теле и грудных ножках рачка, протоки которых открываются на коготках, которыми рачки разрывают грунт. Благодаря тому, что рачков много и все дно заполнено их норками с обработанными слизью стенками, песок на нетронутых участках дна склеивается в плотный пласт. Поэтому сразу видно, где он нарушен.

Вид дна удивил исследователей. Было непонятно, кто его перекопал. Однако загадка только на первый взгляд казалась трудной. Ученые легко нашли на нее ответ. Дело в том, что сюда, в Берингово и Чукотское моря, летом из южных морей приплывают кормиться 16–20 тысяч серых китов. Они и выкапывают ямы.

Зоологи давно знали, что серые киты в числе прочей морской живности лакомятся и бокоплавами, но ученые даже не догадывались, как исполины ловят эту мелюзгу. Охотничьи приемы китов оказались простыми. Обедающий кит опускается на дно, поворачивается на бок и, чуть-чуть приоткрыв ту сторону своего огромного рта, которая обращена вниз, всасывает донный грунт со всей содержащейся в нем живностью. Набрав его полную пасть, кит тут же процеживает песок через сито из китового уса. Песчинки, маленькие камушки, мелкие молоденькие бокоплавы и частички жидкого ила легко проходят через этот фильтр и с мутной водой выбрасываются изо рта, а взрослые крупные рачки и другая солидная «дичь» отправляются в китовый желудок. О том, что серый кит занят охотой, догадаться нетрудно: за ним всегда тянется мутный след выливаемой изо рта воды, хорошо видный с самолета, а на дне, там, где охотник зачерпнул порцию донных отложений, после каждой дозы остается яма.

Разобраться с бороздами оказалось труднее. Однако удалось выяснить и их происхождение. Эти углубления оставляли на дне 200 тысяч живущих здесь моржей. Борозды встречаются в более мягком грунте, где много ила и глины. Именно здесь в мягких донных отложениях обитает множество моллюсков, являющихся основной пищей этих пахарей моря. Проголодавшийся морж плывет близко у дна, мордой прокладывая в иле борозду, на ходу выбирая из мягкого грунта все съедобное, а раковины и их обломки тут же выплевывает.

Серые киты у берегов Аляски проводят шесть месяцев в году. В день взрослому исполину, чтобы он нагулял жирок на последующие голодные полгода, нужно больше тонны всякой мелюзги. У берегов Калифорнии киты во время брачного сезона соблюдают строжайший пост, воздерживаясь от употребления любой лакомой пищи. За сезон они истребляют три — пять миллионов тонн бокоплавов и другой живности. Моржам пищи требуется значительно меньше, чем китам, да и проводят они здесь всего каких-то сто дней, но и моржи уничтожают множество животных, обитающих на дне.

Согласитесь, наличие таких обжор — серьезный ущерб обитателям океана, кроме того, киты за сезон перелопачивают 120 миллионов кубометров донных осадков, что по весу составляет 172 миллиона тонн. Такая бурная деятельность не может не влиять на жизнь океана. Невольно возникает вопрос: не съедят ли эти пахари всю пригодную им в пищу мелюзгу? Не истребят ли они в Беринговом море всех бокоплавов и моллюсков? И вообще, не наносят ли они своими земляными работами катастрофический урон океану? Не погубят ли Берингово море? Ведь если они съедят всю пригодную им пищу и разрушат среду обитания донных животных, то сами погибнут голодной смертью. Подобные экологические катастрофы уже не раз происходили. Может быть, эти обжоры способны заодно погубить и сотни видов других ни в чем не повинных животных, лишив их и дома и пищи. Не пора ли для предотвращения надвигающейся катастрофы организовать отстрел китов и моржей?

Нет! Для беспокойства нет оснований. Моржи и киты хоть и являются хищниками, но приносят пользу океану. Они не только пахари, но и сеятели и мелиораторы. Дело в том, что бокоплавы могут жить только в песке, а донные моллюски, которыми питаются моржи, — в илистых отложениях. Когда серый кит, набрав полный рот грунта, фильтрует его через сито-усы, тяжелые песчинки тут же падают на дно, а легкий ил далеко относится течением и в конце концов оседает в более глубоких районах океана. На таких глубинах бокоплавы жить не любят, и скапливающийся там ил вреда океану не наносит. Таким образом, киты очищают от ила песчаные отмели.

Откуда в океане возникает ил? Главным образом он выносится реками. Если бы не киты, песчаное дно у берегов Аляски давно покрыл бы толстый слой ила. Значит, они выступают здесь в роли мелиораторов, подготавливая дно океана под «плантации» бокоплавов, и одновременно засевают вспаханные участки. Ведь юных крохотных бокоплавчиков кит во время еды выплевывает вместе с песком и засевает ими ямы. Малышам трудно рыть норки в плотном песке, смоченном слизью взрослых бокоплавов. Да там для них и места нет, и конкуренция из-за пищи слишком велика. Вот почему молодые бокоплавы, оставшиеся жить вместе со своими родителями, если сумели уцелеть от хищников, растут и развиваются гораздо медленнее тех, кому посчастливилось обосноваться на свежевспаханном дне, где они благополучно вырастают.

Мало того что киты перепахивают дно и улучшают его структуру, засевая его бокоплавами, они еще и удобряют океан.

Из взбаламученного ила в воду переходят и становятся доступными для микроскопических водорослей вещества, содержащие калий, фосфор, азот. Благодаря обогащению воды питательными веществами водоросли здесь интенсивно размножаются. Кроме того, в иле много частичек органического вещества и мириады бактерий, на которые, как и на водоросли, тут же набрасываются крохотные, свободно живущие рачки и другие мелкие организмы, плодящиеся в невероятных количествах. Миллионы тонн китового навоза — отличное удобрение. Таким образом, киты создают условия для бурного развития жизни в Беринговом море, в том числе для сытой жизни бокоплавов, которыми сами же питаются. Примерно такую же полезную работу проделывают и моржи, помогая жизнедеятельности донных моллюсков.

Значит, если бы стадо серых китов, приходящих кормиться к берегам Аляски, полностью истребили (а они еще недавно были на грани полного исчезновения), дно в этом районе океана быстро бы заилилось, бокоплавы бы вымерли и вновь возродить здесь китов стало бы уже невозможно.

Слой донного песка у берегов Аляски невелик. Его средняя толщина — около двух метров. Он образовался здесь в период последнего оледенения и с тех пор больше не пополнялся. Ученые, занимавшиеся изучением жизни китов, поставили в известность правительство Соединенных Штатов, что с песком здесь следует обращаться крайне бережно. Океан выглядит бескрайним, а количество песка на его дне исчисляется тысячами миллиардов тонн и кажется неисчерпаемым, тем не менее ученые потребовали, чтобы добыча морского песка для любых нужд была здесь полностью запрещена и чтобы он был надежно защищен от загрязнения нефтью и другими вредными веществами. В природе ко всему нужно относиться бережно, даже к песку, покрывающему морское дно.

Остальные усатые киты охотятся преимущественно на дичь, живущую ближе к поверхности океана. У гладких китов — гренландского, южного, японского и карликового — пластины китового уса очень длинные, снабженные тонкой бахромой. Их главная добыча — свободно плавающие веслоногие рачки. Сейчас, когда китов осталось мало, частенько встречаются исполины, охотящиеся в одиночку, хотя для них привычнее коллективная охота, обеспечивающая больше добычи. Обычно два-три, а то и десять — пятнадцать китов, выстроившись изогнутой шеренгой, напоминающей клин летящих журавлей, сохраняя между собой дистанцию, равную длине одного — трех китов, медленно плывут с открытыми ртами, прочесывая океан.

Вместе такая стая как бы составляет огромный единый невод. Вспугнутая охотниками дичь удирает от медленно надвигающегося «невода», и перед ними постепенно образуется плотное скопление бестолково снующих рачков. Вот тогда они и попадают в пасть того ловца, который находится у гребня клина. Те же рачки, которым удалось от него удрать, бросившись в разные стороны, присоединяются к скоплениям рачков перед соседними китами и попадают в их желудки, а удравшие от этих достаются следующим ловцам. Набрав полный рот рачков и выпустив через сито воду, киты сытно обедают.

У полосатых китов — малого полосатика, сейвала, финвала, полосатика Брайда, горбатого и голубого — пластины уса имеют среднюю длину, а бахрома на них более грубая, чем у их гладких родственников. Зато их пасть снабжена большим горловым мешком и поэтому вмещает огромное количество воды. Даже собравшись в стаю, каждый из этих китов ловит добычу самостоятельно, не прибегая к помощи соседей. Своими маленькими глазками, расположенными достаточно высоко, добычу, когда она находится у них под носом, киты не видят. О том, что исполин попал в скопление криля, ему сигнализируют его усы. Эти крохотные волоски толщиной 0,2–0,4 миллиметра, едва достигающие в длину одного сантиметра, растут тремя группами по краям верхней челюсти и на поверхности головы. На теле полосатиков всего 50—100 редко торчащих волосков, но для охоты этого количества вполне достаточно. Когда голова животного попадает в скопление криля и рачки начинают «путаться» в его усах, постоянно задевая за волоски, кит знает, что пора открывать рот.

Приемы охоты китов полосатиков напоминают взмахи сачка: сначала кит довольно медленно и спокойно плывет у поверхности океана, но как только набредет на плотное скопление рачков, широко разевает пасть и делает быстрый бросок вперед. В результате добыча оказывается в сачке.

Некоторые из полосатых китов пользуются сложными приемами охоты. Горбатые киты Северного полушария, обнаружив скопление рачков, ныряют под него и, плывя по кругу, выпускают струйки пузырьков воздуха. Всплывая к поверхности, пузырьки как бы образуют стенку кругового «невода» диаметром до 10–15 метров. Напуганные этими струйками рачки всплывают вверх и сбиваются в плотную стаю в центре огороженного «неводом» круга, а горбач поднимается вслед за ними и втягивает в рот добычу.

В высоких широтах киты кормятся до полугода и, накопив достаточно жира, отправляются к местам размножения. Постоянных семейных пар усатые киты обычно не образуют, хотя некоторые из них, например горбачи, летом кочуют по океану парами. Возникшая летом семья в период размножения иногда распадается. Когда наступает пора брачных игр, более сильные и агрессивные самцы могут такую пару разлучить.

В брачный период каждую самку сопровождают несколько самцов. У горбатых китов нет ни зубов, ни когтей, но они, отталкивая друг друга от самки, обдирают свою кожу до крови, оставляя на теле соперников царапины и ссадины. Впрочем, другие виды китов и в этот период ведут себя миролюбиво и обходятся без серьезных конфликтов.

Первый месяц жизни новорожденные китята полностью зависят от матери. Ребенок кажется маленьким только его матери. Семиметровое чадо, каким бывает новорожденный у синих китов, язык не поворачивается назвать малышом. Китята питаются исключительно материнским молоком. Семь месяцев спустя, став шестнадцатиметровым гигантом, «ребенок» голубых китов — все еще грудной младенец, так как продолжает сосать молоко. Оно весьма питательно. На этой высококалорийной пище китята растут поистине с космической скоростью, в среднем прибавляя в весе по 75 граммов в минуту, что в сутки составляет более ста килограммов.

Новорожденный держится все время под боком у матери или плывет над ней. Движения ее плавников создают подъемную силу, и малышу не нужно прилагать больших усилий, чтобы держаться на плаву. А если детеныш устанет, мать подставит спину и вынесет его на поверхность, чтобы он не задохнулся.

У серых китов заботиться о малыше часто помогают «тетки» — старые бездетные самки. Это очень облегчает процесс воспитания. Дело в том, что новорожденный серых китов не умеет ни плавать, ни нырять. Его удельный вес выше, чем удельный вес воды. Если малыша оставить без поддержки, он хоть и станет отчаянно молотить хвостом, но все-таки в конце концов пойдет ко дну. Поэтому мать в буквальном смысле слова носит ребенка «на руках». Чаще всего она держит его у головы или у груди на передних плавниках, иногда подталкивает спиной, прилагая при этом немало усилий, чтобы непоседливый озорник все время плыл на животике, а его голова торчала из воды.

В первый месяц жизни матери из семейства усатых китов не разрешают детям отплывать дальше чем на длину своего тела, а если шалун забудется и отплывет чуть дальше, она сразу же бросается к нему на выручку. Мать может защитить ребенка от любой опасности, в том числе от китов-убийц — косаток, но для этого «малыш» все время должен быть у нее под боком.

Молодые киты постоянно требуют молока. Серые мамы кормят их, лежа на боку, поддерживая малыша хвостовым плавником. Кормление — ответственный момент: в это время отвлекаться кормилицам нельзя: ребенок может захлебнуться. Дети обедают до пятидесяти раз в сутки. У крупных матерей они выпивают за день до шестисот литров молока! Сосут его под водой, но так как сами в это время могут задержать дыхание не больше чем на 30 секунд, каждый глоток молока продолжается всего несколько мгновений. Сосать малышам практически не приходится: чтобы упростить прием пищи, матери сами впрыскивают им в рот порцию молока. Сосков у нее всего два. Они спрятаны в специальных карманчиках. Самка выпускает их, если ребенок дает ей понять, что проголодался. Карманчики удобны, когда он подрастет и настанет пора отлучать его от груди.

Китята растут быстро и к концу первого месяца жизни набираются силенок, становясь более расторопными и шаловливыми. Теперь мать разрешает своему отпрыску отплывать от нее на расстояние, равное тройной длине ее тела, но малыши с каждым днем становятся более игривыми и озорными. Они резвятся, плавают вокруг матери, оказываясь то справа, то слева, то под ней, а навести порядок ей не удается. Однако в возрасте трех месяцев дети опять становятся послушными и держатся бок о бок со своей матерью, не отплывая от нее ни на шаг. Тут срабатывает инстинкт: обычно в это время наступает пора отправляться в дальнюю дорогу к местам летних кормежек, а для трехмесячного ребенка такое путешествие нелегко совершить, и помощь матери ему по-прежнему необходима. Недаром детеныши южных китов весь путь плывут, тесно прижавшись к телу мамы. Всюду им может угрожать опасность: все те же убийцы-косатки, поджидающие китов на путях их ежегодных миграций, так что без матери малышам не обойтись.

В местах кормежек киты проводят пять — семь месяцев, а затем возвращаются в более теплые воды. Теперь китята стали совсем большими. Детенышей серых и некоторых других китов отлучили от материнского молока еще в высоких широтах. Другие киты кормят детей молоком до года и дольше. Сейчас наступает время отучить их от детской пищи. Матери давно устали от своих шаловливых детей и ждут не дождутся того момента, когда они станут самостоятельными.

Киты — высокоразвитые животные: они поддерживают между собою постоянный контакт, обмениваются информацией, подают друг другу команды. Вероятно, для китов способами общения могут быть и позы, и отдельные движения, но главным средством являются звуковые сигналы. Ведь ими можно пользоваться и днем, и ночью, и на значительном расстоянии.

С помощью звуков поддерживается контакт не только между детенышем и матерью, между самцом и самкой, между членами сообщества, но и с другими китами, находящимися на расстоянии десятков и даже сотен километров друг от друга. Дело в том, что в воде звуки распространяются значительно лучше и быстрее, чем в воздухе. Не обладай киты этой способностью, многие виды, например голубые киты, некогда усиленно истреблявшиеся людьми, были бы обречены на неминуемое вымирание. Их осталось так мало, что случайные встречи в просторах океана самца и самки маловероятны, а благодаря звуковым сигналам животные способны находить друг друга, и есть надежда, что киты будут спасены.

Изучать звуки, издаваемые китами, нетрудно. Достаточно опустить в воду гидрофон и надеть наушники или подключить его к магнитофону. Правда, определить, что означают те или иные звуковые сигналы, удается редко: кто знает, о чем переговариваются исполины в глубине океана. Все же значение некоторых отдельных сигналов удалось расшифровать. Известно, например, как звучат у китов сигналы опасности, но определить, о какой опасности они оповещают, чаще всего не удается.

Гладкие киты пользуются шестью типами тональных сигналов. Самые распространенные — низкие звуки, высота которых быстро возрастает. Чаще всего они используются в качестве призыва собраться вместе. Звуки, высота которых быстро снижается, используются для обмена информацией на расстоянии нескольких километров. Самые разные звуки, в том числе напоминающие громкие выкрики и даже рычание, киты издают, когда собираются вместе. Если животные чем-то раздражены, они пыхтят, а шлепки плавниками по воде означают беспокойство, например при снижении самолета или когда киты выясняют между собою отношения. Когда самка гренландского кита или полосатика Брайда ныряет в глубину и остается там на полчаса, чтобы поохотиться, детеныши обычно находятся на поверхности, но поддерживают с мамой постоянный контакт, обмениваясь время от времени одним-двумя звуками.

Самцы горбатых китов в период брачных игр исполняют целые серенады. Поют только взрослые сильные самцы. Их песня — гимн собственному могуществу. Их цель — привлечь внимание самки. Кавалеры поют, находясь в полном одиночестве на глубине 20 метров, опустив голову вниз. Серенада слышна на расстоянии пяти километров. Когда в дуэте поют два самца, соперники не пытаются соревноваться, но, если они докучают друг другу, более агрессивный приближается к конкуренту и заставляет его замолчать. Также может поступить любой самец, оказавшийся поблизости от певца. Как кавалеры на глубине выясняют свои отношения, никто пока не знает. Когда соперники расходятся, замолчавший кит может продолжить прерванную серенаду.

Песня горбатых китов звучит вполне мелодично. Она состоит из отдельных тем и музыкальных фраз, которые с регулярными интервалами в строго определенной последовательности повторяются по нескольку раз, и серенада может продолжаться до тридцати минут.

Интересно, что все киты поют одну и ту же песню. Она, постепенно меняясь, становится к концу сезона свадеб совсем другой, не похожей на ту, что звучала весной. В высоких широтах киты поют редко, но, вернувшись на зимовку, вновь принимаются за свои серенады, начиная сольные концерты с той песни, которую пели в конце предыдущего брачного сезона.

Хорошо изучены звуки серых китов, которые они издают зимой, живя на мелководье: это и вздохи, и бульканье, и стуки, когда плывут в одиночку или стаями. Однако жалуются только немногие киты, остальные молчат. Зато болтуны способны издавать до пятидесяти стонов в час.

Жалобы складываются из очень сильных, но низких звуков продолжительностью около двух секунд. С какой целью издаются эти стоны, пока не ясно. Возможно, они предназначены для общения животных, принадлежащих к одному стаду. Не исключено, что звуки — реакция на какие-то внешние воздействия, на шум близкого прибоя или отдаленного шторма. Ведь и «чайки стонут перед бурей», и «гагары тоже стонут». Наконец, жалобы могут оказаться лишь выражением любовного томления. Зима — пора любви, пора поиска подруги и завоевания ее сердца. Как же тут не застонать!

Киты — игривые животные. Охотно играют не только представители мелких китов вроде всем известных дельфинов, но и киты-гиганты. Особенно резвы малыши. Обнаружив на поверхности воды какой-нибудь предмет — пятно мазута или разлившейся нефти, — китенок может не удержаться, чтобы не поиграть находкой. Правда, врожденная осторожность подскажет ему, что до «игрушки» благоразумнее не дотрагиваться. Поэтому он, скорее всего, ограничится тем, что будет подплывать к ней с разных сторон, придвигаясь все ближе и ближе, кружить вокруг и подныривать под найденный предмет. Убедившись, что «игрушка» никакой опасности не представляет, китенок начнет ее толкать, подбрасывать или топить. Встретившись с подобным предметом в следующий раз, он начнет играть с ним более смело.

Взрослые киты выбирают игрушку в соответствии со своими размерами. В открытом океане найти такое сокровище удается нечасто, но в северных морях сделать это проще. Реки выносят в них много плавника: бревна, доски, огромные древесные стволы. Среди этого мусора китам удается выбрать для себя подходящую игрушку, которые привлекают внимание даже взрослых гигантов. Играя, крупные киты подбрасывают бревно в воздух на высоту трехэтажного дома, а потом опускаются с ним на глубину, чтобы, всплыв, снова подбросить его как можно выше. Игра доставляет китам огромное удовольствие, и они самозабвенно забавляются с «игрушками» в течение полутора часов.

Однажды ученые подсмотрели забавную игру взрослой самки гренландского кита. Она где-то нашла большое и гладкое бревно. Развлечение состояло в том, что самка подныривала под бревно и поднимала его спиной за самую середину. Великанша проделывала это с такой точностью, что по бокам у нее свешивались одинаковые куски бревна. Она плавала с ним, развивая довольно значительную скорость, и при этом так умело балансировала своею игрушкой, что концы бревна не касались воды. Когда ей так играть надоело, она, продолжая балансировать бревном, слегка приподнимала переднюю часть своего тела, и «игрушка» скатывалась к хвосту, пока не падала в воду. Затем все повторялось в той же последовательности.

Скопления бурых водорослей гладкие киты считают отличной «игрушкой». Они суют в них голову, стараясь укутаться водорослями, как пледом, и подолгу плавают в такой накидке то медленно и осторожно, видимо получая удовольствие от прикосновений водорослей к телу, то развивают приличную скорость, то следят за тем, чтобы «плед» не потерялся. Закутавшись в него, модник или модница отправляются на поиски своих сородичей и с удовольствием демонстрируют им свою обновку. Конечно, появление щеголя вызывает всеобщий интерес и сопровождается бурным обменом мнениями, в котором виновник переполоха принимает самое активное участие.

Жизнь в просторах океана бедна событиями и немного однообразна, но умные животные рады любой возможности немножко позабавиться и развлечь своих товарищей.

ГОЛУБОЕ ЧУДО

Южное полушарие суровее Северного. Небо сороковых широт всегда закрыто тяжелыми облаками, а океан вспучивается серо-стальными холодными волнами. Если в такой хмурый денек море разольется бирюзой, голубой, как мечта, — это значит впереди появилось пастбище блювалов.

Антарктические воды — вотчина этих морских исполинов. Блювал, или голубой кит, — самое крупное животное из когда-либо обитавших на нашей планете. Только что появившийся на свет «малыш» достигает 7,5 метров. Взрослый самец в расцвете сил огромен: свыше 30 метров в длину, а весом 150 тонн. Отдельные экземпляры к старости пересекают трехсоттонный рубеж. По сравнению с подобными гигантами прочие виды китов кажутся маленькими.

Взрослый голубой кит необычайно красив. Его спина небесного цвета заметна издалека, а брюхо, гофрированное в складки, украшено охристо-желтой пленкой из диатомовых водорослей. Темно-карие с синим отливом небольшие добрые глаза придают зверю осмысленное выражение. Некогда океан украшали цепочки бирюзовых спин неторопливо плывущих блювалов.

Жизнь этих китов полна секретов. Считается, что семья у них создается на всю жизнь. Супруги очень дружны. Они постоянно обмениваются различными звуковыми сигналами и всегда действуют очень согласованно. Блювалы издают высокочастотные звуки, недоступные человеческому уху. Впервые их записали с борта норвежского китобойного судна «Полярная звезда». Исследование вокальных данных блювалов началось слишком поздно, когда гигантов в океане осталось очень мало. Чтобы отыскать голубого кита, нужно долго бороздить морские просторы.

Когда в семье блювалов появляется потомство, оба родителя заботливо пестуют своего единственного отпрыска, пока тот не подрастет настолько, что сможет присоединиться к сверстникам и отправиться в молодежной компании по белу свету, подрастая и нагуливая жирок. Исполины пасутся у поверхности. Широко разинув пасть, они прочесывают стаи мелких рачков. Подержав рот открытым всего 30–40 секунд, блювал сокращает мускулатуру щек и, прижав к нёбу трехтонный язык, отжимает улов. Морская вода легко процеживается сквозь плотный частокол свисающих с верхней челюсти трехсот роговых пластин, а оставшаяся пища отправляется в желудок. Чтобы чувствовать себя сытым, гигант должен заполнить желудок двумя тоннами планктона.

Если улов на поверхности невелик, блювалы ныряют на глубину 30–40 метров в поисках более плотных скоплений разной мелюзги. Всплывая на поверхность после продолжительного погружения, киты выпускают свой знаменитый фонтан — струю сжатого воздуха, насыщенную водяными парами. Выходя из двух близко расположенных дыхательных отверстий, узкая струя на высоте 15 метров (высота пятиэтажного дома) образует султан, повисая в воздухе капельками сконденсировавшейся воды. В разгар китобойного промысла высокие фонтаны выдавали китов, сообщая охотникам, где появились блювалы.

У этих исполинов мало врагов. Киты-убийцы косатки опасны главным образом для детенышей. Но досаждают великанам всевозможные паразиты. Различные глисты находят пристанище в кишечнике, легких, в желчном пузыре. К коже присасываются сотни китовых вшей, небольших рачков бокоплавов. Уцепившись задними грудными ножками к местам, где кожа потоньше, а жира поменьше — на губах и у половых отверстий, — они без стеснения кусают своего хозяина, выгрызая куски китового мяса и оставляя глубокие раны.

Ни рачки-паразиты, ни их личинки плавать совершенно не умеют. Если волна смоет паразитов с палубы живого корабля, они непременно утонут. Для сугубо морского существа это весьма неудобно. Казалось бы, китовые вши обречены на вымирание, но они множатся. Нет ни одного кита, который бы не имел назойливых сожителей. Животные заражают друг друга при тесном контакте во время брачных игр, родов и кормления детенышей. Китовые вши цепляются за кожу так крепко, что никакие волны им не страшны. Помощь китам приходит со стороны. Когда блювалы подходят к полярным островам или пустынным берегам юга Южной Америки, на их спины, улучив момент между двумя погружениями, опускаются морские санитары — кулики-плавунчики, которые и склевывают паразитов и рачков. Когда же кит, уйдя на глубину, займется поисками корма, санитары целыми стайками парят в воздухе, высматривая в прозрачной воде его маршрут, чтобы приземлиться на спину, чуть только она покажется из воды.

Еще больше неприятностей доставляют гигантам морские желуди — усоногие рачки, ведущие неподвижный образ жизни. Они глубоко высверливают в коже кита ямки, в которых строят раковины. Вместе с ними соседствуют их ближайшие родственники — морские уточки. Эти паразиты не способны прикрепляться к мягкой коже великана. Но кита это не спасает. Под фундамент для своего дома рачок использует раковину морских желудей. На 5–7 сантиметров вгрызается в китовую кожу пенелла — крупный, до 32 сантиметров в длину, веслоногий рачок, по форме тела напоминающий червя. От паразитов кит может избавиться, лишь побывав в полярных районах, где они погибают от холода.

Огромные размеры оказали китам плохую помощь. Сотня тонн отличного сырья, из которых около четверти жира, — большое богатство. Жир идет на изготовление мыла и маргарина. Из костей вырабатывали клей, желатин, костную муку. Огромная китовая печень — настоящий склад витамина А. Железы внутренней секреции позволяли медикам получать ценнейшие гормональные препараты. Из крови и внутренних органов делали удобрения. Мясо китов достаточно вкусно. В Японии и Норвегии оно пользуется популярностью, а одно время продавалось даже у нас. Несомненные достоинства голубых китов печально повлияли на их участь. Когда в Южном полушарии наступало лето, блювалы устремлялись в полярные воды. Из нашего полушария они на лето отправлялись в северную часть Атлантики и Ледовитый океан. Здесь их и настигали китобои и били, заботясь лишь о том, чтобы поскорее заполнить трюмы. Семьдесят лет назад 75 процентов добычи китобоев составляли именно блювалы. В последующие годы их добыча резко упала до одного процента. К счастью, охоту на этих красавцев удалось полностью запретить.

Промысел китов исстари велся варварским способом, без каких-либо правил, ограничений или норм. Блювалы обитали вдали от берегов в общих международных водах. У них не было хозяина, поэтому о гигантах некому было позаботиться. Владельцем голубого кита можно было стать, только загарпунив его. И охотники прилагали максимум усилий, чтобы поймать как можно больше животных.

Китобойный промысел был регламентирован лишь в 1946 году. Это уже не могло изменить положения: количество китов продолжало резко сокращаться. С 1964 года ввели значительные ограничения на добычу блювалов, а затем ее полностью запретили. К сожалению, спохватились слишком поздно. По подсчетам некоторых ученых, в те годы в бескрайних просторах океана оставалось всего 300 голубых китов! При таком катастрофическом сокращении поголовья многие виды животных теряют способность восстанавливать свою численность.

Прогноз в отношении блювалов нельзя считать благоприятным, хотя за последние 25 лет численность их немного возросла. Сейчас эти гиганты странствуют по океану в одиночку или небольшими группами. Зимой в разгар брачного сезона шансы у самок встретить жениха очень невелики. На тысячекилометровых просторах Тихого и Индийского океанов разминуться друг с другом нетрудно. А если упустил время, придется откладывать свадьбу на год, без сколько-нибудь твердых гарантий заключить брак в последующие десятилетия. Может случиться, что естественная гибель китов от старости начнет превышать рождаемость, и тогда они обречены. Человечество бессильно помочь блювалам. Организовать их искусственное разведение пока невозможно.

Голубые киты размножаются чрезвычайно медленно. Взрослыми они становятся лишь к пяти годам. Беременность длится год. Еще два-три года самка занята выкармливанием одного-единственного детеныша. В результате к десяти годам жизни она в состоянии произвести на свет в лучшем случае лишь пару «малышей». А всего за свою двадцати-, тридцатилетнюю жизнь, вероятно, не больше десяти. Если воспроизводство китов окажется невозможным, а запрет на их добычу будет строго соблюдаться всеми странами, то и тогда численность в четыре тысячи, существовавшая в 1964 году, может быть восстановлена лишь к 2050 году. Анализ того, как сегодня идет возрождение поголовья блювалов, не позволяет быть уверенным в том, что подобное количество будет когда-нибудь достигнуто. Однако, если численность этих красавцев будет расти, стоит подумать об организации китовых хозяйств. У людей достаточно времени, чтобы подготовиться к такому мероприятию.

Подобные проекты в настоящее время не кажутся ученым фантастическими. Для содержания китов в океане не потребуется строить вольеры. Животные должны находиться на полувольерном содержании, как пасут сегодня северных оленей. Полярным летом из китов можно было бы формировать стада в местах особенно обильного скопления криля — главной пищи блювалов. Для этого необходимо разобраться в системе звуковой сигнализации китов и изучить их повадки. К осени стариков, достигших предельного веса, можно будет забивать. Остальных следует отпускать на период размножения в теплые экваториальные воды.

Особенно заманчива организация молочных хозяйств. Дойная самка в среднем дает в день до 600 литров желтоватого молока с едким маслянистым вкусом, содержащим 53 процента жира. За 80 дней дойки из собранного молока можно было бы получить столько же жира, сколько вытапливается из тела взрослого кита.

Доение китов — задача принципиально выполнимая. Общение с животными не представляет серьезной опасности. Даже хищные кашалоты не проявляют по отношению к человеку агрессии, пока сами не подвергнутся нападению. Процесс доения не должен быть трудоемким. Сокращая определенные мускулы, самка способна сама освободиться от молока, скопившегося в протоках ее молочных желез. Таким образом, чтобы получить китовое молоко, нужно лишь научиться вызывать у самки самопроизвольный рефлекс молокоотдачи и сконструировать подходящее доильное устройство. Китовое хозяйство может оказаться высокорентабельным и позволит полноценно использовать антарктические океанские пастбища, в настоящее время человеком практически не эксплуатируемые.

Сто лет назад стада голубых китов уничтожали до миллиона тонн криля в сутки и обильно удобряли океан своими испражнениями, создавая условия для бурного развития мелкого планктона. Теперь вся масса мелюзги остается почти нетронутой. Значение этого фактора биологи еще не сумели оценить. Полчища несъеденных рачков уничтожают несметное количество мелкого планктона, в том числе икру и мальков рыб. Оставшейся рыбьей мелюзге, видимо, приходится голодать. Не привело ли уничтожение китов к оскудению рыбных запасов? Это еще одна из причин, заставляющая ученых искать пути восстановления поголовья блювалов. Организация промысловых хозяйств с целью планомерного использования ценных для человека животных — новый этап в освоении ресурсов планеты.

ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ

ТАЙНА «ЛЕТУЧЕГО ГОЛЛАНДЦА»

Ранним утром 1850 года, когда солнечный диск, выглянувший из-за горизонта, поднялся над гребнями волн, близ атлантического побережья Соединенных Штатов показался красивый парусник. «Морская птица» (так называлось это судно), подгоняемая ветром, на всех парусах неслась на прибрежные рифы. Но катастрофы не произошло! Неожиданно набежавшая огромная волна подхватила парусник, перенесла через опасные камни и мягко поставила невредимым на прибрежный песок. На этом чудеса с «Морской птицей» не закончились. Когда очевидцы происшествия поднялись на палубу, их встретили радостный лай корабельного пса, звук кипящего на камбузе чайника и клубы табачного дыма из матросского кубрика. Во всех помещениях царил полный порядок, личные вещи команды были на месте, но ни капитана, ни одного матроса на паруснике не оказалось. Самое поразительное, что никто из членов экипажа так и не вернулся домой, и, несмотря на предпринятые поиски, об их судьбе до сих пор ничего выяснить не удалось.

Аналогичная история произошла и через 20 лет. 4 декабря 1872 года английский бриг «Дея Грация», идущий к берегам Европы, встретил в океане бригантину, выделывающую какие-то странные зигзаги. С брига запросили название судна, но с бригантины на сигналы никто не ответил. Когда бриг сблизился со странным парусником, прочли его название: «Мария Целеста». Капитаны обоих судов были приятелями, поэтому на «Дее Грации» встревожились и послали шлюпку к дрейфующей бригантине. Тревога оказалась не напрасной: паруса «Марии Целесты» оказались порваны, на палубе — беспорядок, люки трюмов были открыты, но ни одной живой души на судне не оказалось. Однако, покидая «Марию Целесту», команда почему-то оставила на паруснике не только свои личные вещи, но и деньги, и драгоценности. На этот раз поиски членов команды ничего не дали, несмотря на то что в них, помимо родственников пропавших моряков, приняли самое активное участие владельцы судна, представители страховой компании, английского адмиралтейства, прессы и даже специалисты Скотленд-Ярда.

Брошенные в океане суда — явление неординарное, но тем не менее таких случаев известно немало. Расскажу еще об одном. На этот раз дело происходило в Южном полушарии, у берегов Огненной Земли — в одном из самых опасных для судоходства районов океана. Здесь в 1913 году английский пароход «Джонсон» встретил барк «Мальборо», на палубе которого не было видно ни души. Когда на парусник высадился «десант», выяснилось, что палуба барка давно прогнила, ходить по ней было опасно, а паруса покрылись плесенью. На палубе и в кают-компании обнаружили 20 скелетов. Позже выяснилось, что команда барка состояла из 23 человек и, кроме них, на нем путешествовали несколько пассажиров. Но самым потрясающим было то, что «Мальборо» пропал без вести еще в 1890 году, то есть странствовал по воле ветров и волн долгих 23 года!

Моряки, как правило, народ суеверный. За пять-шесть тысяч лет плавания в разных широтах каких только мифов не родилось в матросских кубриках! Самой большой популярностью пользуется легенда о таинственном судне — вечном скитальце океана «Летучем голландце». Моряки смертельно боялись встреч с этим кораблем-призраком. Они были уверены, что «Летучий голландец» способен умчать за собой любой пароход, увести его в туман, бросить на прибрежные скалы, увлечь в бушующее море или утащить на дно океана.

Поводом для возникновения подобных легенд послужили суда, брошенные в океане и оставленные своими командами, а моряки в результате каких-то трагических событий погибли. Таких случаев зарегистрировано достаточно много. А вот о том, что может заставить людей внезапно покинуть судоходный корабль и пуститься в плавание на утлой шлюпке, не захватив с собой ни вещей, ни денег, ни ценностей, почему команда не попыталась добраться до берега вплавь, — об этом ничего достоверного не известно. Лишь в последние десятилетия ученые установили одну из возможных причин внезапно возникшей с судном катастрофы. А о том, что несчастье настигло людей неожиданно, говорят порядок в каютах и на палубе, кипящий на плитке чайник и даже готовящийся на камбузе обед. Все это свидетельствует о том, что жизнь на потерпевшем бедствие паруснике «Морская птица» шла своим чередом. То же самое можно сказать и о трагедии членов команды барка «Мальборо», погибших на своих рабочих местах. В момент внезапно обрушившегося бедствия один матрос находился у штурвала, трое — на палубе у люка, десять — на своих обычных постах, а шестеро отдыхали в кают-компании. Остальные, возможно, успели покинуть судно или позже были смыты с палубы в море.

Врачи считают, что наиболее вероятной причиной подобных трагических происшествий, особенно имевших место в тропических морях, является отравление ядовитыми рыбами или другими дарами моря. К числу наиболее опасных относятся иглобрюхи. Эти рыбы ни на кого не похожи. У них широкая спина и укороченное, покрытое шипами тело. Необычайно толстая голова украшена подобием клюва, которым некоторые иглобрюхи откусывают и «разжевывают» веточки кораллов, за что получили второе название — «скалозубые». Им приходится отправлять в желудок такую массу известняка, среди которого найдется лишь капля съедобного, что можно смело сказать, что белый коралловый песок тропических пляжей образуется не без их активного участия.

Иглобрюхи — медлительные рыбы, передвигающиеся в основном с помощью грудных плавников, а маленький хвостик выполняет у них лишь функцию руля. Характерной особенностью этих рыб является наличие в полости тела большого мешка, представляющего собой вырост кишечника. Мешок нужен для того, чтобы закачивать в него воду и, раздувая тело, превращать его в шар. Этим приемом рыба пользуется в минуту опасности, она приобретает такие размеры, что становится несъедобной для большинства хищников, так как не помещается в их рты. За эту особенность иглобрюхи получили еще одно название — «надувные рыбы».

У них ядовиты кожа, мясо, брюшина, печень, икра и молоки. Тем не менее в некоторых странах Востока, особенно в Японии, этих рыб употребляют в пищу и даже считают деликатесом. Однако они столь ядовиты, что готовить их рискуют немногие. Блюдо из иглобрюхов подают в специальных ресторанах под названием «фугу», и приготовлять его имеют право лишь повара, специально обученные, получившие соответствующую лицензию.

Любители фугу говорят, что приготовленное кушанье из этих рыб по вкусу напоминает цыпленка. Но спрос на него, вероятно, связан с дополнительными ощущениями, возникающими во время еды: с теплом, охватившим все тело, с покалыванием языка и губ, вызвавшим их онемение, а главным образом — с естественным возбуждением от сознания большого риска при дегустации этого блюда. Несмотря на принимаемые предосторожности, только в одной Японии фугу уносит около ста жизней в год. Нередко болезнь развивается столь стремительно, что смерть наступает через полтора часа. Обед из пары иглобрюхов вполне может вызвать поголовную гибель всего экипажа судна.

В океане немало ядовитых рыб. Среди них особое место занимают сонные. Не думайте, что эти существа действительно любители поспать. У названия иное происхождение. На восточном побережье Австралии, на островах Фиджи и Норфолк так именовали некоторых кифозных рыб. Они энергичны, подвижны, размером 35–45 сантиметров, со сжатым с боков телом, покрытым мелкой чешуей. Они растительноядны и живут стаями в прибрежных зарослях подводных растений.

Как и у других вегетарианцев, мясо сонных рыб обладает своеобразным запахом морских водорослей и для европейца не является деликатесом. Но местное население охотно использует кифозов для приготовления. Обычно никаких претензий к этим блюдам не было, но на острове Норфолк несколько раз наблюдали вспышки странного отравления кифозами. У людей, отведавших кушанье из этих рыб, вдруг возникали галлюцинации, кошмарные видения, затем развивалась сонливость, переходящая в длительный глубокий сон, после которого наступало выздоровление. Известны и еще некоторые виды морских тропических рыб, вызывающих отравления, сопровождающиеся галлюцинациями и кошмарами, жжением в горле, мышечной слабостью и параличом. Симптомы могут появиться уже через десять минут после того, как опасная рыба будет съедена.

С отравлениями, вызванными употреблением ядовитых рыб, связывают ряд таинственных происшествий, изредка возникающих в океане, в том числе таинственное исчезновение судов или их команд, внезапное появление очередного «Летучего голландца». Наиболее вероятной причиной является отравление «сонными рыбами», вызвавшее массовые галлюцинации у членов команды судна. Обычно эти видения рождают кошмары. Очень типична часто появляющаяся у моряков галлюцинация — пылающее пламенем море. Кошмар усугубляется искажением температурной чувствительности, при котором холодное кажется невыносимо горячим, а горячее — ледяным. Поскольку в море все едят из общего котла, отравиться может вся команда, и люди гибнут или всех охватывает общий ужас и похожие галлюцинации. Не удивительно, что моряки спускают шлюпки и вся команда исчезает в просторах океана, а брошенное судно становится «Летучим голландцем».

Простые объяснения причин подобных происшествий удовлетворяют далеко не всех. Люди на пороге третьего тысячелетия еще склонны к мистике, суевериям, предрассудкам. В нашей стране твердо укоренилось представление, что подобных происшествий с отечественными судами произойти не может, и действительно не происходило, что безусловно связано с возросшим уровнем образования моряков. Естественно, имела значение и борьба с суевериями, и, что не менее важно, дисциплина на судах была на должной высоте. Тем не менее от отравления никто не застрахован. Об одном подобном происшествии, закончившемся менее трагично, чем это могло бы быть, рассказал в своей книге «Дерево духов» очевидец событий, врач и писатель, заслуженный «морской волк» Юрий Пахомов.

На этот раз несчастье случилось с советским кораблем, но, естественно, автор должен был изменить приписку судна и на всякий случай место, где беда произошла. Иначе редакторы вряд ли пропустили бы его рассказ, наверняка решив, что подобная чертовщина позорит соотечественников.

Несчастный случай произошел в Южной Атлантике, вблизи африканских берегов. В те годы наше государство оказывало военную помощь Анголе, поддерживая законное правительство этой страны, в которой на протяжении ряда лет шла кровавая гражданская война. Поэтому, кроме геологов, врачей, технических специалистов, в Луанде базировались советские военные корабли, а также наша рыболовная флотилия. Однажды с одного из ее судов, занятых в море рыборазведкой, на базе приняли сигнал SOS. По сбивчивому посланию невозможно было понять, что же в действительности произошло на терпящем бедствие корабле. Особенно настораживала фраза: «Часть экипажа пытается покинуть судно».

Руководство по оказанию помощи попавшим в беду взяли на себя военные моряки. На отечественный сухогруз, ближе всех находившийся к нуждающемуся в спасении судну, поступил приказ изменить курс и идти на выручку соотечественникам.

Когда корабли сблизились и спасатели поднялись на борт просившего о помощи судна, они обнаружили там поистине трагическую картину. Несколько членов экипажа уже умерли, остальные находились в тяжелейшем состоянии. Здоровыми оказались лишь двое, случайно не принимавшие участия в общем ужине, который был приготовлен, как обычно на флоте, из свежевыловленной рыбы.

Позже выяснилось, что сразу же после еды все ощутили во рту жжение. Потом начались галлюцинации: горячее стало восприниматься как холодное, а обычная вода казалась кипятком. Кроме того, команде почудилось, что море горит до самого горизонта, и одни в панике стали задраивать иллюминаторы, а другие попытались спустить шлюпку и покинуть судно. По-видимому, лишь быстро охватившая моряков слабость и потеря сознания помешали осуществить это желание.

Галлюцинации были столь отчетливыми и яркими, что у команды возникло предположение, будто за горизонтом была взорвана атомная бомба. Впрочем, массовые видения имели вполне материальную основу: с наступлением темноты началось обычное для тропической зоны свечение океана, вызванное скоплением в морской воде крохотных светящихся организмов.

Интересно отметить, что тяжелое отравление моряков, приведшее к трагическим последствиям, было вызвано обычным промысловым морским окунем, ловом которого постоянно занимались наши рыбаки. Но в этот раз безобидный окунь внезапно стал ядовитым. Этот вид отравления обычной рыбой, почему-то вдруг оказавшейся несъедобной, получил наименование сигуатеры. Так называется съедобный брюхоногий моллюск, обитающий в Карибском море. У берегов Кубы эти моллюски время от времени становились ядовитыми и вызывали массовые отравления людей, употреблявших их в пищу.

Внезапно стать ядовитыми могут любые рыбы тропиков, в том числе анчоусы и сельди. Правда, отравления ими случаются редко, но результаты бывают трагичны. Яд действует так стремительно, что смерть может наступить сразу же после первого проглоченного куска.

Гораздо чаще виновниками отравления становятся рифовые рыбы: груперы, барракуды, мурены, рыбы-попугаи, рыбы-хирурги и рифовые окуни. Сигуатера — коварное заболевание. Можно смертельно отравиться рыбой, которая еще вчера была совершенно безвредна. Нередко рыбы, пойманные в один и тот же день, у одних участков побережья были вполне съедобны, а пойманные на соседних несли людям болезнь.

Причину, по которым мясо рыб становится ядовитым, установить до сих пор не удалось, но яд сумели добыть. Он представляет собой светло-желтое маслянистое вещество. Действие сигуатоксина напоминает картину отравления, вызванного «сонными рыбами» и, отчасти, фугу. Первыми симптомами отравления бывает покалывание и онемение языка и губ. Затем появляется тошнота и сильные боли в животе и мышцах, происходит нарушение координации движений и искажается температурная чувствительность. В тяжелых случаях развивается паралич. Отравления могут быть массовыми. Однажды сигуатера предотвратила сражение между армиями английских и французских колонизаторов и помешала в тот период изменить судьбу колонии на острове Маврикий, в настоящее время ставшей независимым государством.

Океан хранит множество тайн. Одна из них — тайна судов-призраков, покинутых своими командами. Эта загадка и дала повод возникновению легенды о «Летучем голландце», которая сейчас начинает проясняться.

КАК ХОРОШО, ЧТО КОРОВЫ НЕ ЛЕТАЮТ

12 сентября 1981 года А. Хейг, госсекретарь США, выполнявший обязанности министра иностранных дел, на пресс-конференции в Западном Берлине сделал официальное заявление, обвинив нашу страну и союзников СССР в том, что мы во время военных действий в Лаосе, Камбодже и Афганистане использовали боевые отравляющие вещества. Основанием для такого обвинения послужили заявления леонгов — представителей маленькой народности, живущей в высокогорных районах Лаоса. Во время войны во Вьетнаме леонги тайно сотрудничали с Соединенными Штатами, выполняя задания их Центрального разведывательного управления. После 1975 года, когда вьетнамцы одержали окончательную победу, предатели, опасаясь заслуженного возмездия, вынуждены были бежать из Лаоса.

Эти беженцы, переселившиеся в США, обвиняли нашу страну и правительства азиатских стран, сумевших отстоять свою независимость, в использовании химического оружия. В качестве доказательства они привезли с собой камни и листья растений, забрызганные мелкими желтыми пятнышками какого-то уже засохшего вещества. Леонги утверждали, что отравляющие вещества распылялись с самолетов или с помощью запускаемых с них ракет и сбрасываемых авиабомб. Люди, подвергшиеся воздействию этих веществ, якобы тяжело болели. Разведка США рассмотрела заявление леонгов и предприняла расследование, дав ему кодовое название «Желтый дождь», а образцы отравляющего вещества передала в химические лаборатории.

Однако химики, проведя самый тщательный анализ, вынуждены были признать, что в пробах не обнаружены известные в то время отравляющие вещества. Разведчики решили, что был использован совершенно новый биологический яд, и пробы для дальнейшего анализа были отправлены в несколько университетов страны. Там в них обнаружили три микотоксина — ядовитых вещества, вырабатываемых некоторыми видами плесневых грибков.

Ученые провели многочисленные повторные анализы вещества, полученного из желтых пятен, и дополнительные исследования не подтвердили наличие даже следов микотоксинов, но выяснилось, что пробы состоят наполовину из пыльцы. Ботаники определили, что это пыльца южноазиатских растений. Невольно возник вопрос, каким образом в СССР сумели собрать такое огромное количество пыльцы и к тому же таких растений, которые там не встречаются. И вообще, зачем понадобилось добавлять пыльцу в отравляющие вещества? Исследования пришлось продолжить.

В первую очередь внимание ученых привлекла пыльца: она оказалась необычной. Ботаники знают, что в пыльце содержится большое количество белковых веществ. Обнаружить их нетрудно: для этого используют специальный краситель. Если им обработать вещество, содержащее белки, оно приобретет насыщенно-синий цвет. Однако желтая пыльца не синела. Это означало, что белков в ней не было. Не обнаруживались в ней и жировые вещества, хотя пыльца, собранная непосредственно с растений, даже многие годы хранящаяся в коллекции, синела под воздействием красителя и жиры в ней сохранялись. Пришлось к дальнейшим исследованиям привлечь специалистов иного профиля.

Путь к разгадке секретов «желтого дождя» нашли энтомологи (специалисты по насекомым). Они заметили, что желтые пятна на камнях и листьях растений и по цвету, и по размеру больше всего напоминают экскременты пчел. Взрослые рабочие пчелы используют в пищу большое количество пыльцы. В их кишечнике белки и жиры пыльцевых зерен полностью перевариваются, а в экскрементах остаются лишь их оболочки, точно такие же, как те, что находились в желтых пятнах.

Казалось бы, все стало ясно, но правительству США, чтобы обвинить СССР в использовании химического оружия, нужны были веские доказательства, а чтобы принять пчелиную версию, от биологов потребовали дополнительных подтверждений. Некоторые основания для этого были, так как леонги утверждали, что они не только видели на растениях свежие или высохшие желтые пятна, но не раз попадали под «желтый дождь». Каким же образом мог возникнуть дождь из пчелиных экскрементов? Оказывается, подобное явление имеет место. Наши северные пчелы после долгой зимней жизни в улье в один из первых весенних теплых дней все вместе покидают свой дом и, отлетев на некоторое расстояние, почти одновременно освобождают свои кишечники. Это явление называют «пчелиным ливнем». Но в Южной Азии холодов не бывает, и пчелы этого региона не проводят по полгода в улье, к тому же никто из энтомологов не слышал, чтобы азиатские пчелы производили подобные ливни. Пришлось ученым отправиться в экспедицию. Они обосновались в Таиланде, районе, пограничном с Лаосом. В Лаос они поехать не рискнули, так как свежи были в памяти его жителей бедствия, которые принесла война, навязанная США.

Объектом изучения ученых стали представители самых крупных из трех азиатских пчел — большие индийские пчелы, дикие родственники медоносных пчел. Обычно эти пчелы сооружают большие гнезда в лесу на ветвях деревьев на высоте 20–50 метров от земли, причем на одном дереве могло оказаться до ста гнезд. Оказалось, что, как и наши домашние, индийские пчелы очень чистоплотны, они поддерживают порядок не только в самом доме, но и вокруг него. От экскрементов они освобождаются во время полета, отлетев от дома хотя бы на 20 метров. Но дальше в направлении полетов рабочих пчел вся растительность была покрыта пятнышками их помета. На каждом квадратном метре поверхности насчитывалось не меньше ста пятен. Конечно, они появились не за один полет, не в результате сильного «ливня», а накапливались изо дня в день. Но китайские биологи сообщили, что им однажды случилось наблюдать вызванный пчелами «ливень».

Позже американцы сами убедились, что «ливни» способны устраивать и азиатские пчелы. Они разложили на земле вокруг пчелиных гнезд большие листы бумаги и все светлое время дня регулярно, через короткие промежутки времени, проверяли их состояние. За время наблюдений исследователи дважды отметили пронесшийся «ливень». В первый раз сам «дождь» никто не видел, но в течение получаса между первой и следующей проверкой состояния бумажных «ловушек» они покрылись пятнышками пчелиных экскрементов.

В другой раз ученые все-таки попали под «ливень». Рассматривая высоко висящие темные гнезда пчел, они заметили, как те вдруг начали светлеть. В бинокль было видно, что их густо усеяли вернувшиеся светлые пчелы. Затем они поднялись в воздух, и начался «ливень». Он длился всего пять минут. При этом пчелы летели так высоко, что с земли их не было видно. Сами ученые почти не пострадали: они стояли слишком близко к гнездам. Но на их машину «ливень» обрушился со всей силой, и на каждый квадратный метр ее крыши упало свыше двухсот желтых пятен. Как хорошо, что это были пчелы, а не коровы!

Почему северные пчелы устраивают «ливень», понятно. Он происходит в первый массовый вылет. Насекомые всю зиму кормятся медом, для этого они и заполняют им соты, но в пчелиных гнездах должно быть чисто, поэтому пчелы-аккуратисты вынуждены терпеть в ожидании весны. Мед в пчелином кишечнике переваривается весь без остатка, но в нем всегда попадаются кое-какие примеси, в том числе пыльцевые зерна и заготовленная пыльца, в результате за зиму экскрементов накапливается достаточно. Летать с грузом, естественно, тяжело, поэтому пчелы, покинув гнезда, сразу освобождаются от содержимого своего кишечника. Почему устраивают «ливни» азиатские пчелы, выяснить пока не удалось. Странное поведение пчел в Лаосе чуть-чуть не привело к международному конфликту, но американским ученым удалось объяснить возникновение желтых пятен, и провокация леонгов провалилась.

У многих животных существуют семейные традиции: сообща освобождать кишечник и мочевой пузырь. Другие хоть и не заботятся об одновременности этих процедур, но устраивают общественные туалеты и постоянно пользуются ими, не загрязняя свои жилые или охотничьи участки.

Самые крупные кошки Северной Америки — пумы — настоящих туалетов не имеют, но, совершая регулярный обход своих владений, оставляют свои «визитные карточки» на их границах в наиболее заметных местах: у одиноко стоящих старых деревьев, у крупных камней и скал, на пересечении звериных троп, в распадках и на горных перевалах — в общем, в таких местах, которые привлекут внимание и которые трудно миновать. Все пумы, живущие по соседству, попадая в такие места, тщательно изучают пахучие «объявления» и тоже оставляют весточку о себе. Этот обычай позволяет таким отшельникам, как необщительные пумы, быть в курсе дел своих соседей, знать, кто из них здоров, кто болен и голоден, чей участок освободился и где обосновался новый сосед. В период размножения эта информация помогает быстро найти невесту или выбрать достойного супруга.

Среди животных владельцами общих туалетов бывают выдры, считающиеся очень чистоплотными созданиями. Зверьки устраивают свои уборные по берегам озер и рек, чаще всего — на песчаных пляжах. Выдры лапками сгребают холмик высотой 10–12 сантиметров и пользуются им как унитазом. Если берега поросли травой, под туалет можно использовать любой бугорок, небольшой камень или пенек. На песчаной косе площадью в четыре — восемь квадратных метров могут находиться десятки унитазов. Обычно одним туалетом пользуются несколько членов одной или нескольких семей выдр. Сооруженный однажды унитаз служит многим поколениям зверей.

Уборными пользуются и некоторые копытные животные. В горах Южной Америки обитают дикие ламы — гуанако. Испанским словом «гуано» называют сухой помет птиц и навоз других животных. В уборных этих лам, расположенных на открытых местах, где отсутствуют укрытия и устроить засаду или подкрасться к их семейному стаду невозможно, вырастают высокие кучи коричневых катышей, быстро высыхающих под лучами жаркого солнца. Где бы гуанако ни бродили, для отправления своих естественных потребностей они все вместе ежедневно посещают собственные туалетные участки.

Поведение гуанако — достойный пример для подражания. Правда, использование туалетов не является проявлением истинной чистоплотности лам. Они заводят их для того, чтобы запах помета не привлекал внимания крупных хищников к тем местам, где они сами охотятся или пасутся. Ведь к животным, сосредоточенно чем-то занятым, нетрудно подкрасться и напасть на них.

Ленивцы не только не заводят туалетов, а стараются каждый раз испражняться на новом месте, но делают это одновременно всей семьей. Среди млекопитающих они самые медлительные существа. Их движения столь неторопливы, что, наблюдая за ними, просто трудно поверить в их целенаправленность. Главным способом защиты от врагов для ленивцев является способность быть незаметными, поэтому движения их замедленны. Запах тоже не помогает наземным хищникам обнаружить ленивцев, так как они живут в кронах высоких деревьев и восходящие потоки воздуха не дают запаху достичь земли.

Не выдают присутствия зверей и их испражнения. У ленивцев необыкновенно большой мочевой пузырь. Они опорожняют его лишь раз в сутки и обычно стараются это делать перед очередным дождем, которого в сельве, где они обитают, долго ждать не приходится. Потоки воды полностью смывают их следы. Еще реже животные освобождают кишечник. Едят они, учитывая, что их пища малокалорийна, совсем немного. Видимо, при замедленном темпе жизни и чрезвычайно малой подвижности расход энергии у ленивцев невелик. Многокамерный желудок и вместительный кишечник позволяют им пять — восемь дней не испытывать потребности освободиться от накопившихся отходов. Когда такая необходимость возникает, у животных появляется повод для продолжительной прогулки. Звери не могут оставлять свои «визитные карточки» под той же веткой, на которой кормятся. Для отправления естественных потребностей они перебираются всей семьей на одно из соседних деревьев, спускаются к его основанию и здесь облегчаются. Эту вылазку они тоже совершают перед очередным тропическим ливнем.

Птицам не приходит в голову устраивать туалеты. Все, кто держал дома пернатых и выпускал их из клеток полетать по комнате, знают, что отучить их оставлять где попало свои «визитные карточки» невозможно. Мудрых попугаев, которые жили у меня по 30 лет и любили коротать время, сидя на моем плече, с большим трудом удалось лишь научить не пачкать мои рубашки. Не желают птицы пользоваться туалетами, зато устроить «ливень» для них не составляет труда. Если человек в начале лета забредет в колонию дроздов, птицы поднимут страшный гвалт и дружно его атакуют, стараясь выдворить со своей территории. При этом дроздам ничего не стоит запачкать вашу одежду. Ну а на птичьи базары, где гнездятся тысячи чаек, в разгар гнездового сезона лучше и не соваться. Птицы способны обрушить на возмутителя покоя такой ливень помета, что от него потом не отмоешься.

Использование экскрементов для того, чтобы «отстреливаться» от врагов, — достаточно распространенное явление. Если вы поймаете не слишком изголодавшегося ужа и рискнете взять его в руки, он, скорее всего, выпустит внушительную порцию белой сметанообразной массы, «благоухающей» чем-то отвратительным, но зато почти наверняка тут же обретет свободу.

Выделение экскрементов в минуту опасности, в том числе при нападении врагов, далеко не всегда осуществляется ради обороны. Вспомните «медвежью болезнь»: острый приступ поноса — одно из характерных проявлений сильного испуга. Такая реакция весьма целесообразна, ведь удирать от врага с переполненным желудком и кишечником труднее, чем налегке. Как индивидуальное средство защиты от хищника оно неэффективно. Но оно действенно, когда выделение помета используется при коллективной обороне и сочетается с другими способами самозащиты или применяется по отношению к человеку. В последнем случае оно действует безотказно. Поэтому у птиц и многих других животных обычное проявление испуга трансформировалось в средство защиты и наследственно закрепилось.

«Ливень» как средство защиты от врагов достаточно эффективен. Невольно снова вспомнишь коров и порадуешься, что у них нет крыльев. Для дроздов, чаек и ряда некоторых других морских птиц и животных это врожденная оборонительная реакция. Учиться этому им не приходится, так же как змеи не обучаются использовать свои ядовитые зубы, а ежи и дикобразы — колючие иглы. Но наиболее умные животные способны самостоятельно додуматься до подобного способа обороны. К таким животным в первую очередь относятся обезьяны.

В Сухуми лет пятьдесят назад был организован институт для разработки способов борьбы с наиболее опасными болезнями человека. Подобные исследования можно проводить только на обезьянах, так как они страдают от тех же заболеваний, что и мы. Поэтому при институте создали обезьяний питомник. Однако в клетках обезьяны размножались плохо, а закупать каждый раз новые партии животных слишком накладно. Поэтому решено было выпустить их на свободу, организовав обезьяний заповедник. Подходящее место нашли в горах, в сорока километрах от Сухуми. Туда выпустили стадо павианов-гамадрилов, а чтобы обезьяны не покидали отведенной им территории и не совершали набегов на сады и посевы местных жителей, их регулярно подкармливали, поэтому стадо находилось вблизи домика смотрителей заповедника. Шум приближающейся машины сулил обезьянам праздник, так как он означал, что из города привезли продукты или приехали гости и животных ждет внеочередное угощение. В ожидании лакомств стадо рассаживалось по ближайшим деревьям, а наиболее храбрые даже забирались на крышу домика смотрителей и свешивались оттуда вниз, заглядывая в крошечные окна. Если же угощение запаздывало, озорники начинали яростно стучать ногами по железной крыше.

Обезьяны заповедника людей не боялись и хорошо знали всех смотрителей, но посторонних сторонились, отбегали в сторону, забирались на деревья, а если назойливый посетитель продолжал их преследовать, стараясь подойти поближе, сверху на него обрушивались порции жидковатого помета.

Руслан — взрослый самец шимпанзе, некогда являвшийся украшением Ленинградского зоопарка, использовал то же оружие, но освоил более эффективный способ его применения. В те годы с ним работал аспирант одного из институтов, изучавших умственные способности обезьян. Руслан был сообразительным, но тягаться с аспирантом все-таки не мог, а тот придумывал для него одно задание труднее другого. Некоторые из них были настолько сложны, что даже после многих попыток Руслану так и не удавалось найти правильного решения, а значит, и получить вознаграждение. Взрослый, уважающий себя самец расценил это как очередное унижение и страшно злился, а чтобы отомстить аспиранту, выпускал в подставленную свою ладонь порцию экскрементов и швырял их в своего мучителя. Руслан научился так молниеносно проделывать эту операцию, что аспирант частенько не успевал выскочить в соседнее помещение и ему приходилось «по техническим причинам» прерывать свои занятия.

ФАБРИКА ШЕЛКА

В какую бы страну мира вы сегодня ни попали, в магазинах вы обязательно найдете игрушки из Китая, телевизоры из Японии, компьютеры из США, бананы из стран Латинской Америки. Сейчас это никого не удивляет. Пароходы, поезда, большегрузные автомашины бороздят моря и континенты, доставляют всевозможные грузы. Удивительно другое. Давным-давно, когда люди даже не мечтали о пароходах и поездах, была уже налажена интенсивная торговля не только между соседними, но и между очень дальними странами. Трудно поверить, но две с половиной тысячи лет назад Восточный Китай торговал со странами Европы.

В ту далекую эпоху морской путь между ними не был открыт. Товары везли по суше. Торговые караваны шли по безводным пустыням и горным тропам, переправлялись через широкие и быстрые реки, обходя стороной густые непроходимые леса. Протяженность самых дальних маршрутов достигала 40 тысяч километров, а путешествие длилось около трех лет — гораздо дольше, чем нужно сейчас для полета на Марс или Венеру.

На Дальний Восток купцы везли драгоценные камни и кораллы, стекло и «золотоподобную латунь», шерстяные ткани, гобелены и ковры, экзотических африканских зверей и птиц, знаменитых среднеазиатских коней и диковинные плоды — золотые персики Самарканда. Навстречу им шли караваны из Китая. Их главным товаром был шелк. На протяжении тысячи лет шелк был здесь основой товарообмена.

Он стоил непомерно дорого. В Древнем Риме за него давали золота по весу в несколько раз больше, чем весил шелк. Неслучайно целая сеть маршрутов, связывавшая Китай со странами восточного Средиземноморья, получила название «Шелкового пути». Однако, как ни значим был для человечества обмен товарами, еще важнее роль Шелкового пути, которую он играл в процессе духовного обмена между народами, в их взаимном культурном обогащении.

Китайцы строжайшим образом хранили тайну производства шелка. В Европе никто и не подозревал, что его производят гусеницы бабочек тутового шелкопряда — единственного насекомого, одомашненного людьми.

Человек научился разводить и одомашнил множество животных. Однако между теми, которых мы разводим в промышленных масштабах, и домашними — большая разница. Устрицы, выращиваемые в специализированных хозяйствах, ничем не отличаются от диких. Им, чтобы жить в море и плодиться, помощь человека не нужна. Не одомашнены и рыбы ценных пород, а также зеленые черепахи, чью икру или яйца инкубируют, а молодняк подращивают и выпускают на вольные хлеба в море или другие водоемы. Иначе обстоит дело с тутовым шелкопрядом. В диком виде он в природе не встречается, и мы даже толком не знаем, как он жил раньше и почему вымер. Шелковичный червь — действительно единственное одомашненное насекомое. Пчелу одомашнить нельзя: она легко обходится без помощи человека. А тутовый шелкопряд жить самостоятельно не может даже в Южной Азии, где его разводят тысячелетиями.

Видимо, шелковичный червь был одомашнен в Китае. Древние легенды по-разному повествуют о том, как это произошло. Согласно одной из них, все началось теплым погожим днем, когда семья китайского императора пила чай в саду под тенью густых тутовников. Легкий ветерок прямо в чашку императора сбросил с дерева кокон гусеницы шелкопряда. Императрица попыталась его выкинуть: подцепила изящным ноготком паутинку, намотанную на кокон, и потянула. Но не тут-то было: паутинка сматывалась и вытягивалась из кокона, как нитка с катушки, пока не кончилась, а в чашке лежала жирная куколка. Из смотанной императрицей нити соткали ткань. Она получилась прочной и красивой. Это и дало толчок к развитию шелководства.

Многие века искусство разведения шелкопряда хранилось в строжайшей тайне. О нем не упоминают даже легенды. В Китае заниматься разведением шелковичных червей имели право только императрицы и женщины знатного происхождения. За разглашение тайны происхождения шелка, за попытку вывести из страны яйца шелкопряда, их гусениц или бабочек грозила смертная казнь. Легенды рассказывают, что за пределы Китая шелкопряды попали благодаря самоотверженности или предательству, смотря как это расценить, одной из прекрасных представительниц императорского дома — юной принцессы, ставшей невестой шаха Малой Бухары. Это она вывезла из страны грену — яйца шелкопряда, спрятав ее в прическе своих пышных волос, и преподнесла ее в качестве приданого своему жениху. За время долгого пути из Китая в Среднюю Азию грена не погибла, так как яйца шелкопряда способны надолго приостанавливать свое развитие.

Самка бабочки тутового шелкопряда больше похожа на автомат по производству яиц, чем на живое существо. Это малоподвижное создание почти не реагирует на внешние раздражители. Ни яркий свет, ни тень, ни звуки, ни посторонние запахи не вызывают у нее никакой ответной реакции. Выбравшись из кокона, она не стремится куда-нибудь улететь, и, если ничто резко не нарушит ее покоя, она проживет положенные ей 10–12 дней в радиусе 10 сантиметров от того места, где находится покинутая ею оболочка кокона. Только если бабочку потревожить, взять в руки или дунуть на нее, она зашевелится и заработает крыльями, но далеко не уползет и тем более не улетит. Внешне крылья у бабочки хорошо развиты, но подняться в воздух она не может.

Малая подвижность и неумение летать — необходимые качества, обеспечивающие благополучное размножение шелкопрядов. Все гусеницы, вылупившиеся из яичек, отложенных матерью и сестрами, всю свою жизнь проводят на родном дереве. Потеряв аппетит и перестав питаться еще за несколько дней до окукливания, они никогда больше интереса к пище не проявляют. Здесь же будут жить и их дети. Перелетев на соседнее дерево или спустившись на землю, самка не смогла бы обзавестись семьей, так как там самцы ее не будут искать. Но у самки и нет причин куда-нибудь уползти. Голод, который заставляет гусениц проявлять активность, ее не беспокоит. Чтобы самка не отвлекалась от выполнения своего предназначения по воспроизводству детей и чтобы у нее даже не возникало поползновения чем-нибудь перекусить, природа лишила ее ротового отверстия.

Если самец бабочки шелкопряда вывелся из гусеницы, которая в поисках пищи отбилась от своих сестер и братьев, забрела на отдаленную ветвь или свалилась на землю вместе с оторванным ветром листом и там в одиночестве окуклилась, такой потерявшийся самец проживет в полной неподвижности свой короткий век и не сделает ни малейшей попытки найти подругу и предложить ей руку и сердце. Но он поведет себя по-другому, если в непосредственной близости от него окажется молодая очаровательная самка. Крылатый кавалер мигом расстается со своей апатией, спешит познакомиться с представительницей прекрасной половины и вовсю старается, чтобы ей понравиться. Он машет крыльями, топочет ножками, кружит вокруг дамы, то приближаясь к ней вплотную, то отдаляясь, и, наконец, трепеща крыльями, обхватывает кончик ее брюшка своими лапками. Молодожены соединяются. У самца на кончике брюшка находятся остренькие коготки, позволяющие надежно прикрепиться к самке, что очень важно, так как спаривание бабочек шелковичных червей — процесс длительный.

Чтобы отложить максимальное количество оплодотворенных яиц, самка не должна отказываться от повторных браков. За свою короткую жизнь она принимает ухаживания нескольких самцов, иногда вступая в брачные отношения с 10–20 женихами. Все браки заключаются только по инициативе самцов. Самка, если не считать испускаемого ею запаха, свидетельствующего о том, что она созрела, чтобы стать матерью, ничего не делает для привлечения самца. А кавалеры, если невест много, выбирают самых молодых. Юные бабочки ничуть не симпатичнее более старших, просто молоденькие самки пахнут сильнее. В этом их привлекательность. А молодость бабочек скоротечна: в возрасте шести дней она уже старится. Пахучие вещества выделяются из крохотных бородавочек, расположенных на конце брюшка. Самцы воспринимают запах в радиусе всего 50 сантиметров, но и этого достаточно для знакомства: люди его вообще не чувствуют.

Яйца у шелкопряда довольно крупные — до полутора миллиметров длиной и имеют вид сплющенной продолговатой лепешки. В кладке их бывает от 400 до 800 штук. Обычно они покрыты клейким веществом и прочно прикрепляются к субстрату. Клей водостойкий, и, если яйца окажутся под открытым небом, дожди не смогут смыть кладку. Бабочка не разбрасывает яйца как попало, а выкладывает компактно, но никогда не кладет их друг на друга.

Наконец все яички отложены, и в положенный срок, зависящий от температуры воздуха, из них вылупляются крохотные большеголовые личинки серовато-зеленого цвета длиной до трех миллиметров. Головка у личинок лаково-черная, а по телу разбросано множество желтоватых бугорков, увенчанных пучками коричневатых волосков. По мере роста гусеницы светлеют, волоски укорачиваются, а бугорки сглаживаются. У взрослой гусеницы, достигшей в длину восьми сантиметров, гладкое тело имеет цвет слоновой кости или оно прозрачное.

Как и полагается насекомым, у гусеницы три пары настоящих ног с острыми коготками на конце. Кроме того, на 7-м, 8-м, 9-м, 10-м и на последнем 13-м сегментах находятся ложные ножки, которые после окукливания исчезают. Эти цилиндрические бугорки, увенчанные пучком крохотных коготков, позволяют гусеницам уверенно держаться на листьях родного дерева. По мере того как гусеница растет и делается тяжелее, цепляться за листья ей становится труднее. Вот почему на ложноножках новорожденной гусеницы ноготков бывает не больше пятнадцати, а к моменту окукливания их число возрастает до сорока. В строении тела гусеницы нет ничего лишнего. На голове шесть крохотных простых глазков, пара коротеньких усиков — органов осязания, и сложно устроенный ротовой аппарат, позволяющий ей без устали жевать молодую листву; на нижней губе есть маленький бугорок с отверстием на вершине, ведущим к шелковой железе. А на боках жирного тела имеется девять пар крохотных отверстий дыхательной системы, предназначенных для засасывания богатого кислородом свежего воздуха и освобождения отработанного, насыщенного углекислым газом.

Гусеницы заняты лишь тем, что ползают в поисках корма или едят. В младенчестве они прогрызают лишь маленькие круглые дырочки в самой нежной части молодых листочков. Взрослые же черви способны поглощать и листовые жилки, и твердые листовые черешки. Если есть что жевать, они не станут утруждать себя поисками более нежной пищи, притом способны несколько суток подряд есть не закрывая рта. В червивне, где обедают несколько тысяч гусениц, стоит глухой скрежет. Создается впечатление, что за окном шумит проливной дождь. Если бы гусеницы были в три — пять раз крупнее, в червивню было бы страшно войти.

Гусеницы — ужасные привереды. Они едят только листья белого и черного тутового деревьев и умрут от голода, но не прикоснутся к листьям других деревьев и растений. Нельзя сказать, что шелковичные черви обжоры. За свою короткую жизнь на протяжении одного-полутора месяцев они съедают всего 13–14 граммов листьев. Однако промышленное разведение тутового шелкопряда может быть доходным только при выкармливании нескольких десятков тысяч шелковичных червей, а прокормить такую ораву трудно. Для 100 тысяч гусениц нужно 1400 килограммов корма. Но, питаясь сорванными листьями, они не столько съедят, сколько напортят. В результате для 100 тысяч червей на полтора месяца необходимо иметь три тонны молодых, свежих листьев. Задача не из простых. Крупное двадцатилетнее тутовое дерево дает за лето всего 10 килограммов листьев. Когда в Европе начало развиваться шелководство, тутовых деревьев там было мало, и гусениц попытались приучить к другой, более доступной пище. В конце концов выяснилось, что их можно кормить маклюрой, ежевикой, салатом-латуком и даже одуванчиками. Но на таком корме выживают не все гусеницы, да и растут они хуже, бывают мелковаты, вьют небольшой кокон, а качество шелка оставляет желать лучшего.

Наружная хитиновая оболочка гусениц — это мертвое вещество. Она не растет, не растягивается, и этот футляр не дает расти гусенице. Поэтому ей приходится регулярно линять, сбрасывая старую тесную оболочку, и, воспользовавшись коротким периодом, пока новая еще не затвердела и способна растягиваться, она существенно увеличивается в размерах.

Готовясь к линьке, гусеницы перестают есть, прикрепляются к листу шелковыми нитями и 10–20 часов проводят в полной неподвижности, дожидаясь, пока грудной отдел не набухнет и оболочка у затылка не лопнет. Когда щель протянется вдоль всей спины, червь выбирается из ставшего тесным футляра. Его отделению способствует специальная жидкость, вырабатываемая пятнадцатью парами железок. Она впрыскивается в щель между старой и новой оболочками, расширяет ее и служит смазкой, благодаря этому червю нетрудно выбраться из тесного футляра, который остается на листе, прикрепившись к нему коготками ложноножек. У закончившего линьку червя аппетит волчий. Он приступает к затяжному обеду и непрерывно ест, жует до следующей линьки, нисколько не интересуясь соседями и тем, что они делают.

После четвертой линьки гусеница ест особенно много, но дней через десять начинает терять аппетит. Однажды она делает последний глоток и больше до самой смерти в рот ничего не возьмет, но еще некоторое время продолжает оставлять кучки экскрементов, пока кишечник не очистится полностью, только теперь она не зеленая, а серовато-розовая. Очищение кишечника завершается выделением большой лужицы клееобразной жидкости, и впервые в жизни червя охватывает беспокойство, появляется желание бродяжничать. Нельзя сказать, что гусеница суетится. Это медлительное существо. Просто чувствуется, что она что-то ищет, чего-то ей не хватает. Она долго кружится на одном месте, время от времени поднимая голову и заглядывая наверх, и, если находит малейшую возможность, совершает небольшой подъем. В червивнях на этот случай заготавливают ветви, чтобы гусеницы могли забраться на них и с комфортом устроиться для осуществления очень сложной процедуры — метаморфоза, реконструкции своего тела.

В этот период гусенице необходимо надежное убежище, и она сплетает для себя шелковый кокон. Взбираясь вверх, она из сосочка на своем подбородке начинает выпускать шелковинку. Найдя подходящее местечко — веточку, стенку или лист, — гусеница не требует особого комфорта, она начинает водить головой из стороны в сторону, беспорядочно натягивая нити во всех направлениях. Так сооружается «фундамент» будущего дома. Внутри опорных нитей сплетается кокон. На это, почти без перерывов на отдых, уходит два-три дня упорного труда. Кокон прядется из единой непрерывной нити, которая ложится восьмерками слой за слоем: сначала самый наружный, затем 7—12 внутренних. Такая конструкция кокона позволяет его размотать, получив не порванную на части шелковую нитку. В зависимости от породы червя и от его размера на создание шелкового шатра требуется нить длиной от половины до полутора километров! Последние метры этой нити, идущие на отделку внутренних стенок кокона, самые тонкие, эластичные и мягкие. Возможно, гусеница таким образом заботится о собственном комфорте, но, скорее всего, у нее на исходе запас слюны и нить получается тонкой.

Шелковые железы, а их у червя две, сливают свой секрет в общий проток. Железы огромны и заполняют всю полость первых шести сегментов его тела. Они имеют вид извитых трубок длиной 25 сантиметров, в несколько раз превышая длину гусеницы. Шелковая нить образуется из двух веществ. Если рассматривать ее под микроскопом, можно убедиться, что шелковинка склеена из двух нитей твердого вещества, разделенных достаточно глубоким желобком и одетых общей эластичной оболочкой. Она формируется в общем резервуаре, куда поступают нити из обеих желез. Поэтому на срезе шелковинка производит впечатление ленты толщиной в 10 и шириной до 40 микрон.

Довольно часто, особенно когда гусеницы живут в большой тесноте, два червя, до тех пор никогда не проявлявшие интереса друг к другу, вьют общий кокон. В нем обычно селятся самец и самка — будущие супруги. Случается, что общий дом строят сообща три — пять или восемь особей. Внутри он чаще всего разделен на отдельные комнаты по числу жильцов.

К моменту, когда гусеницы очистят кишечник и истратят массу материала на постройку шелкового шатра, они сильно худеют, заметно теряют в весе и приступают к линьке. Как и прежде, кожа сначала лопается у затылка. Благодаря судорожным движениям тела гусеница быстро сбрасывает старую одежду, и в коконе оказывается новое существо — куколка. У нее маленькая головка и большое брюшко, на котором уже нет ложных ножек. На плотном покрове куколки, вылепленном по ее форме, можно заметить маленькие крылья, три пары ножек и усики на голове. Всю свою энергию она растрачивает на реконструкцию тела и при нормальной температуре через три-четыре недели становится бабочкой. Происходит еще одна, последняя в ее жизни линька. Футляр куколки лопается, и из щели, протянувшейся вдоль спины, выбирается юная бабочка. Выпустив из зоба каплю жидкости, которая размягчает и расклеивает шелковинки в стенке кокона, она сует в смоченное место голову, раздвигает нити и, ни одну из них не порвав, выбирается наружу.

Мокрое, жалкое создание, только что покинувшее кокон, еще совсем не похоже на бабочку и выглядит каким-то уродцем. У него даже нет крыльев, обязательного украшения любой бабочки. Вместо них есть два каких-то образования, похожих на острые лопатки или на появившиеся на спине уши. Но такой она остается недолго. Вскоре бабочка подсохнет, а воздух, засасываемый в ее дыхательную систему, наполнит все тело, проникнет в крылья, и под его напором они распрямляются, увеличиваясь, как резиновые надувные игрушки. Правда, у многих бабочек крылья все же не разовьются, но, так как они служат лишь украшением, это не помешает шелкопрядам нормально прожить отпущенные природой последние 10–15 дней.

У бабочки, в отличие от гусениц, вместо шести маленьких глаз есть два больших, собранных из десяти тысяч крохотных фасеточных глазков каждый. Два волосатых усика украшают голову. Густые белые волоски прикрывают все тело, а крылья покрыты, как черепицей, мелкими мягкими чешуйками, остающимися на пальцах, если бабочку взять в руки. По некоторым незначительным отличиям в форме крыльев и более изящному брюшку самцов можно отличить от самок. Но главное отличие — два крючочка на кончике брюшка, с помощью которых самцы прикрепляются к толстому, набитому яичками брюшку самки. А у самки на конце брюшка есть два небольших бугорка, вырабатывающих пахучее вещество, помогающее самцам находить подруг.

Никаких средств для защиты от врагов у бабочки нет, лишь темная жидкость, скопившаяся за время окукливания в слепом мешке, примыкающем к кишечнику. Для насекомых и мелких млекопитающих эта жидкость слегка ядовита и раздражает человеческую кожу, и это, возможно, спасает их и отложенные ими яички от нападок хищных насекомых и мышей.

Взрослую бабочку невозможно напугать. Если ее осторожно посадить на ладонь, она быстро успокоится и будет сидеть, не делая попыток сбежать. С бабочкой, посаженной на плечо, можно идти на работу, и, если не делать резких движений и нет ветра, такое путешествие не вызовет у нее беспокойства. Согласитесь, что подобное малоподвижное и безразличное ко всему насекомое вряд ли может жить самостоятельно без помощи человека.

Через несколько часов после выхода из куколки подсохшие и похорошевшие бабочки готовы к последнему, главному делу своей жизни — к размножению. Поэтому спешат самцы начать поиски невест, устроить брачные игры, а оплодотворенные самки примутся откладывать яички.

ЗАГАДКА ГЕРОДОТА

Костры горели всю ночь. Их дым поднимался к высокому звездному небу. Где-то ржали кони, гремели повозки, у воды стучали топоры, кричали наездники. Македонский Александр — царь и владыка Азии — приказал воинам по ночам не спать, и они бодрствовали. Шум доносился и с соседних холмов. Там вспыхивали и гасли костры, перекрикивались погонщики. Это отряды македонских войск будили торжественную тишину ночи. Они подняли такой шум, что казалось, будто началась переправа через быстрый Джелум.

Огонь ночных костров располагал к неторопливой беседе. Воины вспоминали далекую родину, долгий путь через пустыни и горы, постоянно вспыхивающие в тылу восстания Согдианы и недавние битвы на берегах Инда.

Среди воинов частенько вспыхивали жаркие споры. Где-то на севере, совсем недалеко от их лагеря, осталась таинственная и сказочно богатая страна дардов. Рассказывали, что там даже в самой бедной хижине едят на золотой посуде и упряжь самого захудалого осла украшена золотом. Следовало бы вернуться назад и подняться в горы, а потом возвращаться домой. Тогда каждый из них остаток жизни смог бы провести не просто в достатке, а в праздности и роскоши. От бесконечных переходов и сражений устали даже когорты железных македонцев. Поруганные персами святыни давно отомщены, огромная империя Дария лежит у их ног, и что еще нужно Александру вдали от родины? Но он упорно вел армию на юго-восток, покоряя все новые и новые страны.

На левом берегу Джелума расположились воины Пора, владыки обширного царства. Повторяющиеся шумные ночи в стане врагов усыпили его бдительность. Пор перестал обращать внимание на происходящее на противоположном берегу. Этого и дожидался Александр. Воспользовавшись беспечностью противника, его армия беспрепятственно переправилась на восточный берег Джелума и разбила Пора. Его не спасли даже боевые слоны!

Александра, как и его воинов, тоже манило золото дардов. Еще предыдущей зимой, коротая время в бесконечных пирах, он внимательно прислушивался к рассказам его новых подданных о баснословных богатствах затерянной в горах страны. Золото не помешало бы ни ему, ни его когортам. Отправляясь в Индийский поход, он понимал, что из-за многочисленной добычи обоз разросся до невероятных размеров, а его войско потеряло стремительность передвижения и ловкость в маневрах. Поэтому однажды на рассвете он велел погрузить имущество в повозки и сначала сжег те из них, которые принадлежали ему, а потом приказал сжечь и остальные. Лишь немногие были огорчены потерей — ведь царь обещал им несметные сокровища Индии. Хорошо было бы сейчас взять золото дардов. Оно в их стране ничего не стоило. Где-то там, на бесплодных горных долинах, оно лежит прямо под ногами. Гигантские муравьи роют там для себя огромные норы и дни и ночи напролет выносят из недр на поверхность золотоносный песок. Остается лишь выбрать из него самородки или намыть золото. Этим может заняться любой бедняк. Вот почему золото там есть в любом доме.

Александр знал, что «золотая страна» не плод досужих разговоров. Персидские вельможи утверждали — и он им верил, — что при дворе Дария жили в золотых клетках присланные ему удивительные муравьи. Он сам хотел завершить многолетний поход присоединением к своей империи страны дардов. Александр часами вглядывался в далекие горные цепи и заснеженные вершины, но так и не решился втянуть свою армию в непроходимый лабиринт хребтов и долин. Там, на заснеженных перевалах и в теснинах глубоких ущелий, его прославленные воины оказались бы беспомощны, поэтому он предпочел пойти на юг, где трудно было рассчитывать на особенно богатую добычу, зато был шанс сохранить армию.

Азиатское Эльдорадо — золотая страна дардов, затерянная в непроходимых горах на севере Гималаев, — действительно существовала. О ней рассказал древнегреческий ученый, отец исторической науки Геродот. Страна находилась в верховьях реки Инд, там, где теперь расположен индийский штат Джамму и Кашмир.

Геродот много путешествовал по Европе, Азии и Африке, изучая жизнь расположенных там государств. Путешествия позволили ему собрать обширный материал, который он широко использовал в своих литературных трудах. Геродот не только написал историю греко-персидских войн и рассказал о Вавилоне, Египте, Персии, Скифии и других странах Древнего Востока, но и оставил нам массу сказаний и загадок, многие из которых до сих пор не разгаданы. В их числе фантастические легенды об одноглазых людях, летучих змеях и волосатых муравьях величиной с крупную лисицу. Миф Геродота о муравьях вызвал особенное любопытство ученых не столько из-за размера сказочных насекомых и не потому, что их тело было покрыто шерсткой. Интерес к таинственным муравьям подогревался преданиями о том, что они умели добывать золото и обогатили государство дардов.

Геродот рассказал, что в этой стране золота неизмеримые залежи. Его добывают в рудниках, моют на берегах рек или крадут у огромных муравьев. Муравей-золотоискатель по размерам больше, чем лиса, но меньше, чем собака. Эти «старатели» роют ходы под землей и выбрасывают на поверхность песок совершенно так же, как обычные муравьи, на которых они внешне очень похожи. Только песок этот золотоносный. Именно за ним и ходят дарды в пустыню. Таким образом они добывают большую часть своего золота.

«Все это сказки, — скажет здравомыслящий человек. — Насекомых нельзя превратить в шахтеров, да и муравьев величиной с лисицу не бывает». Действительно, сообщение вызывает подозрение. Но вот незадача: эту легенду на все лады пересказывают и другие историки. О ней упоминается во многих сочинениях китайских, индийских и монгольских писателей. Слова Геродота подтверждает древнегреческий географ Страбон. Он тоже в Гималаях не бывал и гигантских муравьев не видел, но утверждает, что начальник флота македонцев Неарх и греческий историк Мегасфен, сопровождавшие царя в Индийском походе, побывали во дворце персидского владыки и видели там этих муравьев. Они рассказали, что тело гигантских насекомых покрыто мехом, напоминающим шкуру пантеры.

Эти легенды сущие пустяки по сравнению с теми историями, которые о муравьях-золотоискателях до сих пор рассказывают на севере Индии. Якобы много-много лет назад Кри-Тоб — правитель государства дардов — решил выдать дочь замуж за одного из министров своего двора, но, к его великому огорчению, жених потребовал, чтобы кухонная посуда, которую принцесса должна принести в его дом в качестве приданого, была бы из чистого золота. Кри-Тоб вызвал своего визиря и спросил, где можно добыть столько золота. Тот поведал своему повелителю, что огромное количество золота спрятано на дне расположенного неподалеку озера, но как его достать, он не знал. Выручил Кри-Тоба главный лама. Он вызвал дождь, затопивший всю округу и выгнавший из нор муравьев вместе с их королем, который под угрозой смерти согласился достать золото. Две тысячи его подданных, обвязав себя крепкой ниткой, прорыли под дном озера ход и вытащили золото на поверхность. От непомерных усилий нитка глубоко впилась в их тела, чуть не перерезав их пополам. С тех пор у всех муравьев и образовалась такая удивительно тонкая «талия».

Трудную загадку задал Геродот. Лишь в наши дни ее сумел разгадать французский ученый-этнограф Мишель Пессель. Он много лет путешествовал по малодоступным районам Гималаев, населенных народом минаро. Там в верховьях реки Инд он обнаружил затерянное в горах плато Дансар, куда предки минаро якобы приходили специально за золотоносным песком, добываемым из глубин земли гигантскими муравьями. Местные жители помнят, что еще сравнительно недавно люди действительно поднимались на Дансар за этим песком. Только добывали его из земли не муравьи, а сурки. Вот таков удивительный финал этой сказки.

Сурки — крупные звери. Они действительно толще, массивнее лис, но меньше собаки, а их мех напоминает шкуру леопарда. Живут сурки в глубоких и просторных норах, которые из года в год подновляют, ремонтируют и расширяют. В большой норе есть гнездовая камера, несколько выходов на поверхность, кладовые, туалеты и лунки, сооруженные про запас. Всю вырытую землю сурки выбрасывают у самой норы. В результате образуется земляной холм, так называемая сурчина. Возле старых нор ее высота достигает метра, а поперечник колеблется от 8–9 до 15–18 метров. Это 100–250 кубометров грунта!

На плато Дансар золотоносный слой лежит глубоко. Здесь, в горах, вдали от жилья и источников воды, трудно вручную рыть шахты. Сурки-золотодобытчики оказались хорошими помощниками. Они облегчили добычу золота и помогли разбогатеть государству дардов.

Ну а при чем же здесь муравьи? Все очень просто. Ни Геродот, ни Неарх, ни Мегасфен не смогли перевести на греческий язык персидское слово, которым называли сурков. Геродот не знал, о каком животном идет речь, и по аналогии с европейскими муравьями, которые тоже роют длинные норы, назвал таинственных животных огромными муравьями. С его легкой руки так и стали называть сурков-золотоискателей. Удивительная легенда оказалась чистейшей правдой, не стоит винить Геродота за то, что он не справился с переводом названия зверьков и ввел в заблуждение ученых, двадцать веков ломавших голову над разгадкой таинственной истории.

Content

Мои питомцы и другие звери

ПОЛКАН, ЛЮБОВЬ МОЯ! (Вместо предисловия)

В ГОРОДСКОЙ КВАРТИРЕ

ЧИЖ, ВОРОБЕЙ И ДРУГИЕ

КОШКИ — ГРАЦИОЗНЫЕ СУЩЕСТВА, НО…

ПОПУГАИ — ЭТО НЕ ВАСЬКИ С МУРКАМИ

РЕВНИВАЯ ПОПА

ГОША-НУДИСТ

СОРОКА-ВОРОВКА И ЛЕСНАЯ ТОРГОВКА

ДОБЫТЧИК

РУКАСТИК

ПРО НАШИХ БАРАНОВ

ЗА ПОРОГОМ

НОВОГОДНИЙ ПОДАРОК

ОНА НЕ ПРОВОРОНИТ

КУ-КУ!

В ГОСТИ К ЗАЙЦАМ

ПТИЧКИ НА ПАЛОЧКАХ

НОЧНОЙ ПАТРУЛЬ

БРАК И СЕМЬЯ

ТИЛИ-ТИЛИ-ТЕСТО…

А МОЖЕТ БЫТЬ, ЭТО ВСЕ-ТАКИ ЛЮБОВЬ?

ОТЦОВСКОЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ

ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ?

ПРОШУ РЕАБИЛИТИРОВАТЬ

ГРУППОВОЙ БРАК

ПАПЫ ВСЯКИЕ ВАЖНЫ, ПАПЫ РАЗНЫЕ НУЖНЫ!

БРОШЕННЫЕ НЕДОРОСЛИ

ПРИЕМЫШИ

ЗА СТОЛОМ

ИГРЫ, ИГРУШКИ И ИГРИЩА

СЕКРЕТЫ УДИВИТЕЛЬНЫХ СОЗДАНИЙ

ПОДРУЖКА, НЕ БУДЬ ЭГОИСТКОЙ!

В СЛАДКОМ ПЛЕНУ

ОДА ЗЕЛЕНОЙ ЖАБЕ

ТАЙНЫ КРОВОЖАДНОГО СКОРПИОНА

НАШИ СОСЕДИ-СЛОНИКИ

У САТАНЫ В ПРЕИСПОДНЕЙ

ОЖИВШИЕ МУМИИ

СИГНАЛ БЕДСТВИЯ ПРИНЯТ! ЧТО ДАЛЬШЕ?

МУРАВЕЙ КРУПНЫМ ПЛАНОМ

ДОМ

СТРОИТЕЛИ ДОРОГ

ЗЕМЛЕДЕЛЬЦЫ

БРОДЯЧИЕ МУРАВЬИ И МУРАВЬИНЫЕ ПТИЦЫ

ВЛЮБЛЕННЫЕ В БАБОЧЕК

ПОЖАРНИКИ ПУСТЫНИ

КАМИКАДЗЕ

ШЕСТИЛАПЫЕ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ

ВОСЬМИЛАПЫЕ БЕСТИИ

ПАУК — НА СЧАСТЬЕ

ПАУКИ-КАННИБАЛЫ

БРАЧНАЯ ПОРА КАРАКУРТА

ЛЕБЕДКА В ДОМЕ ПАУКА КРЕСТОВИКА

НЕМНОГО ОБ ИСПОЛИНАХ

УЛЫБЧИВЫЙ КИТ

КИТ У СЕБЯ ДОМА

ГОЛУБОЕ ЧУДО

ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ

ТАЙНА «ЛЕТУЧЕГО ГОЛЛАНДЦА»

КАК ХОРОШО, ЧТО КОРОВЫ НЕ ЛЕТАЮТ

ФАБРИКА ШЕЛКА

ЗАГАДКА ГЕРОДОТА