Александр Владимирович Тюрин

Зона Посещения. Луч из тьмы

© А.В. Тюрин

© ООО «Издательство АСТ»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Из интервью, которое специальный корреспондент Хармонтского радио взял у доктора Валентина Пильмана по случаю присуждения последнему Нобелевской премии по физике за 19… год:

«– …Вероятно, вашим первым серьезным открытием, доктор Пильман, следует считать так называемый радиант Пильмана?

– Полагаю, что нет. Радиант Пильмана – это не первое, не серьезное и, собственно, не открытие. И не совсем мое.

– Вы, вероятно, шутите, доктор. Радиант Пильмана – понятие, известное всякому школьнику.

– Это меня не удивляет. Радиант Пильмана и был открыт впервые именно школьником. К сожалению, я не помню, как его звали. Посмотрите у Стетсона в его «Истории Посещения» – там все это подробно рассказано. Открыл радиант впервые школьник, опубликовал координаты впервые студент, а назвали радиант почему-то моим именем.

…

Радиант Пильмана – это совсем простая штука. Представьте себе, что вы раскрутили большой глобус и принялись палить в него из револьвера. Дырки на глобусе лягут на некую плавную кривую. Вся суть того, что вы называете моим первым серьезным открытием, заключается в простом факте: все шесть Зон Посещения располагаются на поверхности нашей планеты так, словно кто-то дал по Земле шесть выстрелов из пистолета, расположенного где-то на линии Земля – Денеб. Денеб – это альфа созвездия Лебедя, а точка на небесном своде, из которой, так сказать, стреляли, и называется радиантом Пильмана».

Аркадий и Борис Стругацкие,

«Пикник на обочине».

Глава 1

Город и мир смотрят на Зону

Сэр Роджер Дюмон. Олимпиец

Будучи, мягко говоря, состоятельным человеком (из числа тех тринадцати людей, кто очень многим владеет и почти все решает на этом свете), Роджер Дюмон, тем не менее, имел некоторые слабости. Например, он любил игровые нейрокартриджи. Да к тому же совсем левые, из периодически разоряемого полицией гнездовья нелегальных производителей на Мэй-корт.

Вряд ли они претендовали на нечто большее, чем сварганить контрафактного «Демиурга» и чуть-чуть заработать на пожрать и оттянуться, но пользователя этих картриджей ожидал полный улёт – если, конечно, воспользоваться киберпространственным расширением. Поначалу он будто засыпал в душной кладовке. Потом прорастал сквозь мглу, словно безразмерная невидимая грибница, которая могла проникать в любую плоть и расщеплять любой материал. Весь мир становился проницаемым, доступным, сексуальным…

В общем, то ли у парней с Мэй-корт просто не ладилось с цветоделением и пикселизацией, то ли эти представители народностей ашанти и тутси имели свой взгляд на природу вещей.

Улёт завершался тем, что сэр Роджер, словно обычный прыщавый пацан, приходил в себя от холода и голода, потому что эта штука перенапрягала мозги и добиралась до энергетических депо, поедая даже жирок на животе. И тогда он звал Яманаку, который переодевал хозяина и начинал кормить изделиями своей молекулярной кухни, где даже кровь по вкусу и виду напоминала изысканное вино из подвалов замка Шато-Лафит.

Сэр Роджер Дюмон, председатель правления и владелец контрольного пакета акций корпораций «Монсанто» и «Монлабс» (бывшей «Дюпон де Немур»), совладелец ряда банков Федеральной и Тихоокеанской резервных систем, последний год любил проводить время в своей резиденции в Блю-Маунтайнс к северу от Хармонта. Резиденция охватывала поликарбоновым поясом мощную гранитную скалу и картинно нависала над пропастью в триста метров.

И чего только не позволяют создать современные материалы, созданные механохимическими манипуляциями с молекулами и кристаллическими решетками! Кровать, размером напоминающая лужайку, словно парила над пропастью, чему весьма способствовал пол из кристаллического металлостекла – тот становился прозрачным, едва встанешь на него. В пропасть, вернее в нижележащую долину, заросшую серебристой пихтой, мог спуститься прозрачный лифт на невидимых наноуглеродных тросах.

Такой же лифт Дюмон хотел провести на орбиту, в свою геостационарную резиденцию, но пока еще не удалось получить соответствующего решения профильного комитета ООН. Летать туда на орбитальном самолете он не собирался – не в его привычках было полагаться на Бога – существовала вероятность не добраться из-за какой-нибудь дурацкой случайности, вроде срыва теплоизоляционной плитки. А дурацкие случайности он не любил. Так что всем своим земным резиденциям, даже дому-геодезику, плавающему в лагуне на одном из полинезийских островов, сэр Роджер предпочитал хармонтское «Гнездо птеродактиля».

Может, еще и потому, что Зона отсюда представала как на ладони: она проходила от южного склона гор широким клином через смешанные леса, которыми поросли предгорья, вклинивалась через северную окраину в Хармонт. И, все более сужаясь, завершалась в прежнем центре города. Сверху Зона иногда напоминала руину погибшей цивилизации или постапокалиптический мирок, где изрядно позабавились зомби, а может быть, поверхность чужой планеты, затянутую облачной пеленой. В этой пелене шли циркуляции, регулярные и спонтанные, иногда вихри вздымались вверх, но не больше, чем на километр от поверхности. Периодически образовывающаяся толстая облачность была насыщена аммиачными молекулами, стабилизированными неизвестным полем. Она не только поглощала солнечные лучи – из-за нее не проходили радиоволны и выпадал дождь со следами аммиака.

А порой Зона казалась сэру Роджеру Дюмону разрастанием плесени или рваной раной, наполненной личинками. Да, личинками, которые превращают бывшую человеческую среду обитания в подходящий для себя субстрат. «Не правда ли, города похожи на жуков? – думалось Дюмону. – Этот жук явно заражен какой-то дрянью и все хуже передвигает ножки». Хармонту сильно не повезло в борьбе городов-жуков за выживание.

Сэр Роджер унаследовал от предков способность грезить наяву. И в этих грезах Зона из гнездилища инопланетных ужасов превращалась в милую курочку, несущую золотые яйца.

Идея универсального семени давно сидела в сознании владельца «Монсанто» и «Монлабс». И была связана с профилем этих корпораций.

«Монсанто» производила семена, которые использовала основная масса всех сельскохозяйственных производителей на свете – от держателей стоярусных оранжерей в Китайском море до последнего голопопого крестьянина на Папуа. Семена «Монсанто» давали лишь один урожай и выросшие из них растения были стерильны. За семенами для следующего урожая даже самый распоследний и голопопый должен был снова обращаться к ближайшему дилеру корпорации. Чтобы добиться «семенной» власти, «Монсанто» провела огромную работу по всему земному шару: продавливала хитрые законы, подкупала политиков и медийщиков, легко давала кредиты, насылала на непокорных земледельцев дроны «международных сил» и наемников из ЧВК[1]. Те могли с помощью мимических масок из нанопланта беспроблемно прикинуться местными бандитами – парнями с мачете, которым ничего не стоит отчикать голову.

«Монлабс» создавала сперматозоиды и яйцеклетки с модифицированным или искусственным геномом, от которых происходили кошки со светящейся шерстью, прозрачные хомяки, куры без ног и крыльев, живое филе. И все это было стерильно, для приобретения следующего поколения прибыльной живности опять-таки надлежало обратиться к дилерам корпорации. На своих клеточных плантациях «Монлабс» производила плюрипотентные клетки, из которых можно было вырастить все что угодно: от элегантных рожек на лбу до дополнительных гениталий (что, между прочим, пользовалось бешеным спросом у людей, продающих секс-услуги). Еще одним направлением бизнеса были эмбриональные «завязи» органов, которые вырастали прямо в упаковке внутри человека-фабрики, где-нибудь в Молдавии или Бангладеш, для последующей продажи на рынке трансплантатов.

Сэру Роджеру Дюмону было за восемьдесят, и своим телом он замечательно демонстрировал успехи своей корпорации. Его сердце, прямая кишка и мочевой пузырь были выращены из «завязей» на донорских живых фабриках и затем трансплантированы. (Но он помнил то время, когда его моча выходила через катетер в пакет, прилепленный к его ноге.) Предотвращая апоптоз клеток, десант медботов регулярно проводил теломеризацию его генетического вещества в самой дорогой на свете клинике «Исида». Физиологически он был, можно сказать, молод, но психологически дряхл. Дюмон не любил общаться с людьми вживую, будто устал от этого за тысячу лет. Генеалогия его уходила в темное Средневековье, где хищные франки, смешавшись с жадными норманнами, плыли к богатствам Иерусалима и Константинополя.

Несмотря на нелюдимость, глобально действующие программы давали Роджеру Дюмону доступ к распределенным «облачным» системам наблюдения – сэр Роджер имел возможность слышать, видеть и осязать почти все на свете, «подключиться» практически к любому человеку на свете, о чем тот и не подозревал. Ведь практически любой мог незаметно для себя вдохнуть рой микроустройств, которые ассемблировались в его теле, например, в скрытый коннектор. Сэр Роджер чувствовал, как булькают пузырьки воздуха в кишечнике у голодного ткача в Бомбее, как бурлит кровь у мачо в Мехико, когда он пялится на жену соседа, моющую лестницу, как зависть сдавливает горло при виде шикарного особняка у галичанского полотера в Швейцарии.

Множество источников жизни и смерти сходилось в виртуальных конечностях Роджера Дюмона, как у синеликого Шивы. Конечностей было множество; нейроинтерфейсы, встроенные в синаптические связи его нейронов, превращали мысли в действия машин и людей, а действия машин и людей в его ощущения.

Дюмон и его корпорации проникали в мир все глубже, как грибковая плесень в старую буханку хлеба.

Любой регион планеты, любая точка на карте могла получить право на производство живой материи только от него. Мановением своей виртуальной руки сэр Роджер давал людям и животным семена, споры, сперму, яйцеклетки, ростки, эмбрионы, стволовые клетки, побеги, органы – всё, что идет в пищу, возвращает здоровье и продолжает род.

И одним движением виртуальной руки сэр Роджер мог убивать, оставаясь неузнанным. Например, изменить содержание химикатов в любых продуктах питания или внести вирус в органы, клонируемые на живых фабриках. Мог вызывать у женщин целой страны бесплодие или наркотическую зависимость у тинейджеров какого-нибудь государства, разжечь похоть в отношении любого бесполезного или мутагенного товара.

Но то, что делал сэр Роджер с помощью «Монсанто» и «Монлабс», было лишь использованием, дополнением или ограничением земной природы. А он хотел творить природу новую. И Зона представляла такую природу, пока еще необузданную и не приносящую деньги.

Подкрепившись произведениями молекулярной кухни Яманаки, сэр Роджер с помощью киберпространственного расширения воспарил над Зоной, которая сегодня как никогда напоминала цветок, способный дать замечательный плод при надлежащем старании. А потом внезапно вошел в боди-коннектор одного из своих сотрудников. Зигмунта Берковски, шефа отдела прорывных исследований, сэр Роджер «застукал», когда тот использовал нестандартные игрушки в общении с сотрудницей прямо в рабочее время. Голос босса вдруг материализовался при помощи нейроинтерфейса в слуховом центре подчиненного, немного напоминая при этом громовой голос олимпийского бога. Однако босс совсем не собирался укорять своего талантливого подчиненного за небольшие шалости.

– Зиг, дружище, подготовьте мне человека, который способен будет пощупать Зону на предмет золотых яиц, очень такого резкого человека, который разозлит ее, и она покажет, на что способна.

«Кабуки». Приют неудачника

А ведь кто-то действительно бродит по коридору.

Ночью он уже выбегал искать. Но проснулся от чего-то другого, хотя сон был приятный. Во сне у него есть собака, толстая, тупая, верная псина, с которой он идет гулять на пустырь, она кладет ему вислогубую морду на руку и смотрит в глаза преданным-преданным взглядом; совсем не тем, что источают зыркала у агентов кино– и симстудий, которые обманывают и обирают бедных пьяных неудачливых авторов… Проснулся, поднял кровать, чтобы можно было открыть дверь, вышел в коридор, подмазанный блеклым светом люминисцентных панелей, ничего не нашел, а вернулся с замерзшими ногами и в холодном поту. Так что надо как молитву повторять: «Я здесь один. Совсем один».

Для автоматического отеля японского типа здесь слишком много звуков, хотя он единственный постоялец. Вообще, гостиница «Кабуки» – идеальное место, чтобы окончательно свихнуться и побежать с голым задом и трусами на голове через прилегающий пустырь.

Комната в девять квадратных метров, или сколько там в футах… Он так и не привык к англосаксонской системе. Хотя лет пятнадцать как перебрался в Новый свет из уютного дедовского Висмара. Да, здесь ты можешь делать все что хочешь, тебе ж открыты «неограниченные возможности», но будешь делать только одно – барахтаться, чтобы остаться на поверхности. Орхидея окончательно придает этому кибер-раю адский вид, может потому, что это аэропоника: корешок и цветочек висят в воздухе.

Кроме нее и него, здесь нет других живых существ: никто не кряхтит, не чихает, не пускает ветры. Впрочем, техносфера подвержена тем же болезням, что и мы. Страдает от коррозии металл, как писатель 19 столетия от чахотки. У стальных изделий со стажем наверняка остеопороз. Сифилис у пластмассы, так же как у Бодлера и Мопассана. Альцгеймер у нанопластика, как у многих президентов одной могущественной державы. Парша у бумаги. Снижение иммунитета у штукатурки – заросла плесенью. Сумасшествие у плеера, играет по две ноты из каждой песни. Назревает самоубийство у компа, заросшего вирусами. Видимо, «Цинь Ши Хуанди», производитель начинки для 99 % всех компьютеров на свете, хочет, чтобы вы купили что-нибудь более модное. Скрип – это кашель, скрежет – это чих, вибрация – это стон, биение – кряхтение.

– Господин Лауниц, а не пора ли подкрепиться? – с фальшивой бодростью спросила стена с обоями-экраном, по ней побежала реклама пиццы.

Окна нет, только стена, а за ней город, в котором не захочется погулять даже с любимой. Позовите банкиров, чтобы смазали все деньгами, да только им неинтересно в загнивающем неудачливом Хармонте. Над полутрупом закрылись рыночные небеса, на Центральном проспекте, где раньше торговали всякой бесполезной всячиной (от зеленых человечков из квазиживого пластика до дорогущих галстуков и золотых запонок для «успешных людей»), теперь апокалиптически свищет ветер. И посреди города лопнувших надежд осталась черная дыра, которая все еще сосет его соки. Зона.

– Я ненавижу пиццу, пора тебе угаснуть, в прямом смысле этого слова… В самом деле, заткнись, не то швырну в тебя соусом.

Он совсем перестал чувствовать вкус пищи здесь – один плюс, что похудел. Живот спрятался, плечи, правда, тоже опустились. Отчаянно хочется курить, вот в заначке две сигарильо, но за электрозажигалкой надо переться незнамо куда, через гниющий, плесневеющий, пустеющий Хармонт. Вымирающая деревня уступает место лесу, это еще куда ни шло, а вымирающий город – автосвалкам, пустырям и барахолкам… А от газовой зажигалки тут немедленно начинает ругаться система безопасности.

– Тогда, господин Лауниц, может быть…

– Нет, не может. Ничего не может быть, особенно с такой стеной.

– Судя по маркерам сетчатки вашего глаза, у вас немного повышенная температура. Могу порекомендовать аспирин, цена упаковки всего десять долларов, доставка в течение получаса. Или предложить вам расслабляющий контакт с Сюрреал Долли (Тм), она лежит в шкафчике, который в вашей ванной комнате, надувается от одного прикосновения в область лобка; после заполнения воздухом на треть не забудьте залить в нее пять литров теплой воды. В случае использования подарочного купона вода будет предоставлена бесплатно.

– Я сейчас налью на тебя три литра теплой мочи, и заткнешься надолго. Не смей пускать мне свои лазерные лучики в глаза.

Тоже мне, нашла ванную комнату. Узкий гроб, где ржавое ситечко душа висит прямо над изрядно порыжевшим унитазом. Подача воды в душе оптимизирована до разреженности водяного пара, да еще ослабевает каждую минуту, чтобы человек не затягивал процесс. Не удивлюсь, что оттуда льется по замкнутому циклу моча, обесцвеченная какой-нибудь кислотой. И унитаз рыночно оптимизирован, от одного до второго спуска воды должно пройти не менее часа.

Он швырнул в стену почти опустевшую бутылку «Сантори». Не разбилась, а казалась стеклянной, да и сам вискарь – ничего; но всё-то у япошек с подвохом. И стене хоть бы хны – она крепче и стареет медленнее, чем он. Обидно для венца творения. Упавшая бутылка пополнила слой мусора на полу – одноразовые стаканчики, грязные шмотки, банки из-под пива, листы несминаемой пластиковой бумаги. Он не пускает робоуборщика, когда тот совершает свой объезд – хрен знает, куда отправится видеозапись, сделанная его видеокамерами, похожими на выпученные крабьи глазки.

Как он ждал, когда помрет дед, чтобы продать дом в Висмаре и начать свой собственный проект. И какими мелкими клетушками казались после дедовского дома все съемные квартиры, когда то и дело втыкаешься носом в стену, и даже не открыть окно, иначе накроется кондиционер. Поэтому ты обречен нюхать запах китайского линолеума и гниющих отбросов из бачка. Однако и те съемные кубики выглядят дворцами по сравнению с хармонтским склепом без окон, в котором он теперь доживает век. Или назовем его жизнеутверждающе – шкаф… Всего лишь неделя съемок – и дедовские деньги кончились, не успев начаться. Потом появился Хаким Пачоли. И, так сказать, оказал содействие. Сколько он теперь должен этому липкому левантийцу с глазами-маслинами? Неохота считать. Влом даже подсчитать, сколько он уже сидит здесь, как моль в шкафу. А ведь пора на что-то решаться.

Внезапно зазвонил телефон. Нет, не его мобильный, а стационарный, замаскированный под пепельницу. Голос звонившего напоминал о скрипе дверных петель.

– Эй, пруссачок, про долг не забыл? Каждый божий день он увеличивается на два процента. Два процента – это не так мало, как тебе кажется. Поторопись, не жмоться, или у тебя в башке одна протухшая капуста? Знаешь, каковы человеческие яйца на вкус? Если будешь таким же тупым, как и раньше, то скоро узнаешь. Кстати, это будут твои хилые яички, размером с перепелиные.

И гудки. Вот зараза. Все-таки его вычислили. Он как раз про Пачоли вспомнил, словно почуял подбирающиеся неприятности.

Может, бросить все и вернуться в Висмар?.. К своему наследственному позору… Нахлынувшие после объединения «весси» выставили его отца, оберста, из армии, предложили «переучиться» на повара. Потомственного прусского вояку – на повара! Поварской колпак не шел ему, так что в основном он сидел без работы, хлебал пиво вместе с простыми парнями, которых вышвырнули с верфи, радикально сокращенной после того же объединения – она ж делала пароходы для Советов. Однако папаша сумел все завершить достойно. Даже красиво – бросился на меч, а ля Ганнибал. Правда, меч был ножом для разделки рыбы.

И дед держался достойно. Между прочим, не пил, только ходил по дому, скрипя половицами. Туда-сюда, вверх-вниз. Звук был почти такой же, как в этом долбаном отеле. Хотя здесь, конечно, нет никаких половиц. Дед вообще-то был супер – он такое еще помнил… Рассказывал, что в 1938 году ряд высокопоставленных прусских офицеров составил заговор, захотели скинуть австрияка – на венской истеричке тогда еще не было ореола побед. Вышли на контакт с англичанами, а те – извините, нет. И Ади, и Бенито им были нужны, чтобы сокрушить колосса на востоке. Австрияк заставил деда воевать с русскими, вместо того чтобы отнимать Индию и Африку у англосаксов. Дед просидел у русских в плену шесть лет, выучился их языку. С добром, кстати, вспоминал, там его даже подкармливали местные бабы – и конвой на это сквозь пальцы смотрел. Так что все Лауницы по-русски неплохо «балакают», наследственно…

Вот дерьмо, явно шум шагов в коридоре, да еще приближается к его дверям… Лауниц почувствовал, как заколотилось сердце. А если не кажется? Может, те, кто давил на мозги по телефону, сейчас здесь? Или это полтергейсты лезут с синими мордами и провалившимися носами… Из оружия в комнате только пустые пластиковые бутылки, тогда что, отплевываться от супостата?.. Но вроде затихло.

А если ты просто тихо шизеешь и сходишь с катушек, Александр Лауниц? Сколько ты уже здесь маринуешься? Посчитай, наконец. И считать неохота, ведь все дни похожи на один. Или, может, это один и тот же день? И каждый божий день очередная попытка сделать шедевр разбивается вдребезги о страх, как бригантина о скалы. Страх, что облажаешься снова… Каждый день осточертевшая пицца, которую, похоже, задницей пекут. Каждый день, вернее каждую ночь, – бутылка вискаря. Каждую ночь… сеанс мастурбации с нейроинтерфейсом, воткнутым в разъем за ухом, и грубый тяжелый сон, будто в бетон закатали. И беспокойство не уходит даже во сне, будит его по нескольку раз за ночь. Еще какие-то секунды после пробуждения пытаешься вспомнить во тьме – где это я, зачем, кто я, на хрена я? А потом опять наваливается тоска, тяжелая как туша зарезанного борова – «всё, приплыл».

Кто-то топчется около двери? А если посчитать это за позитив? Хоть какое-то разнообразие.

Поймал с пола бутылку и втянул несколько последних капель «Сантори». В натуре, переминается кто-то за дверью с ноги на ногу.

Сейчас как возьму вазу, в ванной собью дно, получится то, что называется у русских «розочкой». С немецкой основательностью обмотаем платок вокруг горлышка. Будто даже кураж почувствовался. В атаку марш…

Лауниц вылетел из номера, будто пробка из бутылки шампанского. Показалось, что в коридоре мелькнула какая-то фигура, стал догонять и… свалился на лестнице, которая здесь напоминает трап на корабле. Хорошо, хоть не наехал пузом на собственную «розочку».

Вот незадача, опять он лузер, тупой и пугливый, это как диагноз. После удара о ступеньку голову затянуло тяжелой болью, из нутра поднялась дурнота.

Лауниц нехотя оторвался от пола, машинально пошел вниз, зажимая рассеченную кожу ладонью, хотя понимал, что никого уже не догонит; может, просто захотелось на воздух. Прошел мимо стойки робохранника, протянувшего, словно руки, сканер электромагнитного поля и детектор газоанализатора – да отвали ты. Открыл наружную дверь.

От здания гостиницы, напоминающего елочную игрушку из мятой фольги, на запад тянулся пустырь. Бурьян, разбитый им асфальт, ржавые остовы машин – когда-то здесь была помесь автосвалки с авторынком, торговали не столько подержанными автомобилями, сколько запчастями оптом и в розницу. Но и она вымерла. Осталась только потрепанная вывеска «Продается…» Что – пустырь, ржавчина? А за экс-автосвалкой, где-то через километр, граница Зоны. Над ней какое-то марево, как при жаре – мол, не пялься. И запашок чувствуется – в самом деле, от нее исходит пряно-сладковатый запах. От дерьма пахнет цветочками. Инопланетяне были ребята с юмором: прилетели, присели, приспустили штаны, облегчились, вытерли, прыснули дезодорантом и давай дальше. Пусть теперь туземцы размышляют, что бы это значило, благоговейно суют пальцы в это «гэ», тщательно обнюхивают и облизывают.

Лучи заходящего солнца золотят сторожевую вышку, на которой сейчас никто не стоит. На границе Зоны, конечно, осталась кое-какая классика: контрольная полоса, трехрядная колючка, она же спираль Бруно, но главную роль теперь играет автоматика и телемеханика. Если проехать вдоль этой границы к югу, там есть КПП, оформленный маленькой линией Мажино в виде лепестковой стены – метров на двести, на более длинную денег не выделили. С северной и восточной сторон есть еще пара КПП, но без стены. Ну и пяток блокпостов там и сям, где по старинке кто-то сидит, но, в основном, только похрапывает… За колючкой как будто то же, что и перед ней. Поле ломаного асфальта, сквозь него пробивается какая-то дрянь, похожая на лобковую волосню, кое-где ржавые остовы машин – это вообще антиквариат, шестидесятые годы. Кажется или нет, но как будто видны легкие голубоватые посверки в кабинах мертвых авто. «Ведьмин студень», что ли? Ах, блин, как он раньше не замечал – неужели это розовый «кадиллак» 1962 года, огромный как линкор, с ракетными молдингами, в идеальном виде словно музейный экспонат – на память о том, как русские сделали амеров в космосе. А рядом настоящий «Роллс-Ройс Серебряное облако», только не серебристый уже, позеленевший, будто лишайником покрыт.

Вдоль границы зоны, где-то на высоте метров сто, промелькнуло что-то напоминающее падшего ангела в разорванном на заду плаще. Наверное, дрон, выполненный по схеме «утка» с толкающим винтом – такие лучше выдерживают типичный для Зоны вертикальный гравитационный выброс, из-за которого летающая машина переходит на критический угол атаки. Кстати, Зона впервые показала, что с ней шутки плохи, когда звено «старфайтеров» в полном составе свалилось над ней в штопор.

Читал Лауниц на каком-то левом серваке, что официальная граница Зоны не совпадает с истинным периметром – он колеблющийся, пульсирующий. От прежней стены, когда-то стоявшей на границе, практически и следов не осталось, словно не тридцать лет прошло, а тридцать тысяч. Но периметр облеплен датчиками и сенсорами, фиксирующими изменения поля, сейсмические и звуковые колебания. Вдоль него ползают самодвижущиеся и прыгающие мины «кузнечики», связанные, по слухам, стайным интеллектом – они реагируют на контур объекта. Есть несколько рободотов; если датчики дадут сигнал обнаружения цели, из шахты вылезет а ля краб крупнокалиберный пулемет с вычислителем целей и стегнет свинцом по брюху. При необходимости появляются ударные дроны или F-35 с натовской базы милях в двухстах к югу. Вжарят с безопасного расстояния, мало не покажется. Так что все вольные старатели постепенно сдулись – кто из них не двинул кони, тот где-то срок тянет и не скоро нас посетит.

Лауниц неожиданно почувствовал приступ зависти к Зоне, вернее к тем, кто ходил в нее. К тем, кто реально дергал ее за сиськи, а не дрочил на нее, засунув в разъем за ухом цилиндрик глюкера[2] с начинкой из цифровых приключений.

Нынешние сталкеры – это давно не герои старшей и младшей «Эдды», а скромные служащие, которые ходят на цырлах перед «Монсанто» и кормятся у нее с руки.

А те прежние реальные сталкеры играли с красоткой по имени смерть, и если добивались своего, то выигрывали не только жизнь и хабар, но и битву за достоинство и честь. И тогда можно было радоваться и вкусу хлеба, и градусу водки, и шелковистой коже подруги, не берущей с героя ни гроша…

Лауниц перешел через улицу и пнул стальной замызганный ящик, который когда-то продавал сигареты.

Неожиданно на нем зажглась лампочка, открылась панель с экранчиком и послышался приятный, и как будто даже немного пропитой голос робопродавца:

– А тебе есть уже шестнадцать?

Это был хороший знак.

Практика доктора Альтравиты

Закурил. Кажется, дрожь стала меньше и голове легче. Набрал телефонный номер.

– Здравствуйте, вы позвонили в практику доктора Альтравита…

Роботесса со звенящим от своего небиологического счастья голоском. В этом городе только автоматы и кучи мусора… Не город вернул себе Зону, а помойка вышла из Зоны и распространилась на весь город.

– Через неделю, пятнадцатого, в шесть вечера, вам так удобно, господин Лауниц?

– Да мне все удобно, киска. Только ждать долго. Кстати, у тебя какой размер?

Не реагирует, значит точно железяка.

– И не забудьте захватить с собой страховое свидетельство и идентификационный документ.

– Забудешь у вас.

Платить придется наличными, долларов двести не меньше. Да пусть подавятся… Лишь через неделю. Он с удовольствием двинул бы прямо сейчас куда-нибудь. Но в этом долбаном городе некуда пойти. Несколько оставшихся за пределами Зоны цехов металлургического завода с грехом пополам превратили в музей, развесив там мазню орангутанов под грифом современного искусства. Сейчас там ноль целых хрен десятых посетителей. Такой музей оказался слишком «силен» даже для страны, где на Мону Лизу обратили б меньше внимания, чем на тарелку с сосисками. Есть еще несколько баров, где сидят местные, сильно облажавшиеся граждане и вспоминают, как было раньше, когда город был запружен туристками в мини, которые мечтали потрахаться с крутым мужиком, ходящим в Зону. Это да, во время туристского бума хармонтцы стали наглыми и раскормленными; закрылись даже предприятия, которые еще оставались за пределами Зоны; зачем вкалывать, если можно корчить из себя отвязного парня – супер-пупер-сталкера…

Неожиданно снова затренькал телефон. Что, снова албанцы? Неужели они и мобильный вычислили? Нет, это… Опять роботесса.

– Господин Лауниц, вам звонят из практики доктора Альтравиты. У нас один пациент отказался от визита. Мы можем предложить вам побывать на приеме сегодня.

– Да, да, я согласен, приеду, поцелую непременно в ротик.

– Извините, господин Лауниц, не совсем понимаю, а «поцелую непременно в ротик» к делу относится?

– Конечно, нет, только к развлечению.

Наверное, он все-таки уже извращенец, ему нравится общаться с железяками. Так, наведем лоск, бреющий крем на лицо, шампунь-порошок на голову… Город-то небольшой, а фиг куда-либо доберешься. Мэрия, вернее ее жалкие останки, поддерживает пару-тройку автобусных маршрутов до даунтауна. Но Лауницу не туда. И ни одна тварь, сидящая в проезжающих мимо внедорожниках, не останавливается. Теперь, если иногородний проезжает через Хармонт, то даже не тормозит; разве что поссать приспичит. Инопланетян, что ли, боятся, или, может, заразы.

Непонятно, как насчет заразы, но инопланетян точно не существует. Если бы они существовали, то наверное вернулись бы, чтобы прибрать свое барахло или чтоб окончательно прикнопить Землю, как англосаксы прикнопили когда-то аборигенов всяких.

В итоге Лауница подбросил какой-то дальнобойщик-мекс, еще не просекший ситуацию. Если бы латино не выводил по дороге свое гнусавое «весаме мучо», то можно было б сказать, что хорошо добрался.

Клиника снаружи выглядела прилично, справа от нее заброшенный элеватор, слева – франшиза «Синтетик Лав». В витрине – чудесные секс-машинки, призывно надувают губки, милые куколки из качественного коллагена и силикона, те самые, которые могут все, от бесед на тему половых свобод и ущемления гейских прав до этого самого. Двадцать заранее программированных поз и еще можешь лично напрограммировать столько техносексуального разнообразия, сколько сумеешь. Лауниц на минутку задумался, почему он еще не завел себе такую подружку, «долли», «пусси» или какую еще киску. Жизнь в Новом свете рациональна: если тебе не дают «девушки» младше 60 лет, то зачем тебе снижать качество жизни и ломать самый важный орган в занозистой старушатине? Надуй же искусственную красотку, налей в нее воды и пользуйся. Да, у нее внутри коллаген и силикон. Но у натуральной дамы внутри тот же коллаген, а еще полипептиды, сахариды и жиры – при отдельном рассмотрении эти продукты тоже выглядят не слишком привлекательно, если не сказать мерзко… Лауниц поспешил зайти в дверь.

Там, конечно, минимум персонала и максимум роботизации. Робохранник в пластмассовой фуражке – она да глазки многоканальных видеокамер придают ему вид терминатора. А щупальцы-зонды обозначают сходство с головоногим моллюском. Когда они с каким-то шуршанием и шипением проносятся около твоей шеи, то появляется очень неприятное ощущение. У робохранника есть еще три длинных носа, которые вынюхивают биополимерную взрывчатку в заизолированных полостях твоего тела, норовят чуть ли не в задницу залезть. Либо псих сегодня опасный пошел, либо врачи тоже запсиховали.

Помимо Лауница, сегодня в приемной имелось еще двое. Какой-то типовой местный жирдяй, они тут поголовно набирают центнер к совершеннолетию за счет безостановочного пожирания чипсов и хот-догов с овкуснителями. А потом у них начинается депрессия, оттого что надо переходить на диету… И еще дамочка не совсем местного формата, аккуратненькая.

От нечего делать попробуем ее просканировать. Да, не шибко разглядишь из-за этого долбаного дерева с искусственным геномом и квазиживыми птичками на пестрых ветках; только видно, что туфли и чулки у нее старомодные. Кто сейчас носит чулки, кроме пенсионерок? Сейчас носят «вторую кожу», гладкую и глянцевую, как у мультяшных девок из «анимэ», выращенную в Шанхае на искусственных полисахаридах и трупном коллагене. Однако ж ножули у этой мадам все равно ладные, точеные. Так что простим.

Позвякивание буддийских колокольчиков означало, что Лауница вызвали к врачу. У него шевельнулось недовольство – попозже бы, тогда б успел эту дамочку закадрить. Первый раз за два года. Мог бы. Чтобы снова себя уважать…

Доктор Альтравита оказался вроде как латино, на стене куча всяких дипломов в рамочках, которые доказывают, что он сертифицированный, опытный, лауреат, отсосал у самого Гиппократа. Короче, присутствуют типичные фишки иммигранта.

Невысокий крепыш с лысинкой, обрамленной барочными завитушками слипшихся волос, с волосами под носом, напоминающими усы, и острыми-преострыми глазками завистника (буравчики он, что ли, туда вставляет?) начал с того, что прокашлялся. Казалось, что он сейчас запоет.

– Если бы ваши проблемы, господин Лауниц, надо было назвать одним словом, то какое бы это было слово?

Вот так задал вопрос. Если одним словом, то это – Хармонт.

Хармонт – плачевный итог 15-летнего жития в Новом свете некогда молодого и талантливого человека – по крайней мере, таковым он себя когда-то считал. И в отношении молодости был совершенно прав. Алекс Лауниц спрятался в Хармонте и «Кабуки», чтобы ничего не напоминало о его провалах, о потерянных годах. О том, как свистнули его лучший сценарий, по которому сняли один из наиболее успешных комедийных фильмов позапрошлого сезона – «Человек, который не спускал воду». По счастью, он не читает хвалебные рецензии на него. В отеле кладбищенского типа есть только один вход в сеть, причем за отдельную плату, так что можно абстрагироваться и не быть гостем на собственных похоронах. Но как после такого решиться на новую работу? И что виновато? Аура неудачника или грех предка – может, прапрадедушка изнасиловал овцу, и она прокляла его род навеки? Или же просто любому продюсеру видно, что он слюнтяй, которого приятно обобрать?

– Доктор, если назвать одним словом, то, наверное, это страх… И от него не избавиться с помощью дешевых трюков из кинофильмов. Типа «поверь в себя», «будь какой ты есть». Мне не во что верить. Мне не на что опереться в моем прошлом – я проигрывал всегда.

Доктор подошел к окну, посмотрел на эстакаду, на которой когда-то сыпалось зерно из бункеров в вагоны, и сказал как будто не без удовольствия:

– Подумывали о самоубийстве?

– Нет… То есть… Если точнее, я иногда думал о том, как достойно и, можно сказать, красиво, ушел из жизни мой отец.

Альтравита поспешно уселся за стол и довольно ударил по нему ладошками-котлетками.

– Это, друг мой, первый шаг… Первый шаг по этой лестнице, ведущей вниз. Которая заканчивается сами знаете где. На столе в морге, – улыбка развела в стороны его красные тугие щеки. – Но хорошо, просто замечательно, что вы искренни со мной.

Доктор не нравился Лауницу. Вся эта мишура на стенах показывает, что будет жопу рвать, чтобы сделать карьеру или хотя бы не потерять практику. Хотя его можно понять: чтобы выживать и выживать неплохо в такой дыре, как Хармонт, надо пользоваться любой возможностью заработать. Сейчас Альтравита, похоже, готов предложить пациенту патентованное средство от фобий и депрессий из сушеных яичек таракана.

– Вы, конечно, слыхали о серотонине, но повышать его уровень искусственно – это дешевая уловка. Ваше заболевание не лечится, господин Лауниц, – уверенно сказал доктор. – Так же как не лечится неудачная жизнь. Если не считать лечением то радикальное средство, к которому прибег ваш отец. Офицер прусской школы, если я не ошибаюсь.

Лекарь умеет не только портить настроение, но и неплохо подготовился к встрече, собрав кое-какую информацию, и это еще больше увеличивает желание расстаться с ними поскорее.

– Такое впечатление, что вы не хотите выписать мне даже валерьянку. Мне как, пора на выход?

Альтравита опять шлепнул своим «котлетками» по столешнице, которая была настолько гладкой, что даже раздался чмокающий звук.

– Конечно нет, у нас еще все впереди.

Да он гурман, любит поиздеваться.

– Интересно, что? Лоботомия?

Доктор поиграл пухлыми губами под чем-то напоминающим усы.

– Я сказал, что шансов вылечиться у вас с таким прошлым нет. Есть, конечно, средства, которые приглушают симптоматику, но они обладают пагубным эффектом привыкания. Чтобы поддерживать прежнее воздействие на психику, надо все время увеличивать дозу. И это завершается весьма печально. Передоз – и печень накрылась, когда еще новую отклонируют и неизвестно хватит ли денег, а тут уже сердечко лопнуло. Финита ля комедия. Оплата кремации за счет продажи внутренних органов – тех, что получше.

К чему-то он все-таки подводит? Нельзя ли ускорить этот томительный процесс?

– Я так понял, что пилюли не помогают. И я слыхал, господин доктор, что прошлое невозможно изменить даже в цирке. Да и нужно ли? Какой толк внушать человеку, что у него прекрасное прошлое, если у него дерьмовое настоящее.

Альтравита энергично помотал головой:

– Насчет невозможности изменения прошлого вы сильно ошибаетесь, господин пациент. Психиатрия действительно долгое время напоминала цирк, но сейчас это одна из естественных наук. Если прошлое вам не нравится, то мы просто влезем в него и исправим. Поменяем его на другое, хотя бы в вашей памяти. Со временем вы привыкнете к нему, и оно станет вашим.

Доктор сейчас не улыбался. Хотя это еще ничего не означало – может быть, пациент проходит изощренный психологический тест.

– Вы мне что, пересадку мозга предлагаете? – Лауниц поднялся с кресла. – Я, конечно, блин, облажался по-полной. Но на роль подопытного кролика не претендую.

Вскочил и Альтравита, как будто собрался перегородить путь к двери. Заговорил горячо и страстно:

– Боитесь экспериментов? Да вы посмотрите в окно, Лауниц. Разве вы не видите решеток вольера? Не замечаете доброе лицо экспериментатора размером с полнебосвода? Мы все тут подопытные мышки. И раз вы здесь оказались, вы тоже мышка. В Хармонт так просто не попадают. Это только кажется, что все добровольно. Вот и рабочий-кули вербовался на плантацию в малярийных джунглях якобы добровольно, на самом же деле – чтобы не сдохнуть с голода. Перед тем заботливые дяди в пробковых шлемах сделали все для того, чтобы он вместе со своей семейкой начал подыхать с голода.

«А крепыш-то прав, – неожиданно подумал Лауниц, – хоть и артист». Просто так и совершенно случайно в Хармонте не оказываются. Так же как и в кабинете доктора Альтравита. И все тот же «богатый» выбор, как у кули – между сдохнуть по-быстрому в канаве или еще немного пожить. Лауниц снова сел в кресло.

– И где поднос с инструментами, не вижу щипцов? Мозги-то через нос будете вытаскивать как древние египтяне или через зад, как нынче принято?

– Я понимаю ваше нетерпение, но все по порядку. Это не заполнение вашего прошлого чужими воспоминаниями, но, скорее, изменение вашего прошлого опыта за счет внедрения нужных навыков, рефлексов, сконцентрированного, так сказать, мастерства, что в итоге выработает у вас правильное отношение к жизни в настоящем. А все дурное в вашем прошлом, что вас травмирует, обездвиживает, деморализует, станет как бы чужим для вас – плюнуть да забыть.

Лицо у доктора сделалось как у фокусника-иллюзиониста, сейчас-де удивлю – не цирк, но близко – и тут открылась дверь-диафрагма в соседнее помещение. На фоне аскетично-антикварной обстановки кабинета оно казалось какой-то дискотекой. Здесь обнаружилась и первая медсестра, хорошенькая азиатка с леденцовым ротиком, похожая на «долли» из соседнего магазина.

– Постойте, постойте, доктор. Тут затевается что-то капиталоемкое, а у меня даже страховки нет, ни провинциальной, ни частной.

– А вот об этом не надо волноваться. Половина того, что еще дышит и двигается в Хармонте, держится на пожертвованиях и благотворительных акциях, начиная с завоза просроченных продуктов и заканчивая раздачей бесплатных презервативов. Так что устраивайтесь поудобнее.

«Хорошо здесь», – подумал Лауниц двадцать минут спустя. Операционный стол оказался чем-то мягким, словно бы состоящим из ласковых объятий. Ненавязчивая, но расслабляющая музычка, дзен-картинки на потолочном стереоэкране: все вытекает из пустоты и все в пустоту возвращается. Азиаточка, помахивая своим маленьким, но эффектным бюстиком и чуток оттопырив губки, со всем старанием размещала датчики на груди и голове Лауница.

Поймав его взгляд, она хихикнула:

– Вы так смешно говорите по телефону, господин Лауниц.

Оказывается, это была не роботесса. Но ничего, вроде не обиделась. Может, пригласить ее куда-нибудь? Или что, она все время так хихикать будет? Услужливое воображение с готовностью нарисовало Лауницу, как азиаточка проводит ему интимный массаж, трудясь всеми частями тела.

А вот «укус» в районе пятого шейного позвонка обеспокоил. Но, как объяснил Альтравита, обычный скин-коннектор за левым ухом не сопрягался с нейрокабелем, нужным для «лечения памяти». Так что пришлось ставить новый разъем.

– Доктор, а если что-то пойдет не так, можно будет вернуться к исходной точке?

– Друг мой, мы живем в нелинейном неравновесном мире и полный откат, конечно, невозможен. – Альтравита с удовольствием провел рукой по лысине, словно принятие второго закона термодинамики протолкнул его приятель. – Но если эксперимент пойдет не туда, мы всегда сможем подкорректировать его ход… Кстати, не забудьте ознакомиться с необходимыми документами и подписать их.

Побег из Хармонта

Через неделю из отеля «Кабуки» стильной раскачивающейся походкой вышел человек в потертой кожаной куртке стрит-рейсера, с рюкзачком за спиной, и решительно захлопнул дверь ногой. Мелкий дождь завил его светло-рыжие волосы, делая похожим на викинга, – так он, по крайней мере, подумал, поэтому не стал натягивать капюшон. Человек подошел к трассе, где свет фар красиво размазывался во влажном воздухе. Под его ноги лег скайборд, миллион микроколесиков на наноподшипниках без трения, еще больше маховичков – накопителей движения, да еще гироскопический стабилизатор.

Его лассо было наготове – едва видимый тросик из УНТ с гекко-липучкой на конце. Искатель удачи решительно разогнался на доске и – в атаку марш. Рядом проносится борт, теперь – бросать лассо.

Кажется, получилось – зацепился за грузовик, теперь несется во весь опор; если навернется, то точно половину шкуры на дорожном покрытии оставит. Но сейчас Лауниц не боялся, он только оценивал опасность и принимал решения. Три минуты адской езды на скорости выше пятидесяти миль в час – это хуже, чем ковбою на хвосте у буйвола, и надо успеть отцепиться, иначе проскочишь свою остановку.

При отстыковке сильно дернуло назад, но обошлось… А все-таки теперь он ловкач – не трусит, не комплексует. И у него кое-что уже получается. Лечение-то помогло.

Всё, господа местные жирдяи, счастливчик Лауниц сваливает!

Прощай, чертова дыра Хармонт. Можешь поцеловать меня на прощание с причмоком в заднюю полусферу. Сейчас зайти в придорожную кафешку, залить там в желудок чашечку дерьмового кофе и порцию отчаянно вкусных химикатов, называемых гамбургером. Затем подойдет междугородний автобус. Как все удачно складывается – всего три сеанса у Альтравиты и результат налицо. Но крепыш доктор зря надеется, что Александр Лауниц вечно будет у него в роли подопытного кролика. Он снова поверил в себя. Ему теперь плевать на прошлое, он не парится из-за былых неудач. Он уже договорился с одной небольшой студией на западном побережье, там его берут на позицию помощника режиссера. Пока только временно… но там или ишак сдохнет, или режиссер скопытится от передоза.

В отличие от яркого света, обычно заливающего такие заведения, в этой кафешке было сумрачно. Кто-то буркнул около выхода, что «из-за грозы полетела подстанция и сейчас электроснабжение идет только от хилого дизеля, выделенного энергетической компанией».

Рыхловатая блондинка с бюстом, уверенно переваливающимся через стойку, отказала Лауницу в гамбургере, но предложила яичницу с беконом. В самом деле, из-за чрезмерного употребления в пищу пиццы он стал не только тупым, но и забыл о таких вкусностях жизни, как глазунья со шкварочками. Радостно вдыхая табачный дым, Лауниц устроился за столиком – хорошо, что хоть не пластмасса, которая смертельно надоела ему в отеле, а нормальная цельнодеревянная столешница.

В кафе десятка два истинных хармонтцев. Черная футболка с зелеными инопланетными рожами и надписью «Я – из Зоны», какая-нибудь хрень в носу, изображающая «интерфейс межпланетного общения», засаленные волосы с гирляндочками светодиодов, изрядно поношенные ковбойские сапоги с загнутыми носами. Играли в идиотизм, пока он не сделался настоящим, клиническим, доигрались… Может, написать статью о Хармонте, в какую-нибудь из газет западного побережья?

Пока радостно хрюкали у хорошо наполненного корыта и шастали по разнообразным борделям «величайшего в мире центра утех “Ла Луна”», хармонтцы сами верили, что они – «свободные и независимые», да еще «на переднем краю человеческой цивилизации», и потому всех имеют. Но нынче инвестор сюда не идет. Зона, вокруг которой раньше бродили стада туристов, больше не канает. Этот аттракцион, где ничего нельзя потрогать и никуда нельзя заглянуть, уже не продается. Есть же игрушечные зоны-диснейленды, где можно все помацать, послюнявить, всему испугаться, от всего убежать, все победить – за полсотни долларов вместе с пивом и чипсами; туда и едут любители Посещений, тентаклей, инопланетных монстров и так далее.

Хайтековские фирмы тоже потеряли интерес к Зоне, потому что не оправдались надежды на быструю прибыль и копируемость тех находок, которые доставлялись оттуда.

Невоспроизводимый объект с непрогнозируемыми свойствами и непредсказуемыми состояниями – это не та технология, в которую нормальный инвестор рискнет вкладывать капитал. А какая истерика в свое время на бирже царила; несколько дурней, у которых «вечные батарейки» стали размножаться делением, в мгновение ока стали миллиардерами, при том пара нефтяных монархий Персидского залива и один горюче-сланцевый штат скопытились и отправились в ад. А сколько было звона от масс-медиа – мол, не надо платить ни пенсий, ни зарплат, вставил «этак» в попу и полетел хоть на Луну, хоть в бордель «Ла Луна», полная свобода. Кто-то уже собрался Нобелевскую премию получать за объяснение того, как эти штуки превращают хрональную энергию в электрическую, побрился, умылся, галстук надел. А «этаки» взяли и в один прекрасный день разом увяли и отключились. И пара нефтяных монархий Персидского залива вместе с горюче-сланцевым штатом срочно восстали из ада.

Правительство сей страны и надправительственные структуры ООН тоже охладели к Хармонту. Чинушам тут уже не попиариться – встречи цивилизаций не состоялось. ООН фактически задвинула хармонтскую Зону в разряд вечно «тлеющих» точек типа Либерии: кто-то кого-то убивает, кто-то что-то ворует, однако никаких особых ресурсов там нет, так что нести туда порядок слишком накладно. Даже вечный спонсор прекрасных мероприятий – Россия – закрыла кассу. Одно время ООН присылала в Хармонт такие же второсортные «голубые каски», как и в Либерию – бангладешцев и кампучийцев. Шоколадные ребята приезжали из тех краев, где народ тачает за пять долларов в день всякое шмотье для западного потребителя, и потому отличались только в магазинах «секонд-хэнд». Через полгода их по-тихому убрали, когда они принялись насиловать баб, идущих на бровях из питейных заведений на Даунинг-стрит. Причем делали это так быстро, что бабы и запомнить их не успевали.

Граждане, что пошустрее или поспособнее, давно свалили из Хармонта, остальные стали нерентабельными, злобными и завистливыми. В бывшем городском парке Мэй-корт работает постоянная барахолка. Там торгуют контрафактным нейрософтом, подкожными боди-коннекторами, клейкими трансодермами, доставляющими дурь через кожу в пузырьках-липосомах, органами в сосудах Дьюара (выращенными на нелегальных колониях зародышевых клеток, а то и просто вырезанными албанскими бандитами у какого-нибудь зазевавшегося бомжа), контрабандными биочипами для управления опасными животными, змеями и осами. Еще якобы золотыми запонками и часами «Роллекс» из закрывшихся дорогих магазинов, на самом деле смастаченными из дешевого вьетнамского металлопластика. Мэрия давно смотрит сквозь пальцы на этот бардак: запрети его – так и город совсем опустеет. Полиция, конечно, туда захаживает, когда кто-нибудь двинет кони из-за купленной там игрушки, но после переполоха все возвращается на круги своя за вычетом пары-тройки чудаков, загремевших в каталажку. А к югу от города все поля скуплены «Монсанто», юркие индонезийцы и филиппинцы выращивают гэмэошную сою с генами тараканов. Им все по фиг, главное, что не пять долларов платят, а двадцать, и жрать можно с грядки. Хоть пиписки станут выращивать: «Слусаюсь, насяльник». Институт теперь напоминает базу по управлению беспилотниками – минимум людей. Говорят, «Монсанто» заправляет и там…

С самой периферии поля зрения до коры мозга потихоньку дошло, что в кафе есть кто-то знакомый.

Ага, он видел эту женщину в приемной доктора Альтравиты. Только тогда ее наполовину скрывало дерево с птичками, теперь стоящая уголком стойка. Но те же старомодные туфли и чулки, которые носят только пенсионерки. И те же ножки, стройные, с тонкими лодыжками, такие в жирдяйском Хармонте редко встретишь. Или ошибочка вышла, это и в самом деле какая-нибудь старушка?

Неожиданно пришел кураж, хватит общаться только с призрачными дамами из нейроинтерфейса. «Надуй и пользуйся» – это тоже для несчастных извращенцев.

Лауниц подошел к стойке, будто взять пакетики с солью и перцем, а потом сделал несколько шагов и свернул за угол.

У окна сидела она и курила.

– Вы что-то тут забыли? – спросила женщина, когда он довольно неловко возник перед ней. – Я не подаю попрошайкам.

– Не забыл, а вспомнил. И пока еще ничего не прошу. Я видел вас в приемной доктора Альтравиты.

Она стряхнула пепел, ненадолго отвернула лицо к окну и лишь после паузы снова обратила свой взор на него. Все получалось у нее выразительно, с подтекстом.

– Ах, как замечательно. И что – это повод? Через приемную доктора Альтравиты проходит бесконечный поток психов. Хармонт, сами знаете, врачей мало, психопатов выше крыши.

– Это не повод, а причина.

Лицо ее окончательно приняло высокомерное выражение, которое прекрасно подходило ее серым, стального оттенка глазам. А шейный браслет из темного металла – на самом деле это, наверное, мягкий металлопластик – отлично подчеркивает холодок и строгость этой мадам де Сталь.

Лауниц понял, что фокус не удался и пора спешно сваливать. Но неожиданно она пошла на мировую и сказала:

– Хорошо, убедили, присаживайтесь. И принесите сюда свою яичницу, а то остынет и сделается гадкой. Устроим тут сеанс взаимотерапии, это сейчас модно.

Пока он ел, все более сердясь на еду, которая так сковывает его, чего доброго и губы испачкаются, она сидела, отвернувшись к окну и пуская в стекло то струйки, то колечки дыма. Собственно, она была первая известная ему женщина, которая умела пускать колечки. По чуть вздернутому носу, мягким чертам лица и узкому подбородку он узнал в ней славянку.

Чем-то она похожа на одну артистку, которую Лауниц тщетно пытался привлечь к съемкам в фильме. Требовалась позарез звезда, хоть и престарелая, она бы вытянула фильм. Вера Фармига ее звали. Тоже вроде из славянок, фактурная женщина. Забавно. Впрочем, до Фармиги эта дамочка не дотягивает. Светлые локоны а ля 80-е вообще придают ей вид персоны из музея мадам Тюссо. Но что-то в ней есть. Хотя бы это декольте, довольно неоднозначное для похода в придорожную кафешку.

Кое-как добив яичницу, он понял, что самое время прервать молчание и, прокашлявшись, спросил:

– От чего вы лечились у Альтравиты?

Она и не подумала обернуться к нему.

– О, да это интервью. Однако даже врачи соблюдают тайну диагноза. Почему вы считаете, что я должна докладывать первому встречному о своих проблемах. Допустим, я – шизофреничка, бьюсь в истерике, регулярно глотаю ножницы, пилки и консервные ножи.

– Но вы хотя бы можете сказать, в вашем случае… прибегал ли доктор Альтравита к каким-то высокотехнологичным средствам?

– Хватит копать, спрячьте лопату. Я только знаю, что мой мозг на томографе похож на пирог. Если хотите познакомиться с женщиной, так и скажите.

– Вы, наверное, правы… Я года два не пытался познакомиться с женщиной, не говоря уж про девушек. А, как известно, тому, кто не пристает, всегда говорят нет.

Она посмотрела на него без тени улыбки, взгляд по-прежнему холодный, может, чуть менее презрительный. Но опять ее слова несколько диссонировали с ее видом.

– С «девушкой» вы, конечно, поторопились. Небось про себя бабой называете. В немецком есть слово «баба»; я знаю, вы же немец. По акценту видно, «р» по-своему произносите. Немец-перец, как у нас говорили. Пока в этом городе водились деньги, сюда отовсюду народ понаехал. Всякие «творческие личности», которые могут находиться где угодно, однако всегда оказываются около кассы.

– Мне отвалить?

– Не обязательно. Любая даже самая минимальная искренность заслуживает уважения. Хотите завязать разговор – затянитесь.

Она протянула ему свою сигарету. Да, что она его за стерильного ботаника, что ли, держит?

Он затянулся, почувствовав вкус ее помады, тоже какой-то старомодной, и вернул сигарету.

– А вы – русская?

– Для вас это имеет значение?

– Похоже, да. Я из восточной Германии. У меня, можно сказать, отца поломали за то, что он с вашими офицерами служил.

– Сочувствую. У меня папа тоже офицером был, морским, – взгляд ее, наконец, стал помягче. Когда нас раскатали в 90-е «доброжелатели» из-за океана, торговал кальсонами со склада вещевого довольствия, а рядом с ним на рынке стояла мама, кандидат физико-математических наук, с импортной колбасой. Раскатали, наверное, потому что мы как дети были, наивные, верили, что нам и в самом деле все добра желают. А вот теперь стали взрослые, даже слишком. Как вас зовут, кстати? Вольфганг, Зоннеунтерганг?

– Александр Лауниц. Можно Алекс или Саша.

– Что это вы так сияете, Саша?

– Я уезжаю. Прости-прощай, эта чертова Зона и этот сраный Хармонт. А я-то думал когда-то, что она вдохновит меня на творчество.

Она покачала головой и улыбнулась, первый раз.

– Ага, я кажется знаю вашу фамилию. «Проходная дьявола». Вы ж снимали?

– Еще и сценарий писал. И вам, конечно, не понравилось.

– Почему? Там есть интересные задумки, только заметно, что бюджета не хватило. Например, этот персонаж, антиквар Беренс, который столь хитрым образом заставляет героя идти в Зону… У меня, кстати, есть знакомый антиквар.

Что, теперь она его кадрит?

– Это форменное коварство. Неужели вы хотите заставить меня отказаться от отъезда и направить за безделушками в Зону?

– Почему нет? Спасение бегством не лучший способ поверить в себя. Допустим, вы удостоверились, что находитесь в свинарнике, вам надоело метать бисер перед свиньями. Но не думайте, что в другом месте как-то иначе. Вывеска будет другая, свиньи те же.

Она, пожалуй, слишком настойчиво увещевает его остаться. Неужели и в самом деле запа́ла? Надо ж, впервые за пару лет женщина стала проявлять к нему интерес, не рассчитывая на немедленное материальное вознаграждение, а ему уже надо отчаливать!

– Звучит убедительно, но, тем не менее, иногда хочется поменять один свинарник на другой. И что может меня еще притормозить?

– Что-что, любовь, может быть, большая, сильная, – она снова улыбнулась. – Отчего это вы, Лауниц, застыли, вспомнили кадры из порнофильмов? Я вам про другую любовь… Короче, если у вас какая-то дыра в душе, то она переедет вместе с вами.

– Приятно было с вами посидеть, прощайте.

– До встречи в лучшем из миров, Саша. Меня, кстати, Вера зовут. Думаю, вы запомните.

Он встал, но она еще задержала, можно сказать, даже захватила его взгляд своим – как сачком. И тут он, к своему неудовольствию, осознал, что она все же красива. И глаза глубокие, и такое ошеломительное сочетание ярких, почти вульгарных губ с высоким лбом, а пальцы словно из мрамора выточенные. От мысли, что он сейчас навсегда утратит Веру, даже защемило где-то в груди.

Но Лауниц сделал несколько шагов от столика и все, наваждение прошло, сердце успокоилось. Он освобождается от хармонтской мороки, от бесконечных ночей в «Кабуки», от нейрокартриджей с дешевым порнософтом; завтра начнется новая жизнь. Будут и новые бабы, женщины, девушки. Бог с этим дешевым изданием Веры Фармиги.

Через двадцать минут он сидел на заднем сиденье автобуса, от которого немного пахло рвотой и выхлопными газами. И думал о том, что если бы не стал болтать с этой… как ее… псевдофармигой, то сидел бы на переднем. А там вибрация мотора не чувствуется и качает меньше. Но все равно хорошо. Завтра он на побережье, наверное, еще и купальный сезон не закончился. От мысли, что скоро он отправится в магазин покупать плавки, у него наступило такое радостное возбуждение, что он испугался резкой перемены знака у своего настроения; вытащил фляжку с «Джонни Уокером» и заглотил чуть ли не треть.

А через двадцать минут, когда пассажиры междугороднего автобуса проходили полицейский контроль, Лауница задержали. Грубо. Приставив пушку к затылку, выкрутив и сковав наручниками руки, уложив мордой в придорожную пыль. В сумке его обнаружилась контрабанда. «Прокладки», так на полицейском жаргоне назывались объекты из Зоны, вшитые или вставленные в обычные предметы обихода.

Еще через сорок минут, сидя в полицейском участке, Лауниц уже все понимал. Обидно так спалиться. Вера эта не случайно ему встретилась в придорожном кафе. Вот чертовка, да сгорит ее хвост в аду. Ее задачей было не выпустить его из Хармонта. Не случайно она упомянула какого-то антиквара. От него, наверное, и этот мудацкий бисер, который был назван мордатым сержантом – «черные брызги». Надо же, сидел с этой бесовкой и только клювом щелкал… глаза глубокие, губы яркие, декольте до третьей пуговички – все, чтобы отвлечь внимание от того, что делают ее руки. Наверняка ж Вера подбросила «бисер», то есть шарф, в который были вшиты эти «черные брызги», пока он пялился на нее. Она еще говорила не «метать бисер перед свиньями», но сама-то метнула.

«Черные брызги», маленькие шарики, похожие на дырки, которые как-то играют со светом и большую часть, видимо, поглощают. Сержант даже пояснил, что смысла и свойств этих дырок так никто вроде и не понял, может, это вообще какашки, но раздобыть их можно только в Зоне Посещения, а вывозить запрещено. Поэтому попался, который кусался… Фармига не Фармига, а обидно, погорел на первой же бабе, с которой решил пообщаться. Да как погорел, слил все надежды в сортир. Сержант сразу сказал, что дело пахнет статьей, по которой светит реальный срок.

Когда Лауниц растянулся на койке в камере, то почему-то улыбнулся, несмотря на то, что получил от полицейских пару крепких затрещин, «для ускорения процесса личного досмотра». Есть ведь и плюсы. Он не сбежал от Зоны. Он не дернет из Хармонта, как жалкий ссыкун в поисках новой норки. Он еще с Хармонтом поквитается. Когда отсидит. Хотя пока и не знает как.

Утром его неожиданно выпустили под залог. До заседания суда, с запрещением выезжать из Хармонта. Залог внес владелец антикварного магазина «Урарту»…

Манукян, армянин с кустистыми седыми бровями, ждал Лауница возле участка в своем новом шарообразном «Ганьсу».

– Это ваш «бисер» подбросила мне некая Вера, господин антиквар?

Он и так-то был суров на вид, а тут еще больше нахмурился, сведя брови в одну линию.

– Давайте так, господин Лауниц, не стоит кусать руку дающего. Насчет подброса – это ваша фантазия. Если вы будете ее столь неуемно проявлять и дальше, то быстро вернетесь в камеру. Наказания сейчас в этом государстве почти такие же драконовские, как и у южного соседа. Пять лет суд вам выпишет почти автоматически, без раздумий. Вы ж понимаете, как много сегодня лишних людей, которые ничего не создают, и хотят только потреблять – славу, товары, забавы, удовольствия. Поэтому их пакуют и отправляют в тюрягу. А куда их еще прикажете девать? Производство ушло отсюда туда, где народ умнее, ловчее и делает все дешевле – в Южную Азию, в Латинскую Америку. А здесь только те, что надеются на чудеса Зоны. Надеюсь, вы все осознали. Куда вас отвезти?

– Осознал, извиняюсь. А отвезти в «Япону маму», то есть «Кабуки». Куда ж еще?

«Ганьсу» тронулся, идеально поглощая все вибрации.

– Да вы не обижайтесь на жизнь, Лауниц. Жить можно и в Хармонте, – сказал Манукян, передав управление своей шикарной китайской тачкой борткомпьютеру и немного разведя брови.

– А я и не обижаюсь, господин антиквар. Как говорил приятель моего отца, русский офицер: «Балтийцы не обижаются, балтийцы мстят».

– И хорошо, что у вас боевой настрой. Надеюсь, я в вас не ошибся, господин Лауниц. Кстати, зачем снова в «Кабуки»? Там ведь вам сто процентов не нравится. Это какой-то автоматизированный вольер, а не гостиница. У меня над магазином есть свободная «студия», возьму не больше, чем в «Кабуки», то есть мало, а обстановочка там наверняка получше, человеческая. Напротив турецкий ресторан и дискаунтный минимаркет…

– Вы ж не любите турок, господин Манукян.

– Не люблю, – охотно согласился антиквар, – но кухню-то они у нас украли.

– Точно? А не наоборот?

Манукян снова сдвинул брови в одну грозную линию.

– Молодой человек, кочевники из центральной Азии появились в Малой Азии и Закавказье через несколько тысяч лет после того, как появились там мы. Еще Урарту…

– Ладно, ладно, не кипятитесь… я просто пошутил неудачно. И про Урарту я вряд ли чего запомню. В Хармонте, кстати, тоже полно кочевников и набеговая экономика.

– А с этим я согласен. Одно время сюда просто ломились искатели счастья и приключений со всего мира. Местные быстро потеряли господствующие высоты и, можно сказать, словно в резервации оказались. Алкоголизм, безработица, ожирение. Но потом в той ж резервации оказались и залетные искатели приключений. Однако…

Антиквар замолчал.

– Вы что-то не договорили, господин Манукян.

– Однако еще ничего не кончилось и вы можете догнать свою удачу на третьем-четвертом галсе.

В «студии» антиквара обстановка была и в самом деле человечной. Несильно пахло мочой – похоже, тут дожил свой век какой-то старик. Громадное зеркало в серебряной, что ли, оправе, на подставке бронзовая, чуть зеленоватая девушка – подражание Родену, обои из шелковистой ткани, на них старинные гравюры, изображающие русских казаков и кавалеристов, а также турецких армян. Еще на стенах казачьи шашки и кавказские кинжалы. Шкаф с книгами на армянском и русском – это ему точно не осилить. И неожиданно фотка морского офицера на фоне подводной лодки, стоящей на бочке неподалеку от скалистого серого берега. Далеко стоит, лица не разглядеть, но по форме ясно, что русский. И рядом, на гвоздике, кортик. Видать, Манукян – антиквар широкого профиля, флотские реликвии его тоже интересуют. Ясно теперь, откуда морские обороты в речи. Еще более чудна́я фотка, показывающая то ли место падения тунгусского метеорита, то ли… Может, Зона? Там как будто вагон на рельсах, но частью растекшийся, частью распавшийся на какие-то волоски. Этакая волосатая неаппетитная куча получилась. А что, надо и в самом деле сходить к туркам, от сочного донера он бы сейчас не отказался.

Лестница привела его в помещение антикварной лавки – выход на улицу был общий. Заведение выглядело закрытым, вот и табличка соответствующая на двери, но Манукян беседовал с посетителем. И вроде что-то торопливо сказал ему, как раз перед тем как Лауниц стал спускаться по последним ступенькам. Посетитель пришел с девицей, которая с бездумным выражением на смазливом личике жевала шумную жвачку-говорушку и активно выдувала из нее радужные пузыри.

Про посетителя Лауниц сразу почему-то подумал, что это сталкер, хотя никаких тебе шрамов и ожогов на физиономии, ни «берцев», ни куртки из мембранной самоштопающейся ткани. На вид, можно сказать, обычный ботан с тонкими нервными чертами лица – прямо избалованный мальчик из хорошей семьи. Только прозрачные хищные глаза выдавали его. И еще. Лауницу показалось, что он знает этого парня. Может, видел где-то, так же как и девку. И она зыркнула на него вроде даже с некоторым интересом.

Прозрачноглазый несколько нарочито посмотрел на Манукяна, типа кто тут еще у вас завалялся?

– А это господин Лауниц, талантливый сценарист и режиссер, снимает студию у меня наверху. По-моему, он еще собирается снимать фильм в наших краях.

– Ах, режиссер, – сказал посетитель и вроде подавил улыбку.

– Давно мечтала познакомиться с творческим человеком, – проворковала девица. – Это не то что ты, Марек, сделал дело, насосался пива и в койку.

– Вы явно несправедливы к Мареку. Жлобы, которым только пивка засосать, в Зону не ходят, – отозвался Лауниц. – Бандиты тоже, хотя и пробовали, но это всегда заканчивалось для них плохо. Чутья нужного, требуемых рефлексов нет. Наглость в Зоне не прокатит. Бандитам проще подключиться на последнем этапе, когда сталкер уже вышел из Зоны.

– Миф о герое-сталкере – это только миф, – покачал головой прозрачноглазый. – Вы отстали от жизни. Всерьез Зоной занимаются лишь несколько крупных фирм – у них силы, средства и надлежащее техническое обеспечение. А самое главное, это именно те, кто реально заинтересован в серьезном результате. Все, собственно, как и в экономике – вертикальная интеграция. Наверху – важняк, корпорации, ниже середняк, внизу планктон, который еще борется за то, чтоб его съели. И никто не хочет из этой пирамиды выпасть. Выпасть – значит, пропасть. Или в лучшем случае, стать помоечником, жрать чужие какашки. Все хотят наоборот.

– Всерьез занимается сейчас одна, – вклинился Манукян. – «Монсанто», точнее, ее дочерняя фирма «Монлабс» – последний серьезный игрок, который остался в Хармонте. Некоторые, скажем, антиквары толкуют, что «Монлабс» заплатила другим корпоративным игрокам, чтобы они отвалили подальше от Зоны Посещения. И в самом деле на смену алгебре пришла гармония – те отвалили, оставив шикарные офисы и лабораторные комплексы, с помощью которых они еще совсем недавно собирались осваивать ресурсы Зоны, брать патенты и купаться в прибылях. А мне сдается, что «Халлибертон», «Сирл» и «Байер» стали понятливее после нескольких таинственных смертей среди топ-менеджеров: один свалился с вертолета, другой с лошади, третий с горшка. И во всех случаях башка всмятку. В итоге заплатили-то именно «Халлибертон», «Сирл», «Байер» и еще несколько корпораций; как милые купили треть акций в «Монлабс» по страшно завышенным ценам и сели ждать, когда их позовут, со смирением вассалов.

Антиквар был явно в теме.

– А китайцы? – поинтересовался Лауниц.

– Никаких китайцев, русских и индусов сюда и на пушечный выстрел не подпускают; «Монсанто» пролоббировал в парламенте специальный закон… У этого мастодонта, без которого даже занюханный крестьянин не посеет ни одного семечка, есть время и неограниченные деньги, чтобы подождать…

– Фильм про Зону ни у кого не получилось и не получится снять, – добавил Марек; взгляд его, задержавшийся на Лаунице, был не то что презрительный, но не слишком уважительный. – Ни художественный, за исключением полной херни, ни документальный. Она не любит светиться… Ладно, двинулись, Ядя.

– А вы могли бы взять меня, к примеру, ведомым… в Зону? – неожиданно даже для себя спросил Лауниц.

– Ага, вы, господин режиссер, знакомы даже с жаргоном. Но вы меня с кем-то путаете. Я не сталкер, сижу в офисе, скучаю, разглядываю с помощью зеркальца, приделанного к ботинку, что у сотрудниц под юбчонкой.

Марек с захихикавшей Ядей прошел мимо Лауница, не оглянувшись и не скосив взгляда. Однако когда Лауниц посмотрел на то место, где только что стоял прозрачноглазый, то увидел там будто слабое зеленоватое свечение, словно там свивались и развивались очень тонкие и легкие светоносные нити. Правда, наваждение это быстро прошло. Или как это… есть же глазная болезнь «зеленых пятен». Печаль, еще сотню надо на визит к окулисту выкинуть.

– Вера хочет встретиться с вами, – сказал Манукян.

– Я не шибко-то хочу.

– Придется, уважаемый. Деньги для внесения залога дала она, – и пояснил: – Что общего между мной и ей? Да так ничего, подружились немножко, на почве общего интереса к антиквариату. Кортик этот, кстати, от нее.

– Понял, папаши ее.

Пробуждение личности

– Почему вы все-таки подкинули мне этот чертов «бисер», госпожа Загряжская? Что, хотели таким не слишком оригинальным способом задержать меня в этой дыре? Могли бы как-нибудь и иначе, типа «жить без тебя не могу, сладкий ты мой».

– Здесь не Венеция, конечно, но и не дыра еще. Задержать в самом деле хотела, хотя жить без тебя вполне могу. Только я ничего не подбрасывала. У вас были, наверное, и другие доброжелатели. Вспомните, не сидел ли какой-нибудь подозрительный типчик на заднем или переднем сиденье в том самом междугороднем автобусе. Такой, который глазками шнырял туда-сюда. Для них это обычный прием – подкинуть свой товар более прилично выглядящему соседу, которого вряд ли будут шмонать. А после полицейского поста забрать его обратно.

И в самом деле копошился там сбоку какой-то кент с угловатой физиономией, глазками-экскрементами и низким лбом – типичный мелкий воришка. Что ж, Вера удачно отмазалась.

– Вы – не вы, теперь уже все равно. А почему задержать-то хотели?

Она чуть театрально помедлила.

– Я – жена сталкера.

– Ух ты. Поздравляю, мадам. Хотя не завидую. Cталкер возвращается домой поздно или вообще приходит на следующей день; говорит, что был в Зоне, хотя, вполне возможно, у девочек в «Сольянке».

– Жена одного из последних независимых сталкеров, – с ударением произнесла она.

– Ага, продаете его мемуары? Увы, шансов пристроить сценарий даже про самого распоследнего архинезависимого сталкера просто кот наплакал. После того, как Верховен-младший снял крупнобюджетный фильм про Зону и, как говорится, взял кассу. Там у него такие два ковбоя, носятся на антигравитационных скутерах, бац-бац – и девку из пасти инопланетного чудища хвать. А она еще недоеденная и вполне сексапильная. А оно вроде слизняка и слюнями девок портит, чтобы ему монстрят рожали. Короче, весь изюм из булки выковырян.

Мда, остается добавить, у кого сперли сценарий ребята Верховена. Сперли и довели до весьма рентабельного примитива. Лауниц замолчал и понял, что сейчас уныние растеклось у него по лицу.

– Лично мне плевать на сценарии, это ваше дело, мне нужно, чтобы вы спасли моего мужа, – тряхнув старомодными светлыми локонами, твердо сказала Вера. – Сергей пропал в Зоне.

Он подумал, как должен выглядеть муженек этой решительной блондинки со стальными глазами. Что-нибудь с квадратной челюстью и очертаниями шкафа.

– И ради этого кто-то подкинул мне «бисер» в трусы?

– Насколько я понимаю, контрабанда была в шарфе. Вы его в трусах носите? Тогда я вас поздравляю, догнали моду завтрашнего дня… Ладно, вы – единственный, кто может это сделать.

Ух, стала давить на сантименты.

– Вот как. Несмотря на игру воображения и прочие тонкости сознания, вы, оказывается, не-брезгающая-ничем-леди. Вон Марека бы попросили, деньги у вас водятся.

– Марек Возняк – это школота.

В ее голосе прозвучало неподдельное презрение.

– А я, значит, по-вашему ас с пятьюдесятью звездочками на фюзеляже? Бубновый туз без пяти минут! Дама, вы же ходите на прием к психиатру. Ходите дальше, вам там помогут.

– Уже помогли. Теперь хочу помочь себе и вам заодно.

У Лауница заскребло на сердце. Она или опасная психопатка, или есть то, о чем он еще не знает, но что имеет к нему самое прямое отношение.

Лауниц и Вера стояли на последнем этаже здания, где когда-то располагался Хармонтский филиал Международного института внеземных культур. Тогда прямо за институтом находился КПП и начиналась Зона. Потом граница Зоны откатилась к западу. А здание оказалось чем-то заражено. Заражение имело небиологический характер, какая-то наноплесень – репликанты, конгломерирующиеся в серый налет и пожирающие пластик, дерево, картон; в общем все, что на жгутик попадется. Говорили даже, что эту технозаразу индусы подкинули, потому что были недовольны результатами работы института. Но и после дезактивации ученые, ссыкуны известные, побоялись вернуться сюда. Немаленький «домишко» захватили сквоттеры, но и они ненадолго задержались – почти всех утянуло в Зону за легким хабаром. Какая-то последовательница Эйн Рэнд даже написала о них книгу «Жадность – это богатство». Разбогатели – на том свете. Почти никто из них не вернулся, жилая площадь очистилась. Сейчас одно из самых больших зданий Хармонта пустовало. По офисным помещениям гулял ветер, подгребая последние, еще не унесенные листы пожелтевшей бумаги и магнитные ленты от древнеассирийских ЭВМ.

Нечеткая граница Зоны проходила теперь в полукилометре к западу – и метрах в двухстах от проволочного заграждения. И заметна была по «черной колючке», в которой ботаники опознали мутировавший до жестяного состояния кизил. У этого кизила не было листьев, как и хлорофилла с фотосинтезом, но он вовсе не собирался помирать.

Зона отсюда напоминала живое существо: спиралевидный туман в ее центре как тело, его рукава, тянущиеся на север, юг и запад, как щупальца, просверки в его гуще – как глаза. И сладковато-пряный запах – то ли гниения большой мусорной кучи, то ли хищного растения, то ли грибного мицелия.

Лауниц подумал, что, возможно, Вера позвала его сюда, чтобы в случае отказа схватить недрогнувшей рукой за шкирку и утянуть с криком «ты мне за все ответишь» в пропасть. Ее край был тут же, за большим, на всю стену, окном, из которого вывалился стеклопакет. Если она маньячка, то маньячки и любить, и ненавидеть умеют. Так что надо стараться поддерживать вялый разговор и править к выходу.

– Вам, господин Лауниц, пересадили память моего мужа, Сергея Загряжского, а если точнее – отпечаток его памяти, который доктор Альтравита, если помните, мемограммой называл. Я упросила врача сделать пересадку памяти моего мужа именно вам. А на пересадку, если вдруг забылось, вы согласились сами.

Так, дама сделала решительный ход конем. Этого можно было ожидать. Иначе бы она не пригласила его в такое неуютное местечко. Так, главное не нервничать, хотя чертовски обидно, если это правда – даже ком к горлу подкатил – играем на понижение. Но, скорее всего, она его просто разводит и на испуг берет.

– Но я не вспоминаю ничего такого, что было известно вашему пропавшему муженьку. Клады, артефакты, девочки в мини, танцующие на столе в баре. Кто там у него еще был в круге общения? Может быть, инопланетные чудовища в макси. Нет, ничего такого в моей памяти нет. Там – сгоревшие блоки питания от компьютера, рваные листы бумаги и много-много пустых бутылок.

Она пихнула носком туфельки какой-то обломок, и тот лихо улетел вниз. Похоже, мадам все-таки злится.

– Лауниц, вы же должны понимать, что не все так просто. Процесс усвоения донорской памяти сначала влияет на личность. Ваше эмоциональное состояние уже изменилось; где депрессия, где постоянный невроз? А я ведь знаю, что вы даже о самоубийстве подумывали; в общем, стояли на грани. Ваше прошлое теперь не гнетет вас. И действие «отпечатка» будет постепенно нарастать. Однако и то, что станет усваиваться вами, не будет иметь вербального характера, скорее, вызывать предчувствия, интуитивные просверки, изредка образы. Да вам же, наверное, Альтравита уже растолковывал.

А вдруг не врет насчет пересадки памяти от ее мужа, если и в самом деле? Тогда это объясняет, почему она все время вьется рядом с ним. Если это так…

Лауниц понимал, что он должен сейчас рассвирепеть, что-нибудь бросить, заорать, нельзя же так стоять и слушать, что ему засунули в мозги чужого человека – с корыстным интересом. Да еще якобы с его согласия. Раздвинули полушария и на раз-два вдули невесть что. Как вдувают пьяной девке, пообещав покатать на «мерседесе»… А он стоит сейчас просто как последний терпила.

– Я думал, что это врачебный эксперимент, а не ментальное изнасилование под наркозом, после чего насильники еще утверждают, что ты им чего-то должен.

– Вы плохо прочитали статьи договора, так что если даже дело дойдет до суда, то вряд ли у вас получится страшная месть; потому хватит желваки катать. Как, кстати, ваше текущее судебное дело?

Он снова подумал, стоит ли продолжать этот разговор, ведь он должен обидеться. Но как ни искал, так и не нашел в себе обиды на Веру.

– Дело закрыто. Судья, черная седая женщина, оказалась благосклонна ко мне. Бедный бледный неудачливый мальчик сорока лет откуда-то из восточной Европы, не склонный к сексуальному насилию. Пять тысяч долларов штрафа – и свободен, на выход.

– Легко отделались.

– Легко сказать. Я – пуст. В случае неуплаты угрожает реальный срок со всеми прилагающимися прелестями: активные педерасты, несвежий воздух…

– Вам представится возможность заработать, воздух останется свежим, а активные педерасты будут только петь для вас, танцевать и вести ток-шоу.

– Понял, вы мне станете платить, чтобы я заменял вам мужа.

– Не получится, вам до него ой как далеко.

Лицо ее мигом стало жутковато-красивым, в тот момент, когда фиолетовые сполохи Зоны отразились на нем. Лауницу даже показалось, что этот псевдометаллический обруч на ее шее зажегся красным, как расплавленный металл.

– Саша, дорогой, мне не нужно, чтобы вы заменяли мне мужа, я хочу, чтобы вы помогли мне найти его… А кроме того, побывав там, вы сможете написать сценарий не про двух ковбоев и бац-бац, а про то, что есть. И честно добиться признания мыслящей публики.

Дамочка оказалась горяча. Анна Каренина, блин. В гробу он видел такую помощь. Он, случалось, раньше помогал дамам, да только не отыскать мужа, а совершить нечто прямо противоположное. Наградой, премией, сценарием решила его завлечь, смешная. Найди, дескать, моего любимого качка, а тот потом спросит, чего это ты, «Саша-дорогой», вертишься около моей бабы? Кулаком размером со спутник саданет промеж глаз, и у незадачливого спасателя – полет в космос. И никакая «мыслящая публика» не поможет, если что, она сразу сдристнет в кусты. К тому же, Вера хоть и мила, но вообще-то красива только в глазах оголодавшего по бабам мужика – так что перетопчется.

– Нет, не надо продолжать, не надо настаивать. Я, пожалуй, не в обиде на вас, потому что понимаю ваше эмоциональное состояние. Сейчас мы спустимся, доберемся до ближайшего кафе, выпьем по чашке капучино – заранее, извиняюсь, кофе в Хармонте варить не умеют, но это все же лучше, чем их чай – и вы пойдете тихо-мирно домой, не строя никаких напрасных надежд на мой счет. Я – работник стола, с ущемленным шейным позвонком, мой труд измеряется в стулочасах и словах, а не в количестве совершенных подвигов и сокрушенных вражеских челюстей. Кроме того, я ж пруссак, не русский. Читал вашу литературу, так что знаю, о чем говорю, внезапные душевные порывы мне чужды.

– Я вас не понимаю, Лауниц. Вы ведь сошли с ума от вашей прежней жизни, вы спились, вы не могли ни с кем общаться, кроме цифровых баб, но это, извините, онанизм в квадрате. За что вы цепляетесь, я не понимаю. Вы были как моль в шкафу, а теперь вы можете начать жить. Доктор Альтравита вам подтвердит, что память моего мужа быстро активизируется, едва вы попадете в окружение или ситуацию, в которые попадал Сергей.

– Тогда я перепрыгну через забор с колючками стилем флоп или переплыву баттерфляем через яму с дерьмом?

– Брассом будет экономичнее. Хотите, я вам докажу. Подойдите к краю.

Зараза. Она с ним играет, как девушка на первом свидании. Те еще, правда, глазками стреляют.

Ну, подошел – здесь не только стеклопакет выпал, но и наружная стена обвалилась. В полуметре от его носков, за бывшим плинтусом – обрыв. Ветерок свежий поддувает. Дальше не хочется.

– Еще вперед. Слабо?

– Не хочу. Я боюсь высоты. Нормальное чувство для городского слизняка.

– А Сергей, мой муж, не боялся. Так что проверьте.

– Проверить? – и неожиданно согласился. – Да пожалуйста. Что мне стоит прогуляться над бездной, если блондинка просит.

Он сделал шаг и еще шажок. Теперь он уже на краю, и копается в своих чувствах. А пожалуй, то, что раньше вызывало страх почти до полуобморока, сейчас виделось задачей, которую можно решить.

Неожиданно она толкнула его сзади. Он едва удержался, махнув руками и изогнувшись назад.

– Черт, вы чуть не убили меня! – заорал он, восстановив равновесие и отскочив от края.

– Чуть не считается, – легкомысленно отразила она. – Но вы справились с ситуацией. Я в этом была уверена.

Лауниц еще раз посмотрел вдаль на Зону; просверки в облачном куполе, закрывающем кластер под названием Кухня, казались даже не ее глазами, а мыслями. Он действительно справился, приняв единственно правильное решение, потому и не валяется внизу грязной тушкой с расколотым черепом. И вообще он больше не боится высоты; если б не было рядом дамы, достал бы своего писюна и помочился вниз.

Он пока не оборачивался, чтобы она не увидела его улыбки – зачем ей давать такой козырь?

– А еще в чем вы уверены, мадам Загряжская? Что я съем ради вас пулю и не поморщусь? Или что перепрыгну через десять положенных друг на друга хармонтских жирдяев?

Молчит.

– Э, Вера, кстати, когда вы выскочили замуж за этого русского сорвиголову?

Опять не ответила. Придется обернуться.

На этаже ее уже не было.

Лауниц снова посмотрел за край. Это ему уже нравилось. Внизу хлопнула дверца и отчалил автомобиль. Надо же, как Вера быстро добралась до своей машины. Альпинистка, что ли? Его-то внизу ждал только велосипед, рама еще ничего, а вот тормоза внушают законное подозрение.

Он еще немного полюбовался на закат над Зоной. На какое-то мгновение ему показалось, что он летит над ней, расправив руки, даже не летит, а растекся, будто туман. У него множество глаз и рук, вернее один огромный глаз и одна огромная рука, способная действовать в любой точке, проникать в любую малость и сокрушать любую величину… Пару минут спустя медитация прервалась по внешним причинам – он уловил шум двух подъезжающих машин. «У нас гости», как говорят в плохом голливудском кино. Это не Вера вернулась, у обеих машин не такое расположение фар, как у Вериного «фольксвагена». Похоже, пора линять со всей доступной скоростью.

Лауниц побежал из бывшего офиса в бывший коридор; в конце его была лестница, не бывшая, а вполне себе ничего. Но «гости» уже поднимались по ней. Коридор длинный, значит, в его конце должна быть еще одна лестница. Не идиоты же строили это здание.

Когда Лауниц достиг конца коридора, на противоположной его стороне появились люди. Шарят фонариками и идут в его направлении. Потом фонарики погасли, значит у них приборы ночного видения, инфракрасные или, скорее, фотоумножители, которые лучше годятся для сумерек. Серьезные люди, по крайней мере, не уличная шпана. А у лестницы отсутствует первый пролет. Вот его обломки с торчащими волосами арматуры видны на площадке нижнего этажа.

Он прицелился и спрыгнул – на ровное пространство между копьями арматуры. Присев, амортизировал силу столкновения, неожиданно вспомнил марку этой арматуры «BSt 500 S» – хотя вроде ничего по стройматериалам не читал – и побежал. Не трусцой, как обычно, а хорошо вынося колени вперед и чуть подворачивая внутрь наружный край стопы. На бегу понял, что еще неделю назад ни за что бы не совершил подобное.

А «гости» были и этажом ниже, только еще с другого торца здания. Лауниц рванул по коридору до шахты лифта, отжал створки, чувствуя, как надуваются жилы у него на лбу, перепрыгнул на трос. Начал опускаться, ощущая, как все сильнее врезаются в кожу стальные волокна, однако не давал боли захлестнуть себя. Было тяжело, такого колоссального напряжения мышц он не испытывал никогда. Но одновременно ощущалась и… легкость, уверенность. Как бывало раньше только во сне. Тремя этажами ниже Лауниц качнулся, приник к стенке, сдвинул рычаг и отжал створки шахты.

Всё, полное истощение – спортсмен должен немного поваляться после финиша. Но не вышло, прямо на него смотрела пара стволов – два типа, которые наставили на него оружие, выглядели в сумерках двумя чемоданами. «Расслабься, дорогой, иначе мы понаделаем в тебе пробоин больше, чем дырокол в стопке бумаги». Лауниц, изобразив покорность и сдачу в плен, выбрался из шахты, а потом уловил, что в данное мгновение не находится на линии выстрела, ни у кого из этой парочки. Рукой зафиксировал ствол пистолета у одного, ударил по стволу снизу у другого – пуля ушла в потолок. А потом руки Лауница по восьмерке пошли обратно, проделывая нужную работу. Взял на излом кисть одного бандита. Второго выключил тычком локтя в лицо. И довел до конца работу с первым – тоже отправил в нокаут, когда перехватил пистолет, шмякнув рукояткой по затылку.

Оглядев стонущие тела, совершил рывок по коридору. Но в конце его стояло еще двое.

– Отойти от выхода, иначе буду стрелять, – предупредил Лауниц и дернул затвор.

Эти двое не торопились.

– Дорогой, зачем стрелять?

Какая-то секунда прошла, Лауниц понял, что позади него возникла какая-то масса, но он не успевает обернуться. Получил сокрушительный удар по темени. Пол полетел навстречу. Лауниц не потерял сознание, даже сообразил, что огреб от кого-то из тех, кого оставил позади. Носоглотка наполнилась кровью, в вывернутой руке уже не было пистолета, что-то похожее на бревно придавило его, выклинивая грудные позвонки – как позднее выяснилось, это было массивное колено врага.

– Поставьте-ка его на ноги. И пыль отряхните.

Лауниц отозвался на источник голоса и при том поразился своей смелости.

– В глаза-то не светите, идиоты.

Когда свет фонариков чуть свернул в сторону, он разглядел стоящего перед ним невысокого бочковатого мужичка с расплывшимся к губе носом и широкой хищной челюстью, судя по внешности – потомственный живодер. Его грубую, набрякшую книзу физиономию оттеняли кудрявые и будто посыпанные золотой пудрой волосы. По бокам у «златовласого» пристроились еще двое, длинные телом, щетинистые морды кирпичом, лоб прижат к косматым бровям. Чтоб доказать, что они не шестерки, одеты в дорогие кожаные плащи. Сзади переминался один – он еще носом злобно шмыгал и кряхтел, ощупывая шишку; точно тот, что у лифта схлопотал.

– Если уж пообещал стрелять, то надо было исполнять, – хмыкнул бочонок на ножках, – а так, получается, обманул.

– Учту, в следующий раз именно так и поступлю, не разочарую. Чего надо-то?

– Повежливее ты. Мы тебе, Лауниц, пока ничего плохого сделали. Но можем сделать. Господина Пачоли помнишь или надо память освежить?

– Помню. Да вы намедни и освежили, когда позвонили.

– Уже лучше, Лауниц. И про долг вспомни. Больше разговоров на эту тему не будет. Сегодня – последний. Ты на счетчике, два процента в день. На данный момент твой должок составляет пятьдесят тысяч баксов. И не пробуй еще раз слинять.

– Но мне нечего отдавать. Фильм, на который я брал деньги, провалился. Мог бы я переговорить с господином Пачоли?

Бочонок на мгновение изобразил сочувствие своим выразительным южным взором.

– Его здесь нет и говорить он с тобой не собирается. Хаким – человек занятой. Так что придется напрячься, оно того стоит. Как надумаешь, позвонишь по тому телефонному номеру, с которого тебя извещали, и скажешь «готово». Тебе сообщат, куда и когда подъехать. С деньгами. Если станешь канителить, мы тебя сами найдем и ты очень пожалеешь об этом.

Приземистый смахнул известку с лацкана пиджака Лауница и махнул головой своим. Через пару минут с улицы послышался шум мощных моторов.

Итак, к пяти тысячам, которые он должен выплатить по суду, добавилось еще минимум пятьдесят «тонн» баксов, которые он должен отдать албанским бандитам. Судя по слухам, эти ребята не просто кончают провинившегося, но еще и хорошо зарабатывают на продаже его органов. Традиционный, так сказать, бизнес, со времен натовского «освобождения» Косово, за что их еще называют потрошковой мафией.

Постойте, а откуда они знали, что он здесь? Неужели Вера намекнула ему таким образом, что деваться некуда? С другой стороны, русские всегда с албанцами на ножах. Тогда, значит, просто совпадение, для кого-то очень удачное.

Счет за лечение

– Загружен драйвер нейроконнектора, активизирован пул соединений, мост объектного преобразования функционирует нормально, получены ответы от неокортекса и таламуса, ответы дешифрованы, соединения стабильны… Мемограмма памяти, фрагмент X20, загружена. Насыщение по времени удовлетворительно. Информационные объекты активизированы. Объектный брокер не выдал ошибки преобразования – интероперабельность по всему пространству состояний установлена. Отрицательной нейронной реакции нет… Вы слышите меня, Лауниц?..

– Как же, не услышишь вас. Вы словно посреди башки моей орете в рупор. Потери сознания не было.

Потери сознания не было, но перед этим он видел себя в Зоне, в районе завода, шагающим по краю здоровенной ямы, куда сваливали когда-то шлаки, которые собирались перерабатывать в строительные материалы. Завод перестал работать пятьдесят лет назад, если не больше, однако шлак дымится. Он пытается уйти, но соскальзывает в дымящуюся яму. Карабкается, цепляется, но не может удержаться, падает.

Мир ненадолго стал плоским и слегка выгнулся, предметы с протяжным шорохом скривились и даже оторвались от своих мест.

Его словно втягивает в поток, зеленоватый, светящийся, и он находит себя на другой стороне ямы. Но когда смотрит вниз, то видит на дне ямы тело с горящей плотью – свое тело…

Мир снова становится плоским, натянутым. Когда напряжение исчезает, проступают очертания операционной и он находит себя на законном месте.

– Я представляю корпорацию, которая организовала эту благотворительную акцию. «Монлабс» профинансировала пересадку вам психомемограммы Сергея Загряжского.

Это сказал человек, который рассматривал ту самую «грамму» памяти на объемном экране, которую видно и Лауницу. И она действительно напоминала программу, написанную на каком-нибудь объектно-ориентированном языке. Человек обернулся. Рожа у него оказалась протокольная. Тонкие губы жадины. Он облизнул их и еще больше усилил впечатление. Одежда солидного менеджера, ткань костюма с легким цветовым переливом. Подошел к еще светящейся панели, на которую были прилеплены трехмерные снимки мозга с томографа. Лауниц догадался, чей это мозг.

– Еще бы заранее знать, куда заведет меня эта «благотворительность». А доктор Альтравита куда вышел?

Человек ответил не сразу, как будто придумывал, что сказать.

– Мы поговорим, и затем он вернется.

– Ясно, у вас прямая связь с туалетом. Теперь вы скажете, что «благотворительность должна носить взаимный характер», подразумевая, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. И что теперь от меня требуется? Сжечь деревню в Центральной Африке, чтобы ничего не мешало расти генномодифицированному горошку со стероидами?

– Вам совсем необязательно сжигать деревню. И нам тоже. Вы словно задержались в 20 веке. Мы накормим стероидами местных жителей, и они отправятся работать бодибилдерами в стрип-клуб для геев, радостно предоставив нам свои поля для производства горошка. А вам стоит подумать о небольшой работе в Зоне.

– В противном случае меня немножко расчленят, чтобы возместить мой должок компании. Мой мозг наверняка уже понравился одному пустоголовому шейху из Дубая. Другому дяде надо подарить правую почку, а тете-транссексуалу левое яичко.

– Я повторяю, ничего принудительного, все по зову сердца.

Настоящий комик никогда не смеется, подумал Лауниц. Надо ж такое сказать и даже не ухмыльнуться.

– Узнаю этот чисто корпоративный принцип. Мы тебя не заставляем, у тебя богатый выбор, однако деваться тебе некуда. И мне, надо полагать, действительно некуда деваться. Кто-то об этом хорошо побеспокоился. Полагаю, что ваши друзья.

Представитель корпорации махнул головой, словно отгоняя мушку.

– Мы предлагаем вам заработать неплохие деньги. С вами заключат контракт на «изучение Зоны».

Черт, еще и этот марамой стал активно соблазнять его прогулкой в Зону. Да что они все сговорились?

– Хоть тема про «замечательный фильм» отпала. Если вы представляете корпорацию, которая засеяла гэмэошным калом все поля к югу от Хармонта, то наверняка деньги умеете считать, и неплохие, и плохие.

– В этом можете не сомневаться, – откликнулся представитель «Монлабс». Он вежливо давал выговориться.

– И при этом большего «профессионала», чем я, вы не смогли найти на всем белом свете. «Лауниц, скажу вам по секрету, что наша фирма сейчас контролирует и финансирует Институт внеземных культур, однако она нуждается и в неформальных способах изучения Зоны – потому что нацелена на конкретный рыночный результат. Артефакты и аномалии должны приносить прибыль, причем как можно быстрее. Мы приглашаем вас в команду».

– Что это было? – представитель корпорации даже не попытался улыбнуться.

– Я сказал то, что вы мне должны были сказать. Но я не смогу заработать этих самых неплохих денег, да еще принести вам прибыль. Из меня сталкер, как из говна пуля.

– Уже нет. Загряжский был одним из лучших.

– Ага. Нашли аватару на мою голову. Ладно, я так понял, что под дулом пушки меня в Зону не потащат. Так что тороплюсь с вами расстаться. Прощайте. Доктору Альтравите пламенный привет.

– До встречи. Завтра у нас что-то вроде корпоративной вечеринки в «Сольянке». Думаю, увидимся. Кстати, знаете, какая самая страшная тварь в Зоне?

– Знаю, белочка.

– Так, значит, вы в курсе и всего остального. Меня зовут Берковски. Зигмунт Берковски.

Пришлось этому типу еще и руку пожимать; физиономия у него гладкая, нафабренная, прикид офисный, а рука крепенькая и пожатие жир выжимает. Идеальный менеджер получается – умный, хитрый, плотоядный, да еще сильный.

Вечеринка с продолжением

– А, пришли, значит, все-таки заинтересовались, – на этот раз Берковски смотрел отнюдь не «протокольной рожей». Намазанные светящейся краской волосы, распахнутый ворот шелковой рубашки, открывающий голографическую татуировку на крепкой загорелой шее – дракон реет над призывно лежащей дамой. Несколько светящихся точек на коже – это и есть тату-проектор. Линзоэкраны на его глазах то становились зеркальными, то в них можно было разглядеть какую-то мелочь: интероперабильность циферки, фигурки, которые сам Берковски видел в натуральную величину. Какого цвета у него радужки, так и осталось неясным. А еще красный тонкогубый рот скалится и зубы – явно новые, выращенные из плюрипотентных клеток и укрепленные титановыми стерженьками – сияют. Не офисный слизень, а мачо и, может, даже глава банды.

У шеста извивалась, и даже взмывала по нему, словно теряя бозоны Хиггса, девушка с весьма округлыми формами, как будто четвертый размер, но «стоячий». Еще две обнаженные особы крутились в сферах, подвешенных к потолку на сверхпрочных, но невидимых глазу углеродных нанотрубках. Эти особы, за неимением шеста, то и дело немыслимо изгибались, расплющивая свои немалые, если не сказать огромные округлости, на хрустальной поверхности сфер. Как атакующие твердь соски, так и то, что сильно пониже, посверкивало золотом. Кажется, что они высоко, хотя тут едва ли десять метров до потолка. Черт, чем они там дышат?

– Сферы из прозрачного нанопластика, он – квазиживой, способен потреблять углекислоту и выделять кислород. У девок нет, кстати, никакого силикона, – поймав взгляд Лауница, гордо оповестил Берковски. И его собеседнику сразу стало неудобно, будто он открыл врагу какую-то слабую сторону и тот получил дополнительную власть над ним. – Только стимуляция генов-регуляторов, которые заставляют структурные гены вырабатывать лошадиные доли гормонов, ответственных за торчащие формы.

– То есть отращивать вымя.

– В общем, вы правы. Стоит немало, но благодаря подобной терапии у любого приближающегося мужика все будет стоять пучком. А как еще бедным созданиям заработать на жизнь? Кстати, Дарвин облажался, нет никакой изменчивости видов. В каждом виде все заложено изначально. Только надо уметь это пробудить. То, что было сто миллионов лет назад, никуда не исчезло – оно лишь ждет своего часа.

– К черту Дарвина, да здравствует ортогенез Берга, – поддержал Лауниц.

Еще одна девушка бултыхалась в небольшом аквариуме, причем не поднимаясь на поверхность, но сияя улыбочкой.

– Это не жабры, – прокомментировал Берковски, – к сожалению, пробуждение «рыбьих» генов обычно заканчивались превращением испытуемого в дохлого тритона. Это – ионообменный пакет, заполняющий легкие. Но он не имплантирован, а выращен в самой девушке с помощью направленных мутаций в клетках ее слизистой. Так просто выйти на воздух она не может. А, скорее всего, никогда уже не выйдет. Ей и так хорошо, вместе с другими такими же русалками она плавает в бассейне у известного ихтиолога и одновременно держателя подводного борделя Пак Ги Муна.

Из угла аквариума к девушке подплыло что-то вроде осьминога, обклеило ее щупальцами и стало совершать фрикционные движения в области ее гениталий.

– Извиняюсь, это для любителей хентай, сплошные тентакли, – пояснил Берковски, одной рукой направляя в рот коктейль, состоящий из разноцветных шариков, другой поглаживая бюст прижавшейся к нему чернокожей красотки. – У осьминожки рекомбинантный ДНК, имеются генные кластеры, отвечающие за интерес к человеческим самкам.

– Чудеса от «Монсанто»?

– Что-то вроде этого. От сестры «Монсанто», называемой «Монлабс». Ладно, присядем… А ты, милая, возвращайся минут через двадцать. – Берковски, шлепком по заду отправив прочь красотку эбенового цвета, устроился вместе со Лауницем за столиком, у которого вроде и ножек не было; парил в электромагнитном поле, мерзавец сверхпроводящий. – Я, кстати, захватил с собой контракт.

Берковски провел рукой над столом, включив голопроектор, и к Лауницу один за другим стали подплывать листы контракта.

«Двести тысяч зелеными, мать моя! – выхватил взгляд Лауница. – То есть десять штук желтыми чипкойнами!» – у него застучала кровь в висках. От этого стука все пространство под черепной крышкой заволокло мутью и стало чертовски трудно формулировать даже самые простые мысли.

– Поскольку я не сталкер ни на полкомариных процента, вижу в этом ловушку.

– Напрасно, дружище. Извините, Лауниц, но мы наблюдаем за вами последние несколько недель, даже когда вы не подозреваете об этом. У нас масса скрытых и дисперсных средств наблюдения, тем более что и город находится под почти полным видеоконтролем уже лет двадцать.

– Конечно-конечно, это ж Новый свет. Выше крыши разговоров о свободе и плотный присмотр за тем, чтобы эта свобода не завернула куда-нибудь.

– Ага, можете это назвать свободой для тупых, – согласился Берковски. – Но наши деньги вы можете потратить в любой части света. Итак, ваши рефлексы изменились, вы стали другим человеком.

Через мгновение Лауниц осознал, что сжимает за запястье руку Берковски, сжимающую нож для колки льда. И рука эта застыла неподалеку от его носа.

– Убедились на собственном примере? А какова реакция! Я обалдел, – собеседник наигранно хохотнул. – Если бы не она, я б сейчас изуродовал вам лицо, нос точно бы отчикал. Без дураков, честное слово, я себя не сдерживал.

– Если еще раз такое повторится, я себя тоже не сдержу.

– О, получил строгача от пруссака, – на этот улыбка Берковски оказалась совсем холодной.

– Что вам конкретно от меня надо? В контракте стоит абстрактное «изучение Зоны» – формулировка, подходящая скорее для отмывания денег…

– Хорошо, будем откровенны. Нам нужна «закрывающая технология», способная управлять… – Берковски прищурился: – Так скажем, временем. Или, точнее, его распределением.

– Временем? Именно во время ее поисков и пропал сверхопытный Загряжский?

– Да. А что вас смущает? Деньги за так никто не платит. Вон бангладешцы вкалывают у нас на полях по шестнадцать часов в сутки только за то, чтоб не утонуть в своей затопленной муссонами и дерьмом республике… Да, Загряжский пропал. Но на всякого мудреца довольно простоты. Серж был не слишком эмоционально уравновешен и мог совершить какую-нибудь детскую ошибку. Дать, например, белочке орешек или морковку зайчику.

Лауницу показалось, что глаза Берковски прикрылись от удовольствия, может и в самом деле показалось, но губы тот действительно облизал.

– Речь идет об артефакте или аномалии?

– Современный уровень знаний о Зонах Посещения отменяет прежнее деление на «аномалии» и «артефакты». То деление базировалось лишь на внешних признаках. Твердое тело считалось артефактом, а дисперсное или полевое – аномалией. Современное зоноведение рассматривает артефакты и аномалии как разные состояния и проявления одного и того же объекта. Так, например, аномалии «ведьмин студень», «зеленка», «ржавое мочало», «жгучий пух» и «серебристая паутина» – это очевидно нанороботы, наноассемблеры и прочие наноустройства, связываемые вандерваальсовыми силами в разные дисперсные структуры. Артефакт «пустышка» является для наноустройств своего рода доковой станцией и сервером. А «живые покойники» – это предположительно результаты разворотов хронального потока, в результате чего «вытаскиваются» явления из неэйнштейновского событийного пространства, из дополнительных измерений времени, возможно, из прошлого. Наши эксперты считают, что управление хрональными процессами производится с помощью объекта, который именовался старыми сталкерами еще в романтические времена «смерть-лампой». Я намеренно избегаю в беседе с вами научного языка, он вас только запутает…

– Как-как называют эту штуку сталкеры?

– «Смерть-лампа». Когда-то ей приписывали ужасающее смертоносное воздействие, но это, очевидно, байки.

– Смерть-лампа, бой-баба. Кто ж их боится? Только трусы, и я в том числе. Даже после всех соударений у меня в голове все же осталось больше пяти грамм мозгов. Хорошо, я стал ловчее, быстрее, сноровистей. Но и после пересадки чужой памяти я ведь не приобрел всех необходимых сведений о Зоне, мои знания нисколько не расширились. И если Загряжский пропал во время поисков «смерть-лампы», то «отпечаток» его памяти был изготовлен до того. И, значит, никак не может мне помочь. Почему вам не взять настоящего сталкера, вы же всех внесли в свои базы данных, за всеми следите вплоть до кабинки с очком? А меня еще немного потренировать, что ли.

Лауниц стал демонстративно смотреть на даму у шеста – похоже, у нее на месте позвоночника стальная пружина. Силопроводы в мышцах точно имеются. Вот она, закрепившись на шесте стиснутыми ляжками, откинулась назад и в диком изгибе заглядывает сама себе в сочную попу. Публика кричит: «Лизни, лизни». Лауниц на секунду представил, как она так изгибается в постели, сидя на нем… Но Берковски не унимался, казалось, что зудит он, чуть ли не поднеся губы к уху собеседника, хотя находился на той стороне стола.

– Сказать по правде? Их нет. Загряжский был последним из настоящих сталкеров. Остальные – это наемники или коммивояжеры. Выбить контракт, навешать на себя до хера оборудования, загрузить максимум информации от внешних систем наблюдения, добежать до объекта, схватить что-нибудь, и мигом назад. Никто из них не любит Зону. А Загряжский любил… может, любит до сих пор.

– Это вы сами виноваты, что нет. За что боролись, на то и напоролись.

Лауниц почувствовал на своей щеке прикосновение женской руки, а потом под его рукой оказалось тугое гладкое бедро, а чуть ли не перед носом пятый «стоячий» размер. И расслабляющий аромат афродизиаков, разжижающий в голове и воспламеняющий пониже пупа.

Та, что была на шесте, уже снялась с него и подпирала горячим боком Лауница, а Берковски понимающе улыбался. Лицо у девушки было не как у бестии и секс-бомбы, а кругленькое, милое, да еще большие, как будто наивные глаза. Впрочем, в левом видны были проблески изображений, которые проецировал на сетчатку экран, закрепленный на ее брови. Видно, девушка получала информацию на клиентов, какие позы любят, сколько денег имеют, не пытаются ли скрыться, не заплатив.

– Поговорим? – сказала она. – Я тоже из Восточной Европы, из Щецина. Мне тут так одиноко.

Она трогательно потупила глазки и томно поправила прядку волос, украшенную крошечными звездочками фотонических кристаллов.

– Нет, не поговорим. Извини, красотка. Как-нибудь в другой раз.

Лауниц встал. Прежде чем выйти, он подавил в себе острое желание ухватить Берковски за шкирятник дорогого пиджачка и сунуть гладкой налитой мордой в тарелку. И дальше порисовать этой булькающей «кисточкой» рисунки в стиле Мондриана на всех глянцевых поверхностях, которых тут хватает.

Раньше у него никогда таких мыслей не возникало. Уконтрапупили всех сталкеров, сделали из них наемных коммивояжеров, а теперь настоящий понадобился.

Когда спускался по лестнице к выходу, с тоской подумал, что если бы не этот черт Берковски с его наглой торжествующей улыбочкой, точно бы задержался в компании милой щециночки. Лауниц словно ощутил на ладонях ее выпуклости, от вздутий ее сосков даже стало щекотно ладоням; его передернуло от ненависти к представителю «Монлабс».

Лауниц порывисто прошел мимо секьюрити с отличными маленькими рожками на лбу – очередная генная модификация – и наконец оказался на улице, давно лишившейся уличного освещения. Подсвечивали ее только рекламные люминесцентные пузыри, медленно плывущие в тихом воздухе. «Скажи мне да, – мелькнуло на боку одного из них, – и я заберу тебя в Элизиум. Похоронная компания Ахерон. С улыбкой на ту сторону».

Велосипед обоссан – притом прицельно и обильно, галстуком его, что ли, вытирать?.. А ведь не отвертишься, обложили. Скорее всего, албанская мафия, ставящая на счетчик и торгующая органами, и корпорация, печально известная своими аморальными биологическими экспериментами, находятся в партнерских отношениях.

И что? Садиться на велик и дуть на койку, домой?

Или сказать этой «благодетельнице», этой хитрющей Вере, все, что он о ней думает? А хрен, тоже не выйдет. Он ведь не знает ни ее номера телефона, ни адреса. Из особых примет – запомнилась только ее сумочка «Варья Пейн» из инкубаторской крокодиловой кожи. Стой, а он ведь знает, где находится фирменная франшиза – на Ориджин-стрит, не так уж далеко отсюда, если уцепиться за какой-нибудь пиццамобиль. Конечно, он не найдет Веру прямо там, но ведь о ней в бутике могут что-нибудь знать.

Восемь вечера, но магазинчик еще работает, владелица – резкая брюнетка со светящимися неоном ногтями, дорогущее фотоническое покрытие – пыталась дождаться хоть какого клиента.

– Я бы хотел сделать подарок для одной моей знакомой, но боюсь повторить то, что у нее есть. К вам приходила одна такая дама. Одета, пожалуй, старомодно, хотя сама еще в соку. Светловолосая, локоны, с седой прядкой над ухом, намеренно выглядит старомодной, славянского вида.

– Я, кажется, знаю, о ком вы говорите. Клиентов сейчас не так уж много. Она купила, если не ошибаюсь, сумочку. Винтажную, кстати. Такой имидж возбуждает некоторых партнеров.

– Интересно, а свой адрес эта «возбудительница» вам случаем не оставила?

Хозяйка замялась и даже закашлялась.

– Если вы с ней знакомы, то почему не знаете ее адреса или номера мобильного?

Ясно было, что хозяйка не прочь поделиться информацией, только ее надо материально заинтересовать.

– Встреча с этой дамой была случайной, только успели познакомиться, любовь с первого взгляда, а уже прорвало канализацию и упал метеорит. Так что теперь мне просто необходимо ее найти и явиться с презентом. Вот эту косметичку, крокодил под стать ее сумке, я, кстати, тоже возьму… Так что насчет адреса?

– Мм, некоторые клиенты оставляют нам свои адреса, только электронные, для рассылки сообщений о каких-то новинках. Если точнее, мы сами их находим, по данным, считанным с кредитки…

Через минуту Лауниц вышел на улицу с этим кошельком из псевдокрокодиловой эпидермы, выращенной на контрафактной коллагеновой матрице во Вьетнаме, похудев на сотню баксов.

Хорошо, что планшетник с собой, можно пообщаться через сеть с одним человечком. Фиолетовый Чмо, который когда-то делал ему компьютерные эффекты для «Проходной дьявола», баловался со всякими нелегальными «хуизами» (от легендарной whois); сейчас этот тип оказался на связи и с ходу помог пробить ему физический адресок. Конечно же, попросил перечислить ему немножко бабок на электронный кошелек, вымогатель.

Ага, два квартала отсюда. В итоге имеем длиннющий ряд серых одноэтажных домиков, слипшихся боковыми стенками. Ее подъезд в самом конце.

Асфальт на тротуаре с выбоинами, колесо сломать можно даже на авто, не то что на велике. Половина окон не светится, то ли жильцы свирепо экономят на энергии, то ли оттуда уже съехали. Девушка явно не шикует, живя здесь, но в то же время деньжата у нее водятся. Свои ли?

Квадрат ее окна черен – выключен свет, так же как у двух ближайших соседей. А вдруг и она уже свинтила отсюда?

Лауниц подошел к двери. Вообще табличка с ее фамилией на двери еще присутствует и в почтовом ящике что-то лежит – хотя это мало о чем говорит. Бывает, что обслуживающие компании шлют счета за воду и электричество и спустя пять лет после смерти клиента – так сказать, на тот свет.

Он хотел было уже развернуться, но тут… даже не услышал, почувствовал какую-то вибрацию, прошедшую по двери. Как будто внутри что-то упало плашмя. Лауниц втянул для решимости воздух, толкнул дверь и оказался в задымленной прихожей.

И сразу нырнул под идущую на него руку – кто-то массивный атаковал его. Ответил ударом локтя атакующему – между ребер. И еще раз, разворачивая руку, тылом кулака – в наклонившуюся голову противника. Костяшки пальцев загудели от столкновения с крепким черепом, но в другую руку плавно перешла бейсбольная бита. Лауниц подставил ее под что-то падающее ему на голову и, провернув биту по часовой, ударил следующему противнику в левую часть головы. И сразу ткнул тонким концом биты еще одному между глаз. Вывел биту по восьмерке вниз и завершил движение, влепив ее третьему противнику в промежность. На него вынесло следующее агрессивное тело. Вжавшись в стену, Лауниц пропустил противника мимо себя, но сумел перехватить его за запястье, которое и рванул по круговой, выводя захваченную кисть вверх. Тело с наскока перевернулось вокруг собственной руки и тяжело шлепнулось на спину. Лауниц наклонился и зафиксировал поверженного в лежачем положении – ударом ребра ладони по горлу. Потом сделал шаг вперед и стал вглядываться в сумерки комнаты. Но вовремя оглянулся. Трое типов, оставшихся позади в прихожей, поднимались с утробным урчанием, кряхтением и сипением, свидетельствующим о сильных болевых ощущениях.

Им еще раз не повезло – в прихожей было слишком тесно. Лауниц подпрыгнул, ухватился за антресоли и, резко качнувшись вперед, одним ударом ног вымел всех из коридора – прямо на улицу. А когда хотел обернуться к комнате, понял, что не успеет. Резко наклонившись, дернул кого-то за щиколотку. Затем, уже обернувшись, помог нападающему упасть – ударив основанием ладони снизу в челюсть, услышал зубовный хруст. Этого типа, оглушенного, с текущей кровавой слюной, также выбросил на улицу. Его товарищи уже брели к машине, причем один висел на другом. О немедленном реванше они, скорее всего, не помышляли, ведь обычно их уделом были не битвы, а беспрепятственное насилие.

Вера нашлась за диваном. Прижала его руку к своему мокрому лицу, дав почувствовать свою дрожь.

– Добрый вечер, госпожа Загряжская. Позвольте спросить, это кто к вам заходил – электрики или водопроводчики?

Она всхлипнула, голос ее впервые прозвучал слабо и нетвердо.

– Я входила в дом с улицы, а они сразу вломились за мной. Четверо.

– На серьезных людей не похожи. Отморозки какие-то.

Она, резко прекратив всхлипывать, села.

– Это не воры.

– Может, конечно, только попугать хотели. Но, Вера, полицию бы неплохо вызвать.

Она решительно помотала головой. Дрожь явно прошла.

– Не надо. Свалили же они. И полиция не будет искать незнамо кого, скорее, начнут ко мне цепляться. Я даже рожи у этих громил не успела рассмотреть.

– Я тоже. А несколько бранных слов, которые я от них услышал, показались мне похожими на смесь польского и русского. «Дупа» – что бы это значило? Дайте веник, я подмету.

Она неожиданно засмеялась.

– Дупа – это задница, у галичан. И вы тут уже подмели. Вообще у меня робуборщик, он умный, старый и я зову его дедушкой…

Она встала, отбросив его протянутую на помощь руку, показывая, что у нее все в полном порядке.

– Так, теперь давайте разбираться с вами. Как вы здесь оказались, господин Лауниц? И не надо выдумывать, что случайно мимо проходили.

Похоже, дамочка быстро вернулась на свою стезю. Отряхнула юбку, подтянула колготки, задрала нос и вперед.

– Не случайно и не мимо. Я вас искал. Как – объяснять не буду.

– А зачем – это вы объяснять будете?

– Хорошо. Я считаю, что вы меня втравили в темную историю. Сейчас еще этот Берковски нарисовался в полном объеме и мне, выходит, не отвертеться. Он тоже возник в той самой практике доктора Альтравиты, которого вы о чем-то таком попросили. Позвольте спросить, на кого вы работаете?

– Я работаю на себя; теперь хотите узнать, откуда деньги беру? Распродаю кое-что из того, что муж оставил. И я уже говорила, что вы идеальное вместилище для памяти моего мужа. Если Берковски имеет какие-то дела с Альтравитой, то это меня совершенно не касается.

– Еще раз решительно заявляю, что не желаю быть вместилищем для памяти чьего-либо мужа, – с безнадежностью в голосе сказал Лауниц. – Итак, что мне теперь делать? Я реально на краю пропасти. С одной стороны на меня охотятся албанцы, с другой – «Монлабс», и все вы хором запихиваете меня в Зону. А я ведь точно не сталкер.

– После того, что вы тут вытворяли сегодня, я бы такого не сказала…

– Может, стереть загруженную мне мемограмму Загряжского?

– Нет, Альтравита сказал, что это невозможно. Можно только двигаться вперед.

– Неравновесная термодинамика, будь она проклята. За всю мою жизнь никто не распоряжался мной так нагло и бессовестно!

Она неожиданно провела рукой по его плечу.

– Ага, кажется, я поняла: вы пришли мстить. С чего начнете? Сервиз будете бить?

И все-таки вид у нее не такой высокомерный, как раньше. После того как он спас ее задок от неприятностей, она немного сменила амплуа – голос сейчас не то чтобы жалобный, но немного плаксивый, и губы чуток подрагивают. Типа что с меня возьмешь, со слабой, ищущей тихого счастья женщины?

Он подумал, что талдычить одно и то же бессмысленно, он оказался в роли спасителя несчастной овечки и уже не хочет отказываться от нее, значит надо сменить пластинку.

– Начну с… У вас выпить найдется?

– Водка или мартини?

– Водка и сока, лучше грейпфрутового – разбавить наполовину.

– Так и есть, ученые говорят, что восточные немцы – наполовину славяне.

– Хорошо, без сока. Хотя для желудка это вредно, – сказал и подумал, что такая фраза в немецком стиле выглядит для нее смешной. Он почему-то не хотел терять набранные очки.

– О, уже и на желудок нам сейчас наплевать?

– Но от закуски не откажусь.

– Тренд уловила. Килька в томате, соленые огурцы. Все есть. Специально ездила за ними в русский магазин за двести миль.

– Давайте, если разбойники их еще не унесли, соленые огурцы.

Пока она ходила на кухню, Лауниц прошелся по гостиной. Здоровенный шкаф из цельного дерева с настоящими бумажными книгами – это типично для русских; твердые переплеты с тиснением – такие триста лет простоять могут, а флэшки уже через десять лет мусором становятся. Насколько он разбирает кириллические буквы, собрания сочинений: какой-то Лесков, Достоевский, куда ж без него, история русской литературы в девяти томах. Деревянная флейта на комоде, ноты. Тоже, наверное, типично. Обои в цветочек. Лампа с малахитовым основанием и зеленым матерчатым абажуром. Все это так немодно. Исключение составляет только мини-лес в большом горшке: мини-сосна, мини-елка, мини-березка; геном модифицированный, гены роста подавлены энзимами. На комоде фотография какого-то парня лет двадцати двух. Черный берет, погоны офицерские, кажется лейтенант.

– Это Сергей, старая фотка, – послышался из-за спины голос Веры. – Сфотографировался, когда после питерского общевойскового училища служил под Калининградом, то, что вы Кенигсбергом называете, в 336-ой бригаде морской пехоты.

– А когда он ушел? В смысле, из армии.

– Ушел, в смысле со флота, нескоро, еще десять лет прослужил, самые тяжелые. Перетерпел то время, когда реформаторы деньгу для вояк зажимали согласно заветам Милтона Фридмана – если без боевых, то, в основном, той самой килькой в томате и питался. Потом горячая точка на Кавказе. Морская пехота, а в горах воевал. Потом еще спецназ ВМФ, так называемый «морской разведывательный пункт». Где-то у них случилось столкновение с натовскими боевыми пловцами, которые на нашу базу проникнуть хотели. Наши порубили тех гостей непрошеных. Натовское командование нажаловалось, и тогдашний министр обороны, очередной реформатор, последний по счастью, в порыве крепкой дружбы с потенциальным противником всю их группу реформировал, в смысле расформировал за невежливость. Сергей жалел, что он тогда обиделся и ушел. Потом там все наладилось, но жизнь как фарш обратно не провернешь.

– Вы-то давно с ним?

– Да нет, не очень, здесь познакомились. Два года назад поженились, собирались уже ребенка заводить. Забавно, в детстве жили в одном городе, в Питере, даже в одном районе, на Васильевском острове, он на 8-й, а я на 22-й линии. А встретились только в Хармонте.

Она сделала шаг навстречу и положила свои легкие руки на грудь Лауницу.

– Мне показалось, Вера, что вы любите его.

– Люблю и очень хочу вернуть его обратно.

Ее глаза оказались около его глаз и как-то потянули в себя; он почувствовал ее дыхание, ласковое, сладко щекочущее, на своей коже, ниже шеи, где расстегнул пуговицу рубашки, пытаясь охладиться после драки.

– Давайте, Вера, я не по Достоевскому, а прямо сформулирую. Вы так любите его, что готовы даже переспать со мной. Это – самоотверженно, поскольку я далек от Аполлона. Но, – Лауниц на несколько секунд задумался («что ты делаешь, зачем тебе этот геморрой?»), – я и так иду в Зону. Решение окончательное, принято недавно, но обжалованию не подлежит. И все сделаю, чтобы найти вашего мужа. А теперь давайте выпьем.

– Ах, апельсинки не хватает, – она, отойдя, опустилась на высокий стул, вроде тех, что в барах. – А я так села удобно.

– Ладно, я схожу на кухню, на правах мужезаменителя.

Когда он вернулся с кухни с тем, что требовалось, она сказала:

– А ведь сами нашли. Даже не спросили, где лежит, – и заиграла пальцами на своей щеке.

– Вера, я действовал по интуиции. Не надо скоропалительных выводов.

– Не оправдывайтесь. По интуиции действовать тут бесполезно. Там миллион ящичков. Вы вспомнили, – она погрозила пальцем. – Да не отнекивайтесь же вы.

В этот момент Лауниц уже «опрокинул» во второй раз. А на третий раз даже не почувствовал вкуса водки. Никогда он так не напивался, легко и непринужденно, мягкая, но сильная эта «Белуга». Он вдруг избавился от напряжения, словно бывал в этой комнате уже тысячу раз. Может, и в самом деле русский соленый огурец делал чудеса.

А после дцатой рюмки с кухни донесся звук бьющегося стекла. И раздалось неприятное шипение. Когда он вбежал туда, там вовсю горел и дымил файер. Неслабо обжегшись, Лауниц схватил его, кинул в раковину и залил водой. Вслед за файером влетел приличный обломок кирпича с наклеенным стикером, на котором значилось: «Ты нас разозлила, сучка кагэбэшная».

– И вы, паршивцы, меня тоже разозлили, – распахнув окно, он выпрыгнул на улицу, но успел только засандалить обломок кирпича в капот отъезжающей машины. Оттуда донесся злобный вопль на галичанском диалекте общеевропейского языка, однако никаких ответных действий не последовало.

Когда Лауниц вернулся в дом, Вера сидела все на том же высоком стуле, только обхватив голову руками и слегка раскачиваясь.

– Боже, они никогда не оставят меня в покое.

– Тогда придется успокоить их. У господина Загряжского… у Сергея были недоброжелатели? Быть может, в сталкерской среде?

– Какие они сталкеры? Банды и кланы на поводке у «Монсанто». Корпорация разжигает ненависть между ними. Это называется конкуренция. Тогда хабар будет наиболее дешевым. И неважно, сколько крови и дерьма будет на нем… В этой среде нет доброжелателей. Изобразить друга, а в удобный момент загнать пулю в затылок и забрать хабар – это всегда пожалуйста.

– Сергей выступал за мир и дружбу?

– Нет, конечно. За то, чтоб какие-то правила были, чтобы без предательства, без подставы. Многие посчитали, что он нарывается. Стецко, например. У него рыльце особенно в пуху. Он с угрозами хабар перекупал в интересах одной фирмы. А тем сталкерам, которые его на хрен посылали, не иначе как он маячки ставил – и потом те быстро все погибли, от разных «случайностей». Сергей, помнится, этому типу крепко накостылял, чтоб больше не гадил товарищам.

– Сомнительно, чтобы после этого на него не затаили злобы.

– И даже таить-то не стали. Его сразу обвинили в том, что он – «царь», «самодержец». Еще бы, мешал свободно предавать и продаваться. Стецко, конечно, в первую очередь поучаствовал – мол, москаль всех в ужасное рабство взять хочет. У него ж герои – Мазепа, Петлюра и Бандера. Но особенно Школяр, то есть Марек Возняк, старался. Это потому, что он давно с «Монсанто» связан, еще с Гданьска, его даже в Россию посылали. В район русской Зоны, то ли шпионить, то ли агитировать за самостийность под крылышком той самой корпорации, и кто-то из русаков ему там яичко отбил и зубы высадил.

– Вера, я не хочу бросить какую-то тень, но ведь за «смерть-лампой» Сергей, в общем, по заданию «Монлабс» ходил?

Заметно было, что всякие вопросы, бросающие тень на Загряжского, ей неприятны. Она даже как-то подалась вперед, словно птица, защищающая свое гнездо.

– А куда было деваться, он же не был романтичным юнцом, который просто выступает за все хорошее; вынужден был приноравливаться, но гнул свою линию. «Монлабс» распространила о нем в сталкерской сети слух, что он агент службы внешней разведки России, типа жуткий кагэбист, хочет у всех них отобрать гешефт любой степени мелкости, трахнуть их жен, отнять детей, и прочее фуфло. А он искал способ, как помешать ей скупить всех чохом. Вышел на контакт с другими потребителями, правда, не очень удачно; это были сотрудники компании «Хьюндай», которую Дюмон уже нагнул к вассальному соглашению. Первый блин комом, но Сергей не собирался останавливаться. Легко им теперь отыгрываться на мне, когда он пропал.

Лауниц поймал себя на том, что любуется на тонкие белые пальцы Веры, меж которыми струятся пряди светлых с каким-то медовым оттенком волос. Как хрупки костяшки ее сжатых пальцев, словно фарфоровые. Не удержался, провел по ним ладонью. И тут она, не меняя позы, обхватила его, уткнулась ему лицом в грудь.

– Побудь хоть немного Сергеем, он был… он – честный, он – справедливый, быть им совсем не зазорно.

Так и прижавшись к его груди, она рассказывала о том, как они незадолго до последнего похода Сергея в Зону вдвоем в Питер съездили. Стояли около Петропавловской крепости, там около стены, выходящей на Неву, пляжик есть небольшой, но еще апрель, льдины идут. А закат такой красивый, теплый такой. И вот он раздевается, идет в воду. И плывет, раздвигая льдины. Она ему потом, конечно, сказала: зачем, мол, позерствуешь? А он ответил: хочется, чтоб все вместе сложилось – в жизни ведь никогда не бывает, чтоб и красивый закат, и любовь, и ласковая вода. Так вот, соединю, мол, все хотя б в воображении. И на самом деле он без позерства жил. Мог, защищая какого-нибудь доходягу, на нож двинуться, мог, проходя мимо мерзнущего бомжа, надеть ему на голову свою меховую шапку. А вот ему никто не пришел на помощь.

Лауниц попробовал слегка отстранить ее.

– Я не могу быть Сергеем. Но я не брошу вас в беде, Вера, обещаю.

Она поймала его руку, подула на ожог.

– Стоять, буду лечить.

– А чем это?

– Не бойся, Саша, сибирское народное средство, струя кабарги плюс сопля медведя.

Она уже не отпустила его руку… Сперва вела ее по своей щеке, шее, груди, а потом уже он сам… Впрочем, ему показалось, что она делает это, как будто вспоминая о ком-то другом.

А ведь все-таки она изменила Сергею, хотя от нее этого вовсе не требовалось ради его спасения. При этом она любит… любила его. Может быть, она все же не считает его живым?

Когда Лауниц засыпал, то понял, что именно люди из «Монлабс» не хотели, чтоб Загряжский вернулся домой. Может быть, сам Берковски. И от этого намечающееся предприятие становится еще более опасным. Но он слышал, как легко дышит Вера, уткнувшаяся милым беззащитным лицом в его плечо, и понимал, что уже не сможет предать ее.

Около шести мобильник ожил и пустил в ухо звон колокольчика, а в глаз трехмерную девушку, делающую физкультурные движения.

Лауниц едва успел заткнуть будильную функцию, осторожно поднялся и, подхватив одежду со стула, пошел на цыпочках в прихожую.

– Ты куда? – окликнула Вера, когда Лауниц был уже около выходной двери.

– Мне – пора, а вам рано. Антиквары еще отдыхают.

Она легко встала с кровати – как пружинка распрямилась.

– Давай я сама решу, пора мне или рано. Мы сейчас с тобой попьем кофе с тостами и поедем вместе. «Заказчик» знает, что у каждого идущего в Зону должен быть напарник, ведомый, страхующий – по-разному его называют. И каждый сталкер выбирает напарника самостоятельно. Тебе не откажут. Я была с Сергеем два раза в Зоне. Да я вообще ветеран по сравнению с тобой. А еще я десять лет занималась альпинизмом, пять лет дайвингом, два – бейс-джампингом.

– Да хоть двадцать, включая прыгинг, скокинг и убегалинг. Я тоже когда-то смастерил рогатку из двух пальцев и женских трусов, попал в цель, цель закричала, но это не значит, что я специалист по артиллерии. Не хочу брать вас в Зону. Это означает подвергать вас страшной опасности. Я и Берковски не доверяю.

– Страшной, а может даже жуткой, опасности я подвергаюсь здесь. Те, кто мстит «царю», первым делом доберутся до меня именно здесь.

– А уехать в более ласковые края?

– На что? Последние пять косарей пошли на уплату твоего штрафа. Вчера заплатила, так что проверь поступление денег на счет суда… Уеду потом, когда ты выплатишь мне десятину от твоего гонорара.

Вход в Аид

Сейчас в помещении, напоминающем ангар для авиатехники, их было шесть: Берковски и пять человек, которые должны были отправиться в Зону. Впрочем, и в самом деле большая часть помещения была заставлена мощной и высокоинтеллектуальной техникой, которая явно побывала в разных неприятных местах. Человекоподобные, но огромные, что твой циклоп, роботы «Полифемы», у которых в районе «грудной клетки» располагалась кабинка оператора. Приземистые, но тоже здоровенные харвестеры «Гекатонхейры», подобные тем, что применяются для вырубки джунглей, однако с бо́льшим количеством манипуляторов. Машины с ножевыми и бойковыми тралами вроде тех, что применяются вояками для избавления местности от мин. Шестиногие транспортеры и разведчики «Мантисы», что могли перемещаться вполне автономно, напоминая при этом чудовищно разожравшегося богомола.

Всех их отметила Зона своей печатью: дыры с прокопченными краями на месте управляющего процессора; сплавленные рычажные конечности; лопнувшие кабели информационных магистралей; торчащая палеными дредами путаница кабелей и проводов; раздавленные сверхгравитацией и сплющенные до состояния блина отсеки; разлохмаченные сверхбыстрой коррозией бронещиты; протекшая, словно кусок масла, лобовая броня. Особенно поразила Лауница спекшаяся в один прокопченный клубок стайка небольших дронов. Но немного погодя он увидел шестиметрового робозавра модели «IamRobot» с бульдозерными ножами на ногах и грейферами на руках и поразился еще больше. Десятитонная махина превратилась в аккуратный кубик размером тридцать на тридцать на тридцать сантиметров. Искореженная техника наглядно показывала и доказывала, что пока что в Зону лучше отправлять людей; во всяком случае, они стоят не так дорого – искателей счастья из восточной Европы всегда хватает – и еще умеют как-то выбираться из безвыходных ситуаций.

– На фоне столь безутешной картины встает естественный вопрос: почему вы не предупредили меня, что со мной в Зону отправятся такие персонажи, как Возняк и его приятель? – поинтересовался Лауниц у Берковски.

– Но и вы не предупредили, что с вами идет блистательная госпожа Загряжская. Стецко и Возняк – опытные люди, поверьте мне, – отозвался Берковски.

– Я их не знаю и не могу им доверять. Может, они, блин, педофилы. – Лауниц еще раз посмотрел на своих новых товарищей. Первый – здоровяк бычара, второй – худой и быстрый, похожий на бретера из фильма.

– Чья бы корова мычала. Зуб даю, у этого «режиссера» на руках застарелые мозоли от онанизма, – отозвался один из тех типов, Стецко; фигура – шкаф, широкая нижняя челюсть медленно движется, то ли действительно жует что-то, то ли символически показывает, что от жизни он свое урвет.

– А госпоже Загряжской доверять можете? – с напором сказал Берковски и с нарочитой вежливостью поклонился даме, которая как раз собирала свой рюкзак с расчетливой неторопливостью парашютистки. – Вы уверены, что хорошо ее знаете? Да и педофилы, как известно, с принятием седьмой поправки, уважаемые члены нашего свободного общества, покупающие львиную долю никому больше не нужной косметики и графеновых презервативов. Ладно, закончили с дискуссией, если бы вы внимательно прочитали контракт, то были бы в курсе, что заказчик имеет право добавить в группу, кого захочет, хоть Белоснежку с семью гномами. Но вы, похоже, читаете только свои произведения.

«Вернусь – непременно получишь по морде», – неожиданно подумал Лауниц.

– Первую порцию спиди принять сейчас – три таблетки, – распорядился Берковски. – Это спрессованные запасы АТФ, чтобы ваши митохондрии не дремали, а вы сами не клевали длинным носом. Потом не забывайте принимать по одной штучке каждые семь часов. У кого дерьмовая память – поставить оповещение на своем боди-компе. Впрочем, и про память мы не забыли, есть средство – но реальное улучшение только через три дня, для стимуляции гиппокампа требуется время.

Булавка радиоконнектора-транссивера уже вошла в кожу предплечья, оставив на память о проколе капельку крови, снаружи виднелась только его антенная головка. Еще несколько боди-коннекторов после укола анестетика было имплантировано под кожу – она, особенно если немытая, прекрасный проводник электрических импульсов. Один из них просматривается на виске синей сеточкой – он будет превращать сигналы от транссивера в звук, который легко распространяется в тонких костях черепа и достигает среднего уха. В глаза был закапан коллоидный раствор, который за несколько минут конгломерировался под веками в мономолекулярные контактные экраны, являющиеся далекими потомки 3D-очков. Они сразу дали о себе знать, наложив на окружающее пространство виртуальное окно[3]. В тестовом режиме оно стало снабжать смайликами все предметы, на которые устремлялся взгляд. Судя по приветственной надписи, это «дополненная реальность (тм) от Монлабс», которая «сделает вашу жизнь более радужной». Виртуальное окно может работать и в режиме «телеприсутствия», когда ты видишь то же, что видит связанный с тобой дрон, точнее его камеры, или хотя бы прицел твоей винтовки.

– А, кстати, почему мне винтовку не выдали? – поинтересовался Лауниц.

– Вам бы как-нибудь без винтовки до места назначения докарабкаться, – помотал головой Берковски, словно пытаясь отвязаться от назойливой мухи. – Считать умеете? Автоматическая винтовка HK213 в снаряженном состоянии более четырех килограммов, минимальный боекомплект – сто патронов 7,62 мм, получается, вместе с подсумками – еще три кило. Сигнальные и дымовые ракеты вам тоже не дали. Так что меньше на десять кило тащить – радуйтесь.

Как бы справа от головы висит лампочка. Эта виртуальная хреновина будет зажигаться, когда детекторы, прикрепленные к куртке на манер газырей, будут засекать «комариную плешь» или любую другую разновидность гравиконцентрата, а также гравитационные вихри вроде «мясорубки». Затем «дополненная реальность» оконтурит его, обозначит градиент, укажет напряженность и азимуты. Так что время гаек и других мелких тяжестей, незатейливо метаемых на манер мрачного средневековья в сторону потенциальной опасности, безвозвратно ушло – по крайней мере, если верить Берковски.

В ладонь Лауница легла еще пилюля свинцового оттенка – принимаемый орально акселератор, прилипает к окончаниям нервных волокон и гарантирует ускоренное прохождение сигналов за счет создания новых холинорецепторов.

– Раньше акселератор вставляли в наружный разъем и загружали как психопрограмму, а теперь что-то будет лезть прямо в синаптические щели, секс какой-то, – обронил Возняк, любовно снаряжавший прозрачный магазин винтовки.

Некоторую миловидность облика он старательно компенсировал милитаризмом в киношном стиле – бандана, арафатка, медленный хрипловатый голос, торчащие детали вооружения, нож с зубчиками, рукоятка крупнокалиберного кольта, маскирующая светоискажающая окраска – отчего лицо его при движении становилось нечетко видимым и жутким, как у беса.

– Да будет тебе, Марек. Может, благодаря этой штуке ты самую главную щель унесешь от неприятностей, – откликнулся Стецко. Возняк не отреагировал на тупую шутку напарника, видимо, ценил его не за это.

– Прямо отряд счастливцев, прямиком в рай, айн-цвай-драй, особенно хорошо наш пруссак, – одобрил Берковски и поправил лямку рюкзака у Лауница.

Возняк передернул затвор HK G13 и проверил, как согласовывается ее прицельный комплекс с его контактными экранами.

«Хеклер-коховский булл-пап, боеприпас – безгильзовый патрон, компенсатор отдачи, в Зоне стреляют только по людям, по остальным объектам не рекомендуется, – подумал Лауниц. – Кого это Школяр собирается держать на прицеле?» А вообще появилось какое-то отупение, сквозь которое позвякивала одна единственная мысль: зачем он здесь?

– И запомните, господа, геройствовать в Зоне не надо, даже со страха. – Берковски уселся на стальной стол, где лежали рейдовые рюкзаки и подсумки членов группы. – Это вредно для дела, за которое мы вам платим. Знаем сегодня мы о Зоне достаточно. Средства наблюдения – спутниковые группировки, дроны, локаторы, стационарные и мобильные детекторы – получают информацию о ней в режиме реального времени. Многие ее феномены уже детально изучены и внесены в базы данных. На контактные экраны в режиме «дополненной реальности» будет выводиться карта Зоны и данные об ее объектах, расстояния, азимуты, курсовые показатели, если они движутся, характер их предполагаемого воздействия. Связь с вами редко будет устойчивой, а может, ее вообще не будет, но и информации, имеющейся на ваших боди-компах, достаточно для того, чтобы не вляпаться по-крупному. Будьте аккуратнее с применением оружия, как бы оно ни внушало вам уверенность – Зона не любит громких «бум» и «бамс». Именно потому мы не снабдили вас боевыми гранатами, взрывчаткой и так далее. Вопросы?

– Шеф, почему на этот раз заходим через рудный склад завода? – спросил Возняк.

– А ты, мальчик мой, не знаешь, что Зона пульсирует? В этой фазе она отдала нам значительную часть рудного склада, сократив расстояние до цели.

– Да он не про это, – включился Стецко. – В свое время по периметру рудного склада люди из «Вау» ставили динамическую колючку и минные заграждения. Мины системы J12 наводятся на источник звука, на тепло, на запах. Как мои руки на большие сиськи.

Берковски помахал ладонями сверху вниз, показывая, что все под контролем.

– Парень, если наложишь кучку в штаны, на твой аромат прискачет J12 даже с китайско-монгольской границы. А вообще спешу успокоить. Там несколько раз прошлись саперные роботы – такие здоровенные крабы в молибденовых штанах – и успешно подорвали их. А саперы из той же «Вау» порезали злючку-колючку, создав коридор, по которому вам и надо двигаться. Так что если не напоретесь на белочку, все будет просто замечательно. Даже не знаю, за что я вам плачу деньги. Сейчас туда могла бы сходить и пятиклассница Дороти. Или, может, мне снять нарукавники, отбросить бумажки и чернильницы, да махнуть с вами?

Выразительное тонкое лицо Возняка отразило сразу две мысли – «тот, кто платит, может нести любую ахинею» и «надеюсь, это долго не продлится». Его напарник ограничился дежурной подобострастной улыбкой.

Ботинки с противоминными протекторами прошаркали по бетонному полу – похоже, Стецко особенно нравился звук. Все пятеро направились к бронированному «Тигру».

Перед тем как залезть в десантное отделение, Возняк пнул широкую шину и пощупал плитки динамической защиты.

– Русские – чудаки по жизни, но военная техника у них часто получается ничего. Жаль, что нам не дадут проехать на ней за колючку.

За руль сел человек с эмблемой «Вау». Машина выскочила из ангара, промчалась по дороге между низкими кирпичными зданиями – когда-то здесь были пакгаузы. Несколько раз попались вывески магазинчиков и лавчонок, все еще распродающих всякое барахло, которое вынесли с завода в ту пору, когда он только закрылся: проволоку в здоровенных мотках, покрытые ржавчиной токарные и фрезерные станки, всякий инструмент и метизы в хорошо промасленной бумаге. За пять минут бронемашина доехала до южного КПП. Здесь – конечная остановка, всем выйти.

Подтянутый рослый наемник с эмблемой «Вау», оттерев в сторону ооновского дежурного по КПП, рыхлого капитана, румына с носом-сливой, просканировал персональные чипы, которые выделялись оранжевой татуировкой между большим и указательным пальцем каждого члена группы.

– Когда будете возвращаться обратно, надо заранее предупредить нас – передать на частоте 1,4 ГГц сигнал «встреча». Выходите на пятьсот метров севернее, потому что на этом КПП с завтрашнего дня будут стоять какие-то сербы. Ваш позывной «Шакал», наш «Орел».

– Ты ничего не перепутал, – усмехнулся Возняк, – может, наоборот, орел клозетный?

– Эй, недоделанный, шутить будешь с девочкой в баре. Всё, открываю вам коридор, шевелите батонами, – рявкнул ваушник и пошутил по-черному: – На всякий случай пять черных мешков я приготовлю, каждого обеспечу.

Поднялся шлагбаум, лишь пару раз скрипнув, легко опустились лепестки активной стены, напоминающие зубы китайского дракона (их и делали специалисты из Гуанчжоу, главного производителя всех мировых заборов), – и группа шагнула в бурую, словно вырезанную из жести траву. Она явно была призвана с ходу показать, что Зона жестко стелет, – и хлопала по штанам, как шпицрутены «доброго короля» Фридриха. Читал Лауниц, что все виды растений, какие имелись в Зоне, по-быстрому мутировали, чтобы «жгучий пух» им не навредил. А то что все – еще раз посрамило эволюционную теорию. Никакого нудного и долгого естественного отбора с отмиранием тех, у кого неверные мутации, и процветанием тех немногих, у кого мутация в жилу оказалась. Все растения – раз, и словно достали из рукава запасной вариант существования; одним легким движением шорты превратились в брюки.

Жестяная трава сменилась жестяными кустами, которые имели неприятную особенность – выпускать ржавого цвета колючку при касании ветви. Но Возняк, который шел впереди, знал, за что их подержать, чтобы они не превращались в живую спираль Бруно – отодвигал ветку, удерживая за безопасное место, которую и передавал следующему по эстафете. Здесь-то Лауница и прошиб первый раз пот, когда между его пальцев прошли шипы длиной по три сантиметра. Как выбрались из кустов, стали видны метрах в ста кучи так и не израсходованного на заводе сырья.

Когда-то это были аккуратные терриконы из гематитового агломерата, а теперь гряда холмов, поросшая клочковатой «зеленью», в которой сейчас с трудом усматривалось искусственное происхождение. Растительность была не законно-зеленого, а красно-бурого цвета, словно маскировалась под цвет горной породы.

Еще несколько шагов – и почва стала проседать, даже пружинить под ногами, иногда прилично толкая ступню на манер трамплина и вызывая законные подозрения в своей надежности, хотя «дополненная реальность» в виртуальном окне чертила стежку-дорожку лишь с небольшими извивами, почти прямо.

– То-то и оно, режиссер. – Возняк, который шел перед Лауницем, обернулся и надул радужный пузырь жвачки. – Местность болотистая. И такой болотистой сделалась лишь после Посещения, будто кто-то изрядно помочился здесь непросыхающей струей. Постарайся не свернуть с трассы, даже если чего-то испугался. Хоть обделайся, штаны все выдержат, даже выстрел главного калибра, но ни на шаг в сторону. Дошло?

На оставленных членами группы следах мигом собиралась вода, а вот уже ботинки по щиколотку начали уходить в разжижившуюся почву, выходя обратно с пеной, бульканьем и чмоканьем. Дернина, пружиня, еще поддерживала ногу, но под ней явно была топь. Вскоре болотная жижа дошла до колен, до бедер, мембранная ткань штанов не пропускала воду, но из-за невозможности испарения сразу стало жарко.

Справа в жиже что-то забурлило, как в кастрюле с супом. Если точнее, что-то быстро двигалось прямо к Лауницу, прикрываясь водяным горбом. Он почувствовал, как дернулось сердце, сделал шаг в сторону и сразу провалился по пояс. Забился, пытаясь выкарабкаться, взбивая пену и ощущая, будто сотня маленьких, но подлых водяных тащит его в обратную сторону.

Жижа вспенилась совсем рядом, обдав его потоком, который влился и за шиворот. Навстречу холодной жидкости по спине пошла волна пугливого жара. Однако никакое чудовище не схватило его тройным рядом зубов и не утащило на расправу в пучину. Что делать дальше, взбивать пену и приманивать хищника или дождаться помощи от своих?

– Кажется, недалеко уйдет наш сталкер новоявленный – такие, как он, даже в сортирное очко ухитряются провалиться, – хмыкнул Возняк, но не обернулся. Школяр точно не был «своим парнем».

– Это – динамическая колючка собственной персоной, криворукие саперы хреново ее порезали, лучше вернись на трассу, режиссер или кто ты там. Помнишь, как у сперматозоида, шаг влево, шаг вправо и ты в попе, – сказал Стецко, однако не помог, пошел дальше, без всякой рефлексии раздвигая жижу своими крепкими ногами.

Только Вера протянула Лауницу руку. А рука у нее, надо сказать, неслабая оказалась, теперь можно поверить, что она и спортсменка, и альпинистка. Правда, при нападении отморозков выглядела она кисло как гимназистка, но это можно списать на стресс.

– Стецко прав, насчет попы он знает все, как Эйнштейн про физику, так что вернись в «коридор».

Уже оказавшись в «коридоре», Лауниц оглянулся – прямо под поверхностью воды снова пробурлило что-то, смахивающее на скелет динозавра, разве что стальные шипы на месте спинного хребта – динамическая колючка выписала дугу и вернулась обратно, в затишье.

Топкая мочажина кончилась чуть ли не около самих терриконов. Здесь Лауниц расшиб ногу о притопленный рельс, упавший с эстакады, по которой когда-то двигались вагоны с рудой.

Они перебрались через траншею, куда раньше опрокидыватель сбрасывал гематитовую руду из вагонов; по ней будто огненная река прошла и спекла все в огромный брус. Лауниц на этой тверди и ощутил, что ему больно наступать на левую ногу. Потом прошли под покосившимся грейферным перегрузочным мостом. Одна из его опор была сильно изъедена коррозией, утончилась и просела, отчего тот стал изображать поскользнувшегося динозавра. И словно еще усиливая впечатление, раскачивался и жалобно стонал. «Ржавое мочало порезвилось, – пояснил Возняк. – Интересно, на кого он однажды рухнет». Начали наконец взбираться на штабель агломерата. Сейчас Лауниц, прихрамывая, шел последним, то и дело оскальзываясь, Вера несколько раз оборачивалась к нему, чтобы помочь, а потом и вовсе, сделав ему обвязку, зацепила тросом, чтобы тянуть за собой.

– Э, голубки, вы что тут стали изображать подъем Ромео и Джульетты в гималайские горы? – Возняк надул пузырь жвачки, который лопнул с оскорбительным звуком.

Лауницу было сейчас стыдно: не прошел и полукилометра, а успел вымазаться в грязи, травмироваться и, если честно, хочет пить и писать.

С вершины штабеля стали видны четыре доменные печи – две из них опрокинуты на землю и расколоты. Литейные дворы завалены обломками доменного оборудования, грудами огнеупорного кирпича, огромными кусками шлака, перевернувшимися тележками-скипами, застывшими в потоках чугуна, и грудами шихты. Если прищурить глаза, то словно детская комната после празднования дня рождения. Железнодорожные пути, по которым когда-то здоровенные сигарообразные ковши с жидким чугуном ехали к миксерам, были разорваны в нескольких местах. Рельсы, подхватив шпалы, загибались наверх, образуя стальные цветы. Несколько двадцатиметровых чугуновозов лежали поодаль, беспомощно задрав колеса к верху. И создавали впечатление, что здесь прошел малыш огромных размеров, остервенело пиная все, что встречается на пути: «Папа плохой, машинку не купил!» А вдоль путей лежали… обугленные человеческие тела. По крайней мере эти «предметы» напоминали Лауницу то, что он видел на фотографиях, сделанных после американской бомбардировки Дрездена. Еще он чувствовал запах, сладковато-пряный запах Зоны, теперь с добавкой аммиачной резкости.

Со штабеля они спустились к бункерной эстакаде – та сильно накренилась набок, и огромные емкости, в которые загружалась шихта, полопались, как переваренные овощи. В одной из трещин виднелась «серебристая паутина» – та самая, что легко рвет любые связи электромагнитного характера. Здесь была неясная граница Зоны, которую Лауниц почувствовал перепадом давления, который прошел по всем его внутренностям.

На литейном дворе Вера окликнула Возняка:

– Лауницу надо передохнуть.

– О, свет очей наших притомился. Такой бледный. А мы ведь только до границы Зоны добрались. – Возняк сделал еще несколько шагов, потом все же остановился. – Ладно, пусть отдохнет, выдать ему рулон туалетной бумаги.

Стецко, попрыскав спреем, подсвечивающим биологическую опасность, сел на какую-то трубу, хлебнул из фляжки, сказал умиротворенно: «Я, когда возвращаюсь из Зоны, всегда трахаю свою милую в три разных места». И застыл, прикрыв глаза, однако заметно было, что вполглаза наблюдает за всем, особенно за товарищами по группе. Возняк же с глумливой ухмылочкой взирал, как Вера щупает ногу Лауница и прикладывает к ней рогалик ультразвукового сканера.

– Перелома, похоже, нет, – сказала она, покончив со сканированием. – А вот ушиб есть, и немаленький, но отек и боль мы сейчас снимем.

Она раскрыла серебристую коробку аптечки, вытащила оттуда шприцпистолет и, вставив две желтые ампулы, сделала укол прямо через штанину.

– С такой мамочкой ты уйдешь далеко, немчонок. – Возняк сплюнул. – Попроси ее еще, чтоб на ручки взяла и дала сиську пососать. Она – вкусная…

Лауниц понимал, что Возняка пора ставить на место, тем более и Стецко уже не хранил каменное выражение, а откликался глумливой улыбочкой, но все мысли упорно крутились вокруг одного – где б облегчить мочевой пузырь.

– Рано скалишься, Школяр, – почти про себя сказала Вера, – как бы не пришлось потом скулить.

– Я скоро, схожу до того каупера и обратно, – сказал Лауниц, однако на этот раз Возняк, поймавший свирепый взгляд Веры, не откликнулся.

Когда Лауниц, сделав дело, выглянул из-за опоры каупера, сердце его сжалось. Никого из его группы не было на месте. И в то же время они… стояли на гребне террикона – именно так, как это было полчаса назад… Фигуры были несколько вытянуты и искажены, так что головы превращались в нечто, напоминающее раскрытый бутон. Словно отражения в зеркале с криволинейной поверхностью.

Лауниц почувствовал, как паника захватывает его, вот она сильно надавила на солнечное сплетение, прошла волной по пищеводу, ткнулась под кадык и отразилась по́том на спине. «Ничего особенного, – сказал он себе, – просто сумасшедшее место». Сперва вернуться назад.

Он сделал несколько шагов, и ему показалось, что ноги прилипают к земле, покрытой многосантиметровым слоем ржавчины и окалины. Одновременное ощущение клейкости и вязкости. Нет, не показалось. Напрягшись, он попытался рвануться – земля поплыла под ногами и неожиданно оказалась перед его носом. Шарики окалины сделались большими-большими и на них стали заметны зеленые крапинки. Лауниц с трудом поднялся и снова зашатался. На этот раз ноги были втянуты до щиколотки в почву, словно та оказалась из полистироловой пены. Вот хрень, он что – примагнитился?

– У тебя левый заряд, Лауниц, – послышались в ухе слова Возняка, переданные по радиоканалу, – двигайся боком, направо, иначе закопаешься, тогда тебя лишь через тысячу лет археологи отроют и скажут, нашли окаменелые останки Человека Тупого.

Однако Лауниц так и не смог сдвинуться с места.

– Не поднимай ноги, волоки их, и как бы толкай боком преграду.

Вера была уже не на терриконе, а рядом. Она не улыбалась, не показывала, что все пустяки, мол, всегда рада помочь, но и не давила негативными эмоциями как Возняк; спокойное лицо как у хорошо вышколенной медсестры, которая по долгу службы возится с инвалидами и стариковским дерьмом.

Шагов десять спустя его отпустило, ногам стало легче. Лауниц и Вера молча вернулись на место стоянки. Он гнал от себя мысль, что здесь можно утонуть на ровном месте, сгореть, лопнуть и свариться в любой момент. Иначе б страх захватил его. Ему было стыдно, что он оказался настолько слаб. Игры в стрит-рейсера закончились, здесь ему и в самом деле нужна нянька.

А Стецко и Возняк преспокойно играли в карты на щелбаны. Карты находились в «дополненной реальности», так что руки, совершающие характерные жесты, ничего не сжимали и ничего не бросали.

– Теперь его еще из сортира надо водить за ручку, – после неудачного хода пробурчал Возняк. – Видать, кроме трех кило дерьма в сутки, никаких других чудес от нашего сталкера свежеиспеченного ждать не стоит.

– Я видел вас прошлых на гребне террикона, – помедлив, сказал Лауниц. – Глюки тоже входят в меню?

Было заметно, что Возняк поймал кайф – «режиссер»-то опять обдристался.

– Есть многое на свете, друг Горацио. Да нет, не глюки. В прошлый раз мы одного ученого водили, парня с двумя дипломами. Он сказал что-то типа, что «время выворачивается в пространство». Короче, ты увидел прошлое. Зона немного поиграла с тобой. Считай это чем-то вроде миража.

– Скажи спасибо, что гнилозубый дедушка с того света не замаячил; такое, говорят, раньше случалось, и не только в подпитии. – Стецко растянул губы в улыбке, но сузившиеся глаза только усилили хищное выражение его физиономии.

– Спасибо. Надеюсь, ты сказал все. – Лауниц поймал себя на мысли, что хочет уже верить Возняку, как родному отцу. Всего лишь «время выворачивается в пространство».

– Не волнуйся, малыш, противные чучелки не схватят тебя за попку. Мама Вера всегда защитит тебя, – «подыграл» Возняк ласковым голосом из рекламы подгузников. – С левым зарядом надо работать. Снимай его так, как снимают напряжение мышц и убирают лишние мысли из головы; ну, это словно ты готовишь свою попу для использования. Не обижайся, я знаю, что среди немцев много пидорасов, а среди сценаристов – вообще все. Когда сильно дрейфишь, у тебя как раз и возникает левый заряд. А, сдается мне, дрейфишь ты сильно. Тогда знатно приклеишься, и мама Вера тебя даже своим ловким язычком отклеить не сможет.

– Физика не знает левого заряда.

Возняк ответил голосом бывалого, каким и полагается отвечать сталкеру со стажем на вопросы туповатого «черепа».

– Плевать на физику. Зона знает. Может, название не по науке, но означает, что тебя притянуло и ты рискуешь отсосать.

– Про заряд тоже ученый сказал?

– Если он и иначе сказал, то суть мы поняли. Скорее всего. Хоть мы его почти на поводке водили, все равно не довели, так что не переспросишь.

Стецко как раз сладко улыбнулся, как будто вспомнил что-то приятное.

– Я что-то слышал про мусорщика. Точнее, читал, – сказал Лауниц.

Возняк замер, показывая, что прозвучало что-то недопустимое, почти табуированное. Потом оглянулся, будто опасаясь, что кто-то услышит.

Стецко оттопырил нижнюю губу и покачал головой, показывая, что они имеют дело с безнадежным тупицей.

– Не стоит продолжать, Лауниц, лучше попей водички из фляжки и подумай о чем-нибудь веселом. Как ты, например, играешь в пятнашки с мамой Верой.

– Ладно, это так, очередная сталкерская легенда. – Возняк скривил рот, показывая отношение к «романтическому периоду», хотя было видно, что его тянет рассказать. – Предположительно, Посетители по любви к чистоте решили тут прибраться и завели какую-то тварь, которая наводит порядок. Мы называем это пакостное существо – мусорщик. Его еще именуют дворник, уборщик, финалайзер, каждый кличет его по-своему, в меру своей испорченности. Так вот, мусорщик прибирает не где-нибудь, а в прошлом, утилизирует его, так сказать, выжимая из всего отжившего какую-то особую энергию, вроде как воду из мочалки. Типа зачем пропадать добру, отдай неизрасходованную силу. Для нас, людей, то, что стало прошлым, не играет особого значения, а для тех, кто устроил Зону, оно как бы существует. Поэтому мы тут регулярно видим кино «время-в-пространстве».

– Насрать, меня от этого не колбасит, – оттопырив нижнюю губу, произнес Стецко. – Я в прошлое не собираюсь, чего я там не видел.

– Это потому что у кое-кого член вместо головы, – дала свой «диагноз» Вера.

– Завели мусорщика Посетители или не завели, нам дела нет, – продолжил Возняк. – Но есть мнение, что тварь эта может выйти из прошлого и почистить настоящее, чтобы упростить себе работку; потому как все дерьмо приплывает туда отсюда. И если это правда, то уже сильно паршиво, но это неправда. И еще – мусорщик может принимать человеческий облик, в смысле, тех, кто уже скопытился. Это перекликается с еще одной сталкерской легендой о «живых покойниках» вроде знаменитого Папани Шухарта, который и после смерти мог засосать бутылку вискаря, с байками о «ходячих мертвецах» и трупаках, танцующих хип-хоп… Ладно, двинулись. Я – первый, мадам Вера – замыкающая.

Глава 2

Будни Зоны

Сэр Роджер Дюмон и люди

Иногда Роджер Дюмон думал, что Зона собственно является пересечением какой-то иной планеты и нашей Земли, этакими воротами между двумя мирами.

Поскольку он являлся одним из ведущих спонсоров МИВК, то имел доступ к самым последним концепциям «системного зоноведения».

Дюмон щедро вкладывал гранты в развитие гипотезы «ворот», концепции «перевалочной базы», идеи «схрона» и теории «пересечения миров», однако до сих пор большинство данных свидетельствовало в пользу классической концепции «песочницы». В поддержку ее было написано немалое количество докторских работ, ее распропагандировали десятки модных книг. Вначале их писали талантливые люди, умеющие складывать красивые фразы и подбирать сочные сравнения, а потом кто попало, все желающие сорвать куш на хорошо разрекламированном проекте.

Дюмон знал, что «песочница» держится за счет пиара и за счет того, что никому пока не удалось свести данные в какую-то стройную альтернативную концепцию.

Химический состав веществ, находившихся в Зоне, не изменился по сравнению с временами до Посещения. В Зоне были те же почвы, материнские породы и минералы, что и до того. Все они были щедро представлены образцами в коллекциях МИВК и «Монлабс» и досконально изучены от и до, от макро до наноуровня. В Зоне были те же конструкционные материалы, что и до Посещения. За исключением аммиачного слоя, созданного, очевидно, утечкой химии с заводских хранилищ, остался прежним и состав атмосферы.

Однако же время от времени и молекулы, и кристаллы веществ, находящихся в Зоне, переходили под управление какой-то внешней силы, начинали вести себя словно программируемые или манипулируемые объекты. Внешняя сила рождала разного типа волны и колебательные процессы, которых в земном пространстве никто ранее не фиксировал. Иногда эта сила просто разрушала объекты, причем с нарастающей скоростью, словно питалась энергией разорванных химических связей.

Изменение молекулярных и кристаллических структур давало картину вихреобразного перемещения деформаций или квазичастиц. Характер этих вихрей производил впечатление, что разные фрагменты тела, кристалла и даже группы атомов начинали существовать в разных временных измерениях. Словно воздействующая сила имела хрональный характер… Впрочем, вглубь эти размышления не шли. Исследователи несколько раз засекали с помощью атомного силового микроскопа некие нитевидные структуры, колебания которых собственно и являлись квазичастицами, но эксперименты не давали повторяемого результата.

В итоге концепция «песочницы» становилась абсолютно бесполезной: допустим, инопланетяне забыли кое-какие свои вещи, игрушки, утят, куколок, использованную туалетную бумагу, но зачем оставили источники долгосрочных управляющих воздействий?

Вадим Барков, который, собственно, был не физиком, а программистом-системщиком из МИВК, вообще ушел от материального объяснения и создал информационную модель Зоны.

Некая разумная инстанция, именуемая им Шизонт, пользуется Зоной для разработки наиболее эффективного способа финализации Земли. Ею создаются модели, которые визуализируются в Зоне как на экране компьютера. Однако есть еще контроллер, обратная связь, с помощью которой посетители Зоны влияют на развитие модели. Цель – создание наиболее эффективного способа отключения землян от пользования земным временем и переключения их в искусственный мир Зоны. А большое время, как многомерная организационная сила, которая дотоле принадлежала людям, достанется Шизонту.

Роджер Дюмон был бисексуалом, и Вадим нравился ему как мужчина. Это и мешало Баркову общаться с высоким боссом…

С помощью нейроинтерфейса сэр Роджер Дюмон мог, например, визуализировать в своем мозгу бюджет какой-нибудь страны в виде огромной неповоротливой туши, вспороть ее бока многорядьем острейших акульих зубов, дать истечь ей кровью и затем разделать, начиная с подбрюшья. Воображаемая атака босса «на лету» превращалась программными искинами в совершенно реальные действия: от подкупа ключевых чиновников и лоббирования пагубных законов до диверсионной атаки на нефтяные или колтановые месторождения.

Но, несмотря на такие силы и возможности, сэр Роджер Дюмон мечтал о том, чтобы его воздействие перестало быть опосредованным, чтобы он мог напрямую проникнуть в любую молекулу, влиться в любой мозг, вcтрять в любую клетку любого создания и сделать ее своей. Как когда-то человеческий организм сделал частью себя митохондрии и плазмиды, бывшие ранее отдельными одноклеточными существами.

Если перехватить управление у Шизонта, то сэр Роджер построит свою реальность, сделает весь мир своим космическим телом.

Когда-нибудь у него будет возможность обожествить себя. Зона предоставит ее. И тогда он решит, что сделать с биомассой там внизу – дать ей возможность разбухать дальше или спровадить на переработку, а освободившиеся ресурсы, и в первую очередь время, израсходовать на какую-нибудь более осмысленную цель. Предки сэра Роджера никогда не церемонились с биомассой: крестили мечом славян и балтов, насиловали их жен и продавали в рабство их детей, рубили ирландских клансменов, поднимали на копья провансальцев, жгли альбигойцев, ведьм и вальденсов, косили из пулеметов глупых негров, охотились после обеда за черепами австралийских аборигенов. И с радостью вдыхали запах крови и жженой плоти. Не брезговали запустить руки в рассеченные чрева своих жертв, чтобы поискать, не успели ли те проглотить драгоценности перед смертью.

Решит он и что сделать с «товарищами по цеху». Нуворишей не оставит в живых, точно. А вот представителей старых денежно-голубых фамилий, происходящих от ростовщиков ренессанса и работорговцев барокко, позовет на свой бал – все-таки он чувствует в них сродство. Он еще далек от того, чтобы разговаривать без слов, но прекрасно ощущает их вампирическую способность втягивать чужие соки и предаваться возвышенным наслаждениям. Иногда ему кажется, что он и они – уже едины, что у него много лиц…

Роджер Дюмон знал, что надо вовремя выйти из режима «сим» и отключить все киберпространственные и киберсенсорные инструменты, чтобы не истощить и не спалить нервные цепи. Остановившись, он устраивался в греческом портике – был у него во дворце-гнезде и такой. Рисовал на холсте кисточкой с управляемой подачей разных красок, не управляя сознанием – получалось что-то похожее на неолитические орнаменты, так и не понятые исследователями-археологами, возможно представляющие потоки времени в разных измерениях.

Порой в нейронах после «сима» оставалось напряжение, которое на психическом уровне могло реализоваться в диком страхе смерти и забвения.

Яманака снимал его отчасти массажем, а потом Ронни Фитцджеральд доставлял биообъект.

Как правило, это была черная девушка (или мальчик, но Дюмон не любил волосатых тел), откуда-нибудь из Конго, где шла постоянная война, что приносила так много денег корпорациям и много живого товара.

Девушку доставляли на самолете «ЭйрВау» в охлажденном виде и частично с консервированными белками – как биоматериал. В горной резиденции сэра Роджера проводили ее расконсервацию и доводили до нормальной температуры. Обычно, когда она просыпалась, он успокаивал ее, кормил разными вкусностями, доставленными с молекулярной кухни Яманаки. Потом начинались главные развлечения. Он мог поиграть с ней в прятки со сквизером. Со смехом находил ее в разных закоулках своего дворца – жертва все более радовалась игре и доброму смешливому дяде. Удачный выстрел парализовывал ее, после чего смешливый дядя расчленял обездвиженное тело лазерным скальпелем прямо «у нее на глазах». Кричать она не могла, но зрачок расширялся до предела, превращаясь в черный провал, наполненный ужасом. Когда сэр Роджер рассекал брюшную полость девушки до промежности, то нередко испытывал половое удовлетворение. То, что оставалось от жертвы, отдавали грибам-мутантам, только стволовые клетки шли в «вечерний коктейль» – не для босса, а для Яманаки.

Сегодня Дюмон был среди тех, кто пошел в Зону, он присутствовал в их органах чувств и отчасти в их мыслях. Только один из них был не вполне ясен.

Берковски подал этого Лауница, как человека, способного пролить свет на тьму, покрывающую Зону. Идеально-де подходит для пересадки мемограммы Загряжского. Если это так, получим того, кто по продуктивности может сравниться с Загряжским, но только не связанного с русской разведкой. И понадеемся, что он сможет раздобыть главное семечко Зоны. Если нет – поймем, почему темен сам Лауниц. Что означает эта нелепая, как будто скрывающая что-то жизнь и странные пятна в структурограмме памяти, словно изоляция поставлена. В любом случае, после завершения операции надо будет от него избавиться. Однозначно.

Не просто завод

Они шли в шахматном порядке вдоль пути, по которому когда-то локомотив тащил стотонную емкость в виде сигары с жидким чугуном внутри. Сейчас тяжеленная «сигара» чугуновоза валялась метрах в пятидесяти от путей, прилично ее перебросило. Миновали миксеры, где чугун поддерживали в расплавленном состоянии, в ожидании, пока кислородный конвертер примет его. На их здоровенных боках были вмятины, как от пинков исполинской бутсой.

Потом через огромные ворота вошли в конвертерный цех. Открывшаяся картина ошеломила Лауница: застывший мостовой кран исполинских размеров – тот, что раньше перемещал ковш с чугуном до огромной груши кислородного конвертера, а на полпути между краном и полом висит тот самый ковш. Он как будто сорвался, но так и не долетел до земли. Еще он немного вибрировал. Легкое периодическое подрагивание – это в нем, пожалуй, было самое жуткое. Как помаргивающий мертвец в фильмах ужасов.

– Придержи штаны, режиссер, – уверенным голосом сказал Возняк. – Под ним можно спокойно выгуливать даму с собачкой. По крайней мере, ни на кого он еще не свалился и не угробил. Закольцевавшееся время, назовем так. Находились, правда, люди, которые пробовали покачать его и даже покрутить. Лучше бы они качали и крутили свои яйца, почти никто из них не вышел из Зоны, разные неприятности случились по дороге… Мусорщик почему-то его не убирает, может, слишком тяжелая штука для него. А может, его лучше не трогать, потому что он как бы заражен.

На ковше заметны были небольшие округлые и чуток пушистые наросты; видеодатчик дал увеличение – не ржавчина. Для красоты можно назвать их лишаем.

Лауниц машинально представил одну из таких штук на своей коже – неприятно стало, даже передернуло. Возняк перехватил его взгляд.

– Почки, очень приятно. Им, конечно, приятно, а не тебе. Правда, на спокойно гуляющих нормальных людей эта хрень еще ни разу не перескакивала, что внушает оптимизм. Но гуляющих по Зоне трудно назвать нормальными людьми. Где есть эти почки, там, что-то происходит, очень медленно. Или наоборот, очень-очень быстро. А вообще есть мнение, что они чего-то ждут, подходящих условий. Из них рано или поздно вылупится что-то. – Возняк не отказал себе в удовольствии применить сюсюкающую интонацию, чтобы еще раз показать, кто тут дите. – Цыплятки какие-нибудь.

– Школяр, поменьше сейчас трепись. На заводе нам немного осталось, – поторопил напарника дотоле невозмутимый Стецко. – Через цех проката пройдем – и мы на воле, в пампасах, там уж чеши язык. Только сейчас надо побыстрее.

Они прошли, чувствуя лишь легкое пузырение почвы, по которой словно протекали невидимые ручейки – этакие эмбриональные «веселые призраки», мимо установки по непрерывной разливке стали, где навеки замерли шесть брусов. Прокатный стан был размером с хорошее футбольное поле, только вместо газона решетчатый настил и между секциями здоровенные валки. На некоторых из них замерли куски стального профиля.

Когда они были где-то на середине, с одного края прокатного стана начало подступать какое-то марево, пронизанное как будто зелеными волосами. А глядя сквозь него можно было увидеть, что другой конец цеха изогнулся и вытянулся вверх. Только теперь затренькал гравитационный детектор и, не сумев оконтурить опасный участок, стал рисовать в виртуальном окне диаграммы интенсивности гравитационного поля. Весь стан уже отзывался вибрацией; она быстро переходила в жесткую тряску, от того марева через весь цех резко протянулись извивающиеся зеленые нити. Лауниц «почувствовал шкурой» – сейчас что-то произойдет.

В одном месте выскочил валок и, прокатившись по настилу, грохнулся на пол. Потом второй – этот просто выбросило, штука весом в несколько тонн подскочила как теннисный мячик. Для Лауница все замедлилось. Он видел валок парящим в воздухе и успел несколько раз повторить: «Только не в меня, только не…» Рухнув, массивная деталь высекла сноп искр из настила стана, прежде чем застрять в нем. Сотрясение прошло по всему цеху и отозвалось слабостью в коленях Лауница. Он едва сдерживал выход паники, колотившейся в стенки сердца. В такт броскам крови, выталкиваемой всполошившимся сердцем, в голове тяжело стучало: мать моя, здесь все иначе, все! Весь его накопленный с того времени, как он начал ползать в детском манеже, опыт теперь ничего не значит. Ровное – тут неровное. Спокойное – беспокойное. Твердое – зыбкое. Правое – левое. Существующее – несуществующее. Несуществующее – вполне реальное. А ведь он мог быть уже на западном побережье, купаться в океане, шутить с загорелыми девчонками на пляже, поглядывая на полоски светлой гладкой кожи там, где у них немножко сполз лифчик или подвинулись трусики, а вместо этого сплошная непруха… и все только хуже и хуже после встречи с этой мадам Старомодные Букли. От осознания несправедливости даже сдавило горло.

– Это что, не прекратится? – Лауниц с неудовольствием заметил плаксивые интонации в своем голосе. – Почему детектор вовремя не среагировал?

– Кажется, попали. Это «шумный гость», полтергейст по-вашему, пульсация такая. Какого-то куска пространства вместе с прилагающимися железяками как будто нет, а потом он снова есть. Только пульсация ослабеет, надо будет вовсю драпать, – сказал Возняк, и вдруг стало заметно, что его скулы побледнели.

– Ученый, которого мы на поводке водили, называл это «сплетением альтернативного и основного потоков времени», вот запомнил ахинею, – невозмутимо произнес Стецко, который, похоже, не нервничал никогда. И добавил невпопад: – Раньше считали, что брать бабу в Зону – это к несчастью: мол, ты больше на ее задок пялиться будешь, чем на окружающую природу. Посмотрим, как сейчас.

– Пора, с перцем в заднице вперед, – крикнул Возняк и рванулся с места. Следом за ним двинул и Стецко.

Но Лауниц вдруг отчетливо понял – деру давать не надо. Ни вперед, ни назад. И вместе с тем ушел страх.

– Я, кажется, тоже что-то припоминаю, – он удержал Веру за руку. – Убежать невозможно. Беги, кролик, беги. Но мы не кролики. Есть хороший шанс, что пульсация не дойдет до нас. Она реагирует на… нервозность, на страх, что ли.

Стецко и Возняк не успели добежать до противоположного конца стана – со стороны марева рвануло напряжением, искажающим воздух, – и сквозь него опять проросли зеленые нити. Стан изогнулся в нескольких местах, словно пружинный матрас, на котором скачут туши крупноразмерных любовников. Возняк полетел кубарем, затем, вскочив на ноги, помчался назад. Стецко замер, пытаясь сохранить равновесие, взмахнул руками, однако выскочивший поблизости валок отбросил его словно тряпочку. Но там, где стояла Вера и опустился на колени Лауниц, ощущалась только легкая вибрация.

Через пару минут утихло, тряска прекратилась, марево отступило, перестал бугриться и прокатный стан, только одинокий валок еще катился по полу.

Прокатился он и мимо Лауница, сверкнув красной полосой и прилипшими волосами.

Лауниц прошел немного вперед, все детекторы светилось ровно. Там, где валок «шлепнул» Стецко, подобрал хеклер-коховскую винтовку и два скрепленных вместе магазина; дальше идти не хотелось – мертвое тело было в двадцати метрах. Оно свисало с края стана, из головы Стецко тянулась и тянулась, пока не достигла пола, красная лента.

– Вот и закончилось для него представление, – сказал Возняк вместо некролога. – Парень даже не успел тут пожрать как следует ни разу, только пять конфет шипучих уплел.

Лауниц удивился тому, что смерть напарника не вызывает у Возняка никаких особых чувств.

– Над некрологом недолго думал, – буркнула Вера.

– А ты ведь знал, режиссер хренов. – Возняк подошел к Лауницу, наводя ствол своей винтовки, небольшие прозрачные его глазки сейчас светились ненавистью. Стало ясно, что чувства у него были – озлобление, которое надо было срочно на ком-то выместить.

– Что я знал? Что он откинется и тебе будет по фиг?

– Знал о том, сколько продлится пульсация. А ведь Берковски нам подсунул тебя вовсе не для того, чтобы мы выгуляли тебя по Зоне и дали возможность помочиться под каждым кустом для обретения вдохновения.

– Опусти пушку, Школяр. «Дополненная реальность» от «Монлабс» не выдала никаких предупреждений, ни тебе, ни мне, детекторы сработали, когда уже все началось. Просто было у меня ощущение, что бежать бесполезно. Может, мне это от Загряжского перешло, если ты еще не знаешь. А что там подсунул Берковски, мне не более известно, чем тебе.

Ствол автоматической винтовки Возняка по-прежнему был наставлен на грудь Лауница, палец лежал на спусковом крючке и выглядел напряженным.

– Я в курсе, что для Берковски главное – нащупать эту «смерть-лампу». Она ведь так просто никому не дается, словно и не совсем в нашем мире находится. Ты будешь играть роль Ивана Дурака – Вера знает о чем я, – а мы платить своими яйцами за твои достижения. Не зря шеф пустил нас через рудный склад, давно ведь тут уже никто не ходит не бродит, зато до фига этих почек. Может, грохнуть тебя здесь и вернуться назад, сославшись на непреодолимую силу – двадцать процентов гонорара я и в этом случае получу.

– Школяр, кончай дурить, – окликнула его Вера. – Ты – крутой, на попе с дырой, но нам пора идти. Подумай, ты же сам виноват – поддался страху, занервничал и Стецко за собой утянул, как полный придурок. А послали нас через рудный склад и прокатный цех, потому что так ближе всего пройти в район фермы, где скорее всего и находится это чудо.

Возняк как раз заметил, что ему в живот смотрит ствол пистолета, который незаметно вышел из рукава Лауница. Вера не зря отвлекла своей репликой.

– Возражение принято, опускаем пушки, – пробормотал Возняк и опустил ствол.

– Головки поверните, петушки. – Вера показала рукой на вход в цех, точнее пролом в стене, давно заменивший квадрат ворот. – Представление-то вовсе не закончилось, и для нас, и для него.

Там стоял Стецко. Может быть, немного иного цвета, чем раньше. Темнее, чем в жизни, какого-то серого оттенка. Голый. И полупрозрачный: виден был спиной хребет, некоторые мышцы, развитые бицепсы, трицепсы, будто посеребренные, и крупные кости – берцовые, ребра, черепные.

Лауниц с усилием втянул воздух, от кома, набрякшего в горле, стало трудно дышать.

– Вроде он. Впечатляет, потому что качок да еще прозрачный, но так, ничего особенного, – на этот раз Возняк был спокоен, похоже, мертвецы, даже вставшие, его не очень пугали. – Время-в-пространстве. Не ожившее прошлое, а запись с некоторыми степенями свободы. Не увяжется же он за нами.

– Запись, говоришь. А это что за хрень? – потыкал дрожащим пальцем Лауниц.

К спине Стецко тянулись тонкие, слегка светящиеся зеленые нити, не реагирующие на силу тяжести, словно и нет ее. Мертвец сделал несколько неуверенных шагов по направлению к живым, словно хотел попросить о помощи, но нити сразу вошли в него сзади, в спину и затылок. Теперь их зеленоватое свечение было видно изнутри него. Запнувшись, Стецко упал и лишь слегка подергивался, а они все вползали в его тело, сплетаясь в нем, создавая внутри него изумрудно светящийся кокон.

– Действительно, хрень, – согласился Возняк.

– И что ты знаешь о ней? – спросил Лауниц, и его рука погладила рукоятку пистолета, довольно нервно. – Может, тот ученый, которого вы не довели, распространялся на эту тему?

– Я ж тебе рассказывал. Про мусорщика, – не слишком охотно отозвался Возняк, даже понизив голос на последнем слове, – утилизирует то, что ушло в прошлое. Хотя это вроде байки, но звучит убедительно. Мы же воочию увидели. Сам думал, что это только трепотня про смутные тени типа призрака отца Гамлета, а сегодня все так отчетливо. Хоть рекламу зажигай: «Спешите все, в нашем шоу участвуют ходячие мертвецы. Вход – десять долларов. Выход – двадцать». Но все когда-нибудь случается в первый раз. Точно, Вера?

Несмотря на напускную бойкость Возняк после смерти Стецко все же сдал – лицо погасло и задор исчез.

– В базе данных «Монлабс» нет ни слова о каких-то мусорщиках. Вообще ничего. Откуда дровишки на самом деле? Я не шучу, Возняк. Я не могу идти вперед, когда такой подарок висит на хвосте.

– И чего ты, Лауниц, задираешься? Так передрейфил, что и смелым стал? Ладно, вот что ученый сказал. Мусорщик этот находится в посленастоящем – слово такое употребил – он там армию чистильщиков из мертвецов создает, бросая в них свое семечко, точнее, спору, и частично оживляя их, чтобы они уже у нас, в настоящем, действовали. Хотя нас пока разделяет темпоральный барьер.

Лауниц оглянулся на кокон, светящийся все ярче внутри прозрачного тела Стецко.

– Двинулись-ка отсюда, пока у дружка твоего из этого кокона что-нибудь не вылезло и не захотело поздороваться.

Через Стикс

Они шли по складу готовой продукции. Больше всего здесь осталось рулонов листовой стали, на поддонах и без. Несмотря на приличный срок, они и не проржавели вовсе – то ли потому, что сталь легированная, то ли условия здесь были созданы подходящие: хотя половину крыши снесло, и теперь она валялась внизу балками и кусками рифленой кровли, ни одна капля дождя сюда не попадала. Несмотря на обрушившуюся крышу, бетонный пол был довольно чист и гладок, будто его недавно окатывали из шлангов моющим средством, воздух словно звенел от сухости и жары.

За вторым рядом рулонов стал виден погрузчик-стакер со вздернутой стрелой. С той стороны исходило не то урчание, не то гул на границе инфразвука. Лауниц даже потеребил ухо, не послышалось ли, но и боди-комп подтвердил, звук на частоте около 16 герц.

Окно «дополненной реальности», перестав выдавать ненужные сведения о марках стали, оконтурило погрузчик и выдало пеленг на источник звука. Получалось, что это сама машина, вибрирующая своими деталями и поверхностями.

Опять чертова вибрация – намек на то, что эта штука может исчезнуть, а вместо нее появится что-то другое, более жуткое.

Теперь решение принимать ему. После того, что случилось утром, Возняк сдал функции руководителя группы. Мало-помалу и без особых церемоний, словно из него выпустили воздух, перестал быть ведущим, но делал вид, что не стал ведомым, просто идет в ту же сторону, за компанию. А Лауниц уже не задавал наивные вопросы. Сейчас поднял ладонь вверх, показывая, чтобы группа остановилась. Правильно сделал.

Из погрузчика поползли мелкие твари. Небольшие, с членистым панцирем, но быстрые. Из-под днища, с бортов и со стрелы. Вначале даже показалось, что капельки серебристые закапали, «машинка плачет», сказал бы ребенок.

А «капельки», приземлившись, бегут дальше, перебирая крохотными лапками, с легким, но все нарастающим шуршанием. Их по отдельности и не заметишь невооруженным взглядом, только с помощью видеодатчика и режима «слоумо». Нельзя даже сказать, что из щелей эти «капельки» поползли; скорее, погрузчик рассыпался, превращаясь в них. Съелись борта, оголив двигатель, истончала стрела, став ненадолго рукой мертвеца, колеса откинулись, потеряв оси. Потоки текли сразу на три стороны, набирая скорость и визуально превращаясь в глянцевых змей стального цвета.

– Сдать назад, но потихоньку, – в памяти вдруг всплыл подходящий образ. – Живой взрыв. Они реагируют на движение.

Лауниц вдруг оценил картинку интегрально и понял, что надо действовать прямо сейчас, через пару минут поздно будет, продукция живого взрыва окольцует их. Она, математически точно растекаясь по проходам, перекрывает все выходы, словно решает транспортную задачу линейного программирования. Заметил заодно, что сердце уже не подпрыгивает и не выдает волну жара и беспомощности.

– Может, рвануть сейчас и успеем до выхода добежать? – прошептал Возняк.

– Можешь не сомневаться, не успеем, – отрезала Вера. – Ты для этих живчиков даже не мышонок, а улитка. Глянь, какая у них скорость.

Лауниц осознал, что своего рода транспортную задачу решает и его мозг, а между мыслями и действиями нет толстой подушки рефлексии. Что ж, попробуем. Лауниц сорвался с места, но не к выходу. Перескочил на поддон со стальным рулоном, с него – на свисающий крюк мостового крана. Еще на два метра вверх по тросу – и оказался на крановом рельсе.

Обзор отсюда был замечательный. Погрузчик худел, быстро превращаясь в остов, рассыпаясь роем живых или квазиживых существ. Закрывшись облаком трухи, остов стал оседать, да так споро, что почти разом исчез, и ничего, кроме тех самым тварей не осталось.

Любая сталь, которой касался поток тварей, – рулон ли листового металла, моток проволоки, штабель брусов или профилей – оседал кучкой ржавой трухи, смахивающей на засохшие осенние листья.

Вслед за исчезновением остова Лауниц заметил, как помутнел один из углов склада, – словно поземка там кружит, легкие искорки взвились и полетели над полом. Видеодатчик захватил детали и показал, что состоит «поземка» не из снежинок, а из мелких металлоизделий – болтов, винтов, гаек; лазерный дальномер показал дистанцию. Лауниц уверенно продолжил путь по крановому рельсу. Когда это направление уже не подходило, соскочил на штабель труб полуметрового диаметра, уходящих в тот самый угол.

Его заметили. Поток тех мелких тварей со стрекотом и жужжанием устремился за ним; из тонкого, вобрав потоки потоньше, мгновенно стал мощным – если без деталей, то напоминает горную реку из ртути.

Штабель загудел, завибрировал и стал оползать. Вместе с тем и верхние трубы начали крутиться и съезжать – Лауниц едва улавливал ритм этого движения. А упадешь – и перетрет хуже, чем в мясорубке.

Поземка была уже недалеко – точнее, вихревое движение гравиконцентрата, которое старыми сталкерами почетно именовалось «мясорубкой». Сейчас оно подхватило штабель, состоящий из ящиков с метизами и прочим мелким металлом. Кольца, насытившиеся металлической мелюзгой, гвоздями и шурупами, картинно хлестали пол и стены и походили на киношную кобру перед атакой.

Теперь не прямо, а направо и на счет три – прыгать со штабеля. Оттолкнулся, труба, оставшаяся позади, лопнула, разлетелась трухой, прямо из нее брызнул, набирая силу, поток металлических тварей.

Сознание затормозило время; на лету он видел, что под ним крутится система концентрических вихрей, немного напоминающая цветок. А он падает в завязь этого «цветка». Слава Богу, рассчитано правильно. Ухватившись за кабель большого сферического светильника, свисающего с потолка, Лауниц качнулся и снова приобрел вектор движения. Плеснувший гравиконцентрат пнул его снизу, но лишь подбросил. Лауниц, пролетев метров семь, шмякнулся о стену и, если б не торчала там оголившаяся асбестовая изоляция, то кости бы переломал. А так сполз, цепляясь за асбестовое волокно, вниз.

Еще полминуты он не мог совладать со звоном, распространяющимся по телу, и слушал, как чмокает кровь в носоглотке. А когда сплюнул ее и продышался, то вспомнил, что надо наконец оглянуться.

Бесплатное представление, несмотря на дикий грохот, уже подходило к концу. Вихрь гравиконцентрата, захватив поток тварей, образовал из него просторную восьмерку, шмякнул ею пару раз словно хлыстом по стенам и потолку, сорвав десяток потолочных балок, затем втянул ее в точку и все. На выходе – раскаленный мелко вибрирующий комок металла и более ничего. Лишь пара тварюшек из недавнего роя сумела выбраться и срулить в сторонку.

Лауниц бил их подвернувшейся лопатой, лихорадочно, выплескивая напряжение, одну все же обездвижил. Продышавшись, осторожно поднял – различил у нее рукочелюсти с шипами, хоботок с нарезкой как у шурупа, металлический панцирь, под ним брюшко, как будто помягче, и вроде гемолимфа сочится, или смазка…

Когда они вышли из ворот цеха, Лауниц почувствовал легкое касание между лопаток – так бывает, когда вам упорно смотрят в спину. Оглянулся. Следом, уловив направление его взгляда, повернули головы Загряжская и Возняк. Неподалеку от входа, в тени, отбрасываемой остатками крыши, стоял Стецко. Сейчас он казался совершенно прозрачным, отчетливо просвечивал изумрудного цвета кокон, давали отблеск несколько будто лакированных костей. Однако эта неприятность не осталась единственной: за Стецко маячило еще несколько фигур, смутных, неясных. В них также светились немного подрагивающие коконы, только сильнее, настоящие зеленые факелы. И вдруг фигуры, отсвечивающие изнутри словно стекло, двинулись вперед.

– К нам движется настоящая делегация из ада. – Лауницу стало вдруг холодно, несмотря на недавний кросс и спринт.

Первым бросился удирать Возняк, остальные тоже захотели прибежать первыми.

Они карабкались через залежи металлолома, приготовленного когда-то для загрузки в электропечи, который под их ногами проваливался и ломался, словно печенье. Преодолев какие-нибудь полста метров – если считать по горизонтали, – они скатились на площадку перед трансформаторами, измочаленные, в ссадинах и ржавчине.

– Оторвались? – прохрипел Возняк, который никак не мог стянуть арафатку с шеи, мокрые от пота волосы лезли ему в глаза.

– Похоже, открытое пространство им не очень по вкусу, – понадеялся Лауниц, чувствуя по колотящемуся сердцу, что еще одной перебежки не выдержит. – Если это так называемый мусорщик поработал, то как-то по-бандитски. Зачем ему зеленая нитевидная дрянь, которая вползает призракам в утробу? Почему этот хренов Стецко, вместо того, чтобы отправиться на свалку истории или сделать уборку в цеху, увязался за нами, да еще и других призраков с собой позвал? Это чтоб давить нам на мозги? Но зачем мусорщику давить нам на мозги?

– Слушай, меня твоя манера мыслить вслух заманала. Может, не за нами увязался, а за тобой, – сказал немного отдышавшийся Возняк; вместе с по́том сошла вся маскировочная окраска с его лица и большая часть самоуверенности. – Или за тем, что ты ищешь. Берковски послал нас, чтобы ты это хапнул, а у мусорщика другое мнение на этот счет: не трожь, голова отвалится… Должно быть, «смерть-лампа» и в самом деле суперважная штука, типа заводного ключика для всей тутошней абракадабры. А нам еще идти и идти. Смотри на маршрут. Через бывшую электростанцию, дальше заводская проходная, потом автомобильный тоннель, и бодрым шагом по развалинам супермаркета. И все время они будут у нас на хвосте… Может, лучше пойдешь и сдашься ему? Не такой уж ты и великий режиссер, смотрел один твой фильм, два ведра чипсов сожрал, чтобы не заснуть, полный отстой.

Лицо у Возняка стало как у подлого слабого мальчика, который пакостит товарищам, подсыпая им тараканов в портфель, подкидывая кнопки на стул или делая подножки.

– Ты лучше сам своему дохлому напарнику задницу подставь. Наверняка обоим понравится, – огрызнулась Вера.

Лауниц задумчиво пошлепал ладонью по кобуре пистолета.

– Если он попробует нас зацапать – это произойдет в нашем мире и в нашем пространстве, – то мы попробуем его грохнуть.

– Кого грохнуть, призрака?

Лауниц опередил Возняка на какое-то мгновение, просто заранее уловил, что тот на истерике.

Его ствол смотрел в висок поляку, в то время как пистолет Возняка еще находился в районе пояса.

– Проверка, Лауниц. Я просто хотел убедиться, стоящий ли ты командир.

– Никогда так больше не проверяй, Школяр. В следующий раз обещаю нажать на спусковой крючок.

Возняк отправил пистолет в кобуру – лицезрение ствола, смотрящего на него в упор, сыграло для него роль транквилизатора.

– Ни одной ошибки у господина Лауница. Пистолет на поясе справа и потому никаких лишних движений, связанных с погашением инерции движения руки. Ушел в сторону от вероятной линии огня противника и уменьшил проекцию тела. Не выдергивал пистолет, посылая локоть вверх, а наоборот зафиксировал пистолетную рукоятку в кисти и понизил центр массы тела, то есть немного присел. Дослал патрон в патронник не на вытянутых руках и не на линии прицеливания, а сразу после извлечения пистолета из кобуры. Пока правая рука толкала пистолет на линию выстрела, вторая зафиксировала затворную раму и тут же отпустила. Рука, выводящая оружие на линию выстрела, сразу остановилась в точке прицеливания, а не пронеслась выше, так что не надо было потом возвращать ее на место. Короче, браво, узнаю почерк «царя».

– И я, – добавила Вера. – В том, что он не пристрелил тебя и даже не накидал люлей.

– Значит, Загряжского и в самом деле звали «царем»? – спросил Лауниц, убирая вороненую сталь ствола.

– Было дело, – согласился Возняк.

– Вначале недоброжелательно, у пшеков и прочих им подобных принято русских марать. – Вера кивнула в сторону Возняка. – Потом с уважением, потому что Сергей не любил предательства, не жаловал зависть и жадность, мог прийти на помощь товарищу, если даже терял при этом куш.

– Эй, не преувеличивай, патоки тут налила, – отозвался Возняк. – Те, кто не любит бабки, в Зону не ходят. Это точно в отношении всех последних поколений сталкеров. Слабоумные романтики давно вымерли. Да и раньше выживали только те, кто успевал подставить товарища раньше, чем тот подставит его. Даже Старый Рэд задержался на свете именно благодаря этому. Зона насмотрелась на «лучшие качества» людей еще в те первобытные времена, когда корпорации только подбирались к ее кладовым и смиренно давали взятки институтским боссам, чтобы быть в курсе дел. Думаешь, что лучше было, когда сталкеры свободно сбагривали всякие побрякушки, от «белых браслетов» до «черных брызг», типам вроде приснопамятного Эрнеста? Отчего он тогда однажды взорвался вместе со своим «Боржчем»? Немного его пережил и Костлявый Фил, задушенный артефактом по имени «белый обруч». Тоже совершенно случайно. А когда им пришли на смену скупщики с Мэй-корт, вроде молодого тогда Манукяна, тоже войны были неслабые, похлеще, чем у наркодельцов. Друг дружку только так дырявили, и сталкеров на тот свет прихватывали, чтобы лишить конкурента поставщиков.

– Я твою жадность и продажность не преувеличиваю, – сказала Вера, отворачивая лицо от назойливого бесцветного взгляда Возняка.

– А это еще надо разобраться, почему Загряжскому не так уж деньги были нужны – может, у него имелись другие источники дохода?

– Как, девочки, достаточно пообщались? Тогда двинулись, – распорядился Лауниц. – Чувствую, время лучше не терять. Попробуем оторваться. Устроим сплав, – сказал и удивился сказанному слову.

Сплав может быть по реке.

– Он вспомнил, – торжествующе произнесла Вера.

– Интересно, что он еще вспомнит? – Возняк скривился, будто червяка проглотил. – Как пользоваться отмычкой?

– Это уже воспоминание из твоей жизни, Школяр.

Ариаднина нить «дополненной реальности» довела их до люка сливного коллектора, и сейчас Лауниц судорожно копался в своей голове, как в большом сундуке, переполненном ненужными вещами.

Река Нижняя текла по территории завода, когда его самого еще не было в проекте, начиная с плейстоцена. Потом «Юнайтед стил» лег на грунт своей огромной тушей и стал ее использовать, даже окольцевал в трубу, и на протяжении примерно полутора километров река скрылась с глаз людских. А после Посещения воды в ней не стало вообще, в смысле, в трубе – пробила она себе другое русло. Или ей пробили – наверное, так же легко, как мальчишки проделывают канавки, по которым пускают воду из одной лужи в другую. Те, кто побывал в трубе и вернулся, рассказывали, что пройти по ней – самый легкий путь добраться до экс-супермаркета.

– Идем по трубе. Ближайший люк, судя по карте, у нас под носом.

– Как скажешь, режиссер, если ты теперь начальник. Я, в общем, не против, побарахтайся.

– Возняк никогда не ходил по этой трассе, я с Сергеем – один раз, – сказала Вера. – Его память пока еще не полностью усвоилась твоей. Так что я пойду первой, Школяр вторым, ты замыкающим.

Лауниц мысленно поблагодарил ее, что не надо иметь Возняка за спиной.

Вдвоем со Школяром они подняли люк – в неприятную, скверно пахнущую мглу уводил трапик.

– Пока, мальчики, не ссорьтесь. – Вера скользнула вниз, а Возняк скривил тонкие губы, показывая, что он в упор не видит в ней «девочку».

Первые минуты Лауницу казалось, что инфракрасный канал прицела не функционирует, вокруг только тугая округлая тьма. Потом стало ясно – тепловая контрастность низкая. Он включил фонарик-клещ, прицепленный к стволу. Стало получше, хотя сектор освещения оказался узковат. Потом добавился еще один источник света – очень слабый, дисперсный, но повсеместный. Можно даже и «клеща» выключить.

На дне тоннеля где-то пятиметрового диаметра были остатки засохшей грязи от стоков – ничего необычного. А потолок оказался усеян какими-то наростами. При ближайшем рассмотрении они напоминали почки, те самые, что расселись на зависшем в воздухе ковше: круглая шляпка и цилиндрическая ножка, а также некоторая «стеклянность» эктодермы придавала им вид лампочек.

– «Дополненная реальность» от «Монлабс» скромно молчит, – констатировал Лауниц.

– Еще бы ей не молчать – ее создавали для рекламы достижений «Монлабс», а тут не достижение, а задница. – Возняк поднес лицо к одному из наростов и неожиданно закрыл глаза. – Их никогда не было так много. Готов забиться на зуб, сейчас что-то приготовилось вылупиться из них. Единственное, что радует – за десять лет, с тех пор как их заметили, ни хрена не вылупилось, может, срок действия истек.

Лауниц не удержался и тоже попробовал рассмотреть почку. Сходство с лампочкой усиливалось за счет крохотного слабенького и прерывистого зеленого огонька в глубине ее. А еще казалось, что внутри нее что-то непрерывно движется.

– А чьи это почки, тот ученый, которого вы немного не довели, вам не рассказал?

Голос Возняка стал тягучим – словно растянулся в пространстве, зацепившись за прошлое.

– Вопрос на сто долларов, Саша Лауниц. Может, животного, или растения какого-то хитрого, или гриба-людоеда. Да никакой не ученый… Загряжский это был, только не в последнюю свою ходку, когда он один пошел. Берковски просто велел поменьше упоминать его имя, чтобы не слишком провоцировать эту мемограмму в твоей башке. Но вот я не понимаю, зачем в молчанку такую играть. Если вернешься, спроси у какого-нибудь настоящего профессора. Кое-кто из наших даже видел, что из этих почек появляются тонкие-претонкие, острые-преострые извивающиеся нити.

– И что с этим делать, когда появляются, «кто-то из наших» сказал?

– Ничего. Появляются и прячутся обратно. Как правило, на этом фокусы и заканчиваются. Так говорят те, кто вернулся. Кто не вернулся, ничего не говорит. Надо просто надеяться, что не попадешь под раздачу. Хотя особо не стоит – Берковски послал нас именно по тому маршруту, где их все больше. Может, эти почки и та зеленая нитевидная дресня, что внутри покойника-беспокойника сидит, как-то связаны.

– Десять долларов своим ответом ты уже заработал. Потому, наверное, и послал, что хочет узнать, как связаны.

Лауниц оглянулся на Веру. Приспособлением, похожим на насос, она стягивала почку со стены – «ножка» натянулась, можно было подумать, что еще чуть-чуть, и порвется. Но почка перестала цепляться и дала себя всосать.

– Никто никогда их не считал за хабар, – предупредил Возняк, голос его звучал вполне искренне. – По той простой причине, что никому еще не удалось их вынести. Почка не убивает как «ведьмин студень», просто исчезает – из сосуда любой герметичности. Но пусть девушка попробует.

Они прошли метров пятьдесят, когда стены тоннеля, дотоле щербатые, стали гладкими, словно на них натянули шелк. Они напоминали потоки темной вязкой жидкости, скрученной какой-то регулярной турбулентностью. Словно бы сгущенная вода, которая, однако, не могла заполнить все пространство.

Лауниц потрогал пальцем стену, на ощупь она, пожалуй, как маслянистая пленка, но никакого следа на коже не остается.

А почки везде – и такое впечатление, что они могут перемещаться по этой пленке, как волна.

Лауниц машинально оглянулся – не сидит ли мусорщик на хвосте – и зря, потому что поскользнулся и упал. Ощущение такое, что съезжает по водяному желобу в аквапарке. Он с трудом поднялся, сделал еще несколько шагов и снова свалился. Опять как в желобе, он даже проехал на заднице несколько метров. По дороге его неудачно развернуло и стукнуло головой о стенку. Сильно. Полегчало, лишь когда пальцы Веры осторожно пощупали ему затылок.

– Ага, сделай ему еще анализ кала, – дал свое звуковое сопровождение Возняк; ему всегда было приятно, когда Лауницу становилось больно. Но и его голос оказался растянут, словно резина.

– Надо идти как по льду, стараясь не отрывать ногу, и словно подпирая боком невидимую стенку справа, – посоветовала Вера. – Сталкеры называют это снятием правого заряда.

Через десять минут луч «клеща» выхватил люк над головой и трап, уходящий вверх по колодцу метров на пять. Это был конец их пути по трубе; шли бы поверху, потратили бы вдесятеро больше времени, если бы вообще дошли.

Выдавливать люк головой и плечом пришлось Лауницу, как более высокому.

Вышли на развалины супермаркета «Хэрродс», освещенные словно бы инопланетным фиолетовым солнцем. Самым неприятным казались тут лестницы, уходящие в никуда – некоторые из них заросли паутиной, той самой, «серебристой», которая легко губила первых сталкеров. А лучше всего сохранились покупательские тележки из надежной немецкой стали. Собственно, они уцелели поголовно и стояли повсюду, напоминая сбитое с толку и озадаченное стадо.

Из-за ближайшей подпирающей небо колонны показался Стецко, полупрозрачный, с серебристым хребтом и ослепительно светящимся изнутри зеленым коконом. До него было метров семь – и казалось, что он выходит по какому-то конусу, вставленному в обычное пространство.

– Мусорщик не так прост, как нам хочется, – пробормотал сзади Возняк. Лауниц машинально оглянулся – тот прикусил нижнюю губу, будто боялся, что задрожит.

– Отстань от нас, – заорала на «гостя» Вера. – Слышишь ты, отвали, сатаноид.

– Это все равно что орать на фотографию, – сказал ей Лауниц. – Но будь внимательной, он ближе к нам, чем кажется.

Из тесно стиснутого рта Стецко, напоминающего теперь прорезь банкомата, вдруг вылетела зеленоватая тонкая струйка.

Лауниц оттолкнул Веру, а сам, резко мотнувшись в сторону и согнув ноги, выстрелил «флэшем» из пистолета – первый выстрел прицельный и на отдаче еще один, полуприцельный. Сзади из своего HK517 стал стрелять Возняк, сразу очередью. Струйка пролетела между Лауницем и Верой, а «нежить» исчезла.

– Хороша фотография. – Вера отшвырнула руку Лауница, когда он хотел ей помочь подняться. – Интересно, что эта фотка еще умеет? Плясать гопака? Если так дальше пойдет, то он скоро попросит у нас закурить.

– Надеюсь, что блондинки и режиссеры ему более по вкусу, чем я, – сказал Возняк.

Лауниц обернулся.

– Думаю, что ему сгодится органика под любым соусом. Иначе зачем ему плеваться на манер жабы или хамелеона в твою сторону?

– Да уж понятно, приклеит и схарчит, невзирая на лица. А все же он знает, куда мы направляемся, и ждет нас по дороге с большим интересом. – Возняк утер арафаткой левый вдруг заслезившийся глаз, ему, обычно такому аккуратному, сейчас неохота было лезть в аптечку за дезинфицирующей салфеткой. – Много раз ходил в Зону, но первый раз такой садизм.

– Мы не пойдем прямо туда, где он нас ждет.

– А как, криво? Мусорщику не понравилось наше путешествие, режиссер, – голос Возняк сбился на шепот. – Вернее, твое задание. Он ни за что не отдаст «смерть-лампу». Будь уверен, до тебя Берковски и других посылал за ней. И вот где они сейчас – стоят темными тенями за плечами у Стецко. Загряжский не вернулся, Гринбергс тоже, Плавшич с Печковским ходили – дома оказался только один из двух, да и то в психушке, полностью невменяемый.

– Можешь возвращаться, а меня Берковски из Зоны не выпустит с пустыми руками.

– Ах ты, твою мать, какой активист нашелся. А еще недавно выглядело так, что тебя Берковски чуть ли не силком задвинул в Зону. Слушай, режиссер, ты мне не нравишься, но я помогу тебе и твоей красотке выбраться отсюда. Мы выйдем не там, где нас ждут. Я знаю более-менее безопасный маршрут через Слепые кварталы, сейчас двинем к югу, перейдем через железнодорожные пути рядом с бывшим «Хилтоном», доберемся до нужной точки неподалеку от южного КПП, а там…

– Я за то, чтобы двигаться вперед. Мне кажется, что мусорщик наиболее активен там, где более всего следов прошлого, – сказала Вера. – Значит, надо поскорее выбраться на парковку возле супермаркета.

– Так что двое против одного, – подытожил Лауниц. – Мне кажется, что мы удержим ситуацию под контролем. Ну как, за компанию или своим путем?

Возняк удрученно покачал головой, но двинулся вслед за остальными.

«Дополненная реальность» показала виртуальным контуром то, что было раньше отделом электронной и организационной техники. В реальности на месте всех проходов оказались груды мусора и строительного материала от обрушившихся стен и перекрытий.

– Сдается мне, что выход на северную сторону совсем забит этим дерьмом, – прикинул Лауниц. – Попробуем восточный выход.

За обрушившимся и вставшим по диагонали перекрытием оказалось совсем сумрачно, и пришлось включить «клеща».

Первым шел Лауниц. За ним Вера, замыкал Возняк.

Ни инфракрасный канал прицела, ни сканер электромагнитного поля не показали ничего, прежде чем Лауниц увидел их. Они стояли, как будто в очереди на распродаже, и это было действительно страшно. Лауниц видел сизые голые полупрозрачные спины тех, кого мусорщик, или как там его, вернул в настоящее, повернув поток времени. Как кран. Как веточку на дереве. Сквозь них светилась зеленая дрянь, все ярче и ярче.

– Когда говорят, что «удержат ситуацию под контролем», это означает, что будет много трупов, – сказал прерывающимся голосом Возняк.

Дальше все произошло так быстро, что осмыслить и оценить это Лауниц смог только через полкилометра.

Он стрелял и менял позицию каждую секунду, но те уходили с линии выстрела еще быстрее, пока не окружили сталкеров со всех сторон. Струями, выходящими из ротовых щелей, они плели сеть из скручивающихся в сложном рисунке нитей.

И вдруг дошло: Лауниц понял, что на самом деле их тела не там, где он их видит. Видит он отображения, спроецированные на поверхности сфер, а тела – в центрах, где находятся столбики зыбкой зеленоватой мути. Сферы пересекаются, поэтому отображений много.

Вера достала из рюкзака и перекинула Лауницу клинок, он рванулся к первому столбику, к которому сходились линии проекции. Рубанул наискось, брызнула бледно-зеленая жидкость, и сразу две голые спины разошлись на ломти, которые истаяли в полюсах сфер. Подскочил к второму столбику, отображения повернулись у нему – заостренные лица, провалы глаз, треугольники рта. Но следующий удар рассек их, и они ушли в небытие, словно неприкаянные тени, увозимые на своей ладье неумолимым Хароном, берущим плату только за перевоз в одну сторону. Еще несколько ударов – и их не стало, однако из пола вырастали новые столбики зыбкой мути, кучно и быстро. Зрелище завораживало.

– Нашла решетку вентиляционной шахты! Сюда! – крикнула Вера от стены, где все еще стояла стойка с кассой.

Ее голос вырвал Лауница из созерцательной прострации. Подбежав, он выдернул решетку пальцами и подсадил Веру, неожиданно ощутив мякоть ее зада (хоть и спортсменка, а не затвердело) – и поспешно отогнал от себя лишние мысли.

Уже на верхнем ярусе они осознали, что Возняка с ними нет. Не дает ответа на радиопозывные.

– Не надо возвращаться, – твердо сказала Загряжская, – его не спасти. Да и если б можно было, ради него не стоило бы рисковать.

Неожиданно легко Лауниц согласился с ней.

Минут за пятнадцать они преодолели развалины супермаркета и оказались на площадке бывшей парковки. Здесь, видимо, ударно поработало «ржавое мочало», оставив от автомобилей только кучки, состоящие из обрезков пластика и удлиненных зерен ржавчины, напоминающих окалину. Но в целом дышалось здесь куда легче, чем в супермаркете.

Лауниц еще раз посмотрел на клинок – легкий муравчатый узор выдавал старый добрый булат – и вернул Вере, рукояткой вперед.

– Откуда у тебя такой «рояль»? Даже темляк сохранился, хотя и лет-то ему будь здоров сколько. Я-то думал, что ты какой-то газоанализатор таскаешь.

Она чуть помедлила, отряхиваясь и приводя шевелюру в порядок. Он поймал себя на том, что не вовремя и не к месту залюбовался ее тонкими длинными пальцами, чутко ложащимися на волосы. Он даже почувствовал нежность этих пальцев и мягкость этих прядей.

– Нет, газами сам занимайся. Это подарок Манукяна. Сергей считал, что такая штука рано или поздно пригодится. Предвидел, наверное… Оставь у себя, мне больше неохота ее таскать. Это называется…

– Я в курсе, не американец какой-нибудь. Называется шашка, удлиненная казачья наследница восточного кинжала. Почему он не взял ее с собой в последний раз?

– Не знаю. Может, предчувствовал, что уже не выйдет из Зоны.

– Как вы с ним жили?

Лауниц заметил, что Вера спрятала руки за спину. Жест знаковый.

– А почему тебя это интересует?

– Если в моем мозгу в каком-то смысле находится твой Сергей, то я должен знать, пусть в общих чертах, каково было ему…

– Хочешь знать? Я скажу. Только не сейчас.

Сокровище, которого нет

Этот кусок местности должен был выглядеть так, как он выглядел – хотя бы в рекламных целях. Очень киногенично, бери и снимай: полуразвалившаяся насыпь, ржавчина и труха – все, что осталось от рельсов, шпал и балласта. Жесткая, словно металлизированная трава, успешно пробивающаяся через щебень. Так должна представать железная дорога через тысячу и один год после исчезновения людей, но здесь хватило пятидесяти. Год за двадцать. По сторонам, начиная с кювета – туман, давящая плотная муть. Если точнее, ионизированный аэрозоль, потрескивающий и посверкивающий. Над этой мрачной картиной так и видится бойкая надпись: «Зона, как она есть».

Моросит, от капелек пованивает чем-то резко нехорошим; можно и газоанализатор не включать, ясно чем. Пришлось капюшон с дыхательной маской натянуть, душно.

– Сворачиваем с насыпи, – распорядился Лауниц, хотя «дополненная реальность» показывала вполне свободный путь. Но «дополненные реальности» программировались чистенькими мальчиками-кодерами, которые насыщали их данными, вряд ли точно понимая, что за пространство они моделируют. Им что Зону изображать, что мир Барби и Кена.

– Прямо сейчас?

– Уверен.

Вера нашла в себе силы усмехнуться.

– А ты не слишком раскомандовался? Еще три дня назад ты вел себя как малыш, который так и норовит прижаться к маминой юбке.

– Надеюсь, я лужицу около маменькиной юбки не надудонил. Три дня в Зоне это, наверное, очень много. День за двадцать, знаешь же. Посмотри на крыс. Даже отсюда видно, как они умственно окрепли в Зоне. Чем я хуже?

Вера взяла бинокль с дальномером.

Две крысы сновали туда-сюда – из кювета в туман и обратно, в пятидесяти метрах от них.

Крупные, сантиметров сорок в длину. Стоят друг против друга, словно разговаривают, при этом разводят лапками, как люди. Язык жестов, что ли? Вот к этой парочке подбежала еще одна, как будто зовет, лапки совершают круговые движения. Но те замахали на нее руками… то есть опять лапками, типа «вали отсюда», и третья не стала нарываться, снова скрылась в туман.

– Это будет покруче «дополненной реальности» от «Монсанто». Интересно, чем они питаются? – поинтересовался Лауниц, оглядев через прицел хитрые мордочки зверьков. Они тоже поглядывали в его сторону без боязни, будто знали – не выстрелит.

– Возняк, который их встречал, говорил, что они всеядные, как и мы, разве что суп не варят. Впрочем, и в этом мало чем от нас отличаются – у нас тоже одни бабушки варят.

– Блин, я уже боюсь за наши припасы. Как бы эти всеядные не наведались, они ж наверняка и с консервами справятся.

– А то нет, вон еноты умеют пивные банки открывать и угощать медведей, что уж говорить про обитателей Зоны. – Вера говорила серьезно, но как умеют очень немногие женщины, подмигнула, показывая, что прикалывается. – О том, что в Зоне звери резко умнеют, неизвестно разве что читателям научно-популярных журналов, но зато это неоспоримая истина для всех изучающих Посещения по сайтам уфологов.

– Сарказм тут неуместен. Я ж поумнел, или мне кажется? Ладно, не я лично; это его навыки и знания заговорили. Единственное, что во мне так и не активизировалось, это знание тебя.

Он шутливо запыхтел как пес и посмотрел на единственную спутницу, изображая собачью преданность, но понимая, что и на самом деле хочет быть верным ей. Может быть, навсегда.

– Что, прозвучало нескромное предложение или мне послышалось? – Вера по-пацански толкнула его и с нарочитым смущением покрутила носком своего небольшого, но все же солдатского ботинка.

– Это некоторое сомнение в том, что вы с ним были достаточно близки. Я не про барахтанья в постели. Извини, что я настолько откровенен. Но раз мы уж остались с тобой вдвоем…

– Еще скажи, что я женила его на себе и мне вообще нельзя доверять. Такое впечатление, что собираешься использовать меня в качестве «отмычки».

– Загряжский не использовал отмычек. Может, потому что раньше служил, потому что из русской морской пехоты, я так понимаю, что там прививают другие навыки по отношению к члену твоей группы, к товарищу. Наследие, наверное, православия. А у Стецко и Возняка: «Извини, парень, но тебе не повезло».

– У нас было мало общего, устраивает? Думаю, если б у нас родился ребенок, мы бы стали ближе друг другу.

– А со мной, ну чисто гипотетически, было бы больше?

– Для построения гипотез надо выжить, камрад Лауниц. Вот об этом Сергей не слишком много думал. Понял теперь, что нас разделяло? Либо у тебя семья, либо опасные игры с той дамой, которая с косой… Сколько до фермы?

– Мы оба видим одну и ту же карту в виртуальном окне. По ней получается, что в полутора километрах. Если свернем здесь, то выйдем в довольно неожиданном месте для тех, кто может ждать нас. Если это люди. Но думаю, что мусорщика обскакать на кривой кобыле не получится. Возняк прав был – эта тварь знает, что мы ищем, и это ему сильно не нравится. Возняк, может, сталкерские легенды излагал, но похоже, что артефакт, который нас попросили найти, пребывает не в нашей реальности. Иначе бы «лампу» давно преподнесли бы на блюдечке известной корпорации, задолго до нас. А если не в нашей, то, значит, в епархии мусорщика.

– Не думаю, что по дороге к «лампе» валяются кости батальонов погибших сталкеров. Просто раньше она не была нужна боссу в высоком замке, а вот теперь понадобилась. Ладно, двинулись. Ты знаешь, а может быть Сергей там. Поэтому я точно дойду. А «мусорщик» цапает тех, кто слаб.

Лауниц мягко остановил ее за плечо.

– Тут не тот случай, когда леди вперед. Правило не действует при подъеме по трапу и путешествии на тот свет. Я пойду впереди, ты надежно прикрываешь мне спину, твой сектор наблюдения 90—270 градусов, выявляешь и опознаешь цели, докладываешь. Если видим «нежить», то стреляем, не полагаясь на то, что она отделена от нас темпоральным барьером. Разобрать, где она еще в прошлом, а где вылезла полакомиться в настоящее, все равно в быстром темпе не сможем. А теперь конкретно – опрыскиваемся антистатиком…

Когда они отошли от насыпи метров на сто, по громко хрустящей жестяной траве, видимость стала получше. А по железнодорожной насыпи прошла будто волна, словно скатерть встряхнули. Хорошо, что там их уже не было.

– К нам посетители, родом из самых страшных сталкерских ужастиков. Похожи на сколопендр, но весьма приличных размеров, называются гигапендры; двое их, парочка, наверное, муж и жена, – сказала Вера. – Азимут сто и… еще одна, сто шестьдесят. Дистанция – двести и сто пятьдесят. Движутся со скоростью около двадцати камэ в час. Точно не меньше метра в холке, или что там у них.

– Ясно, членистоногое таких размеров медленнее двигаться не может, иначе задохнется. В клещи, что ли, берут?

– Это вам, товарищ командир, виднее. Но что идут на сближение, это точно. Вижу еще трех.

Прицельный комплекс ненадолго захватил одну из них – тварь почти прозрачная, с одним небольшим темным пятном; оттого, наверное, постоянное запаздывание с целеуказанием.

– Не останавливаемся. Пистолетом умеешь пользоваться?

– Обижаешь, – она в одно мгновение вытащила пушку, побыстрее киношного ковбоя.

– Понял, это лучший друг девушки. Только не опорожни сразу весь магазин – автоматика вещь капризная. И когда я меняю позицию, делай это синхронно со мной. Ну, как в танго.

После первых нескольких выстрелов по наступающим гадам он отключил на прицельном комплексе разведку и опознание целей – чтоб не тормозило.

Еще три выстрела в сплюснутые головы, поднимающиеся над травой, потом почувствовал, что надо обернуться и выстрелил поверх головы Веры. Кажется, попал – тварь с извивами опрокинулась назад. Хорошо, что женщина изрядно ниже.

Повернулся обратно, вовремя: прямо перед ним возникло вытянутое, многократно сегментированное тело с прозрачными покровами и темной полосой кишки. Вздыбилось на пару метров, зацепившись за почву ногами задних сегментов, похожими на крюки. Повела вперед голову с двумя скоплениями глазков и тремя парами челюстей, шипя, как выходящий из насоса воздух. Толстые передние щитки склеротизированной кутикулы создавали впечатление надетой каски. Лауниц бил прикладом винтовки во второй сегмент, чтобы свалить ее на сторону, а потом пропорол одной неэкономной очередью сразу десяток сегментов. Из пробитой хитиновой брони все еще дрыгающейся твари брызнуло желтой дрянью, длинно и сильно – прямо в лицо, хорошо маска была надета. И в самом деле похоже на здоровенную сколопендру – полсотни пар ног, не меньше. Как только Вера рассмотрела и распознала ее с немалого расстояния, может, у нее своя база данных имеется?

– Так будет со всеми, кто собрался пообедать на халяву, – сказал бодро, но понял, что единственное спасение – драпать, хотя легкие уже и так колотятся об ребра. – Никаких патронов не хватит даже для первого знакомства. Короче, курс – сорок пять градусов, скорость максимальная.

Они просочились в разрыв наступающей «цепи» гигапендр и те почему-то в догонялки не стали играть – словно их ждал другой обед. А может, им маршрут не понравился. Когда Лауниц и Вера были уже совсем рядом с фермой (до сохранившихся ворот оставалось метров пятьдесят), заметили легкое дрожание воздуха. Пространство впереди вдоль дуги примерно в шестьдесят градусов утончилось и слегка посеребрилось, стало как пленка. На ней были заметны контуры каких-то фигур, которые находились с той стороны. Это несколько напоминало индонезийский театр теней. А потом пленка лопнула и… они разом вошли. Творения мусорщика – Стецко и еще несколько смутных, с зеленоватым свечением изнутри. Одна из фигур по росту и комплекции была словно скопирована с Лауница. Вслед за смутными двигалась, проворачиваясь, рубиновых оттенков воронка.

Нежить сразу поплыла куда-то, но направление ее движения оказалось не слишком понятным.

– Ничего не делай, Вера, самостоятельно; как только я побежал, ты за мной.

Безглазые лица с заостренными подбородками и треугольными щелями внезапно оказались совсем рядом и со всех сторон.

– Действуем по плану «B»? – окликнула Вера; голос ровный, похоже, самообладания она не потеряла, и это вернуло Лауницу истаявшую было уверенность.

– Угадала, составляю на ходу.

Он пошел на прорыв, помня о левом заряде – прямо идти нельзя.

Хорошо, что Вера споткнулась и упала, в этот момент Лауниц выхватил клинок и рассек центр проецирования, находящийся в полуметре от ближайшей фигуры. Образовалась «прореха» – ничего заметного оптически, только резко понизившееся напряжение среды – он подхватил Веру и рванулся туда.

Они не просто преодолели призрачный караул – он почувствовал, как их тела прошли сквозь темпоральный барьер, как там говорил Загряжский, в посленастоящее. Ферма рывком стала ближе и обрела тусклое свечение. Казалось, что вся она пронизана тонкими зеленоватыми нитями и немного колеблется вместе с ними, как пена на волне. Прямо сквозь ее стены проходили всполохи, смахивающие на выбросы крови из порванных артерий, только мрачно-малахитового цвета.

– Мы, похоже, вошли… в это самое «время-в-пространстве». Твой сектор наблюдения – западный, мой восточный, огонь не открывать, это здесь бесполезно. Лучше все сделать побыстрее и сэкономить боеприпасы. Да-да, и мне это местечко совсем не нравится.

Через несколько минут Вера его окликнула, но голос утонул в вязкой атмосфере, не прошло сообщение и по радиоканалу. Она показала рукой на бывший фермерский дом, теперь стоящий со срезанной крышей.

А действительно, почему этой «смерть-» и «капец-лампе» не быть на месте обычного настольного светильника?

Почти весь первый этаж дома занимала одна большая комната. Внушительный стол. За ним несколько человек… как фотографии. Это были человеческие тела, давно ушедшие из настоящего, однако застывшие записями в посленастоящем. Хозяин фермы, его жена и мать. И они тоже были пронизаны зелеными светящимися нитями.

Лауницу даже показалось, что старушка подмигивает. Хорошо, хоть ненадолго.

А в целом напоминало замершую идиллию. Во всем нынешнем хармонтском дистрикте никаких маленьких фермочек не осталось, только огромные bonanza-farms с многоярусными роботизированными оранжереями и гэмэошные монсантовские поля. Картинку здесь портила лишь паутина – зеленоватая, а не серебристая, протянувшая от головы старухи к потолку. Сетевое предание (опирающееся, впрочем, на изыскания местных историков) гласило, что основатель фермы купил землю у «Объединенной железнодорожной компании», но нашел на ней несколько семей аборигенов. Сам прикончил всех из своего винчестера; аборигенские кости лежат под домом, а их проклятие остановило время. Согласно следующему преданию, праправнук того основателя-киллера перестал вписываться в рынок, земля за долги отошла банку, а тот продал ее «Монсанто» для экспериментов. Эти эксперименты и приманили Посетителей – в этом районе они первым делом и высадились…

«Смерть-лампа» напоминала и что-то вроде невысокого торшера, и гриб со шляпкой. Если смотреть с близкого расстояния – темно-зеленый с малахитовыми узорами поток, который идет вверх, расходится в стороны и возвращается обратно. Светится ли она? Может быть, но так, как светится… тьма. И нельзя сказать, что «смерть-лампа» находится в доме; скорее как-то «вставлена» в дом. А еще явно источает сладковато-пряный запах.

Детекторы и датчики сталкерских «газырей» (еще десять лет назад занимавшие хороший чемодан, а нынче прицепленные на куртку) не показывали ни повышенного уровня радиации, ни высокочастотного электромагнитного излучения, только легкое «шипение», магнитогидродинамический поток заряженных частиц, характерный для высоких слоев земной атмосферы.

«Лампа» не была никак закреплена, она вышла из прежнего положения словно по сверхскользким направляющим. Осязательно она ощущалась твердым телом, хотя выглядела вихреобразно движущейся жидкостью.

– Эй, Вера, из моего рюкзака контейнер достань, пластина такая… – Он несколько раз натужно сглотнул, настолько пересохло в горле. – Хлопни по ней, и она примет объемную форму.

«Лампа» как будто не имела веса – легко и плавно вошла в контейнер. Только вот на руках остался зеленоватый светящийся ореол. А с того места, где она только что находилась, потянулись изумрудные нити, страдающие излишним любопытством.

Создавалось впечатление, что «лампа» помогала Лауницу и Вере покинуть дом, среда перестала быть вязкой.

Лауниц понял, что они преодолели барьер и ушли с чертовой фермы, когда с рук пропала метка отстающего времени – зеленоватый ореол.

Когда Лауниц и Вера вышли с фермы с трофеем, их никто не ждал. Если не считать Марека Возняка, прислонившегося к забору возле упавших ворот. Лицо спокойное, улыбается, немного даже застенчиво, хотя заметно, что притворяется.

– Не помешал, голубки? О, сдается мне, наша Вера уже не надеется найти своего муженька.

Вместо ответа Лауниц направил пистолет ему в лоб. Возняк невозмутимо подошел поближе и приставил бесцветный глаз к дулу.

– А что так недружелюбно, мы же одна команда.

– Разная. Ты уже не член нашей. Ты погиб в супермаркете. Напиши себе это на могиле и возвращайся туда, откуда пришел. Для начала два шага назад.

– Вы меня бросили там. Это не значит, что я погиб. Так что извините, ребятки, но я снова в доле. «Смерть-лампа», насколько я вижу по раздувшемуся рюкзаку, с вами. Или что, жадность заела? «Царю» нашему приснопамятному это бы не понравилось.

Лауниц, оставив Школяра в поле зрения, чуть повернул голову к Вере:

– Это один из фокусов мусорщика. Мы, наверное, еще не прошли темпоральный барьер и вместе с этой нежитью находимся в посленастоящем. Она, наверное, попробует выйти вместе с нами в настоящее.

Вера пристально посмотрела на Возняка, тот послал воздушный поцелуй.

– Я так не думаю, – сказала она твердо. – Атомные часы показывают обратное смещение на три миллисекунды, мы вышли. А если бы нежить последовала бы за нами в настоящее, думаю, она бы выглядела не так, как Возняк.

«Восставший из ада» учтиво поклонился даме и шутливо шмыгнул носом.

– А как выглядела бы? Нетопыриные крылья, зеленые сопли до пола?

– Хотя бы как Стецко. Помнишь, зеленоватое свечение, красивый кокон, маячащий через полупрозрачные покровы – видимо, источник энергии. А этот тип – Возняк как Возняк. Ничего прозрачного, внутри – обычное дерьмо.

– А в твоем дружке будто необычное, – делано оскорбился «восставший из ада».

В его глазах все та же отстраненность, за ней ему не надо было ходить в царство мертвых.

– И как ты обнаружил нас, Школяр?

– Школяр, но не дурак же. По следу обнаружил. У меня тоже имеются и газоанализаторы, и сканеры биологических отпечатков. Ты, хоть и гениальный режиссер, но дышишь, чихаешь и мочишься. Даже слишком часто, меток много оставляешь. Извини, Лауниц, но это азы.

Возняк значительно замолчал. Уголок рта, заползший ему на левую щеку, обозначил его типичную улыбку, выражавшую превосходство. Да, похоже, парень действительно не призрак, не порождение мусорщика, но что-то явно не договаривает.

– Интересно, Возняк, ты появился в тот момент, когда мы нашли то, что нужно. Это что-то вроде американцев, открывающих второй фронт именно в тот момент, когда русские выходят в Европу. Ладно, двигай вперед; будешь у нас передовым дозором, не хочу иметь тебя за спиной.

Когда они проходили мимо водокачки, Возняк, находившийся впереди на расстоянии двадцати метров, предостерегающе поднял ладонь и поднес бинокль к глазам.

– Засек блики от оптики, – передал он по каналу близкосвязи. – Цель на тридцать градусов, ориентир силосная башня, скорее всего, снайпер.

– Вера, на землю, не маячить, – распорядился Лауниц и, укрывшись за водокачкой, стал просматривать местность через прицельный комплекс своего HK.

– Школяр, я тоже вижу на силосной башне кукушку. Дистанция полкилометра. Этого можно было ожидать. Думаю, нас поджидают конкуренты или те, кто готов прикарманить наши результаты. Тогда это могут быть и цэрэушники. А ты не сдал ли нас случаем?

– Кабы сдал, ты был бы уже верным трупом, херр Лауниц. И даже не гулял бы после смерти, как Стецко.

– Заткнитесь вы, – вмешалась Вера. – Не стреляют они, потому что пока не знают, с собой ли у нас хабар.

– Нам перекоцать их с такого расстояния нереально, – заметил Лауниц. – У них там наверняка машинки Barrett M105 калибра 12,7 мм с баллистическими анализаторами и оптоэлектронными прицелами. А идти под такими дулами неприятно. Физически и психически.

– Ух ты, как шпарит, познания в стрелковке словно у настоящего морпеха. И что предлагаешь, боец, окружить их и внезапно дефлорировать? – Возняк в своем репертуаре, сам психует и других заводит.

– Выведи в свой виртуок план местности к востоку от фермы. Почти все тут обозначено правильно: две «плеши комариные» – показана циркуляция, «жарка» – обозначена пульсация, «пух» этот чертов, как теперь выяснилось дисперсная структура, боится-таки ионизирующего излучения, но его источника у нас нет, так что надо обходить. Если потихоньку и незаметно проползем через бывшее свекольное поле – это ведь не болото, к тому ж удачно заросло бурьяном жестяным, только нос береги – зайдем этим типам во фланг. «Жарку» легко обогнем. До них будет метров триста, снимем их тогда из своих винтарей. Вера пока останется здесь.

– Загряжский никогда не пользовался «отмычками», – напомнила она.

– Вы, мадам, не «отмычка», а нормальная отвлекалочка – работа по степени опасности не хуже другой. Да и не жена вы мне. Так что будете исполнять, – неожиданно жестко, даже для себя, сказал Лауниц.

– Сволочь ты, Саша, – сказала она, и непонятно было, всерьез ли. – А я надеялась, что ты меня приведешь к Сергею.

– Эй, шепотки в строю. Мы с Возняком двинулись, а вы, Загряжская, имитируйте активность нескольких человек. «Смерть-лампа» у вас останется.

Бурьян, как и все растущее тут, оказался не только жестким, но и острым, режущим; лицевая маска спасала от порезов, но хлестало пребольно. «Жарка» застукала ползущих посреди поля и едва не прикончила; карта все же ошиблась по времени и размаху ее пульсации. Лауницу показалось, что на него наезжает кислородный конвертер с вареной сталью – вроде того, что когда-то работал на заводе. Но задела она только краем – а бурьян в нескольких шагах засветился под воздействием высоких температур, как металлический лом в мартене.

Потом пришлось еще ошалевшему Возняку помогать проползти последние сто метров. Но во фланг тем типам зашли. Залегли за здоровенной рессорой от «Магируса» – остальная машина будто истаяла. Вот и те ребята двинулись со своих позиций в направлении того места, где Вера осталась.

Лауниц и Возняк сравнили вычисленные элементы движения целей. Курс – двести, скорость пять километров в час, дистанция – шестьсот метров. Кажется, один из тех в «жидкой броне». Значит, используем кумулятивный боезаряд с системой наведения на цель, – у пули желтая головка с крохотным глазком – жаль, нет игольчатого. Поправку на ветер по интуиции. Огонь.

Два выстрела. Один из тех упал и не шевелится. Другой, что в «жидкой броне», ранен или контужен, шатается, но пробирается на полусогнутых. Никто к раненым на помощь не торопится, чтоб не подставляться – похоже, и в самом деле спецура. Если бы винтовки бесшумные были… В той группе еще трое бойцов, не меньше; они звук выстрела засекли и направление запеленговали. Двинулись расходящимся веером, беря в клещи, но все-таки еще не видят.

– Школяр, отходим к котловану за автотрассой, – сказал Лауниц Возняку, чья голова едва просматривалась в ярко-бурой траве метрах в десяти. – Еще есть время, но у тех парней минута раздумья уже закончилась.

– Туда нельзя – «зеленка». На карте же обозначено.

– Я знаю, что говорю, Возняк. «Зеленка» – вещь интерактивная, отлично чувствует психическое состояние. Не будешь бздеть – она тебя не тронет. Или вообще не появится.

Возняк замотал головой, на этот раз не издевался. Он всерьез боялся.

– Я туда не пойду. Это ж верная смерть. Не знаю, какие бабосы тебе пообещали, но для меня расклад явно получится невыгодный.

– А разве ты не чувствуешь своей тощей задницей, что верная смерть – эти ребята со снайперскими винтовками, бьющими на два километра. С такими штуками не ходят за хабаром. С такими отправляются убивать, делать большие дырки в черепах, чтобы забрать чужой хабар. Или ты с ними заодно?

– С чего ты взял?

Врать надо, конечно, уметь: когда неопытный врет, он краснеет, улыбается и делает непроизвольные жесты. Ну, а профессионал соврет – недорого возьмет. Возняк как минимум был профессионалом.

– Кто много говорит о свободе, независимости и деньгах, тот часто предает.

– Это вы меня предали в супермаркете. Ты не находишь, Лауниц?

– Не нахожу. Не предали и не продали, пусть и в супермаркете. Мы продолжили выполнение задания, не увеличивая риск до неприемлемого уровня. Так, заканчивай трёп, идешь со мной? Или попытаешься сдаться этим, подняв задницу? Увидишь, как они тебя приголубят. Но только дай мне вначале уйти.

Возняк чуть помедлил для придания солидности своему решению.

– Только не думай, что ты такой уж крутой, тебе там придется посложнее, чем мне.

– Школяр, прикрути крантик, и двинулись. Курс на девяносто градусов.

Местность шла под уклон, превращаясь в долину между двумя холмами. Когда-то здесь проходила автотрасса. С одной стороны склон был забросан всяким хламом и украшен дырявым биллбордом с изображением выдуманной страны «Мальборо» – картинные каньоны, интенсивные лучи солнца, ковбои, квадратные челюсти, широкие плечи, в крепких белых зубах сигареты. В общем, еще одна псевдореальность, но при этом антиквариат; сейчас коллекционеры за такой плакат приличные деньги отвалили бы. С другой стороны незатейливая бетонная стена – но будто изъеденная древоточцем. В самом узком месте автотрассу пересекал сверху железнодорожный двухпутный мост.

– Если «зеленка» застукает нас там, когда и бежать некуда, мы станем мечтать о снайпере, который одной пулей покончил бы со всеми переживаниями, – процедил Возняк.

– Будешь ныть, когда я заною. А пока рано.

Под мостом на дороге застыла пара машин. В отличие от тех остовов, которые находились на открытой местности, эти были в идеальном состоянии.

– Ух ты, шестицилиндровый «понтиак» 1967 года. И словно только с конвейера, – несмотря на тревогу, Возняк выразил восхищение. – Здоровенный, как корабль. Черт возьми, в нем же можно трахаться, как в двуспальной кровати.

Он засмеялся. Впервые за все время. По-настоящему, вместо той кривой тонкогубой усмешки, которая обозначала подлую мысль или уверенность в своем превосходстве.

– Только не вздумай там пошарить, Марек, потом нечем будет ковырять в носу. Лучше смотри на стену.

Вблизи бетонная стена казалась колеблющейся поверхностью воды – словно речка, повернувшаяся со спины на бок. Ее как будто покрывала легкая мелкая зыбь. А когда совсем близко подошли, стало видно, что это почки.

– Похоже, наступает торжественный момент, она на нас реагирует, хочет познакомиться, – сказал Возняк. – Только не говори, что я не предупреждал.

Лауниц поймал себя на мысли, что стена чарует его, притягивает его взгляд. С одной стороны думаешь, что это твердь, а с другой кажется она зыбкой, проницаемой. Коснись ее – и рука пройдет насквозь. А что там за ней? Дыра Эйнштейна, анал Бронштейна… Потом представилось, что из-за этой зыби за ним наблюдают, что к нему ползут из засады те, кого он увидит только в самый последний момент. И еще, будто тянет она – получается, разные заряды, неземная физика, законы иного мира. Лауниц вовремя понял, что еще немного, и он перестанет контролировать страх, а за тем придет обессиливающий трепет и шок. Тогда представил, что это он сам подползает из-за стены, сам на себя смотрит. Помогло.

Когда они с Возняком оказались совсем рядом, стена вместе с прилегающим пространством словно утончилась и напряглась. Лопнула, брызнув тонкой зеленой струйкой, первая почка. Потом и вторая, и другие. Из них словно под напором шли зеленоватые струйки. Они не сразу падали вниз, а скользили по невидимым сильно закрученным желобкам.

– Ну, что, Лауниц, тебе не кажется, что сейчас нас сильно вымажут в зеленке? – спросил Возняк. – Похоже, она меня держит.

– Просто иди, не обращай на нее внимание. «С левым зарядом надо работать. Снимай его так, как снимают напряжение мышц и убирают лишние мысли из головы. Ну, это примерно так же, как готовишь свою попу для использования. Не обижайся, я знаю, что среди пшеков много пидорасов, а среди ребят из Гданьска, городка, который вообще-то русские вам подарили – поголовно все. Когда сильно дрейфишь, у тебя как раз и возникает левый заряд – а похоже, ты дрейфишь сильно». Твои же слова. Ну, почти твои.

Лауниц оглянулся – конкуренты не стали ждать своего часа, они были в полусотне метров. Спустившись со склона, эти типы шли в шахматном порядке, что позволяло им контролировать всю местность. Как патруль на боевом дежурстве. Но они не видели Лауница. Он слышал их голоса, но они долетали, словно проходя сквозь сито, которое обрубало низкие частоты.

Впрочем, сейчас было совсем не до них: Лауниц и Возняк вывернулись из объятий стены, но струйки зелени потекли к ним прямо по воздуху. И что эта встреча не сулит ничего хорошего, было известно из многочисленных сталкерских рассказов. В отличие от довольно статичного «ведьминого студня», на который только сам не напорись, «зеленка» отлично чувствовала живую материю и очень ею интересовалась. А сейчас как будто не слишком поспешно, даже несколько театрально текла навстречу. Но Лауниц не мог ускорить свой шаг – воздух стал тяжелым, вязким, и попытки «продраться» сквозь него не давали ничего, лишь тело окатывало липким жаром.

Одна минута, и зеленые струи уже были со всех сторон от него, свились в настоящий водоворот, в центре которого оказался он. Еще немного – и его подхватит, потащит. Лауниц остановился; Возняка не было видно.

Я – камень. Я – ящерица на камне. Я такая же, как и он. Я – камень. Меня, в общем, нет.

Он открыл глаза, когда открылся проход. А зеленка осталась позади. Возняка по-прежнему не было видно; где он, спереди или сзади? Слившись из отдельных струй в сплошной поток, «зеленка» бодро устремилась навстречу тем типам, что шли по следу. Лауниц видел все отчетливо, будто между ним и врагами не было и полусотни метров. Он словно оказался в центре прозрачной сферы. Вокруг прокручивались сектора местности, предметы, отчетливые, словно находящиеся под увеличительным стеклом, фрагменты машин. Пронеслись и части тел, обрывки одежды, человеческие органы. Он видел Возняка, зеленые струи свободно проходили сквозь того, не причиняя никакого вреда.

Когда Лауниц вышел из узости под мостом и поднялся по разбитому асфальту, только тогда и понял, насколько вымок. Сзади от «зеленки» осталось только зеленоватое свечение, Возняк маячил впереди, на повороте дороги, около некогда красной телефонной будки, превратившейся в клетку из тонких ржавых прутиков.

– Иди сюда, Лауниц, пора позвонить твоей девочке и сказать, что она случайно унесла твой хабар.

– Не думаю, Школяр, что Вера ждет нас там, где мы ее оставили. Но у нас есть хорошая возможность ее догнать.

Не вернувшийся с того света

– А вот и наша дама.

Они видели через прицельные комплексы своих винтовок, как Вера наискось пересекает песчаный карьер. Позади нее остался громоздкий стакер-реклаймер, сейчас превратившийся в скелет ящера – на голове его были видны чубчики из «ржавого мочала».

Когда до изъеденного коррозией трапа, означавшего выход из карьера, осталось лишь несколько шагов, прямо из-под него выплыло несколько искрящихся пушинок. «Жгучий пух», тот самый.

– Ей не стоит прорываться, умнее будет пройти подальше и подняться по склону, там, где он станет более пологим, – сказал Лауниц и почувствовал, что волнуется за нее.

– Похоже, она решила проигнорировать твой совет, вот натянула на голову защитку. Торопится. Значит, условилась с кем-то о встрече.

– Она все же защищена, значит, пройдет.

– Тебя, Лауниц, будто не беспокоит, что она уносит твой кошелек.

– Не яйца же.

Возняк усмехнулся, почти как фыркнул от возмущения.

– Частенько человек, теряющий хабар, теряет вслед за тем и яйца. Очень скоропостижно.

– Школяр, лучше посмотри, как движется «пух». Явно против ветра.

– Хорошо, Лауниц, давай про «пух». Он действует не по правилам, которые придумали храбрые первопроходцы Зоны. Пожалуй, они зря заплатили своими жизнями. «Пух» прекрасно взаимодействует с гравиконцентратом, пожалуйста, у меня детектор на него сработал. Как бы катается на нем.

Вызывать Веру по радиоканалу – бесполезняк, шипение-икание-гудение на всех частотах. Там, где гнездится гравиконцентрат, даже самые высокочастотные радиоволны застревают в конусе диаметром десять метров и высотой двадцать. Может, выстрелить в воздух? Звуковые волны не такие капризные. Нет, не стоит. Услышит, испугается, рванет напролом. Лауниц представил сейчас ее застывший глаз и струйку крови, текущую изо рта, и стало почти физически больно. Но почему он так беспокоится о ней? Неужели эта забота входит в меню психопрограммы, которую закачал ему в голову Альтравита, будь он неладен?

– Остановись, черт тебя дери, Вера, остановись! – не удержался Лауниц.

– Блин, ты такой же чокнутый, как и Загряжский. Останови ее пулей. Если у тебя не будет на руках «смерть-лампы», то Берковски оставит тебя в Зоне и, скорее всего, в виде трупа. Ты, может быть, не в курсе, как Берковски поступил с Загряжским. Лишь за то, что тот слишком много знал об этой зеленой дрисне и не хотел с ходу отдать «лампу». Вовсе не пропал «царь», грохнули его ребята из «Монлабс». Хочешь по стопам Загряжского в рай для дураков попасть? Там на тебе будут воду возить целую вечность. Стреляй же!

Режущий голос Возняка ударил по нервам и Лауниц не выдержал. Вначале, поскользнувшись, поехал по склону карьера, слыша позади издевательский смех «напарника». Затем Лауница словно закачало волной и какой-то поток, напоминавший прибой, сорвал его с тверди. Все бешено замелькало вокруг, не зафиксировать ни одной детали, длинная волна понесла его под фиолетовым, будто инопланетным солнцем.

Его растянуло, как струю воды, и ударно воткнуло в песок. Неподалеку от Веры, как он понял, когда взгляд сфокусировался.

Лауниц с трудом прохрипел сквозь гадость, набившуюся во рту.

– Нельзя к трапу, – и отключился.

Очнулся, когда Вера смывала грязь и кровь ему с лица мочалкой-грязеедкой.

Он был там, куда упал, сверзившись со склона. Всего лишь.

– Как ты? – спросила она.

– Я был почти на той стороне и теперь снова здесь.

– Нет, не был. Но я вернулась, когда заметила твой кувырок.

– И что это было?

– Кислородное голодание, – она, коснувшись боди-коннектора на его виске, перебросила ему данные со своего медицинского сканера.

Кислородное голодание. Изменение газового состава атмосферы, характерное для места действия гравиконцентрата. Тоннельный синдром сознания, обычный для кислородного голодания. Впервые обнаружен у людей, находившихся в коме.

– А Возняк? Где Школяр?

– Я его не видела. Ну, не видела я, честно. Если был, то не стало… Думаю, что ошибалась с ним – это не настоящий Возняк. Мусорщик совершенствуется прямо на глазах. Он научился выходить из времени-в-пространстве, принимая какой захочет облик, погибшие люди для него просто маска. Никаких зеленых коконов, щелей вместо рта, торчащих ниток и прочих ужасов. Все цивильно. Только не спрашивай зачем.

– Сам знаю. Затем, что ему понадобилось выбраться из Зоны.

– Такой ответ и пятиклассник даст, а вот почему именно сейчас?

К концу дня они добрались туда, где им должны были открыть «коридор». Достаточно было передать пароль для патруля «Вау», затем выйти на кибероболочку периметра по радиоканалу и передать два кода; первый опустит один лепесток стены, второй отключит датчики. Колючку они должны были разрезать сами – титановыми ножницами.

За колючкой шла дорога. Там их ждали. Три «сычуанских» «хаммера» H5 c 12,7-мм электроприводными пулеметами Rheinmetall и 40-мм автоматическими гранатометами. В отличие от полицейских и гражданских вариантов у этих машин вообще не имелось стекол. Еще там было десятка два вооруженных людей в силовых брониках.

Среди них и Берковски.

– О, да нас встречает целая делегация, – окликнул Лауниц. – Король британский, альфонс путанский и барон цыганский. Здравствуйте, Зигмунт, мы справились.

– Мы справились. Лауниц – на месте. Вера – в машину. Вы, Лауниц, возвращайтесь обратно, – рявкнул Берковски в громкоговоритель. – В противном случае вы будете застрелены как при попытке нелегального пересечения охраняемого периметра.

Для наглядности ближайший к Лауницу ваушник передернул затвор винтовки, а стрелок бронемашины навел ствол крупнокалиберного пулемета – прямо в лоб. Вера пошла к «хаммеру», даже не оглядываясь на своего недавнего спутника.

Лауниц почувствовал, что у него подкатывает комок к горлу. Как же он мог довериться этой суке, которая делает деньги на несчастьях других?

– Что за фокусы, господин Берковски? Все ваши контракты превращаются в туалетную бумагу, едва они вам перестают быть нужными? Как и те договора, которые заключили большие белые отцы с индейцами?

– Я бы мог вам ничего не рассказывать, господин Лауниц, но, поскольку вы справились со своим заданием, желаю вас просветить. Только положите оружие на землю, боюсь, вы можете занервничать, и мои люди вас тогда просто пристрелят.

Лауниц положил на асфальт, продырявленный черной колючей травой, винтовку, пистолет и шашку.

– Ну, валяй, иуда. Извини за комплимент.

– Сергей Загряжский по заказу Института внеземных культур нашел «смерть-лампу». Однако нам удалось получить информацию, что он договорился передать ее агентам русской разведки, причем еще на территории Зоны. Сотрудники МИВК вместе с представителями полиции и АНБ вышли на перехват, но при попытке ареста Загряжский начал перестрелку и погиб от пуль агентов АНБ. «Лампы» при нем не было…

– А русские-то при нем были?

– Мы вначале подозревали, что он уже передал ее русским разведчикам, но информация систем наблюдения показала, что те не успели появиться в Зоне.

– И какое отношение это имеет ко мне?

– Прямое. Мы имплантировали вам мемограмму Загряжского, которую сняли, когда он лежал в больнице после драки. Фактически загрузили вам искусственную личность. Она прижилась. Вы оказались подходящей кандидатурой, но, извините, доверять вам мы больше не можем. Скорее всего, вы будете исполнять установки, заложенные в Загряжского русской разведкой.

Лауниц понял, что сейчас самое главное – не сходить с ума, а хотя бы имитировать логичный разговор.

– Мне что-то втюхали и теперь не могут доверять. А Вере вы можете доверять? Это ж она меня выбрала.

– Вера была не только женой Сергея Загряжского, но и давно сотрудничает с нами.

– Какой-то порнофильм. «Монлабс» охотится на ее мужа, а она сотрудничает. Или, может, она и вышла за него замуж, потому что с вами сотрудничала. Ту самую драчку, где Загряжскому по голове дали, надо полагать, тоже организовала она. Не хотел бы я такой женушки… А, кстати, мои деньги, чуть не забыл, что с ними?

Берковски немного помедлил с ответом.

– Не волнуйтесь, мы заплатим за вас ваши необъятные долги. Извините, но наша беседа завершена, – стрелок бронемашины, поиграв стволом пулемета, навел его снова на лоб Лауница. – Прощайте, ничего личного. Хотя если честно, немного личного есть. Вы мне не нравитесь, ваш единственный фильм – говно и другого, по счастью, уже не будет… А сейчас вы, не поднимая своего оружия, дуете обратно к той дыре в колючке.

– Да насрать на тебя, Берковски, но та гнида, которая живет во дворце над городом и плещет свои яйца в золотой ванне, кончит плохо. За что борется, на то и напорется.

Глава 3

Сердце Зоны

Затерянные в океане

Эти люди находились в сумрачном помещении, в котором легко было опознать судовой трюм. Стальные переборки были покрыты звукоизолирующей твердой пеной и оживлены люминесцентными граффити: «Где мы – там победа», «Берегись, международный слизняк», «Туалетная бумага – один рулон за уничтоженного врага». Однако этот трюм не был пристанищем гидросквоттеров. Здесь висели гроздья прозрачных стереоэкранов. Сотни микропроекторов, похожих на светлячков, создавали десятки голографических изображений разных точек пространства под разными ракурсами. Объемный экран типа «фотонный кристалл» показывал состояние атмосферы и ближнего космоса над затерянным в океане судном – искрились точки, показывающие искусственные спутники Земли. Спутники, наверное, тоже вели наблюдение, но видели внизу только большой автономный траулер морозильного типа.

На головах некоторых присутствующих были закреплены троды человеко-машинных интерфейсов. Скин-коннекторы на висках подсвечивались призрачным сиянием голограмм, придавая коже мраморный рисунок.

В этот как бы трюм как бы рыболовецкого судна, дрейфующего в океане в трехстах милях от побережья той страны, где располагался Хармонт, сходилось множество сигналов от спутниковых группировок, стратосферных дронов, загоризонтных РЛС берегового и морского базирования и даже гидроакустических буев.

– Они, что, не видят? Эта штука уже встала на дыбы, как кобра перед броском. Глянуть только на рисунок магнитогидродинамических волн – настоящий горб.

Говорил человек с большими звездами на погонах, морозным взглядом и крепкими мозолистыми руками – видно было, что изведал и Крым, и рым, и медные трубы.

– Товарищ генерал, они не видят, потому что не хотят видеть, – отозвался командир подразделения, которое на обычных кораблях называется БЧ-7. – Похоже, кто-то в «Монлабс» решил посмотреть, как эта штука схарчит весь город и что из того получится. Думают, наверное, что на выходе будет копируемый продукт, который хватай, защищай патентом и греби деньги лопатой.

– В принципе, это на них похоже, торгашеский подход вместо культурного. Но боюсь, что гнили в «Монлабс» больше, чем нам кажется. Не исключено и намеренное скармливание города той самой «штуке». А вслед за Хармонтом могут и весь мир скормить. Вдруг, Муромцев, мы и сами недооцениваем степень ее агрессивности?

К разговору подключился «ботаник» или «научник». Свитерок, шарфик, узкие плечики, всклокоченные волосы – нет, ничего этого не было. Нормальный на вид офицер, высокий, подтянутый.

– Товарищ генерал, я не биолог, но наш эксперт в центре связывает ее появление с мутацией дрожжеподобных. Только этот грибок питается не органическими, а хрональными остатками. Хрональные потери у окружающего пространства по основным градиентам – около тридцати килооргов. Кривая потребления хронала растет по экспоненте.

– Ну вот и я про тоже. Только сказку про случайные мутации оставь дедушке Дарвину. Как вам вариант, что Посетители сами провели направленную мутацию какого-то гриба, чтобы он почистил Зону и затер следы их пребывания? Грибы же сапрофиты.

– Товарищ генерал, я в грибах не слишком разбираюсь, потому что в них соображают те, кто ходит в лес расслабиться и поддать. Но вижу, что пока на границе Зоны темпоральный барьер составляет всего одну миллисекунду. Для красоты слога можно сказать, что она уверенно приближается к нашему миру. А векториальный анализ показывает, что ее базовый хронопоток все менее отличается по направлению от нашего. Боюсь, что по умыслу Посетителей или по глупости парней из «Монлабс» Зона может как бы выйти из себя. И последствия будут малоприятные, учитывая, какой бедлам царит в Хармонте. Так что затирать следы пребывания тот самый зверь будет не только в Зоне. Если тут не к столу были упомянуты грибы, то стоит сказать, что эти достойные существа обладают внешним пищеварением и перед обедом размягчают окружающую среду своими ферментами.

– Я теперь точно не хочу попасть к ним на обед. Капитан Липский, какие шансы восстановить связь с нашим агентом?

Отозвался тот, что был в тродах человеко-машинного интерфейса.

– Товарищ генерал, звук убавьте, а то я словно рядом с громкоговорителем на вокзале… В ближайшее время почти никаких. Агент полностью заблокирован. Я остаюсь пассивным наблюдателем.

– Если честно, устал уже и от пассивности, и от селедки, и от этого «штиля». Я же все-таки сухопутная крыса.

– Товарищ генерал, разрешите обратиться, – сказал один из операторов, тот, что располагался у переборки с серверной распределительной панелью; нейрокабель входил в разъем боди-коннектора в районе его третьего шейного позвонка.

– Давай, сержант.

– Виртуальный эксперт пропесочил максимальный массив данных и, кажется, нашел Юрия Заварзина в одном загадочном рефрижераторном контейнере на грузовой станции. Внутриклеточную воду ему заместили антифризом на пропиленгликолевой основе, связали наиболее неустойчивые белки протеиновым комплексом hsp70-82, заморозили; значит, его вывоз готовился спецами «Монлабс». Только их умельцы могут сделать такое.

– Где нашли?

– На румыно-российской границе.

– Срочно связывайся с подразделением «Вест», чтобы высылали группу перехвата. Вот этот человек подарит нам возможность грохнуть любой гриб.

Кухня. Первые шаги

«Дополненная реальность», предоставленная «Монлабс», отрубилась с прощальными словами «услуга отключена, срочно пополните счет». Выдернув из-под кожи иголочку радиоконнектора – на фига козе баян, а ему маяк – Лауниц заторопился туда, где видел в бинокль «зеркалку». Это, в общем, вода – на сталкерских сайтах пишут, что пить ее вполне можно. Но вода полимерная, где неограниченное множество молекул сцеплено водородными связями и сшито квазичастицами-экситонами; вода с кардинально повышенной вязкостью и памятью формы. На стене может висеть серебристо-зеркалящим жгутом, а в животе еще какое-то время ползать туда-сюда.

Не успел дойти: внезапно наступила великая ясность, воздух словно зазвенел, а на небосвод будто кто-то лихо плеснул розовой краской. Лауниц увидел ударный дрон типа «летящее крыло», вынырнувший из-под низкого, едва ли не падающего на землю облака, и сразу же факел ракеты, нырнувший вниз по спирали. Понял, что по его душу. То ли Берковски окончательно решил рассчитаться с благодетелем, доставившим ему «смерть-лампу», то ли просто прилетели натовцы и отрабатывают уничтожение бразильско-кубинских «врагов свободы», покусившихся на дары, оставленные инопланетянами для «мировой демократии». Под этим соусом натовские птички немало диких сталкеров спалили – на радость «Монлабс».

Лауниц успел нырнуть под остов грузовика и вспомнил: когда самолеты Люфтваффе пикировали на грузовички, что привозили хлеб и эвакуировали детей по зимней Дороге Жизни, была единственная возможность спастись – укрыться под капотом. А потом подумал, что такое воспоминание и в самом деле могло прийти только от Загряжского, потомственного питерца.

В последний момент Лауниц откатился в дренажную канаву, затем был разрыв, ударная волна задела его, пройдя по внутренностям, короткий ураган щебня пробарабанил по куртке. Вот сволочи летучие, российской ЗУ С-1000 на них нет. Он почувствовал, как что-то течет по штанине. Лауниц не сразу понял, что это кровь, поэтому смог прибавить скорости, хотя и стал сильно хромать. Вдоль двух длинных пакгаузов с обвалившимися крышами он доковылял туда, где раньше стоял мост. Тут едва не напоролся на «тёрку» – хорошо, что «Монлабс» не смогла дистанционно отключить ему детекторы гравитационных возмущений. «Тёрка» успела наделать немало трухи из того, что пыталось переехать мост, когда он еще существовал. Судя по валяющимся на грунте водительским талисманам, которые «тёрка», видно, не переваривала, натерла она штук двадцать легковых и грузовых тачек. Не считая автобусов, водители которых талисманами не пользуются…

На сайтах, все еще мусолящих тему Зоны (а они поголовно проходят по категории «НЛО, эзотерика, маленькие зеленые человечки», столь любимой пенсионерками), тот кластер, что за экс-мостом, назывался Кухней. Считалось, что такое название сектору дал ныне покойный сталкер, известный как Старый Рэд. Кухня занимала то место, где раньше был бизнес-квартал; располагались там прежде фирмы, что занимались продажей того, что производил завод. И фирмы, что перепродавали то, что продали другие. А также те фирмы, которые хотели вклиниться между первыми и вторыми. И те заведения, куда клерки ходили жевать черствую пиццу, запивая ее дрянным кофе.

Река ушла из этого русла – в новое, проходящее восточнее, оставив на память овраг или же, поэтически говоря, долину смертной тени или ужасной грязи. За ним шли руины, куда никто не ходил. Хотя кто-то, может, и ходил, да не возвращался.

Когда Лауниц был еще посредине оврага, дрон снова выглянул из облачной пелены, из точки моментально вырос в «птичку» и в кабрировании шарахнул второй ракетой. Ударной волной Лауница сдуло с места метров на десять. Спасло только то, что на бывшем дне реки была куча мусора, который нанесло из развалившихся домов, что ранее стояли по берегам, когда-то красиво обсаженным ивами.

Металлический стол от компьютера принял на себя волну осколков и горячих газов. Может, лучше было бы лишиться сознания, но Лауница только оглушило и на все чувства легла тяжелая изолирующая прокладка. Он еще созерцал, как вибрирует застрявший в грунте раскаленный стабилизатор ракеты, однако не осталось ни одной мысли. Когда прокладка отвалилась, пришла боль, тупая, ноющая; ребро или сломано, или трещину заработало, да и в довесок большая рваная рана на бедре, оставшаяся от первого взрыва. Вниз до колена все мокрое от крови.

Третьего удара с дрона не случилось – видимо, Зона вошла в фазу электромагнитного хаоса, да и воздух покрылся редкой, мелкой и посверкивающей пылью. Дроны фирмы «Мессершмитт-Бельков-Блом» не нуждались в дистанционном управлении, самостоятельно ставя и решая задачи уничтожения целей, но, наверное, мини-искин воздушного робота решил, что задача оптического распознавания сейчас решается неудовлетворительно из-за бликов, а в воздухозаборник может быть всосано опасное количество пыли. Впрочем, награда должна была найти героя.

Лауниц успел заметить, как от БПЛА отделилось несколько кубиков, которые стали спускаться на жестких крыловидных парашютах. Последним усилием преодолел набережную, обратившуюся в рваный склон, дополз до развалин какого-то офисного здания и провалился через трещину перекрытия в подвальное помещение.

В течение ближайших часов его не заметили, хотя конечно же искали – те кубики были, скорее всего, сбрасываемыми контейнерами с начинкой из самонаводящихся мин-кузнечиков. И ползали и прыгали эти устройства хорошо, будучи интеллектуальным развитием противовертолетных мин. Наводились на образ цели, введенной в их память, чувствовали звуки, тепло и электромагнитные поля, даже такие слабые, как у человека. Это было похоже на персональную охоту за ним, устроенную «Монлабс».

Его оставили в Зоне, чтобы прикончить. Видимо, таково решение высокого начальства. Берковски не мог пристрелить его сразу на периметре – там же видеокамеры, а вот на дикой территории ничто не мешает. Хитроумный Зигмунт вроде является в «Монлабс» не только шефом сектора прорывных исследований, но и куратором ЧВК «Вау». А почему торопится прикончить? Ответ знает только ветер, но его здесь нет.

Лауниц спрятался в расколовшемся сейфе, единственным лекарственным средством был самодельный жгут – сделанный из колготок давно исчезнувшей работницы офиса, – которым он перетянул ногу выше раны. Последняя вода из фляги ушла на промыв раны. Не только «капец-лампа» осталась у Веры, но еще и переносная аптечка, и даже сухпайки. Заботливая девушка, обо всем побеспокоилась.

Проспал четыре часа, несколько раз его тревожили взрывы: где-то неподалеку рвались «кузнечики», неверно реагируя на ложные цели, а может, повинуясь программе самоуничтожения – экология превыше всего. Окончательно пробудился от боли и сильной сухости во рту. И еще от легкого звона – будто соприкоснулись два бокала из тонкого стекла. В момент пробуждения он заметил, что от него, точнее, от его левой руки, стремительно удаляется какая-то тень размером с тарелку и вроде с шестью конечностями. На руке он увидел следы трех маленьких уколов и быстро растущую опухоль. Не «кузнечик», так другая тварь нашла его. Понял, что температурит и практически не чувствует ногу ниже жгута. Выглядит нога плохо – сочетание синюшного кислородного голодания с расширяющимся воспалением. Надо было срочно найти какие-то лекарства. Еда могла подождать, совсем недавно принимал спиди и еще одна таблетка со спрессованными запасами АТФ завалялась в нагрудном кармане, но добыть воду надлежало в ближайшие несколько часов. Или же сдаться и тихо-мирно сыграть в ящик – в этом случае не обязательно было менять сейф на какое-то другое посмертное обиталище.

Чтобы отыскать лекарства, предстояло решить сложную задачу: обнаружить труп сталкера, ради находящейся с ним аптечки – вроде той, что унесла зараза-Вера.

Лауниц принялся старательно вспоминать места гибели сталкеров в последние пять лет, сведения о которых попадали в теневой сетевой эфир на бродячие-ползучие сервера. Айно Мяги погиб на заводе, его, так же как и Стецко, раскатало всмятку, Кашмарек отдал концы в Слепом квартале, Гонтовский в Чумном, Гринбергс сгинул неизвестно где, Плавшич… Как не заметить, что восточноевропейцы преобладают. Всё надеются по дурости поднакопить деньжат на какой-нибудь модной теме и купить виллу на Ривьере, где слуга говорит «сильвупле», а жена – с круглым задом и кудрявым мопсом. Вот и валяются теперь ваши останки, любители вилл на Ривьере, где попало в совершенно неприбранном виде… Плавшич, похоже, где-то здесь преставился. Его напарник спасся чуть ли не в чем мать родила, потеряв по дороге лучшую часть члена. Оба попали в бродячую «тёрку» уже довольно давно, но какая-нибудь аптечка (раньше это были такие внушительные стальные коробки), может, и уцелела. Кажется, это произошло на восточной стороне котлована, оставшегося на месте высотки страховой фирмы «Аллайанс». Ее просто выдернуло из грунта, словно сорняк, и куда-то засосало. Это метров триста отсюда.

Наступать на раненую ногу было почти невозможно, однако и на одной здоровой далеко не упрыгаешь. Двигаться пришлось на трех конечностях – колене и двух руках. Вначале из сейфа, потом по проходу между двух почти сложившихся стен. Перед ним была Кухня…

Раньше на месте погибшего селения оставались печные трубы, сейчас – открытые квадратики подвалов, ящики сейфов и скобы скоросшивателей. Квартал создавали а-ля лондонский Сити, оттого был в изобилии красный кирпич, массивные чугунные решетки, львы, таблички с именами и прочие изделия из бронзы. После Посещения все это брызнуло в разные стороны и превратилось в разноцветные шарики, среди которых встречались настоящие «черные брызги», и небольшие продолговатые объекты вроде знаменитых «булавок», на которых сделало себе состояние несколько удачливых сталкеров первого поколения.

Лауниц медленно шел в сторону Ройял-стрит, когда-то главной городской улицы, и вдруг понял, что за ним следят. Страшно неприятное ощущение осознавать – что-то на тебя пялится, прищуривая фасетки и облизывая мандибулы, а ты его не видишь…

Желтое тело, состоящее как будто из трех разнокалиберных цилиндров, пронеслось над головой, а трещина в земле, метрах в двадцати, отозвалась низким жужжанием. Уж не оса ли там отдыхает?

Лауниц поспешно изменил направление движения.

И оказался на первом этаже офисного здания, на вид такого же древнего, как и помпейские сортиры. Собственно, первый этаж был и последним – все, что выше, исчезло.

Увидел пятна и полосы – скорее всего, распавшаяся органика. Здесь людей, похоже, размазывало по полу и стенам.

А потом еще нашел останки, в отдельном кабинете – эти были с какой-то изюминкой. Случайность или чувство юмора у Посетителей? Голова, которая раньше придумывала, как купить подешевле, продать подороже и объегорить того, кто попроще, теперь лежала на прекрасно сохранившемся кресле, сияя идеальной белизной и сжимая в зубах недокуренную сигару.

Лауниц сделал несколько шагов по коридору, увидел отблески – словно впереди, вокруг перпендикулярных осей, крутились два металлических кольца – замедлил движение и на следующем аккуратном шаге провалился сквозь прогнившее перекрытие в подвал. Минуту после этого молился, чтобы нога не была сломана.

Не сломана, но тяжелая гулкая боль распространилась по голове. Он увидел брызги крови – чужой и давно запекшейся – и нечто, что можно бы назвать мертвым, изрядно засохшим пальцем. Его наверняка отчикало «невидимыми ножницами», которые опытные люди считали микроразновидностью «мясорубки». Может, она и была чуть впереди по коридору… А кажется, движение идет по верному маршруту: здесь кто-то уже проходил, сталкер-подранок как минимум – капли запекшейся до черноты крови прочерчивали последний путь страдальца.

Лауниц снова услышал жужжание, такое же низкое, как в котловане, только не одиночное, а хоровое. Тот сталкер уверенно пёр навстречу смерти, в сторону осиного гнезда. А ведь надо идти за ним.

В том конце коридора мелькнуло нескольких желтых молний. Похоже, намечается знакомство, приятное только для одной стороны.

Но другого варианта у Александра Лауница не было.

Через двадцать шагов коридор обрывался, за ним было помещение неясных размеров, вроде как холл или конференц-зал… и прямо в воздухе висел геодезик – гудящий шар метров на пять в диаметре с множеством мелких отверстий, из которых вылетели те самые «желтые молнии». А под геодезиком, на щебенистом бетонном полу, с которого давно исчезло покрытие, предавались вечному отдыху сталкерские останки. Череп сохранился хуже всего, «берцы» лучше всего. Там был и качественный походный рюкзак «Джон О’Ди». Если аптечка есть, то она внутри.

Через несколько минут Лауниц оказался под геодезиком у останков. Жужжание теперь казалось оглушительным, он заметил, что сердце его то и дело замирает, особенно если «желтые молнии» пробивают воздух над его головой. Одна из них застыла прямо над макушкой – оса-мутантка размером с птицу. Пока она фиксировала ситуацию, может быть, слегка издевалась над забавным человечком, но не нападала. Лауниц направил руку через грудную клетку трупа – она была уже действительно клеткой, не более того – к фирменному рюкзаку, потянул его, пара костей при этом сломалась и обратилась в щепки. Прости, приятель, тебя, кажется, Милан Плавшич звали, это не специально, лишь от неловкости, но тебе больше ведь ничего не нужно. Так что помоги товарищу.

Еще немного, и рюкзак, пахнущий тлением, оказался у Лауница, он вытянул из него металлопластиковую коробку с красным крестом и где-то на полкило весом, с щелчком открыл ее… Встревоженные резким звуком, над ним сразу пролетело несколько ос, одна даже задела кепи. Внутри аптечки – несколько шприцов с ампулами, белый, красный, оранжевый, желтый, чтобы и тупому было понятно. Это универсальное средство – патоцид называется, коктейль из абзимов, выискивающих патогенные факторы для их полного уничтожения; год назад фармабароны добились его законодательного запрета, чтоб не мешал продавать множество дорогих, разных и малоэффективных лекарств. Красный цвет ампулы означает высокий уровень поражения организма, когда голова уже почти в кустах, а яйца на суку. Возьмем оранжевый.

Один укол патоцида Лауниц сразу сделал через штаны, чуть не сломав иглу об поликарбоновый наколенник, остальные шприцы закинул в свой вещмешок. Набрызгал на рану спреем из аптечки, брызги быстро загустели и конгломерировались в дермапласт, который стянул рану и засветился красным, показывая, что под ним воспаленная ткань. Через его мембрану в разорванную воспаленную плоть сейчас входили трансдермальные анальгетики и антигистамины; расходясь по крови, они блокировали и болевые сигналы от треснувшего ребра. Та оса, которая висела над макушкой, передумала делать плохое и исчезла. Как у них принято – желтой молнией. Минут через двадцать Лауниц пополз. И почти сразу встал на ноги.

То место, где он находился, судя по приметам, являлось бывшим конференц-залом или столовой, от него вел срезанный примерно наполовину и неровно, по зигзагу, коридор – будто ребенок ножницами поиграл. Когда-то тут висели картины «современной живописи», которой так любили украшать офисные здания руководители солидных фирм. Понятно, что все это мазня левой куриной ногой, но внизу ценничек, внушающий, что это не мура, а произведение искусства. Картины тоже разрезало посередине – и вдоль разреза холста виднелась идеально гладкая блестящая ниточка аллотропного углерода.

Метров через тридцать коридор получил завершение в виде стен и потолка, сразу стало сумрачно и неприятно.

Когда свет еще не совсем ушел из узкого коридора, он увидел впереди… людей.

Их было двое, шли они перпендикулярно к его курсу – однако движения выглядели чудны́ми. Будто между их телом, руками и ногами были связи в виде лент из резины или эластомеров. У одного голова сильно закинута назад, так что широко раскрытый рот смотрел прямо вверх, у другого левая нога поджата. Волосы и кожа словно лакированные. Одежда рваная и прилипшая к телу.

– Эй, джентльмены, у вас все в порядке? – окликнул Лауниц. – Вы там перепились, что ли?

С джентльменами было что-то сильно не в порядке, даже не отозвались, но он не мог понять, что случилось.

Хотя шли они вроде перпендикулярно, однако приближались к Лауницу. И были странно изогнуты – в такой позиции идти невозможно при всем желании. Теперь заметно, что они заключены в контур. И если присмотреться, как следует, даже без видеодатчика ясно, что контур этот растягивается и сокращается.

Вероятно, за счет сокращений-растяжений контура адская парочка и приближалась к нему.

До них оставалось уже метров десять. Теперь видеодатчик четко высвечивал, что контур обозначает крупное почти прозрачное пиявковидное тело. Распознаватель видеодатчика переслал образ твари в боди-комп и тот с помощью своих энциклопедий услужливо подсказал: это онихофора, только по неизвестным причинам увеличенная в сто двадцать пять раз. «Сделано в Зоне. Все права защищены. Нарушишь – убью». Еще непонятно, как эта дрянь ухитрилась сожрать людей, но несправедливость ощущается огромная. Не акула, не тигр, которым в каком-то смысле простительно – они большие и сильные, а вялая слизневидная мерзость. На Земле, конечно, водилось немалое количество уродов-переростков в свое время – громадные членистоногие, например, – но потом все приняли правильный вид. Примерно ко времени появления Венца Творения; червячок хоть и противный, но маленький, чтоб никого не пугать, жираф не противный, поэтому и большой… Зона нарушает земные правила, как только может. Или она собралась создать свой альтернативный Венец Творения? На кого он только будет больше похож, на червяка или на жирафа?

У твари видна морщинистая, покрытая наростами и отростками кутикула, ротовое отверстие с раздвоенными крючковидными пластинами по сторонам и подобия ножек, пухленькие такие, коротенькие. Помимо двух людей в онихофоре просматривались очертания каких-то внутренних органов, пучки мелких трубочек, наверное, трахеи, и еще, кажется, крысак – местный мегагрызун, размером где-то на полметра от задних лап до холки.

Может, эта медленная пиявковидная тварь схавала три живые объекта, когда они спали, наползла и поглотила? Не сами же они влезли в нее с перепуга. Даже представить такое неприятно… ты засыпаешь с верой в лучшее будущее и надеждой на близкий гонорар, а просыпаешься внутри, ничем не пошевелить, крик вязнет в слизи, настоящая живая могила. Лауниц понял, что страх уже ползает где-то рядом с солнечным сплетением, того и гляди, схватит за нутро.

Страх был отодвинут удивлением, когда он понял, что, по крайней мере, один из тех людей жив. Лауниц отметил, что это обстоятельство вызывает у него только неприязнь. Грудная клетка живого человека показывала дыхание, он даже шевелил ногами, помогая двигаться червеобразной твари. Похоже, она контролировала его мозги или что там от них осталось: одна из внутренних трубочек твари – нервный тяж, наверное, – проходила через его ухо в голову. Но как этого несчастного вытащить? А если вытащишь то, что от него осталось? Да и если придет в себя, то вдруг окажется, что он из «Вау» – от такого недоеденного будут одни проблемы: дурной, да еще агрессивный. С другой стороны, возлюби ближнего своего, как самого себя. Этот вроде как ближний.

– Эй, вы, который в желудке. Слышите меня? Есть идея, вылезайте как-нибудь. Только я к этой заразе подойти боюсь. Стрелять нечем, кусать противно.

Глазные яблоки отреагировали на Лауница поворотом, а рот еще расширился… и из него вышло несколько пузырьков. Да, это ж Гринбергс, можно опознать по длинному румпелю, в Галерее погибших сталкеров присутствует его фото. Вот и видеодатчик передал его снимок боди-компу, а тот отыскал оригинал в базе данных. В Галерее явно поторопились с траурной рамочкой, хотя, конечно, парню лучше было б оказаться на небесах, чем сидеть полуживым мертвецом или там полумертвым живцом внутри непонятной твари. Рижанин, подавшийся на заработки в Новый свет, вряд ли думал, что последней строчкой в его трудовой биографии будет: «Работал инкрементом в фирме Онихофора Всепожиралия».

Отреагировала и тварь. Неожиданным образом. Раскормленная онихофора выплеснула или выплюнула из себя, точнее, из отростков, похожих на сосочки, несколько слизневидных тяжей, которые ловко обхватили Лауница.

Лауниц, моментально утратив всякое чувство брезгливости, стал лихорадочно соскабливать с себя липкую дрянь, но она быстро густела. Через несколько секунд ее надо было отдирать с усилием, а с кожи она срывалась так, что оставались кровоточащие следы от порванных капилляров, – а все большее число тяжей подтаскивало его к той самой твари. Упорно и методично.

Последней свободной рукой Лауниц ухватился за батарею, остальные-то конечности были уже связаны и стянуты. И тут послышалось жужжание. Желтая молния метнулась к Лауницу, опустилась на живот и застыла. Оса! Только ее и не хватало – эти твари выросли в Зоне до таких размеров, что даже крысу сожрать могут. Заострение на конце ее брюшка выглядело как приличный стилет, на нем с мрачной значительностью венчика смерти блестела капля яда. Лауниц не мог отогнать осу единственной свободной рукой, потому что пиявковидная тварь моментально втянула б его в себя – он и так еле держался.

Время на размышления оставалось полсекунды. Онихофора-переросток была теперь в трех метрах, и он видел, как у нее на боку взбухает бугорок с сосочком – сейчас последует еще один грозный плевок.

Лауниц развернулся спеленатыми ногами вперед и отпустил батарею. Его рвануло навстречу клейкой смерти, но по дороге он оказался на ногах, оттолкнулся изо всех сил от пола. И в полете оторвав от себя осу, воткнул ее смертоносным стилетом в онихофору.

Та моментально сократилась и изогнулась, заодно потеряв клейкость и тянущую силу. Лауниц еще раз толкнулся ногами и оторвался от зыбкой твари. Приземлившись на четыре точки, пополз в сторону, услышал над собой разъяренное жужжание мегаинсекта, повалился куда-то через провал в полу, тщетно пытался задержать падение, обдирая пальцы на краях отверстия, но в итоге сорвался вниз и врезался в нещадно твердую плоскость всем телом.

Когда Лауниц очнулся и с трудом выплюнул накопившийся в горле сгусток крови, рядом с ним, подняв одну лапку и пристально глядя глазами-пуговками, стоял здоровенный крысак с пестрой шерсткой и полуметровым хвостом. Два острющих клыка своими кончиками выглядывали из пасти. Это не тот ли, который был внутри пиявки? Получается, что она его срыгнула по своему нездоровью. И он, выходит, ни капельки не переварился, жив-здоров. Похоже, он и в самом деле из нее вылез, шерстка у него еще вымазана слизью, совсем слипшаяся.

Интересно, каковы повадки у этих тварей? Энциклопедии в боди-компе благоразумно молчали, зверь-то наукой неучтенный и каталогизирован только на сайтах уфологов и прочих «специалистов» с помутившимся сознанием. Однако если мыслить логически – зверь жив-здоров, значит и жрать хочет, против инстинкта не попрешь, будь ты хоть Эйнштейн с хвостом. И аппетита нагулял, поди, немеряно, пока сидел в живой могиле. Наверняка имеются у него и ядовитые железы, как у белок-мутанток. Те, помнится, людей кончали, которые собирались их орешком покормить. Цапнет рыжая бесовка благодетеля и блокировка синапсов, удушье – капец любителю зверушек.

Крысак упорно показывает два зуба, а они по ходу еще длиннее становятся, как будто выдвигаются из челюсти. Черт, если бы он еще рычал или хотя бы урчал, показывая свои намерения, как все приличные звери. Или там делал знаки хвостом, сгибал передние лапы, морщил нос. Но поскольку в Зоне нет приличных зверей, крысак просто молчал – мол, сами догадайтесь, что с вами сейчас будет.

Какой-то тип, выдающий себя за сталкера, уверял в своем блоге, что у крысаков есть зачатки абстрактного мышления – дескать, различают формы предметов, цвет, материал, текстуру. И если они засунут лапу в непрозрачный сосуд, где лежит вкусный жирный червяк, невкусная хлебная корка и пластмассовый утенок, то обязательно достанут живность – с первого раза. Доверяй, но проверяй: блог, может, левый, никакой это не сталкер писал, они вообще-то обычной сетью не пользуются, да и какой сейчас прок от абстрактного мышления крысаков. Нет, лучше не проверять. Пусть доктор зоологии эту тварь изучает за свою профессорскую зарплату.

– Давай, до свиданья, абстракционист с крысиным хвостиком.

Лауниц отполз в сторону. Вроде не преследует, может, и забудет вообще. Встал, сделал несколько шагов, оглянулся. Зря. Крысак, выйдя из оцепенения, моментально сократил расстояние до нуля – может, принял взгляд за приглашение. Сейчас острая мордочка зверя находилась в двадцати сантиметрах от ляжки человека.

– Тебе чего? Нет у нас общих тем. Пошел, до свиданья, альфа-самец. Иди, у тебя ж, наверное, стая есть – она ждет тебя, вожак. Скучают по тебе твои многочисленные жены. Дети пищат: папа-папа, «ведьмин студень» надоел, мяса бы. Тьфу, опять про мясо.

Лауниц уловил, что уже одичал, поскольку разговаривает с диким животным. Он аккуратно двинулся в путь, собственно не разобравшись еще с направлением, лишь бы подальше, но крысак, немного подождав, опять в один прыжок догнал его. Если бы не эта странная манера двигаться, очень быстро и дискретно, крысак напоминал бы собачку типа таксы, только с голым полуметровым хвостиком. Хвост, кстати, крысак держал так, будто применял как антенну. Его передние лапки, как и у остальных крыс Зоны, имели хорошо оформленные пальцы.

– Ты жрать хочешь? У меня ничего нет, брат млекопитающий, откуда – мы ж не местные, сами побираемся.

Крысак на секунду исчез в каком-то углу подвала, а когда появился, то у него на носу висела здоровенная капля «зеркалки», которую он стряхнул на руку Лауницу. Фиг с ним – пить невыносимо хочется, примем подношение, лучше сдохнуть от вируса, чем от горящей глотки и спекшихся внутренностей. А крысак продемонстрировал не какое-то там абстрактное мышление, а вполне конкретное, ты мне – я тебе.

Одна большая капля на удивление хорошо освежила. Лауниц вместе с крысаком – теперь уже можно сказать «вместе» – вышли из здания через вестибюль, заваленный полуистлевшей одеждой (похоже, здесь собралось много людей и что-то их убило). С обеих сторон были развалины, а впереди бывшая площадь с гордым названием Альма-плаза. Через нее до Посещения проходила главная улица города – Ройял-стрит. А сейчас «плаза» была без покрытия, со спекшимся и полопавшимся грунтом, кое-где затянутым бурыми наслоениями, отчего напоминала долго немытую сковородку. Окружавшие площадь домики, исполненные в стиле под фахверковую европейскую старину, были снесены, на первый взгляд, одним вращением огромной клюшки. Все сложились, рухнув в сторону от Альма-плазы. От памятника основателю города сэру-пэру такому-то, который лично тут половину аборигенов перекрошил, даже задницы не осталось – только пятка на пьедестале.

А вот от автомобилей сохранились на память какие-то слоеные блины из насквозь проржавевшего металла; их как будто кто-то ставил друг на друга, потом сминал крепким ударом. Сразу представился регочущий великан с бочонком пива в одной руке и таблоидом с сиськастыми девками в другой; хлебнул, отложил бочонок и ладонью сверху трах.

Площадь не была пуста. На некоторой высоте от земли, словно на невидимых подставках, находились абсолютно целые предметы с какими-то особенно четкими двойными тенями – словно освещенные с двух сторон экспонаты.

Сувенирные пузатые гномы из розового кварца и балеринки из просвечивающего нефрита, кофейник с идеально чистой никелированной поверхностью, копировальная машина, большая эмалированная кастрюля, пишущая машинка из яркого пластика, засаленный «при жизни» телефон из толстого целлулоида, металлический шкаф, заставленный скоросшивателями, изысканно круглое плетеное кресло в давно забытом стиле 60-х.

Среди подвешенных в пространстве «экспонатов» имелся костюм давно почившего менеджера, он казался надетым на манекен, но самого манекена не было видно.

Все это немного напоминало музей. Или даже весьма сильно.

Бежать, чтобы не попасть в число экспонатов, или нет? Ноге стало лучше, синюшный цвет сменился телесным, отек под дермапластом спал, он светился спокойным бледно-голубым цветом, ребро тоже уже не ныло. Однако на левой руке, где раньше имелись следы трех уколов животного происхождения, появился пузырек. Тугой такой, сантиметра на два, в котором проглядывался будто шарик розовый – он даже патоциду оказался не по силам.

Наверное, лучше всего-таки выбираться из этого «музея», как бы его смотрители не появились. Да пора уже и съестное найти. Сейчас и отвратительная пицца из «Кабуки» вспоминалась как солнце, большое вкусное солнце.

Крысак снялся с места и совсем уж неспешно потрусил к центру «плазы». Замер там, правда, не стал оборачиваться и после небольшой паузы почесал на тот конец площади. Легко и непринужденно.

Интересно, он ведь прошел. Добровольно выступив в роли отмычки.

А если? Есть хороший шанс. Ну, черт, попробуем.

Детектор гравитационных уродств светился спокойным голубым глазком. Лауниц швырнул еще «гайку» в виде баночки из-под интимного крема, оказавшейся под ногами. Шлепнулась о землю шагах в двадцати и весело, как в обычной жизни, прокатилась еще несколько метров. Тишь, гладь. Даже, пожалуй, немного глуше, чем должно быть. Лауниц заковылял через площадь. Треть, вторая треть. А потом заметил, что столбики велосипедной стоянки, что на ее краю, показывают по паре теней. Намек? Но единственное, что он успел сделать – вжаться в землю, воткнув в нее нос и прикрыв рукой голову. Над ним прошел голубой поток, обманного цвета живительной влаги, но по сути ближе ему была струя расплавленной стали, льющаяся из кислородного конвертера. «Жарка» нестандартного типа, те, кто ее создали, обладали специфическим чувством юмора. И крысак – не отмычка, а замануха.

Лауниц был уверен, что еще мгновение – и сгорит, начиная со спины и затылка, но из последних сил старался не вздохнуть. Хоть бы иметь на лице смоченный водой платок или даже прописанные трусы, но и это – несбыточная мечта. Однако, уловив дым, идущий от рюкзака, и осознавая, что еще жив, пополз вперед. Все же старался не дышать, раскаленный воздух такой же убийца легких, как само пламя – убийца тела. А ползти и не дышать – это мука. Лауниц догадался, что приполз, когда услышал тихое дыхание крысака. Сел, ожесточенно ловя воздух широко распахнутым ртом и судорожно вздымающейся грудью. Немигающие глаза-пуговки мутанта были направлены на Лауница.

– И что ж ты меня так подвел? – спросил, когда немного отдышался. – Как-то не по-товарищески.

Рюкзак прилично обгорел, от его синтетических волокон исходили дым и вонь. Кожа красная, но все же серьезных ожогов нет, капюшон и куртка не дали обгореть, так что поможет нанокристаллическая мазь из аптечки.

И еще – пузырек на коже руки вскрылся, образовав приличную язву. К ней прилипла мертвая черная козявка – это погоревшая вместе со своими коварными планами личинка.

Крысак впервые пискнул – как будто узнал эту напасть. Лауниц осторожно оторвал личинку, которая все еще цеплялась за мясо шестью крючками, и бросил на землю. Крысак понюхал ее и отозвался уже чем-то похожим на гневное рычание. Лауниц залил язву умным гелем, быстро оформившимся в губчатый дермапласт, который будет выделять фенопрофен и стимулировать рост новой кожи. Кажется, легко отделался, если не считать того, что чуть не обуглился.

Оглянулся на площадь. «Экспонаты» медленно кружились вокруг центра площади, возвращаясь на свои места, с которого их согнала атака голубой «жарки».

Кухня. Наездники

Ближе к центру бизнес-квартала характер разрушений стал другим. До того казалось, что дома просто кто-то повалил, как сбивают постройки из костяшек домино – щелчком. А теперь выглядело так, что здесь шла, но не была доведена до конца уборка. Все материальное стало рыхлым, напоминающим истлевшую бумагу, легко обращающимся в пыль. И эта рыхлая материя, размашистыми махами какой-то метлы шириной метров на пять, была сметена в кучи. Никак «веселый призрак» поработал, которого видел Старый Рэд, но только, видимо, очень здоровый, раскормленный.

А за бывшей Кроули-стрит не осталось ни целых построек, ни развалин, ни щебня, ни даже почвенного слоя. Лауниц шел по оголившейся каменистой поверхности, напоминающей о протерозойской эре, довольно ровной, только с несколькими бороздками, идущими почти параллельно. Будто здесь здоровяк «веселый призрак» огромные грабли проволок. В центре бывшего квартала и сегодняшнего пустыря стояла своего рода пирамида, созданная целенаправленно поработавшим торнадо. Да что там торнадо – мощным апокалипсическим вихрем, впрочем, действовавшим как метла. Может опять «веселый призрак» приложился, только он уже на порядок мощи прибавил, словно решил постараться перед лицом проверяющего – сержанта Астероидия Космические Яйца, что прилетит со стороны Юпитера. Тут уж или банку вазелина готовь, потому что космический сержант с ходу очко порвет за нерадение, или изволь постараться. Метла веселого и прилежного призрака смела к центру квартала весь мусор с территории примерно квадратного километра и получилась груда где-то на пятьдесят метров в высоту.

«И все-таки дроны с минами-кузнечиками, посланные заботливой “Монлабс”, загнали меня туда, куда Макар телят не гонял, как выражаются русские, и куда никакой бы сталкер не полез». Может, таков и был план – не лично Зигмунта Берковски, а олимпийца, который над ним.

В нижней части пирамиды – пыль, щебень, гравий, комки почвы, куски бетона с торчащей арматурой, выше – кирпичи, облицовка, ближе к вершине обломки мебели и техники, смятой в гармошку. Венчал все крепкий стол некоего канувшего в Лету босса. Возникало странное, почти зрительное ощущение чего-то пронизывающего эту пирамиду, растущего из нее ввысь и во все стороны.

Пришла в голову законная мысль: то, что здесь прибиралось, может вернуться и поработать метелкой еще.

Небо над этим пейзажем было молочно-белым, низким; оно равномерно источало едкий «каустический» свет, как от потолочных панелей с наполнением из инертного газа, хотя солнца не было видно. Странное освещение создавало впечатление чего-то искусственного – аквариума, террариума, вольера, обезьянника.

Когда закрываешь глаза, словно слышишь городской шум: шуршание шин и рокот моторов, топот каблуков и подметок, обрывки разговоров прохожих. Даже кажется, что рядом с тобой кто-то идет. А открываешь глаза – и звенящая тишина. Очень тихо. Неестественно.

Прежде чем двинуться вперед, Лауниц вытащил из основания пирамиды приличную стальную полосу, изрядно заостренную по одному краю, обмотал конец шейным платком – будет служить рукоятью. Немного поточил еще «лезвие» обломком кирпича. Будем считать это мечом-кладенцом; на безмечье и кочерга станет эскалибуром.

За обширным пустырем, где было идеально чисто, даже «жгучий пух» не занесло, стояло здание ресторана. Условно стояло. С одной рухнувшей стеной, десятком автомашин, оказавшихся на крыше, и замечательно сохранившимися кадками для растений в холле. Сами растения казались не живыми и не мертвыми, а словно замершими и покрытыми воском. Около одного из них застыли аэрозольной аурой капли воды. Все как будто остановилось в момент полива.

На ресторанной кухне вместе с давно сгнившей едой, что стала пленкой, которую покрывала совсем ороговевшая пластиковая плесень, нашлось и несколько сохранившихся блюд. Тарелка с коровьими языками, что казались недавно приготовленными и даже пахли. Нормально так, ударяя в рецепторы носа со всей пронзительной силой. Но ведь прошли десятки лет! Такая застывшая во времени еда не внушала никакого доверия, несмотря на голод, который при виде того, чего хочется, но нельзя даже попробовать, стал голодом в квадрате. А в овощном ящике нашлась капуста, но совсем не та, из которой малороссы «боржч» делают. Это – «чертова капуста», если точнее, дьявольская брокколи, судя по форме и цвету, только вяловатая. Лауниц успел захлопнуть ящик, едва от нее пошел поток частичек, похожих на пыль, выхваченную из мрака узким солнечным лучом. Поперхнись ты своей дрянью.

Надо было во что бы то ни стало найти пригодную жратву. Последнюю таблетку спиди он принял пять часов назад и уже через пару часов мускулы начнут слабеть, а голова заполняться гулом. Вот и крысак напомнил о себе, кольнув острым холодным носом в икроножную мышцу. Его глаза-пуговки глянули как-то недобро, по-разбойничьи. И у Лауница появилось ощущение, что, если он не покормит крысака, тот может выкинуть какой-нибудь финт – например, покормится самостоятельно ближним своим. Ты прикорнешь, а он тебе что-нибудь откусит, наверняка самое важное. Еще и своих товарищей позовет. У всех местных зверьков пресловутый «ай-кью» ничуть не ниже, чем у албанских бандитов и среднестатистических хармонтских жирдяев – значит, они тоже должны быть подлыми и жадными. Конечно, скверно так о единственном друге отзываться, но он все-таки зверь, хотя люди ничем не лучше.

В ресторанном зале висели оплывшие часы – как на известной картине Дали, но эти просто превратились в потек на стене. Все стекло люстр прилипло стеклянной пудрой к потолку, а на столах осталось такое, что лучше не смотреть.

Когда Лауниц проходил через танцпол, раздалось еле заметное чмоканье, как от больших, хорошо промасленных губ. Крысак явно не дурак, бац – и сноровисто исчез с площадки. Мгновение спустя показались его глазки-пуговки, аккуратно выглядывающие из-под стола.

На самом танцполе как будто ничего необычного – сброшенные полвека назад и прилипшие к полу женские туфли. Лауниц вовремя собрался посмотреть наверх – с потолочной балки, наполовину рухнувшей и опиравшейся одним концом на пол, свисала та самая пиявка. Онихофора. Тварь хорошо поработала с теми, кто был у нее внутри. Те двое заблудившихся в Зоне джентльменов уже подверглись расчленению: торс, что-то неприличное, набор рук, ног, голов, полупереваренных потрошков, застрявших в толстой кишечной трубе. Как-то поторопилась она с пищеварением, будто готовится к новому приему пищи. Или это уже другая тварь? Сколько их тут?

Лауниц взял низкий старт и сразу то место, где он только что стоял, атаковала онихофора. Очередь из плевков едва не догнала его. Не ухватив жертву, тварь шлепнулась вниз сама, но охотник сам стал добычей. Над танцполом вместе с шумом спускаемой воды прошелся поток цвета и яркости спиртового пламени. «Ведьмин студень» в режиме турбо, получившемся от сращения с «комариной плешью». По крайней мере, детектор гравитационных возмущений замигал красным. Действие славного наследника «студня» и «плеши» напоминало работу водяной струи и дуршлага одновременно. Пиявка не долетела до танцпола, полет был прерван на середине, ее скатало в комок, потом расплющило. То, что из нее получилось, было словно продавлено сквозь мелкие отверстия. На площадку полилась фиолетовая с багровыми сгустками жижа – кровь или гемолимфа. В воздухе осталось крошево, кружащееся, как центрифуга, и состоящее, в основном, из самых твердых частей внутреннего мира онихофоры: пряжка ремня, ботинок, планшет в титановом корпусе, который еще работал, играя в «черного сталкера» с самим собой. Лауниц и сам почувствовал мощное течение невидимой жидкости, которая потащила его к «дуршлагу», но, вырвавшись из тяжких и вязких объятий гравиконцентрата, устремился вслед за крысаком.

Вязкая невидимая жижа шла следом, заполняя собой пространство. Все мелькало перед глазами – видеодатчик проецировал в виртуальное окно увеличение то одного, то другого фрагмента интерьера, инфракрасный канал у него вырубился, фотоумножитель работал рвано, но отключи его – и виден только пыльный сумрак. Наверное, спецы из «Вау», заблокировав «дополненную реальность», успели заодно закинуть вирус в боди-комп, сбив загрузку программ визуализации.

Единственным ориентиром был сейчас глаз крысака – настоящий отражатель, особенно если камрад зверь чуть развернет голову назад. Когда пробегали через какую-то подсобку, крысак несколько раз делал стойку, как пойнтер, а Лауниц ухватывал то, что попалось под руку и помещалось в рюкзак. На скользком пандусе поскользнулся и въехал на пятой точке в сумрачное помещение с бетонными стенами. Успел захлопнуть бронированную клинкетную дверь. Она прогнулась под напором тяжелой невидимки, но устояла – модернизированный «студень» выиграл в динамике, но проиграл в проникающей способности. Еще пара атак на дверь и поток, скорее всего, втянулся обратно.

Помещение выглядело пустынным и обширным, как гараж. Прежде чем искать выходы, надо было с замиранием сердца проверить содержимое рюкзака. Может, там найдется что-то невероятно прекрасное – а невероятно прекрасной была б сейчас любая еда уровня от колбасы третьей свежести и выше.

Ага, пара банок с легко открывающейся крышкой на ключике, одна с чем-то серым внутри – это лучше отшвырнуть подальше. Другая – с тушенкой. Присутствуют надлежащий вид и запах. Опять застывшее время в банке или просто нормально сохранившиеся консервы? Ладно, поверим в лучшее.

«Итак, еда – это хорошо, все остальное плохо. Согласен, друг мутант?» Лауниц угостил крысака, внезапно оказавшегося рядом. Тот подкрепился, но только после того, как попробовал Лауниц. Внимательная тварь – несколько раз подносила и глаз-алмаз, и нос-отвертку к открытой банке. Наконец, санитарный контроль закончился и госприемка состоялась.

Можно было вкушать. Несколько раз горстью в банку, потом в рот, и вот Лауниц замер в гастрономическом блаженстве. Но тут крысак, резко свернув обеденный перерыв, побежал вперед, оглядываясь время от времени на спутника своей пуговкой. Оба глаза, между прочим, у него действовали независимо друг от друга, вращаясь в разные стороны, как у хамелеона.

За выездом из подвального гаража, очевидно на месте парковочной площадки, была огромная яма, до верха наполненная осколками кварцевого стекла и кварцевым песком, далее – небольшой парк. Энциклопедия, загруженная в боди-комп, выдала статью про почву: представляет-де собой многофазную систему, в которой есть комочки, гранулы, трубочки, гифы и ризоморфы грибов, черви, их яйца, сгнившие остатки растений и животных типа гумус. Спасибо, дальше не надо. А в здешней почве было что-то похожее на футляры для зубных щеток, мыльницы, флаконы из-под дезодорантов и коробки от часов, только одинаково светло-серого дымчатого цвета. Лауниц попробовал раздавить одну из них ногой – ничего не вышло, кремнезем. Из такого же материала состояли и деревья.

За парком Лауниц напоролся на невысокую баррикаду, та перегораживала улочку – когда-то скромную улочку жилого района к западу от бизнес-квартала, с домами-рядами по обе стороны. Баррикада состояла из скамеек, мусорных баков, ящиков и коробок. Похоже, ее соорудили люди, чтобы препятствовать движению кого-то или чего-то. Асфальтовое покрытие улицы было вдребезги разбито, перепахано – может, и вправду по улице прошло что-то когтистое и тяжелое.

Раздалась звенящая мелодия, словно раз за разом слегка сталкивалось несколько бокалов тончайшего стекла. На вершину баррикады взобралось животное, в котором нельзя было не признать шестиногую «тарелку», такую же, как и та, что отложила в него личинку, пока он «отдыхал» в сейфе.

Когда она прыгнула, Лауниц даже не успел отреагировать – так звенящая мелодия заворожила, – но отреагировала его рука с мечом-кладенцом. Рубанула «летающую тарелку» пополам с хрустом, на изломе панциря сверкнули кварцевые кристаллики. Осталось поблагодарить руку за четко исполненное наказание вредной твари. А вот радоваться рано: из разрубленного тела «тарелки» поползли белесые личинки; ясно, что если она не успеет их отложить, сгрызут мать-героиню.

На баррикаду поднялся с десяток таких же особей. И мелодия чокающихся стаканов из завораживающей стала назойливой и задалбывающей. Лауниц повернулся и, чувствуя, как на спине выступает испарина, стал набирать ход в обратную сторону. Но за ним уже вовсю прыгали шестиногие тарелки с нарастающей скоростью и набирающим силу звоном.

Но и «футляры», которые были в грунте, теперь хрустели под ногами, лопались и вскрывались, выпуская из себя пузыри. Те поднимались в воздух, слипаясь в гроздья, и плыли, словно их несли ветер или вода, совсем неощутимые для Лауница, потом притягивались к какой-нибудь «тарелке». Несмотря на все ее звонкие прыжки, пузыри необратимо прилипали и как-то просачивались внутрь. Энциклопедия в боди-компе откликнулась статьей о размножении и паразитировании у протистов. Но обычные земные простейшие были микроскопическими, иначе б мгновенно засохли, а эти пузырьки – размером в несколько сантиметров.

Заполучив черную метку пузырька, всего через несколько секунд шестиногая тварь совершала свой последний прыжок, выше всех остальных, шлепалась в пике, переворачивалась на спину, начинала отчаянно сучить конечностями, «ай, мои ганглии», потом лопалась с последним звоном. Из нее выплывало сразу трое-четверо новых пузырей, которых нес невидимый поток – теперь уже вслед за Лауницем.

Повторить судьбу несчастных шестиногих созданий он не хотел. Надо было срочно оторваться от чудес этой «кремниевой долины». Но с обеих сторон улицы ряды домов выстроились, как танцоры сиртаки, впритык. Когда к нему уже направилась делегация хищных пузырей, мозг, подстегнутый выплеском адреналина, все же нашел выход. Вернее, вход – приоткрытую дверь в один из домов. Увернувшись от встречи с колонной пузырей, Лауниц свернул в дверь. Удачно, как ему показалось. Следом за ним вбежал и крысак. В доме и потолок, и стены на месте, на стенах фотографии с приличными физиономиями в рамках и охотничьи трофеи – голова оленя как живая. Обстановка вообще на удивление хорошо сохранилась, сплошной антиквариат, чего стоит шкаф черного дерева с огромными фаянсовыми кружками, на которых изображены солдаты в остроконечных касках и танцующие около них марихен. Телевизор старинный – ящик большой, экран маленький.

Обстановку портил труп, сидящий в кресле около телевизора. Хозяин, скорее всего. Лицо, подернутое белесой плесенью, напоминает те, что на фотографиях в рамках. Глаза открыты, но затянуты бельмами. Рот приоткрыт, словно говорит: «Что ты делаешь в моем доме?». Плевать, конечно, на него, но лучше поскорее свалить.

Однако незваный гость заметил металлический шкафчик и, уловив связь с охотничьими трофеями, догадался, что в нем хранится оружие. Замок по счастью проржавел и поддался удару хромированным чайником, слетел – надо же какие крепкие вещи раньше делали. В шкафчике нашлись охотничья двустволка, но без патронов, нет смысла брать, и смит-и-вессон 38 калибра, к нему пара коробок патронов. Увлекшийся гость едва не пропустил момент, когда надо обернуться, но крысак напомнил – тявкнул, хотя они вообще голос раз в сто лет подают.

Труп уже встал, будто ожил, хотя не моргалось ему и не дышалось, а глаза, по-прежнему затянутые бельмами, вряд ли что видели. Это что, очередной подарок мусорщика? Труп шагнул к Лауницу, уронил на ковер челюсть, и из слизистого отверстия показалось нечто выглядящее как осторожный хоботок. Лауниц выстрелил в наступающего на него экс-жителя города Хармонт. Пуля приличного калибра остановила беспокойный труп, вторая пуля уронила, череп при ударе об пол раскололся, и из него поползло нечто. Похоже это было на многоножку – она, наверное, обвивала весь позвоночный столб покойника и сейчас выдавливала свои многочисленные членики из раскрывшейся как орех головы. А ведь некросимбионт получается: наездник не дает телу разложиться до конца, тело предоставляет наезднику уютный дом… Эти мысли шли параллельно, пока Лауниц палил по многоножке, извивавшейся на полу. Быстро расстрелял всю обойму, но так и не попал ни разу. Едва сдерживая панику, бросился к противоположной стене – окно было ближе, чем дверь.

Обернулся на подоконнике, а вопрос уже решен – крысак с брызгами перекусил многоножку пополам; а зубы у него будь здоров, в два ряда.

Параллельная улица, судя по табличке, называлась Мальборо-стрит.

Здесь было тихо; газоны и деревья, засохшие до белизны, асфальт на пешеходной и проезжей частях – все в полном порядке; хорошо сохранился и застывший у соседнего дома антикварный «бентли».

Из соседнего дома вышел прилично одетый человек. В котелке. Точнее, труп человека с наездником в голове, судя по аккуратным движениям и бельмам на глазах. Потом еще один образцовый клерк, словно собравшийся на работу – в банк или страховое агентство.

Из каждого дома вышло по прилично одетому человеку. Каждый встал около подъезда, голова каждого вращалась из стороны в сторону, словно силилась поймать какой-то сигнал. И каждый поймал какой-то сигнал. Разом все они двинулись навстречу Лауницу. Все отчетливее видны белесые заплесневевшие лица, пожелтевшие волосы и высохшие синеватые руки. Демонстрация нетрудящихся под лозунгом: «Свободу покойникам», за право вступить в брак с хорошенькими живыми и вечно владеть имуществом вместо того, чтобы принудительно передавать его по наследству.

Двигались они медленно, но… быстро, словно каждым корявым шагом покрывая по пять метров. Лауниц, набирая скорость, двинулся от них по середине проезжей части – лишь бы сейчас кто-нибудь из этих не перегородил ему дорогу. Пару раз оборачивался и стрелял, один раз попал – тому хоть бы что, лишь вздрогнул, будто икнул.

А уже близко покойники. Дышат в затылок. Нет, они не дышат, но торопятся.

Неожиданно дорогу перегородили… крысаки. И среди них знакомый крысак, который свой, почти ручной, которому он уже дал странное имя Сеня, тоже присоединился к родне. Стоят и смотрят на него глазами-пуговками. Как у них принято – молча. Но в глазах читается разбойничий «ай-кью», что-то замышляют.

Лауниц опустил веки и, была не была, сделал несколько шагов вперед.

Остановился, открыл глаза, оглянулся. Стайка крысаков осталась позади и отгородила его от демонстрации зомби, которые, повинуясь наездникам у них в башках, шли и боролись за какую-то свою загробную свободу.

Разгон «демонстрации» занял у крысаков какую-то пару минут. Выглядело это так: прыжок – прямо на голову трупа – прокусывание затылка острющими зубами, и, когда уже многоножка у крысака в зубах, перекусывание пополам. Затем повтор. Труп, оставшийся позади и лишившийся наездника, падал плашмя и уже больше не вставал.

Всё. Движение на улице прекратилось. Трупы лежат, крысаки исчезли, утащив часть дохлых многоножек, еда все-таки. Только Сеня остался – уже стоит рядом, дожевывая членик многоножки, и пуговкой своей посверкивает.

Послышался шум, словно где-то включился пылесос. И вдруг налетел шквальный ветер, покойники с прокушенными головами, котелки, дохлые многоножки – всех потащило по улице.

Лауниц действовал на одних рефлексах, вырывал, теряя ногти, люк дренажно-канализационной системы, спрыгивал в колодец, когда уже налетала волна, состоящая из пыли и останков, что интересно, рассортированных – искрошенные человеческие останки отдельно, рваный хитин членистоногих своим ходом и зеленоватая гемолимфа струйками по параллельному курсу.

Когда летел вниз, страшно было еще и потому, что крысак был у него на плече. Подлец не укусил только потому, что передрейфил и скулил от страха.

Во время падения случился сильный перепад давления, как при погружении в воду. То ли от этого, то ли от столкновения с дном тоннеля голову заполнил тяжелый звон, словно контузило.

Приходил в себя уже на бегу.

Встречный ветер чуть не выбросил его обратно, Лауница снова встряхнуло, тяжелая боль пролилась из головы в шею и спину. А потом вдруг наступила тишина.

На стенках тоннеля зеленой светящейся сыпью располагались почки. Лауниц знал уже, что это означает. Ускорение временного потока, сплав. Раз – и они превратились в полосы дыма вдоль натянутого шелка. А в конце тоннеля, который Лауниц с Сеней проскочили с таким ветерком, их ждали. С нетерпением.

Это была безглазая морда с кучей шипов и четырьмя большими стилетами, при виде которой подумалось о большом боссе в большом кабинете. Роль кабинета исполнял ливневый коллектор. Времени на раздумья было ноль целых хрен десятых. Лауниц разогнался, сделал вид, что прыгнет, и безглазая морда чутко подалась к потолку тоннеля, но он шлепнулся плашмя, заскользив по залитому слизистыми выделениями дну. Шипастое брюхо оказалось прямо над ним. Лауниц выставил самодельный меч – не подведи, кладенец, – и проехал под тварью, крепко сжимая рукоять. А сзади, на закорках, следовал своим ходом неразлучный Сеня. Хотя брюхо все же вытолкнуло самодельный клинок, но было пропорото метра на два. Потроха большого подземного босса стали вываливаться наружу вместе с потоками вонючей гемолимфы и комьями жирового тела.

Можно было понадеяться на скорый конец твари, но канализационное путешествие все еще продолжалось. От коллектора уходило два тоннеля со скользкими, вымазанными слизью стенками. Тварь позади колбасило, но она и не думала сдыхать. Несмотря на распоротое брюхо, она ловко развернулась и потянула к Лауницу свою крючковатую безглазую морду. Тогда Лауниц подхватил крысака и влетел туда, куда указал приподнятой лапкой единственный друг. Впрочем, может и не показал, а просто лапку поднял.

Слизь исчезла, поверхность стенок тоннеля стала идеально гладкой. И вот действительно конец пути. Здесь было холодно, так что вряд ли можно продержаться больше двух-трех минут. Перед Лауницем светилось изумрудно-зеленое нечто. Нечто похожее на спиралевидную галактику, только обозримое глазом и быстрое. А ведь он неспроста тут оказался.

Из центра этой «галактики» к нему потянулись тонкие побеги или, может быть, струи, тоже изумрудные. По тому, как они выбирали направление, могло показаться, что это черви. На какое-то мгновение Лауниц почувствовал, что они пронизывают его, растягивают, словно холст на мольберте или ткань на станке, а затем выворачивают наизнанку. Множество картинок в памяти мгновенно утончилось и наложилось карточной колодой друг на друга. Мимолетно возникающие воспоминания исчезали, оставляя ненадолго зыбкие контуры – он не успевал осмыслить их. Он как будто пускался вслед за ними в бурный поток, но не мог остановить ни одного из них. Ненадолго он увидел лицо, только не в зеркале, а как бы чуть высветившееся из мрака.

Потом лицо ушло в эту тьму, а самого Лауница отпустило.

С брызнувшей вдруг откуда-то ледяной водой-«зеркалкой» его потащило из «холодильника» и через колодец выбросило наружу.

Кухня. Встреча с киллерами

Они охотились за Лауницем. А Лауниц охотился на них, вернее, на жратву, которую они наверняка притащили с собой.

Вначале он заметил микродрон, который пустили эти ребята. Конечно, не сам – попробуй вычисли взглядом еле заметную точку размером с гулькин хрен, – а с помощью видеодатчика; за истекшие несколько дней удалось вытравить вирус из боди-компа и перекомпилировать программу визуализации, благо исходный код сохранился.

Со стороны ваушников пустить дрон было неудачной идеей. При появлении незапланированного существа, которое не прошло через «чек-пойнт» в овраге, на Кухне моментально завихрились турбулентные течения. Дрон был принят за вредную сущность, каковой собственно и являлся, затем включился вертикально направленный «пылесос», бывший, наверное, мощным потомком «веселого призрака». Дрон едва сумел удрать, но зато предупредил Лауница, откуда пожалуют гости.

Он занял позицию на крыше бывшего мебельного магазина – то была крыша, висевшая в воздухе без каких-либо опор – и через час заметил машину «Вау».

Высокотехнологичная штуковина на шести рычажных ногах – такие «хопперы» недавно применялись парнями из «Вау» в джунглях Колумбии для добивания крестьян, вычищенных с земли. Крестьянские участки пошли на автоматизированное выращивание ядовитых для живых существ ГМО-культур от «Монсанто» – под биодизель, крестьяне отправились воевать в джунгли, а «хопперы» за ними. Эти машины могли ходить по любой пересеченной и сильно заросшей местности, протискиваться между деревьями, сильно накренившись на один бок, и даже вставать на задние «лапы». У «хоппера», помимо двух крупнокалиберных пулеметов, имелась и активная защита, как у танка. Плюс два пехотных терминатора на запятках – приземистые сименсовские Jagdknecht с метамерным покрытием, разрывающим и склеивающим электромагнитные волны в оптическом и радиодиапазонах – отчего глаза и локаторы замечали их в последний момент.

Сканеры «хоппера» легко засекли биообъект, тем более что Лауниц грешным делом нацепил на крысака радиолокационный отражатель, – и наемники из «Вау» выслали первого робота. Тот, в отличие от киношных терминаторов, не скрежетал и не сотрясал землю страха ради, а ступал невидимкой с максимальной мягкостью, зато его голова-башенка, оснащенная спаркой пулемет-гранатомет, вращалась с великой скоростью в любую сторону.

Крысак в аккурат привел ягдкнехта к густой поросли «ржавого мочала». Если честно, Лауницу в первый раз стало жалко неживое существо. «Мочало», доедавшее двадцатифутовый контейнер, встало дыбом, как будто в предвкушении, а потом моментально проросло в сторону виновника торжества; он и не заметил, как его мигом опушили, сделав видимым на все сто процентов. «Мочало» было голодным и жадным – и через несколько минут от ягдкнехта почти ничего не осталось, кроме кремния россыпью и пластика в комках.

Теперь ребята из «Вау» вряд ли еще считали, что крысак и есть искомый биологический объект, тем более что и Лауниц снял с Сени отражатель. Стоило ли так рисковать другом? Так или иначе, приятеля ближе Сени у него в Зоне не было и не предвиделось.

Какая-то условно умная голова шепнула командиру поисковой группы, что этот крысак-то – тварь ручная и рано или поздно приведет к хозяину. Во второй раз командир снарядил на поиски Лауница ягдкнехта и двух рейнджеров в бронированных экзоскелетах.

Лауниц отметил, что нарядились они как во время операций в какой-нибудь Африке, когда надо уничтожить становище нелегалов, печатающих на левых 3D-принтаках швейцарские часы, неотличимые от настоящих, или выращивающих элитные спорткары в ржавых баках с нанорепликаторами… Стволами водят туда-сюда, делают эффектные знаки руками и что-то гаркают по близкосвязи. Так и видно, что у них в голове мелькает, как стробоскоп: «Какой я, блин, крутой!».

На беду преследователей, крысак был достаточно умной тварью, чтобы увести их в самую неприятную часть Кухни, где часто включается «метла». У рейнджеров были прекрасные интерактивные карты, сделанные с помощью спутников, локаторов с фазированной решеткой и дронов, только они не знали, что «метелка» реагирует на мусор, когда его много и когда он ведет себя нагло. Тогда она выдвигается из «кладовки» или, точнее, из портала (как нравится, так и назови, если успеешь) и Пост-стрит превращается в ад на всем своем протяжении.

Крысак пробежал там первым и успел до полного открытия портала. А ягдкнехт под действием «метлы» лопнул и разделился на составные химические вещества в виде порошков, один из рейнджеров – на жидкую и твердую фазу. Второй боец ухитрился в своих техноштанах с силопроводами пробежать 50 метров за 5 секунд и оторваться от «метлы». После чего столкнулся со Лауницем. Тот успел своим самодельным мечом-кладенцом обрубить рейнджеру третью, подвесную механическую руку, снабженную огнеметом. Однако другая рука наемника – живая, но облаченная в подвижную силовую броню – ухватила меч и отправила в дальний полет, чуть не оторвав пальцы Лауницу. Единственного удара кулака другой бронированной руки было бы достаточно, чтобы обеспечить длительный отдых в постельном режиме, а в данных условиях – мучительную смерть, но Лауниц заслонился отрубленной кибермеханической конечностью. Как часто бывало под действием «метлы», ее металл утратил кристаллическую структуру и оплелся змеей вокруг руки рейнджера.

Умелый боец из «Вау» привык действовать в любых условиях, даже самых стесненных. Наверняка он подумал: «Сейчас замочу этого наглого типа, как того здоровенного негра в Тимбукту, который в итоге без башки остался». Свободной рукой рейнджер вытащил крупнокалиберную винтовку из заплечной кобуры. Но ствол винтовки еще не успел выйти на линию прицела, когда Лауниц, ухватив за пламегаситель, отвел ее в сторону от своей головы, преодолевая стальные мышцы рейнджера. Очередь из трех выстрелов ушла в молочно-белое небо Зоны. В это время Лауниц поднял ногой, как на футболе, банку с остатками краски и пинком направил ее в бронированную голову рейнджера. Оказалось, что краски там достаточно и она неплохо размягчена, чтобы забрызгать и залепить забрало переменной прозрачности на шлеме бойца.

Экзоскелетированный рейнджер вырвал свою механическую конечность из руки Лауница и тот едва успел присесть, когда эта штука свистнула над его головой. Из-за того, что поспешил, не удержался на ногах, но и это сослужило добрую службу: Лауниц, плюхнувшись на бок, ткнул крепкими ботинками в оба колена рейнджера и заодно отпустил ствол. Ваушник, который так и тянул его на себя, шлепнулся назад. Выстрелил сразу, но почти вслепую, поэтому промахнулся.

У экзоскелета были рычаги и на спине – потому медлить не стоило. В резерве у Лауница оставалось одно важное приспособление – гирька на цепочке. Бросок грузика – и цепочка обмоталась вокруг рук рейнджера, не давая ему выстрелить прицельно…

«Метла» не всегда работала тупо, по одной улице, могла заглянуть и за угол, если там имелся мусор. Что она сейчас и сделала, сорвав с петель даже торчащую дверь бывшего почтового отделения. Лауниц закинул рукоятку цепа на ее красивую медную ручку, сам едва удержался, но рейнджера потащило по улице вслед за дверью…

В этот момент в переулок вступил шестиногий пепелац «Вау» – причем прошел боком между двумя домами, поставленными впритык. Очередь из пулемета сразу прошила длинную жесткую строчку в паре метров от того места, где стоял Лауниц.

«Метла» выдернула из земли кабель, оставив приличную траншею, от полуметра до метра глубиной. Лауниц соскользнул в нее и, преодолев метров двадцать, оказался у машины в тылу. Стальная трубка в полистироловой оболочке и женские стринги в качестве тетивы – рогатка была готова, как и боезаряд – тот самый «футляр» с печально известными «пузырями» внутри (Лауниц назвал их «червяги»). И дал им заодно почти научное объяснение: когда они попадали внутрь, а попадали они внутрь чего угодно, потому что двигались сквозь эйнштейновское пространство-время, то из них выходили милые на вид личинки, похожие на червячков. Выходили, но надолго в организме носителя не задерживались, успевая за короткое время понаделать уйму ходов и расщепить все, что наиболее энергоемко, начиная с белков.

Стрелок вместе с пулеметом взяли короткую паузу на поиск цели, за это время Лауниц успел из своей рогатки навесить на пепелац пару боезарядов с червягами.

У «хоппера», как оказалось, по сути не было тыла. Приподнявшись на две задние «лапы» и, напоминая уже тираннозавра, он ловко обернулся к Лауницу и двинулся навстречу. Его прицельный комплекс снова захватил цель, и пулеметы стали палить прямо в траншею, лишь немного не доставая до дна.

Момент был аховый, от такого калибра не укроешься. Попробовать перебежкой добраться до подвала? Но до подвального окошка метров десять, да и пепелац совсем уже рядом.

«Хоппер» вдруг остановился. Слышно было, что мотор работает вхолостую. Сила тяжести плавно опустила переднюю поднятую часть машины на грунт.

Лауниц, оглянувшись, выбрался из траншеи и потихоньку стал приближаться к замершему техномонстру. Пока все тихо, слышно только, как вращается коленвал. Заскочил на броню. Один из ваушников успел открыть люк – иначе бы Лауниц не заглянул внутрь. Он увидел голову наемника и отшатнулся. Из уха кучерявого, как араб, парня как раз выползала молодая червяга. А его рука, держащая какую-то банку, была протянута вверх. Лауниц, преодолев отвращение, вырвал предмет.

Ваушник сумел выбраться из машины, с закатившимися глазами он прошел несколько шагов и рухнул плашмя, двинувшись со всего маху головой об камень. Череп его раскололся – в двух его половинках, похожих сейчас на скорлупы кокосового ореха, подрагивали изъеденные остатки мозга – в них весело копошилось новое поколение червяг.

Внутрь машины Лауниц не рискнул полезть. Отсоединив информационный кабель, снял пулемет 7,62-мм HK-221 с наружной дистанционно управляемой турели. К нему имелась одна коробка с лентой. Жаль, что ни сошки, ни приклада.

Вовремя почувствовал, что пепелац стал вибрировать и разогреваться, поэтому припустил с брони. Когда был метрах в пятидесяти от машины, то выяснилось, что и на нее нашлись любители.

Живой взрыв раскидал «хоппер» тысячей мелких биомехов. Их было меньше, чем на заводе, и они были крупнее. Атаковали без помощи тонкого расчета, волной. Тут и пригодился пулемет с кассетными пулями – очереди проделывали в ней здоровенные дыры, заполненные паром и крошевом. Наконец, интеллект роя отреагировал: биомехи, слипшись, заметались шлангом из стороны в сторону, а затем, скрутив спираль и поднявшись по-змеиному, бросились на врага. Коробчатый магазин пулемета иссяк, зато пригодилась китайская граната, а по сути банка с пирогелем, которую выронил наемник-араб. Хорошо, что будучи уже с червягами в голове, он не сорвал колпачок.

Запущенная в воздух банка лопнула, образовав облако интенсивно оранжевого аэрозоля. На счет «раз-два» облако вспыхнуло, начиная с краев; управляемый взрыв нанокристаллов был направлен внутрь – к центру. В конце картинного взрыва отлично видимая ударная волна бросилась из центра наружу. Все, что находилось в зоне поражения, распалось на атомы, или, возможно, чуть более крупные части – пепелац, роботы, тела людей.

С помощью таких гранат китайский и северокорейский спецназ, часто жертвуя собой, выигрывал уличные бои в густонаселенных Сеуле, Маниле и Сиднее во время Второй тихоокеанской войны…

Лауниц едва успел соскочить в оконце подвала, – ударная волна не последовала за ним, случайно заколотив проход куском бронещита, оторвавшимся от «хоппера».

Глава 4

Зона смотрит на город и мир

Первая спора лаборанта Ли

«Смерть-лампа», получив название X-объект, была помещена в блок номер 5 нового лабораторного комплекса «Монлабс». С МИВК был подписан формальный договор о передаче артефакта на исследование. Еще несколько дней ушло на его первичное исследование с применением нейтронно-радиационных, нейтронно-активационных и гамма-спектрометрических методов исследования. По результатам исследования было заключено, что «смерть-лампа» не является твердым телом или жидкостью, это плазменный конденсат, стабилизированный неизвестным полем, источник которого также не определен.

Дани Ли, молодой лаборант китайского происхождения, работал в блоке номер 5 под руководством доктора Моранди, умницы в старомодных очках, на которые впрочем были навешаны микровидеокамеры и напылены прозрачные экраны.

На взгляд молодого Ли, ему пришлось выполнять довольно странную работенку.

Он вносил в испытательную зону разные предметы, устанавливал их на штативах или фиксировал в «точках зависания» искусственного гравитационного поля. Переборки помещения имели тьму мелких отверстий, каждое из которых снабжено было сверхпроводящим СКВИД-регистратором[4] магнитных возмущений, а в пол и подволоку были вмонтированы датчики квантов и элементарных частиц.

Господину Дани Ли доступна была лишь внешняя канва экспериментов, а общего он, как ни старался, понять не мог, хотя вместе с руководителем эксперимента наблюдал за происходящим в испытательной зоне как визуально, так и с помощью 3D-мониторов. Кибероболочка зоны сообщала о трансформациях шестимерного фазового пространства, но ее кодированный язык был для Ли почти птичьим, хотя он и владел математикой на приличном университетском уровне. В шестимерном описании присутствовала как трехмерная пространственная протяженность, так и трехмерная временная. Время было неодинаковым в разных направлениях!

На взгляд лаборанта, в испытательной зоне ничего примечательного не происходило вплоть до активизации X-объекта. В этот момент Дани Ли обычно поручали наблюдение за находящимися там твердыми телами и биоматериалами.

От активных точек на поверхности X-объекта начинали исходить зеленые светящиеся линии, напоминающие линии напряженности у магнита, только более скрученные, активные, как бы наводящиеся на цель. Приборы показывали, что возникающее свечение аврорального типа связано с ионизацией атомов атмосферных газов, хотя никакого увеличения интенсивности электрического или магнитного полей не отмечалось.

Попавшие в силовые линии X-объекта аморфные и некоторые кристаллические тела приобретали подвижность, оплывали, превращались в какой-то первобытный орнамент из извивающихся макарон, в арабески из ползучих нитей, которые, немного погодя, завивались колечками причудливой вязи и исчезали без остатка. Руководитель эксперимента называл это «уходом в посленастоящее». При этом не отмечалось ни интенсивного электромагнитного излучения, ни потока быстрых частиц. Казалось, был безжалостно нарушен базовый закон сохранения энергии, однако руководитель эксперимента не согласился с таким обвинением и предложил Дани Ли заниматься техническим обеспечением экспериментов, соответственно той позиции, на которую он взят в фирму.

В камере проходили испытания и разные минералы, и пластики, и детали из сверхпрочных волоконных и сложноструктурированных сплавов титана и неодима – любой объект терял первоначальную структуру, визуально «рассопливливался» и исчезал, когда в него проникали зеленые нити.

На седьмой день экспериментов настала очередь и привычных биообъектов. Сначала это были микробы – их словно аннигилировало. Чашка Петри, где только что они цвели и пахли, невероятным образом очищалась до идеального состояния. С крупными растениями было несколько иначе: какой-нибудь кактус мог достаточно долго противостоять воздействию X-объекта, но, в итоге, все равно превращался в узорчатую кашу, слегка светящуюся разными оттенками зеленого, от изумрудного до малахитового, которая исчезала в течение нескольких миллисекунд.

Брюхоногие, то есть улитки разных видов, скакали, как лошади, будучи нанизаны на зеленые кривые. А исчезали они так, словно их продавливало сквозь невидимую мембрану. Но через небольшой промежуток времени они возвращались назад, теперь прозрачные, светящиеся зеленым. Предположение, что у них произошло изменение хиральности аминокислот, не получило экспериментального подтверждения. Ни одну из особей не удалось подвернуть биохимическому анализу, вскоре они исчезали снова, порой через миллисекунды, и теперь уже навсегда.

С крысами творились еще более странные вещи, вариантов их реакции на воздействие X-объекта было множество. Часто наблюдалось заполнение неизвестной нитевидной субстанцией внутренних полостей животного и проникновение ее в мозг. Кожные покровы постепенно приобретали прозрачность, а субстанция переходила в глобулярную форму и начинала светиться. Фотометрия показывала, что остальные ткани животного переставали вообще взаимодействовать с электромагнитным излучением. Отмечались попытки одного самца, с крупным зеленым коконом внутри, раздуться и поглотить другую особь. Разбухая, он все более напоминал пузырь, который лопнул через пять часов, оставив пенную массу с газообразной дисперсной фазой. Большинство особей, содержащие в полостях тела нитевидную субстанцию, погибали в течение суток от дисфункции внутренних органов.

Проводились и опыты с волками. Как и в экспериментах с крысами, наблюдалось нарастание прозрачности кожных покровов и свечение нитевидной субстанции в зеленой части спектра, однако случаев быстрого летального исхода было меньше. На боку у одного взрослого крупного самца образовалось воронкообразное отверстие, которым он всосал половозрелую самку, не увеличившись при том в весе. Другую самку, отчаянно визжащую, с помощью телескопического сеточного захвата экспериментаторы вовремя отделили от поглотителя, но она успела потерять значительную часть крови, до трех килограммов веса, зрение и некоторые рефлексы. Еще Дани Ли услышал, как руководитель эксперимента шепнул своему помощнику что-то насчет «ухода двух десятых секунды на хрональный канал».

Самое интересное, что у волка-поглотителя через трое суток прекратилось дыхание и сердцебиение – в общем, по всем канонам он околел. Но он в каком-то смысле остался жив, брал откуда-то энергию, двигался, однократно были отмечены испражнения. Проявляли двигательную активность и зеленые нити в нем. В общем, живой червивый труп…

Проанализировав массив имеющихся данных, лаборант понял, что под воздействием X-объекта происходит разложение пространства, вещества, структуры. Или это было нарушением законов сохранения, или же материальные объекты превращались в потоки чистого времени, которые сами по себе обладали способностью создавать пространство и организовывать материю…

Дани Ли был человеком с двойным дном и имел еще одного работодателя – на своей старой родине. Разведка могущественной азиатской страны требовала от Дани Ли ответов на важные вопросы. Лаборант пока не знал их, но зато был хорошо знаком с компьютерной системой исследовательского блока номер 5.

Однажды в ночную смену он врубил терминал, собираясь поработать с управляющей системой на самом низком уровне – уровне объектных кодов, без участия интеллектуальной кибероболочки. Для отвода глаз записал в системном журнале, что проводит техосмотр аппаратного хардвера. Кибероболочка, как говорится, заткнулась и больше не возникала. Поставив флаг ремонтных работ, Дани Ли подключился к базе данных через киберпространственное расширение. Пролетев по глубоким ущельям каталогов, он обнаружил коды доступа в испытательную зону! Уже через минуту перед радостным шпионом-лаборантом распахнулся люк, ведущий прямиком туда…

Соблазн все узнать разом был велик, и Дани Ли не смог удержаться. Сначала решил проверить приборы, установленные в угловых секторах зоны – не являются ли они источниками мощных излучений? Он вошел в зону с портативным, но мощным терагерцевым сканером. Использование сканера требовало установки переносных экранов. Дани Ли увлекся работой и не заметил, как за ним мягко и совершенно бесшумно затворился входной люк.

Его внимание как раз было поглощено состоянием бокса, в котором находился странный микроскопический биообъект, из неясных соображений именуемый «спора».

Бокс оказался открыт. Внутри имелись следы повреждений – металлические переборки выглядели изъеденными коррозией. Собственно, тот объект, который находился в боксе, сейчас характеризовался совсем не микроскопическими размерами. Он был прикрыт темной пластиковой пленкой и явно имел человеческие очертания. «Труп!» – зажглось в голове Ли, и сразу стало жарко. В этот момент он заметил, что вообще-то и в помещении душно, а люк, ведущий в испытательную зону, закрыт. Однако шпион не придал этому большого значения, ведь он знал все коды низкоуровневого доступа к компьютерной системе, управляющей герметичностью, вентиляцией, открытием люков и всеми манипуляторами.

Дани Ли куда больше занимало, что или, вернее, кто там под пленкой? Он подошел к объекту, потянул пластиковое покрывало, затем откинул его.

В боксе лежало тело… несомненно, человеческой особи, но с прозрачными тканями, среди которых находились словно посеребренные внутренние органы. Наблюдалось и зеленое свечение, однако менее интенсивное, чем у пораженных животных, и не локализуемое в каком-либо определенном отделе тела.

Спустя минуту почувствовалась какая-то тянущая сила. Дани Ли пытался списать свои ощущения на страх, ведь как гласит гуанчжоусская поговорка: «Страх – советчик с большими глазами и маленькой головой». Но нет, помутнение зрения и провалы в сознании нельзя списать на страх. Дани Ли бросился от бокса к люку, пытался открыть его, но технически это оказалось невозможным – сетевые разъемы на внутренней панели не функционировали или были отключены другим лаборантом. Провалилась и попытка установить связь с системой через инкорпорированный в тело лаборанта радиоконнектор. Скорее всего, радиоканал был разорван изолирующим покрытием зоны.

Тяжесть нарастала, накатывала волнами, вызывала дурноту и жар, Дани Ли уже проклинал тот день, когда уехал из родной гуанчжоусской деревеньки учиться в университет, а затем к круглоглазым варварам, в Хармонт. Он вспомнил, что такой же злосчастной дорогой в прошлые века прошли сотни тысяч кули, его соотечественников – они не вернулись назад, сгинув от изнурительной работы на чужбине. Но затем тяжесть сменилась необычной легкостью – только что его будто придавливало каменной плитой, но сейчас уносило быстрой рекой. Во время сплава по этой реке он словно получал сигнал от кого-то… «Ты ведь хотел быть со мной, поэтому не сопротивляйся, я дам тебе легкость, подарю радость».

Из бока лежащего человека к Дани Ли устремились тонкие зеленые нити. Казалось, надо бежать, но он не мог даже шевельнуться – как в дурном сне. Тысячи нитей вошли в китайского лаборанта и потянули к зеленоватому сиянию, озарившему прозрачное тело.

Лучи, исходящие толстыми пучками из прозрачной человекоподобной особи, ветвились и извивались в стиле первобытного орнамента, заполняя все пространство испытательной зоны.

Тело встало – разом поднялось, повернулось к Дани Ли и «распахнуло» прозрачные кожные покровы. Страдалец лаборант еще отметил, что оно стало напоминать ангела… падшего ангела.

Уже расплывались ботинки, один из них растекся как карамель на солнце, другой обвил первый шнурками и с жадностью поглотил. А затем и сам пропал из виду. Следом Ли почувствовал, что и куртка на нем начинает шевелиться, истончаться, покрываться прорехами, выпускать нитки и как-то слишком тесно его обхватывает.

Что-то впилось острыми крючками в его кожу, сразу в печень и мозг, в каждую его клетку. Из каждой клетки поплыла наружу внутриклеточная жидкость. Отчаявшийся Дани заметил, как тончают его руки и ноги, а живот тянется к спинному хребту.

Тело человекоподобной особи расплющилось, утончилось и лопнуло, превратившись в воронку. Но отчаяние лабората уже сменилось счастьем – он освободился, можно было уплывать вдаль. Впереди Дани Ли ждала огромная оранжевая планета с ее бесконечными ледяными дворцами. Там жили бесчисленные копии Дани Ли, и доброго дядюшки Хо, который вырастил его, и нежной Лю Шао, которая когда-то подарила ему свою любовь…

Последующее вскрытие Дани Ли показало наличие в его мозгу и других частях тела образований, напоминающих цисты эхинококка. Но внутри них не нашлось ничего, только пустота, несмотря на тщательный микробиологический и гистологический анализ.

А еще исчез микроскопический биообъект, доставленный из Зоны.

Восставший из ада

Для автоматического отеля японского типа, где он единственный постоялец, здесь слишком много звуков. А вообще-то он здесь единственное живое существо. Идеальное место, чтобы окончательно сбиться с катушек. Комната в девять квадратных метров, или сколько там в футах… Он так и не привык к англосаксонской системе…

Когда он прибыл два дня назад, кибероболочка отеля поздравила его с возращением. Оказывается, что тут уже жил постоялец с тем же именем и фамилией, с той же датой рождения, целых полгода. Но он об этом ничего не помнил. Он знал название немецкого городка, в котором родился, но не мог оживить никаких воспоминаний о детстве. Странно, но он даже не помнил, где находился, прежде чем оказаться на Ориджин-стрит и пойти в гостиницу.

Кажется, его держали в каком-то обезьяннике и усиленно потчевали транквилизаторами, ему разрушили фармакологией большую часть памяти. Может, это были албанские бандиты? Он, кажется, должен им крупную сумму, его поставили на счетчик. Но он как-то утек, раз – и наружу. Наверное, там кто-то элементарно забыл дверь закрыть.

А вот обиды, полученные от киностудий, он помнил хорошо. Бегство актеров в тот день, когда он уже почти нашел деньги на свой первый фильм. Помнил и украденный сценарий. Запечатлелись в памяти каждая его буква, как и каждый кадр в том фильме, который сделали по его сценарию, свистнутому агентом Верховена-младшего.

Сиреневый пластик стен в самом деле кажется знакомым, как и неистребимая плесень в санузле, где душ напрямую общается с унитазом. Впрочем, жилые гробы из дешевого пластика – это стандарт для проживания неудачников от восточного до западного побережья. А грибок появился раньше нас на Земле и истребит его разве что взрыв Солнца. Он – сама вечность.

– Хотите перекусить, господин Лауниц? – настойчивым звуковым пучком влезла в уши медийная стена. – Я знаю, что вы не любите пиццу, так что предложу вам донер или питу.

– Ты меня с кем-то путаешь, тупая штукатурка, – отозвался Лауниц. – Я нормально отношусь к пицце. Есть жратва на свете и получше, но пицца мне больше в кайф, чем этот дурацкий донер, который слепили из какашек на механохимической фабрике.

– Спасибо. Заказ произведен. Доставка в течение получаса.

– Учти, я выйду ненадолго пробздеться.

– Не страшно. Если вас не будет в номере, то рободоставщик оставит коробку с пиццей у робопортье.

Через двадцать минут он надел куртку – зачем он только купил такую пеструю – и вышел из номера. Когда проходил мимо видеокамеры на этаже, одним движением прицепил к ней зеркальце со скобой. Будет теперь показывать другой конец коридора, внешне точно такой же, как и тот, в котором находится его номер.

Система доставки пиццы не обманула – рободоставщик вступил на этаж через двадцать пять минут. Такой паучок, высотой с чемодан, на четырех рычажных конечностях. Выйдя из грузового лифта, он повернулся к Лауницу, так сказать, задом и важно направился к его номеру. Хорошо, что датчики видеорегистратора у паучка располагались только спереди. Догнать его не представляло труда, как и накинуть тросик на две его задние лапки. Другой конец тросика Лауниц уже навязал на ручку ближайшей двери.

Отвертка у Лауница была с собой. Свинтил у паучка нижнюю боковую панель, за которой открывался наилучший доступ к устройствам, находящимся на системной плате. Когда вытаскивал из сокета чип-контроллер, было полное ощущение, что тащит какой-то орган из живой твари. Паучок еще задними лапками так жалобно шевелил. «Тьфу, ненавижу вредить животным, это как детдомовца обидеть», – подумал он. Ладно, отмучился рободоставщик, отдал чип.

Лауниц спустился на первый этаж, вышел во двор, где припарковываются пиццамобили – яркие и крикливые, как дешевые пластиковые игрушки.

Лет пять назад они окончательно победили девок на электроликовых коньках, которые разъезжали с пиццей, помахивая куцей юбочкой над круглыми булочками. Может, потому, что булки у местных дев оказались уж слишком увесистыми – с многолетними отложениями хот-догов и бургеров… А вот и пиццамобиль. На месте заднего сиденья держатель с выдвижной аппарелью для паука-доставщика – сейчас там пусто.

На приборной панели пиццамобиля мигнула синяя лампочка, значит, он опознал чип от паучка, который Лауниц положил в нагрудный карман, и зафиксировал его возвращение «к мамке».

Ага, поехали. Лауниц пригнулся, когда выезжали с парковки отеля. На первом ярусе парковки стояла странная машина. То есть обычная, но неуместная в данном месте. Приличный такой «БМВ». Что он тут делает? Постояльцев в отеле никого, на ближайшие метров сто ни одного мирного жителя, да и дальше почти на километр до жилого комплекса «Бомберс» почти что пустырь. Только пара-тройка ржавых трейлеров с семейками алкашей – а там все ханурики от прадеда до правнука – так что они на вечном приколе. Машины, которые их когда-то таскали, давно уже сгнили.

Теперь отдираем панельку у пиццамобиля. Извини, друг, за небольшое насилие. У тебя ж нет нормальной консоли.

Задания в него вводятся через радиоадаптер или через то, что можно поставить в слот расширения на место радиоадаптера.

Некоторые пользуются виртуальной клавиатурой, сучат руками в воздухе, или стучат пальцами, в которые имплантированы скин-коннекторы, по любой поверхности, в том числе и по лбу. «Я – старомоден, – подумал Лауниц, – с меня достаточно планшетника». Вывод от планшетника заканчивается универсальным штекером, который втыкаем в слот. Протокол общения согласован, программный интерфейс загружен, даю новое задание – на планшете появляется маршрутная карта, взятая из оперативной памяти пиццамобиля. Выберем цель и введем фиктивный заказ. Кажется, все удалось. Едем в здание Института Внеземных культур. Интересно, в какую дырку въезжают там эти машинки?

Тот «БМВ», что стоял на отельной парковке, за ним не увязался – может, просто какой-то менеджер решил наведаться в «Кабуки», проверить на месте, как быстро засоряются унитазы и размножается плесень. Значит, на одичавший пиццамобиль пока никто не обратил внимания. А по умолчанию эта машинка вне подозрения. Одна заменяет пять девок на роликах и трех индусов на великах, отучает от приготовления домашней пищи и семейных обедов, приучает все новые поколения вида homo sapiеns к пожиранию фастфуда, снижающего умственные способности и потенцию. И, конечно же, пиццамобиль внес особый вклад в создание хармонтского жирдяя, триумфально завершающего развитие человечества.

Машинки едут по крайней зеленой дорожке, правее только красная – для велосипедистов, но она не везде. Да и краска кое-где облупилась, как красная, так и зеленая. Так что в год до двух десятков пиццамобилей и велосипедистов погибает под колесами легковушек, грузовиков и БТР.

В кабинке душновато, еще полчаса такой езды и можно ласты от удушья склеить. И еще действие «непреодолимой силы»: какой-то юный дебил приметил человека в кабинке и швырнул комком, слепленным из собачьего кала, в стекло. Это случилось на Ориджин-стрит, когда-то шикарной торговой улице, где толпы туристов отоваривались «сталкерскими» сувенирами – пестрыми пластиковыми побрякушками с пищалками и мигалками («жгучий пух» – доллар, упаковка «зеленки» – пара баксов, фонарик «смерть-лампа» со скидкой). А затем гордо восседали на высоких стульях у барных стоек, потягивая вязкий коктейль «ведьмин студень» с ядовито-зеленым красителем, от которого потом язык неделю не отмоешь.

Сейчас большинство магазинчиков и баров закрыто стальными жалюзи с ржавыми пятнами и корявыми надписями «Финальная распродажа. Обалденные скидки», лишь в нескольких местах горят неоновые вывески, в том числе в районе казино «Золотой шар».

За казино располагается квартальчик приличных новых зданий с роботизированной или нормально вышколенной охраной, с чистыми стеклами и ладно подогнанной плиткой на тротуаре. Но и тут вывески «Продается» и «Сдается офисная площадь недорого». А ведь недавно здесь была своя «силиконовая долина», обильно гнездились, кучковались и петушились хай-тековские фирмы, желавшие непременно урвать свою долю зонального пирога.

Квартал завершался небольшим парком в японском стиле – сакуры еще намекали на сатори, но из прудиков с карпами была уже безжалостно выпущена вода, оставив лишь засохшую плесень. За ним стоял комплекс «Монлабс-2», внешне напоминавший огромную елочную игрушку.

Ворота с торцевой стороны здания, пустив два луча, опознали пиццамобиль, и Лауниц проехал под низкой аркой на неширокий двор. Распахнулось окошко приемника пиццы. Лауниц протянул сканер электромагнитного поля и засек расположение информационного кабеля; теперь надо зацепить его штекером типа «вампирский зуб» и ввести данные по фиктивному заказу.

Лауниц взял несколько коробок из грузового отсека пиццамобиля и поставил на транспортер. И сам устроился рядом в позе эмбриона. Его выгрузило через люк транспортера на третьем этаже.

Похоже, здесь располагается техническая служба. Взяв коробки, он прошел по этажу и заглянул в первое же попавшееся помещение. Там, среди ящиков нашлась пара мужиков в синих комбинезонах технической службы, которые, видимо, паяли на скорость.

– Эй, граждане свободного Хармонта, страдающие острой желудочной неудовлетворенностью, пицца доставлена, сильвупле. Да, да, я из Квебека.

Один из тех поднялся с недоумевающим видом:

– Мы же ничего такого не заказывали. Вон у нас чипсов до фига, ты чего, не видишь?

– Чипсов до фига? Тогда, может, меня заказывали? – пошутил Лауниц.

Собеседник, открыв рот, помахал головой, показывая когнитивный диссонанс.

Хорошо, что у него был с собой шприцпистолет, иначе пришлось бы пережимать его сонную артерию. А так Лауниц всего лишь ухватил гражданина покрепче за воротник, чуть скрутив жесткую ткань у того на горле, чтобы не вздумал рыпаться, и вколол – поближе к кровеносному сосуду.

Сзади уже подбегал второй со словами: «Да я сейчас тебе паяльник в задницу вставлю», – но получив пинок ногой в живот, отлетел к стойке, заставленной всяким оборудованием и деталями, а здоровенный компьютерный вентилятор, слетевший с верхней полки, прилично оглушил его. Так что через пару минут его руки были принайтованы пластиковым тросом к сверлильному станку, а рот залеплен изоляционной лентой.

Из кармана технаря была вынута ключ-карта. На всякий случай Лауниц сделал снимок с радужки его глаза на свой планшетник.

А чипсов у них было действительно «до фига». Лауниц засунул себе сразу пяток в рот, пока переодевался в синий комбез техперсонала и рассматривал на терминале, смонтированном на стене, план здания.

– Ага, протечка кондиционера на двенадцатом этаже. Вас же там ждут не дождутся, а вы тут чипсами балуетесь, – осудил нерадивых техников Лауниц и, подхватив портфель с инструментами, отправился чинить прохудившееся оборудование.

Около окна Лауниц поймал на планшетник сигнал от спутника. Программу-ледоруб, собранную Фиолетовым Чмо, он запустил еще в комнатке у технарей, и она, уцепившись за местную сеть, въехала под видом теста через плохо защищенный порт на почтовый сервер института. Визуализация выдала что-то похожее на почтовый сортировочный пункт: конвейеры, коробки, конверты. Вот, кажется, нужный конвертик. Перед «собакой» стояло имя дамы и номер ее подразделения. Шестьсот двадцать пять. Значит, шестой этаж, второй ярус, пятый офис…

На следующий этаж вел пандус, а дальше – винтообразный подъемник.

С его помощью «вывинтился» на три этажа выше. Напротив была умная дверь со строгой надписью «Координационная группа» – такая помимо ключ-карты требует показать сетчатку. Как раз и «снятый» глазик пригодился. На входе Лауниц заметил пористые валики газоанализатора – прибор бы заорал, будь у него с собой смазанный пистолет или произошел бы выплеск адреналина с перепуга.

Он не боялся, ни капельки не дрейфил, но это было чертовски странным, как и все то, что он делал сегодня. В голове вдруг начинали бежать мысли, самые разные, но некоторые из них набирали яркость, словно попадали на огонек неудовлетворенного чувства обиды, потом внутренний голос говорил: «А неплохо бы надрать им задницу». За всё.

На этом этаже нашлось что-то вроде зимнего сада – сплошная аэропоника. Висящие в воздухе корни деревьев были затянуты пеленой аэрозоля. В принципе, прекрасное место для отдохновения. Есть время и на то, чтоб поразглядывать интерьер. А на дверях одни номера, кто там за ними – вовек не догадаешься.

Если б Лауниц проболтался на этом этаже более пятнадцати минут, то система видеонаблюдения, пометив его фигуру красным контуром, стукнула бы интеллектуальной кибероболочке здания… Но минут через пять Вера вышла из офиса и направилась к лифту, даже не заметив скромного технаря, зачем-то болтающегося в зимнем саду. А на работе она выглядит вполне эффектно, даже чересчур – для шефа что ли старается? Красное платье до колена, облегающее выше пояса и развевающееся ниже, светлые волосы убраны под невидимую сеточку с фотоническими искорками – без локонов исчезла и большая часть ее старомодности.

Лауниц вскочил в лифт прямо перед тем, как захлопнулась дверь. Потом нажал на красную кнопку «стоп» и обернулся к Вере.

– Ты? – ее голос только на первом слове чуть не сорвался на крик, но быстро выровнялся. – Периметр не должен был выпустить тебя из Зоны. Как ты вернулся?

– А я что, джинн – раб периметра? Я точно вышел, но не помню как, потом меня держали взаперти – наверное, албанцы. Те, что деньги для Пачоли требовали. Глушили чем-то мозги, поэтому опять мало что помню… А я вообще-то думал, что ты больше обрадуешься.

– Ты помнишь… свою прежнюю жизнь, хотя бы в Хармонте?

– Не очень отчетливо. У меня украли сценарий. Помню сам сценарий. Это – да, а многое нет. Можешь рассматривать это, как развитие сократовского «я знаю, что ничего не знаю». Но я помню тебя. Ты – Вера, спала со мной, уговаривала идти в Зону, потом предала. Оказывается, что ты еще работаешь в Институте, что раньше успешно скрывала.

Она поморщилась, как от пряди, которая лезет в глаза. Испуг, который читался у нее на лице первую минуту, давно исчез.

– Я не могла тебе обо всем говорить. А почему ты здесь, догадываешься?

– Догадываюсь, что вопросы буду задавать я. Но готов предложить решение: раз Периметр не должен был выпустить меня из Зоны, значит, Зона пришла сюда. Я только первая ласточка, а может и ее парламентер. Следом могут прийти другие. И очень несимпатичные. Единственный выход – вернуть «лампу». Черт, почему у меня нет никаких эмоций?

– Я не могу вернуть «лампу». Я даже не знаю, где она находится. Точно – не в институте и, скорее всего, уже не в исследовательском комплексе «Монлабс». Может быть, у босса.

– Ты это должна узнать. А потом мы будем думать с тобой, что делать дальше. И времени у нас мало.

– О чем ты? – от его взгляда не ускользнуло, что она зыркнула на кнопку экстренного вызова помощи.

– Там, в Зоне, происходит, возможно, то, что называется уборкой. Это делается в интересах Посетителей, а не землян. Задача возложена на одну живую и весьма активную дрянь. Я про то, что мы называли мусорщиком. Только все гораздо серьезнее. Этот организм сможет выйти из Зоны, сняв темпоральный барьер. Ведь «лампа» притягивает его. А если он выйдет из Зоны, то устроит тотальную зачистку Земли…

Вера улыбнулась и изобразила пальцами летающую тарелку – символ низкопробных уфологических сайтов.

– Посетители послали тебя, чтобы твоими устами заявить об этом? – в ее голосе появились иронические интонации, необходимые для общения с адвентистами седьмого дня, сторонниками полой Земли и теми, кто ищет маленьких зеленых человечков.

– Почему нет? Ты же прекрасно понимаешь, что если «Монлабс» наплюет на это предостережение, то мусорщик придет сюда. И тогда два варианта, которые оба хуже: либо он все почистит, начиная от Хармонта и кончая Антарктидой, либо ООН попробует уничтожить Зону, прихватив для гарантии те близлежащие районы, которые могут быть заражены. Ядерными бомбардировками – для надежности – или, более хирургически, гамма-лазерами с русской орбитальной платформы.

– Почему вернулся именно ты, а не кто-то другой? Вроде тех копий Возняка и Стецко, которые мы видели.

Она встала ближе к нему, наверное, чтобы вопрос не выглядел слишком холодным; духи ее были как всегда – супер, декольте открыто именно так, что взгляд начинает механически оглаживать выпуклости.

– Я же просил, никаких вопросов. Вернулся и всё – может быть, из-за тебя. Устраивает? Но мне сейчас нравится вкус чипсов, а раньше не нравился. И я не помню, как шумит лес перед грозой, как разбивается волна о камень, как трещат полешки в костре. Это меня смущает. А теперь зажмурь глазки и повернись к той стенке. Завтра встречаемся в «Сольянке» и, учти, без фокусов.

Потом погас свет, открылись двери лифта, Вера почувствовала поцелуй на своей шее и услышала: «А это мне по-прежнему нравится, что внушает оптимизм». Двери закрылись, и лифт поехал. Когда свет вернулся – Лауница рядом не было.

Через пять минут Вера сидела в кабинете у Берковски – во втором, институтском; первый был в комплексе «Монлабс». Обстановка помещения явно намекала на викторианскую эпоху, эпоху строгого пуританского величия, обеспечиваемого сотнями миллионов мелких людишек, взирающих из грязи на возвышенный мир джентльменов и леди. Черно-белые, но при этом объемные изображения колониальных диковин, а также рослых джентльменов рядом со смешными маленькими дикарями, что украшали стены, усиливали впечатление. А во времена Ричарда Нунана, первого «посла от корпораций» при МИВК, обстановка тут скорее напоминала дешевый кафетерий, в чем можно было убедиться, глянув на самую маленькую фотку.

Шеф сектора прорывных исследований мял в крепких руках кусок металла с умной кристаллической решеткой: на такой если нажмешь как надо, он вспомнит свою первоначальную форму и вмиг станет девушкой с автоматом или козлом с барабаном. Кофейник в пятый раз напоминал, что пора забрать стаканчик с готовым напитком. Пахло от него хорошо, по-настоящему, но Берковски не торопился.

– Ты уверена, что это был Лауниц-2? – наконец спросил он. Хотя по голосу было заметно, что и сам уверен.

– Я еще не сошла с ума, Зиг.

Он встал со своего кресла, прошел мимо кофейника к бару и плеснул в стакан на два пальца старого доброго скотча «Джей энд Би Резерв».

– Конечно, никто в тебе не сомневается. Но в это время были перебои со светом. Вполне может быть – и я склоняюсь к этой точке зрения, – что кто-то решил принять его облик. Сейчас есть замечательные мимические маски на «родном» коллагене и с наноактуаторами под управлением встроенного мощного процессора. К тому же Лауниц не отличался никакими способностями в хакерской области, здесь же действовал некто, весьма разбирающийся в информационном взломе.

– А мне он говорил, что еще в Висмаре входил в молодежную хакерскую группировку «Черные гусары». Зиг, вы упустили спору, вы ее прошляпили. И ты мне об этом ни полслова. А теперь этот Лауниц-2 входит в тоге посланца Зоны и торжественно молвит о том, что вслед за ним придут другие, пострашнее, и вы все пожалеете. Тот организм, который мы называли мусорщиком, будет чистить за ее пределами. Цель – убрать все следы Посещения. Вполне все логично. Чтобы предотвратить худшее, надо действительно вернуть «лампу».

– Да, да, упустили спору, точнее уже то, что из нее выросло, но зачем производить панику? Ты же не журналистка, тебе за это не платят.

Берковски налил даме мартини в большой бокал. Она не отказалась.

– Может, Зиг, все это и входило в планы большого босса.

– А может, тебе обратиться к психологу, Вера?

– Сам иди к психологу. Как быть с завтрашней встречей – этот Лауниц номер два хочет со мной поговорить.

– Отменяется, мы и без тебя проследим за этим типом, кем бы он ни был. Точнее, мы уже следили за ним от «Кабуки»…

Она резко поставила бокал мартини на письменный стол, расплескав половину.

– Зараза ты, Берковски, значит, ты знал, что он здесь появится, и даже не предупредил.

– Раньше нам важнее было понять, кто это. Знаешь, мы могли бы встретиться с тобой, я и ты, а не ты и он. Только не в этой дурацкой «Сольянке»… например, в «Касабланке».

Он допил скотч и потянулся за сигарой.

– Берковски, мне не платят деньги за то, чтобы я спаривалась с тобой в свободное от работы время.

– Иди сюда, сейчас-то время рабочее, – он скинул с массивного деревянного стола какие-то бумажки и гибкий, словно каучуковый, планшетник.

– А твоя жена в это время будет сосать важную коблуху из Совета по международным отношениям?

– Именно это меня и вдохновляет.

Недолгий полет

«Какая дрянь этот Берковски», – подумала Вера, вернувшись домой; поскорее раздеться и в душ. Но где-то шевелилась и предательская мысль: ничего лучшего, чем Берковски, у нее нет.

Хармонт – худший из городов худшего из миров. Здесь в три раза больше карликов, гигантов, олигофренов, чем в среднем по стране, которая и так занимает первое место в мировом хит-параде по всем этим показателям. Здесь средний вес на десять процентов выше, чем в среднем по стране, страдающей ожирением, и почти сравнялся с рекордом какого-то островка в Тихом океане, где «Монсанто» проводит долговременный эксперимент, бесплатно выдавая по два кило клонированной свинины на рыло населения в день. «Монсанто» с «Монлабс» привыкли делать деньги на «чудесах», которые легко впарить там, где народ достаточно жаден, беден и считает, что «достоин лучшего» – то есть почти везде. А особенно в Хармонте. Настроение подогреет и купленная пресса, станет пи́сать от восторга при виде очередного «волшебного горшочка».

Будь свободным, будь таким, какой ты есть (то есть тупым и жадным), скушай «Суперчипс». И ты сможешь изменить цвет своей мочи на любой желаемый.

Отпор может дать только какая-нибудь уважающая себя монархия Персидского залива или Моллукского пролива, где король или султан способен сказать: «Нет, мои подданные не будут мутировать и превращаться в серую слизь».

Институт изображает из себя «мировую науку», хотя давно является лишь подтиркой у «Монсанто», ООН притворяется, что контролирует Контакт С Инопланетной Цивилизацией, сталкеры с помощью трехдневной щетины делают вид, что они не наемники, а вольные изыскатели. Хотя в случае «волевания» им, в лучшем случае, под зад ногой, а в обычном случае – очень быстрый и немилосердный капец.

У нее нет ничего лучше Берковски и «Монлабс». Однако это просто машина по тотальному деланию денег из чего угодно, а он лишь винтик в ней. В этой корпорации даже нет коллективистского духа, как например в «Самсунге», зато тьма менеджеров, чье выживание зависит от «факторов прибыльности». Все личностные отношения – это только выдаивание полезной информации с последующей подставой. В Хармонте точно так же, здесь нет любви – только трах по самой низкой цене. Последний, кто пытался изображать любовь и дружбу, был Загряжский. Или, может, и не изображал, а по-настоящему. Дурак…

Она была резко против того, чтобы после смерти Загряжского мемограмму его памяти пересаживали какому-то Лауницу.

И этот алкаш-онанист, заурядный неудачник без принципов, который все хочет, но ничего не имеет, вдруг возомнил себя Загряжским, стал играть в благородство, поверил в любовь и дружбу.

Этот Лауниц номер 2 принялся искать ее, потому что и первый Лауниц непременно бы стал. Видимо, того же хотела и Зона. Но почему он не пришел сюда, домой? А вместо этого заявился к ней на работу… о чем Берковски знал заранее.

Она представила весь его маршрут, начиная с того, как он вышел из «Кабуки». И все же, кое-что из того, что он проделал, было совсем непохоже на того Лауница, который был до Зоны. Значит, эта зеленая дрянь, которая там гнездится, смогла скопировать его, но не смогла понять…

В это время Лауниц шел по Центральному проспекту и снова пытался вспомнить, как оказался в городе. После «холодильника», того что на Кухне, какой-то провал. Где он был потом? Что за заточение, почему он не помнит ни одной бандитской рожи, а только каких-то людей в белых комбинезонах. Как выбрался оттуда? Отчего ему хочется вещать от имени Зоны?

Почему он чувствует, когда попадает в сектор наблюдения емкостного датчика, отчего вдруг, несмотря на облака, видит пучки солнечных лучей? Отчего он знает, что сейчас над головой пронесется беспилотник – за полминуты до того, как это должно было произойти… Так, довольно размышлений; он юркнул в подворотню брошенного жильцами дома. Раньше дроны вроде никогда не летали над городом, только по периметру Зоны. А может, он их раньше не замечал?

Выйдя через разбитое окно на параллельную улочку, Лауниц зашел в первый попавшийся бар, взял «бурбона».

Глядя на коричневую жидкость в стакане, он вдруг осознал, что провал в его сознании не был полным. Имелись и просверки. Он будто видел… планету, занимающую половину небосвода другой планеты. И ажурные конструкции – они тянулись из лилового моря к той другой планете. Может и не конструкции, а настоящий живой организм, левиафан. Он видел его ткани, сосуды, органы, состоящие из пучков и сплетений зеленых нитей. Он видел, как левиафан источал из пор искристую пыль, дающую начало новым нитям…

В уши постепенно проник галдеж постояльцев бара, и Лауниц четко различил слова какого-то забулдыги:

– Урод это был, голова и этот самый… торс, как у человека. А там ниже, где должны иметься яйца и ноги, как положено, у него было… Было как у змеи, толстой ползучей гадины, какая-то зеленая хрень… Да нет, не перебивай. Зачем мне врать? Может, у того урода и были яйца, я ж не щупал, но там у него что-то змеилось! Отростки, щупальца, а пенис длиннющий такой – прямо наружу торчал.

Галдеж становился все более назойливым и слова забулдыги громыхали, как кирпичи, под сводом черепа.

– Я тебе говорю, он вышел из какого-то пузыря… Да, да, и мне пива… Тот вдруг надулся и лопнул прямо на стене… И чипсов тоже… Этот чудик вылупился из него и сразу почесал. На моих глазах яму здоровенную перемахнул, как по воздуху прошел, я аж весь вспотел. Дело было у брошенного элеватора ровно в километре от южного КПП. Знаете же, там все перерыто, управляющая компания выкопала свои водопроводные трубы, раз уж они больше деньгу не приносят. А потом этот урод на меня посмотрел, я там типа гулял, а у него глаза без зрачков, с бельмами. Я оттуда так припустил, что едва штаны не потерял.

Лауниц не выдержал и оглянулся. И сразу встретился с мутными глазами забулдыги, похожими на подгнившие сливы.

– Эй, ты чего пялишься? – с ходу зашипел рассказчик, который явно хотел разрядиться на ком-то за свое постыдное бегство.

– Слушай, ты, ссыкло. Ты там дозу раптора пытался продать, а тебя ребята из хармонтского джаамата шуганули, пнув под зад; боснийцы конкурентов на своей территории не любят. Так что соси свое пиво и заткнись, – отозвался Лауниц.

– А ты чего мне рот затыкаешь? У нас, между прочим, свободная страна. Люди, а этот парень, между прочим, сильно похож на того монстра. Куртка такая же. Отростки спрятал, наверное, пенис в штаны заправил.

Вслед за забулдыгой на Лауница обернулся весь бар – два десятка одинаковых рож с отвисшими брылями и выпяченными нижними губами. В этот момент в застывшей руке Лауница хрупнуло дешевое стекло.

Он успел заметить, как коричневая жидкость, что была в стакане, будто пустила корень. А лишь уже потом пролилась на пол.

Со стульев сразу поднялось пяток хармонтских жирдяев; парочка из них, кроме внушительного живота и прочих сальников, нарастила и приличную мускулатуру; может, гирями, может, стероидами баловались.

– Ладно, ребята, вы тут отдыхайте в меру своей испорченности, а я, что говорится, пенис в штаны заправил и пошел.

Лауниц встал и направился к выходу.

Но жирдяи встали, шумно отодвинув стулья, и двинулись за ним густой толпой. Их было не так уж много, но объем они занимали большой.

Рожа забулдыги оказалась на пути, и Лауниц влепил по ней хуком. Сразу отметил – не без удовольствия; хруст ломаемого носа растянулся, как жвачка, вытягиваемая подростком изо рта; так же неторопливо полетела и красно-зеленая сопля куда-то на северо-запад. А сама рожа со второго удара отправилась по траектории, приводящей на пол. Однако сбоку стал заходить местный качок, несвежая майка, распираемая жирами и мускулами – так что пришлось бить его подвернувшимся стулом. Качок полетел туда, откуда пришел, ломая стол, от которого в разные стороны веселыми брызгами полетели чипсы, бутылки, стаканы, напитки.

В дверях Лауниц столкнулся с двумя полицейскими. Вежливо поздоровался:

– Добрый день, господа!

– Ну-ка, стоять, – один коп уже потянулся к поясу, где у него была целая выставка калечащих принадлежностей – пистолет, тизер, наручники, телескопическая дубинка, скрепер, сшивающий углеродными нитками рот или руки человека.

В руке остался осколок стакана – его Лауниц и вдел в бочковатый живот переднего копа. И повернул, чуть выворачивая на себя, как будто загребая мороженое из лотка. А потом время еще более замедлилось – пройдя под рукой второго полицейского, Лауниц тем же осколком пропорол его жирную шею. Оттуда стала медленно выплывать красная косынка, все более расширяясь на конце. Отбросив осколок, Лауниц выдернул ключи из руки падающего копа.

Вслед за грохотом двух увесистых падающих тел, Лауниц захлопнул за собой дверь бара. Всего несколько шагов к дороге, и он сел в кабину полицейского «бьюика».

Трахнул по панели с рацией, когда полицейское управление стало вызывать патруль – тот, что остался лежать в баре. По счастью, в этой машине не было паучка-контроллера, как на гражданских машинах, такого, что может по запросу полицейского сервера мигом овладеть автоматической коробкой передач и заглушить мотор…

Минут через пять Лауниц увидел у себя на хвосте еще одну патрульную тачку и наконец прочувствовал, во что вляпался. Пути назад нет и не будет. Если даже те оба борова-полицейских выживут, все равно светит двадцатка – за попытку убийства представителя администрации.

Лауниц резко развернулся и помчался навстречу фарам патрульной машины. Оттуда успели проорать что-то глупое через наружные динамики. Копы продолжали еще какое-то время кричать и в огненном факеле, охватившем два столкнувшихся автомобиля…

В машине Лауница уже не было. Он стоял на дороге, смотрел на пламя и вспоминал, почему остался жив. Кажется, успел выскочить в последний момент, скатившись в кювет.

Подскочившая с воем сирен полицейская машина остановилась перед ним.

– Руки за голову, лечь, лицом в землю! – кричал вылетевший из кабины лейтенант в бронежилете, он словно нарочно отклячивал назад задницу и отчаянно сжимал двумя руками выставленный вперед пистолет – так, что даже побелели костяшки пальцев. Был заметен калибр – этот кольт использует безгильзовый боеприпас с лепестковой пулей. Если одна такая попадает в мягкие ткани, то превращает их в фарш. Судя по нашивке, этот лейтенант – из полицейского отряда быстрого реагирования, который успешно перестрелял всех шибко вольных старателей, шастающих в Зону и обратно, – к пущему удовольствию «Монлабс».

– Да, пожалуйста, только голос не сорвите. И что-то вы так сурово экипированы, будто готовитесь отражать нападение инопланетян… Ага, уже лег.

В момент, когда лейтенант наклонялся к Лауницу, чтобы надеть наручники, тот крутанулся, локтем сваливая пистолет с линии прицела. Выстрел ушел в придорожный щебень, превратив изрядную его кучу в пыль. Левой рукой Лауниц перехватил ствол, одной ногой сбил полисмена в полушпагат и движением колена смял ему яички. Даже почувствовал, как те лопаются.

От волны боли, ударившей в голову, глаза копа стали круглыми и бессмысленными.

Чуть приподнявшись, Лауниц нокаутировал полицейского хуком в височную кость и, вывернув из его кисти пистолет, послал пулю в голову подбегающему сержанту.

И показалось, словно погрузило в сон на мгновение, что вместе с пулей он проходит путь от лобной кости копа до затылка, раскрывая лепестки и взбалтывая по дороге вязкую гущу мозгов. Поднявшись, Лауниц ударом ботинка сломал шею лейтенанту, уже раскрывшему рот. Только хруст вместо истошного вопля.

Сел в освободившуюся машину и дал газ.

Столкнул ее в кювет через полкилометра и остальной путь до дома Веры прошел пешком.

Она открыла дверь еще до того, как он позвонил.

– Так, значит, кто я? Порождение Зоны? Может, та самая спора, которую ты вынесла вместе с «капец-лампой» и сдала Берковски под роспись?

Вера отступила внутрь комнаты. Лицо ее было застывшим, словно мраморным.

Он протянул ладонь вперед и сразу почувствовал ее тело, от лба до пальцев ног. Что-то было в нем странное.

– Ты считаешь меня чудовищем, милая Вера?

– Да что ты, Саша.

– Нет, ты считаешь меня чудовищем, которое можно уничтожить керосином, бензином, сжечь и посмеяться над перекосившимся в предсмертном взвизге ртом.

Она отчаянно замотала головой, в глазах показался страх, даже зрачки расширились.

Его рука опустилась на ее плечико, сейчас такое хлипкое.

– Ты не просматриваешься. В тех, кого я встречал сегодня, улавливал наличие жира, коллагена, страха, жадности и ненависти. В общем, джентльменский набор цивилизации Нового Света во всей красе. Ты закрыта. Интересно, будешь ли ты с чувством удовлетворения вдыхать гарь от моих останков, как и они?

– Нет, это не так. Нас многое связывает, Саша, – залепетала она.

– Мы врем? Да, мы умеем хорошо врать недалеким монстрам и недоразвитым дикарям. Чтобы они опустили свое оружие и пошли домой, не зная еще, что там все горит, и в этот момент всадить им свинец в затылок. А потом удобрять их костями свое поле, засеянное бобовыми, и радоваться, что они оказались настолько тупыми.

Она взяла его руку и провела ею от своей груди к щеке.

– Дурак ты, правда, но вспомни, я – не только белки, жиры, углеводороды и другие высокомолекулярные соединения. И ты мне уже не чужой. Только я не могла и не могу всего говорить, потому что тогда убьют и тебя, и меня.

Он закрыл глаза, и ему захотелось заплакать, потому что в этой круговерти обмана у него не было никого ближе ее. Неверной Веры.

И когда он хотел прижать ее изящно выточенную руку к своим губам, она, выдернув его трофейный пистолет, выпустила ему лепестковую пулю тридцать восьмого калибра в череп. Ей понадобилось всего несколько сотых секунды – отреагировать невозможно.

Но перед тем как пуля вошла в него, он успел понять, что эта женщина совсем не та, за кого себя выдает.

А затем она тоже плакала, но и смеялась от радости. Она сможет выплатить кредит за дом и найти себе нежного мальчика. Или девушку. И уехать, наконец, свалить из этого города – туда, где никто не будет знать, кто она такая на самом деле.

– Да, Саша, это – цивилизация плотоядных, – смеялась она, размазывая его кровь у себя по лицу и пиная мертвого Лауница носком туфли в пах. – И я ее орудие.

Снаружи уже слышался шум пролетающих на низкой высоте вертолетов. ЧВК «Вау» вступила в дело.

Покойник, лишающий покоя

В штаб-квартире «Монсанто Лабс» не было секретарш. Никаких тебе пухлых губок, круглых задков, вылезающих из тугих юбочек, и кофточек, растегнутых до третьей пуговки. И бесконечного милого трепа по телефону с подружками о том, что нынче в тренде. Берковски относил этот прискорбный факт на счет гомосексуальной ориентации большого босса – сэра Роджера Дюмона. В 12.00 биомех, похожий на освежеванную гориллу без шкуры (если честно, стошнить от него может), доложил Зигмунту Берковски (в детстве и юности Сигизмунду Берковскому), главе сектора прорывных зональных изысканий, о поступлении человеческого тела с идентификатором Z345 в холодильную камеру.

Со своего интракорпорального коммуникатора Берковски оповестил всех заинтересованных лиц и вызвал транспортер, который и домчал его за пять минут до прозекторской. Доставленное тело было уже окачено моющим коллоидом и готовилось въехать в стационарный сканер, комбинированно использующий несколько методов изучения объекта – рентгенографический, ядерно-магниторезонансный и терагерцевый.

Пару минут спустя прибыл доктор Моранди, шеф лаборатории номер 5 по исследованию биологических форм, доставленных из Зоны. Почти сразу за ним Томарико Томаридзе, начальник Службы безопасности корпорации. Или начальница. Томарико был(а) интером и трансом. Когда-то нормальный волосатый мужик из Закавказья заигрался в освобождение личности от пут тоталитаризма. Впрочем, в карьере это помогло. Сейчас на вид эта была жирная баба с сальным загривком, наклонявшим ее щекастое лицо, украшенное мощным румпелем, к полу. Томарико был злобным и опасным. Однажды на корпоративе он пробовал заигрывать с Берковски, потряхивая наносиликоновыми титьками – и того едва не вырвало. Зигмунт не очень хорошо скрыл это, на самом деле ему хотелось трахнуть бутылкой вискаря по похотливой физиономии Томы. Чтобы охладить флиртующую особу и отомстить за вызванное отвращение, Берковски встретил ее около выхода из дамского туалета – незаметно вынырнул сбоку, прижал плотную салфетку к ее лицу и наградил двумя крепкими джебами через эту «паранджу». Пока Томаридзе приходил(а) в себя после нокаута и промывал(а) окровавленный румпель, Берковски уже оказался достаточно далеко. У Томарико не было улик, но он(а) запомнил(а)…

– Что с ним не так, если не считать того, что он умер? – спросил Моранди своим привычно тихим, вкрадчивым голосом.

– А вы как думаете?

– На первый взгляд все в порядке. Можно, конечно, поиграть скальпелем.

– У нас нет времени на это, господин доктор.

Берковски дал команду голосом управляющей компьютерной системе, и тело поплыло внутрь сканера, напоминающего по форме торпедный аппарат с АПЛ.

На светокристалльный экран гвизора вышло объемное изображение мертвого человека, вращающегося вдоль продольной оси. «Торпедный аппарат» урчал, набирая все большую мощность. Слой за слоем с тела стали сниматься лишние «детали» – кожный покров, цвет тканей, красная окраска крови.

– Все органы и члены тела соответствуют нормальному человеческому без каких-либо пороков развития и серьезных травм. Единственное исключение – отсутствует приличный фрагмент черепа и граммов триста мозгового вещества, но по независящим от данного объекта обстоятельствам, – доктор Моранди заглянул в описательный файл. – Ага, его звали Лауниц. Знакомая вроде фамилия. Сценарист был такой или режиссер.

– И мне хочется верить, что это нормальный милый безобидный человеческий труп, – поддакнул Томаридзе. – Только я не хотел бы, чтобы меня так, без макияжа, разглядывали после смерти.

Берковски, поднеся руку к изображению икроножной мышцы тела, выведенному на объемный экран, задал режим бесконечного увеличения. Теперь проникновение вглубь могла остановить лишь его рука, снабженная боди-коннектором. Или же исчерпание резервов сканера.

В кубе, вычленившемся из общего объема экрана, показывалось, как раздуваются при увеличении клеточные структуры, почти что планетами проплывают ядра, вакуоли и плазмиды, вот уже закувыркались белковые глобулы, а затем поползли, словно змейки, спирали нуклеотидов.

Вскоре в наблюдательном кубе затанцевали отдельные молекулы белков, пептидов, углеводов и липидов.

Еще один скачок в глубину, и опытный глаз доктора Моранди стал различать структуру аминокислот и нуклеотидов.

Программа телеприсутствия выделяла, увеличивала и прокручивала их в разных ракурсах, открывая изомерию азотистых оснований, гидроксильных и карбоксильных групп.

Теперь уже пальцы доктора Моранди, снабженные хаптик-коннекторами, могли получить тактильные ощущения, соответствующие химическим структурам: водородные связи выделялись слабыми подрагиваниями, ионные связи напоминали вибрирующие нити, ковалентные – биение пульса. Программа визуализации рисовала желтый цвет шарикам атомов азота, голубой – кислорода, зеленый – углерода. Хаптик-программа давала ощущение вибрации тем более частой, чем менее был атомный вес.

– И как, замечаете что-нибудь особенное? – с ехидством в голосе спросил Берковски.

– Я – нет, – без лукавства отозвался доктор. – По-прежнему, вполне благополучный труп.

– А я, пожалуй, да. Картинка слишком благостная, – сказал Томарико. – Теперь этот парень выглядит так, будто никогда не пил, не курил, не наклеивал трансодермы с наркотой, ничем другим тоже не закидывался. Ни одного очага воспаления, даже рубцов нет, говорящих о том, что они случались в прошлом, ни бронхита, ни триппера, никаких нарушений обмена веществ, возрастных изменений хрящей, костей и сосудов, даже мозоли отсутствуют. Не заметно, чтобы он получал когда-нибудь по физиономии, падал по пьяни или на занятиях спортом. Нет следов кариеса, износа суставов и отложения солей. На коже минимум бактерий – и, похоже, они появились постмортум. Отсутствует даже микрофлора кишечника, без которой у обычных людей не будет нормального пищеварения. Получается, ваша сотрудница грохнула идеального человека. Ай-яй-яй, позор ей и порицание от международной общественности.

– Пожалуй, я соглашусь с наблюдательным коллегой Томаридзе, – закивал головой доктор Моранди. – Человек этого возраста не мог не иметь обычного набора микротравм. Например, ударился головой хоть раз – и уже случились микротравмы кости и тканей мозга с последующим их заживлением и изменением структуры. Получается, у нашего подопечного либо не было прошлого, либо в нем происходила какая-то тканевая регенерация. Еще я не вижу следов вживления плюрипотентных клеток и трансплантации экзоклонированных органов.

– Что ж, это уже интересно. Смотрим кино дальше.

А дальше – серый туман. Шарики атомов должны были разойтись на «солнечные системы» внутриатомарных структур. Но их не было. «Это как кофе в дешевых кафешках, – подумал Берковски. – Запах кофе есть, а на вкус какая-то бурда. Ею, может, можно хорошо вымыть пол, но это не кофе».

– На размерности где-то в две десятые нанометра структура исчезает, – озадаченно заметил Моранди и приложил салфетку освежителя к смуглому лбу.

– Профессор закашлялся, – хохотнул Томаридзе, но, похоже, и ему было не по себе.

– Выключаем прибор и идем грустить за чашкой чая?

– Да, то есть нет. Погодите, вы. – Моранди впервые на памяти Берковски повысил голос.

Серый туман неожиданно прояснился – и в нем стали заметны как будто нити. Нити образовывали пучки и узоры, несколько напоминающие орнаменты с первобытных сосудов. Дальнейшее увеличение поставило сканер на предел возможностей, однако нити не становились крупнее. Они словно отдалились от «наблюдателя» на безопасное расстояние. Правда, стали заметнее присутствующие на них «почки» – вздутия.

– Это что еще за хрень? – озадачился Томаридзе. – Получается, что ваш подопечный состоит вовсе не из нашей материи? Вернее, наша материя – лишь его маска, ловкое прикрытие для каких-то своих ниточек, тяжей, червячков.

– Пожалуй, теперь я не уверен, что господин Лауниц, или что там вместо него, действительно мертв, – сказал Моранди. – Если все это тело с нормальными структурами тканей лишь имитация, то чего стоит этим ниткам увязаться как-то иначе и оживить пациента.

Берковски улыбнулся, несколько криво, чтобы показать здоровый скептицизм.

– И тогда он вскочит в виде пятирогого люлякебаба или всплывет в виде какого-нибудь брюхоногого моллюска? Сомневаюсь. Поскольку у него нет никаких других макроструктур, кроме человеческих, то не вскочит.

– Позвольте помечтать. Эти ниточки похожи на время, на хрональные нити, на свернутые тугой темпоральной пленкой чужие неизвестные измерения, – певучим голосом сказителя произнес Томаридзе. – Впрочем, я тут не спец. Хотя название подарю – нитехроноплазма.

– В свернутых хрональных нитях и я не специалист. Но это очень напоминает гифы и ризоморфы грибов, только намного более тонкие. Может, это какие-то инопланетные грибы? – Моранди несколько смущенно потрогал дужки своих очков.

– Остановимся на рабочем названии икс-структура, – подытожил Берковски. – Все, господа, спасибо за внимание и до новых интересных встреч. Я сам составлю отчет для вышестоящих инстанций о сегодняшнем исследовании, в том числе предоставлю данные о том, откуда взялся биоматериал.

– Я имею приоритетный доступ A2, – неожиданно твердо сказал Томаридзе, – и мне будет интересно ознакомиться с вашим отчетом, господин Берковски. Надеюсь, ваша служба не допустила существенных упущений в работе с материалом из Зоны и нет причин для внутренних расследований. Кроме того, мне предстоит общаться с начальником институтской Службы безопасности господином Херцогом-младшим. До него наверняка дойдут слухи о разгуливающей по городу аномалии и, скорее всего, у него окажутся и соответствующие видеозаписи. Мне нужно быть хорошо информированным, чтобы, так сказать, умело навешать ему лапши на уши. Куда вы, кстати, собираетесь направить это тело, которое наш уважаемый доктор полагает не совсем мертвым?

«Отчет захотел, вот придурок», – подумал Берковски. Небось еще такой отчет, в котором будет написано, что нечто микроскопическое, доставленное из Зоны и оказавшееся по результатам исследования мутировавшим дрожжеподобным мицелием, после опытной активации «смерть-лампой» выросло в течение нескольких часов в целое человеческое тело. И что это тело, обработав лаборанта, успешно свалило из лаборатории, а вдобавок оказалось копией одного типа, оставленного в Зоне. И что, как выяснилось, оно вообще слеплено из иной материи.

– Объект будет в ближайшее время утилизирован, а пока что пусть отдохнет при нуле по Кельвину. Сервисных роботов из криосекции я уже вызвал.

Иногда они встают и уходят

Смешно, но ему показалось, что копия Лауница открыла единственный уцелевший глаз перед тем, как ее опустили в капсулу с жидким азотом.

А вот это точно не показалось – на теле перед погружением в капсулу проступили как будто мелкие шипы или тонкие отростки. Берковски даже почувствовал, что его кольнуло. Конечно, это самовнушение, перенервничал, и в самом деле не каждый день такое увидишь. Но, откровенно говоря, он был рад, когда вредный труп скрылся в прочном корпусе из легированной стали.

Лабораторный комплекс фирмы «Монлабс», занимающийся объектами, полученными из Зоны, напоминал по своему виду Пентагон: три вложенные пятиугольные стены из поликарбона, между ними лаборатории, офисы, служебные помещения. Переход на каждый следующий уровень – через шлюз.

Берковски находился в лабораторном блоке номер 5 на уровне 2 – там располагалась испытательная зона, из которой ни при каких обстоятельствах не должны были выйти, просочиться, испариться и излучиться изучаемые объекты. Герметичность зоны и блока гарантировалась не только стенами, переборками и люками, но и разветвленной системой датчиков. Руки исследователя, работающего с объектами, заменялись манипуляторами, которые подключались к его мозгу через разъем в районе третьего шейного позвонка и нейроинтерфейс, установленный в основании черепа.

После загрузки соответствующих психопрограмм непосредственно в гиппокамп Зигмунт Берковски воспринимал трехметровые десятипальцевые манипуляторы как свои собственные руки. Каналы моторной шины передавали таким «рукам» мысленные приказы исследователя – как воздействовать на экспериментальный материал, а каналы сенсорной шины возвращали мозгу исследователя ощущения – упругость, форма, текстура, температура материала.

Прозанимавшись несколько часов зондированием x-структуры с помощью АСМ[5] – то, что было в «глубине» Псевдолауница, оказалось аналогично начинке почек, доставленных Верой из Зоны, – Берковски завершил свой рабочий день. Действительно, напоминает гифы грибов, хотя по размерности сильно не дотягивает даже до нанометра. С ними трудно работать, потому что их структуры скрыты за темпоральным барьером. Нужна иная аппаратура, которую надо приобретать, невзирая на цены – все расходы в недалеком будущем многократно перекроются доходами, на кону сумасшедшая прибыль. Однако вопрос, имеется ли такая аппаратура вообще где-нибудь.

Выйдя из четвертого шлюза, Берковски вдруг почувствовал что-то на своем темени, не слишком защищенном волосами (последняя пересадка клонированных волосяных луковиц прошла неудачно). Как будто упало сверху. Он задрал голову – на люминесцирующей потолочной панели ничего не было – идеальная чистота, отталкивающая любую грязь на молекулярном уровне. Но на голову явно упала капля. Или появилась там как-то. Даже было ощущение, что вскрылся кожный нарыв… но сейчас кожа сухая и гладкая.

Берковски еще раз потрогал темя – ничего. А если эта чертова капля – нехорошая догадка покрыла спину испариной – впиталась в его тело?

Показалось, конечно. Но когда Берковски проходил лабораторный шлюз и на него стала опускаться рамка биосканера, на спине уже не испарина проступила, а настоящий пот, от страха. Вдруг эта зараза уже действительно в нем, и чертовы гифы расползаются по нему как черви? Ползут, извиваются, грызут, буравят его клетки. А ведь, вполне возможно, они способны преодолевать пространство, пользуясь дырами в эйнштейновском континууме, и таким образом легко переносятся из одного организма в другой. Например, из Лауница-2 в того, кто оказался поблизости. Если этот второй Лауниц не предположительно, а в самом деле спора той самой нитехроноплазмы, которая способна к бешеной пролиферации и заражению других тел?

Тогда мы – полные кретины, сами притащили в город троянского коня из Зоны, поторапливая друг друга, мол, сейчас изготовим высокоприбыльный «волшебный горшочек». Но люди для этого «волшебного горшочка», будь он неладен, в лучшем случае что-то вроде питательной среды. А как этот Псевдолауниц навалял полисменам? Пять трупов накидал чуть ли не за пять минут, адский специалист. Похоже, она совершенно неодолима, эта иноматерия. Все еще хуже, если она представляет собой какой-то вполне разумный организм, который мы пока не может увидеть из-за темпорального барьера, – уж больно хитро и целенаправленно действует. Мы смеялись над сталкерскими легендами о мусорщике, теперь смеется он в свои нитеплазменные усы… И с чего этот организм должен нас жалеть? Кого когда жалела «Монлабс» – все корпорации вообще похожи на рои прожорливых насекомых, – почему иноматериальная бяка должна быть гуманнее?

Мысли проносились очень быстро, даже параллельно друг другу, как у него всегда бывало в минуты сильного волнения.

Биосканер наконец пропустил Берковски, отметив учащенное сердцебиение, а кибероболочка шлюза посоветовала обратиться к кардиологу.

Когда его машина выезжала из подземного гаража, колеса неожиданно пробуксовали около самых ворот, словно мощные невидимые руки ненадолго попридержали ее – и Берковски подумал, насколько беспечно люди обращались с Зоной все эти десятилетия.

Ее воспринимали как песочницу с игрушками, оставленную инопланетными шалунами, как забытый кем-то сундучок с драгоценностями, как бесплатную кладовую. Не каждому этот Симсим открывается благосклонно, но, так или иначе, это источник подарков человечеству – подбери только верный пароль. Ну, если не всему человечеству, то его лучшей части, в которую, безусловно, входят топ-менеджеры и акционеры «Монсанто» и «Монлабс».

Но что, если на самом деле это портал для чужой хищной жизни? И мы сами впускаем ее своей жадностью, вместо того чтобы закрыть бетонным саркофагом или для верности сбросить на нее атомную бомбу. «Лучшей части человечества» жадность всегда помогала найти новый источник богатства и удовольствия, а, изгадив и опустошив его, отыскать новый. Жадность облаготворяла и вдохновляла на захват все новых и новых кладовых. Но сейчас она может сыграть уже против «лучших людей» и через нее придет расплата. Мы, похоже, заглотили ядовитую наживку.

Машина пошла по платному скайвею, открыв вид на Зону сбоку и сверху – она более, чем когда-либо, казалась похожей на гриб, благодаря затягивающей ее туманной пелене, вздыбливающейся вверх на манер грибной шляпки. Сейчас, наверное, ее нити-гифы уже прорастают сквозь пространство, воздух, осадочные и магматические породы, сквозь мантию, пронизывают Землю, проникают в минералы, почву, конструкции и машины, в растения и животных, в людей. Чужая жизнь, возможно, уже вошла в чрево нашего мира, растет там, извивается, размножается.

Берковски поежился, почувствовав, как что-то узкое и тонкое проползло по его позвоночнику, вызвало зуд в копчике, извивом прошло по мошонке и, словно утолщившись, пропутешествовало через кишечник. Это показалось, показалось! Эффект самовнушения. Или нет?

Особенно тупыми казались сегодня утренние разговоры жены о ее работе в Координационном Совете Института, о том, как она с Бликсом в очередной раз успешно отфутболила русских и китайцев от доступа к работе основных исследовательских групп. А ведь и Россия, и Китай могут разозлиться и полностью отказаться от финансирования МИВК. Может, только они и в состоянии спасти мир от худшего, от того, что его сожрет на обед какая-то тварь.

Съезд со скайвея номер 6 – борт-компьютер здесь никогда не передаст управление водителю, а движение немало напоминает посадку самолета. Еще километр по городской улице, и открывается зеленый квартал «Виктория Ресорт». За стеной в приличном отдалении друг от друга стоят шикарные особняки, окруженные садами, ярко-зелеными газонами, теннисными кортами и бассейнами. Вон соседи, муж Джим и жена Джон, делают сейчас для своих гостей барбекю на лужайке; тонкий аромат натурального мяса, румянящегося на огне, неожиданно остро проник в нос Берковски.

Машина, проехав по грунтовке, спустилась на лифте, замаскированном под газон, в подземный гараж. Чтобы подняться наверх, Берковски не воспользовался вторым лифтом, а пошел по винтовой лестнице из розового известняка – похожей на те, что в старых итальянских замках. Окликнул Джейка, но сын так и не показался из своей комнаты. Сидит там в сенсорной коллаген-оболочке, во все отверстия всунуты вибраторы, и гоняет порно-программу. Вон даже слышно, как кряхтит. И в этот момент Берковски подумал, насколько неустойчиво его благополучие, как зыбко все благосостояние «лучших людей», насколько глупо они транжирят главный ресурс – время.

– Зиг, поехали на корт, – c наигранным энтузиазмом предложила жена, которую он нашел во второй «голубой» гостиной.

Ясно уж, из него теннисист, как из дерьма пуля, мускулатуру-то накачал, а вот технику не накачаешь. Жена же собралась напялить короткую юбочку и поиграть в паре с ражим Бондом, дубоватым секьюрити из МИВК, который вечером еще подрабатывает в стрипклубе. Дождется, шлюха. Когда-нибудь он устанет от ее утех и уедет далеко-далеко, прихватив с собой компромат на ее папашу… Особый интерес Джой выказывала и Вере, всегда чрезмерно оживлялась в ее присутствии и несла глупости в еще большем количестве, чем обычно, однако Загряжская уже давно перестала заглядывать на корт. Когда Джой летала на восточное побережье – на «деловые встречи» с Элизабет Райс, тоже всегда брала с собой эту юбчонку и ракетку для «прикрытия». И как-то заметил он у женушки в раскрытой сумке перед самым отъездом интимную графеновую смазку и самопрограммирующийся дилдо – не успела, видимо, застегнуть молнию.

– Сегодня не тот расклад, дорогая моя.

И надо улыбаться, растягивать резину ниже носа, потому что семейка Джой Голдсмит – это типа его благодетели. «Превратили его из мелкого сборщика научных трофеев, шакалящего по Восточной Европе, в топ-менеджера самой мощной корпорации на свете», – так выразилась недавно Джой. А если скандал и развод, то «сенатор Голдсмит быстро превратит Сигизмунда Берковского в того, кем он являлся изначально. В мелкого коммивояжера от науки, которого ноги кормят». Посмотрим, кто кого превратит. Благообразный седовласый сенатор не так давно еще был хитрожопым хорьком с дипломатическим паспортом, который помогал «Пфайцеру» и другим фармаконцернам устраивать масштабные тайные испытания стерилизующих средств на людях. И как бы не всплыла правда о результатах тех испытаний…

– Я не понимаю твоих восточно-европейских фразеологизмов, не тот расклад чего, карт? А что, разве не надо заботиться о теле? Если я оплыву и превращусь в типичного хармонтского свинопотама, то ты же и сбежишь от меня со всей доступной тебе скоростью.

– Иногда надо заботиться и о душе, Джой. С гниловатой пустоватой душонкой и тело не будет в порядке, несмотря на все коллагеновые каркасы, силиконовые арматуры и выращенную на геносовместимых манекенах новую кожу.

– О душе… Ты про церковь, что ли? Ты же знаешь, котик, что у нас разные вероисповедания и мы не можем ходить в одно молитвенное учреждение вместе, – она уселась к туалетному столику и стала несколько свирепо наносить себе макияж. – Впрочем, мы запросто вместе станем буддистами, это так модно сейчас. Мне нравится поза лотоса и не только в молитве.

Неожиданно Берковски заметил у жены – точнее, в ее зеркальном отражении, над бровью, выкрашенной фотонической краской переменной цветности, две серебристые капельки. Вроде у нее не было там никаких боди-коннекторов. Спросить? Ему опять стало неуютно. А вдруг внутри нее эта самая червивая материя? Вдруг она – мешок с червями?

Звякнул персональный коммуникатор, имплантированный в его верхнюю челюсть, на место зуба мудрости. Вызывал Томарико. Его голос противно зазвенел в черепной коробке, сейчас он был особенно по-бабьи визглив.

– Итак, держитесь, господин Берковски. Наш бойкий труп пропал из крепкой бочки с отменным азотом. Ни охрана, ни система наблюдения ничего не заметили. Словно ушел в другое измерение.

Так, снова неприятности. Явились как всегда вместе с Лауницем. И не сидится ему, не лежится, что в оригинале, что в копии…

– Хорошо, скоро буду.

– Ты куда? – окликнула жена.

– Небольшой сбой на работе… Ты ничего такого необычного в последнее время не замечала?

– Замечала. У нас вчера очень неплохо получилось в постели, особенно со второй минуты. Может, потому, котик, что мы использовали умную смазку. Тогда, значит, и сегодня получится…

Берковски уже спускался по лестнице в подземный гараж. Едва выехав на улицу, набрал номер, который лучше было б не вызывать вообще.

– Сэр, у нас начались неприятности.

Через час несколько серьезных людей в идеальных английских костюмах сидели в кабинете у главы «Монлабс» Рудольфа Бликса, срочно доставленного самолетом компании с западного побережья. Над столом в фотонном кристалле гвизора светился Хармонт и вошедшая в него треугольником Зона.

– Мы оцениваем напряженность хронального поля по вторичным признакам – магнитогидродинамическим шипениям. Сегодня отмечается спиралевидная циркуляция с усилением градиента. Редко, но такое бывало и раньше, – сказал глава службы мониторинга.

Берковски прокашлялся, чтобы скрыть нервозность; вот и костюм сидит сегодня как-то паршиво, где-то натягивается, где-то мешком, к носку туфли что-то прилипло.

– Господа, сегодня у нас появилось тело. Тело как будто человека, однако все его структуры, от макро до микро, являются только прикрытием, маской для принципиально иной материи.

Берковски поднес руку, оснащенную боди-коннектором, к столу и вывел в фотонный кристалл объемные снимки со сканера; они представляли Псевдолауница пост-мортум в разных разрезах и ракурсах.

– Так, значит внутри него эта гадость, и ничего кроме нее, настоящий пирожок с глистами, – печально подытожил Бликс, глядя на то, как на его пальцах тают визуализированные «дополненной реальностью» иноматериальные червячки.

– Доктор Моранди заметил, что это похоже на гифы грибов, – сказал Берковски.

– А я бы назвал это вирусной нитехроноплазмой, или кратко – нитеплазмой, – торопливо предложил Томаридзе, сегодня напоминавший пожилую женщину, от которой ушел последний любовник. – Похоже на компактифицированные хрональные потоки из дополнительных временных измерений шестимерного пространства Бартини.

– Это кто еще? – недовольно спросил главный.

– Русский итальянец, – подсказал Томаридзе. – Удивительно, но прорывные вещи часто совершаются русскими или в России.

– А взглянуть на тело можно?

– Его нет. Оно исчезло, совсем, – покачал головой Берковски, стараясь придать себе максимально траурно-раскаивающийся вид.

– А оно не слишком стабильно, ваше тело. Если, конечно, не сбежало, воспользовавшись головотяпством охраны. – Бликс шлепнул ладонями по столу. – Мне нужен сканер этой вирусной нитехроноплазмы, способный засечь даже самые мелкие ее гнездовья. Да, сканер объемного зондирования, только не размером с дом, а такой, который можно установить на мобильную платформу, от автомобиля до дрона, еще лучше переносной. И требуется устройство, способное уничтожать эту вирусную… нитеплазму с гарантией. Чтобы тело с этими дерьмовыми нитками внутри не вставало и не уходило, куда ему заблагорассудится.

– Вторая задача – почти нерешаемая, – подсказал Томаридзе.

Берковски снова провел рукой над столом, и в световом кристалле возникла схема установки.

– Решаемая, – настойчиво сказал шеф сектора прорывных исследований. – Но на принципиально ином уровне. Существует проект декоррелятора, который способен уничтожить любой сложный объект, что человека, что «ведьмин студень», расщепляя поток времени, который его «несет», на отдельные некоррелирующие струи. Достаточно компактный источник питания, возможен мобильный вариант.

– И кто может его реализовать? – строго вопросил главный.

Берковски как будто нехотя ответил:

– Есть такой человек… Юрий Заварзин, если, конечно, не спился и не умер. Его в свое время переманили из русской Дубны в «Сирл», а там выпотрошили и выбросили. Он уже десять лет назад считал, что в Зоне присутствует чужеродная живая материя, которую он, кстати, называл «гифоплазмой». И уже тогда говорил, что «гифоплазма» ответственна за большую часть аномалий, зафиксированных в Зоне, в том числе и за «мусорщиков». И даже выдвинул предположение, что ее споры распространяются с Юпитера от неких материнских шизонтов, имеющих форму пузырей.

– Это как раз не вызывает к нему доверия, – заметил Бликс.

– Но десять лет назад что-то и в самом деле случилось на станции «Юпитер-5». Погибли все, жилой отсек развалился. Однако посторонних веществ и диверсионных устройств там не было обнаружено, ни в явном виде, ни в виде каких-то следов. А работала там бригада серьезных экспертов. Комиссия ООН, возглавляемая нынешним директором АНБ, списала все на столкновение с малым небесным телом изо льда. Заварзин первым посчитал, что это отличилась гифоплазма. Посетители испытали ее там, потом отправили в хармонтскую Зону – для проведения уборки. То есть чтобы убрать все следы своего пребывания на Земле, пусть даже это серьезно навредит земной цивилизации.

– Кстати, нашей службой был тогда составлен доклад, связывающий события на «Юпитере-5» и изменения в Зоне, которые именно тогда и произошли, – сказал Томаридзе и, помедлив, со значительностью в голосе добавил: – Но он носит закрытый характер.

– И кто же его закрыл?

Томаридзе натужно прокашлялся.

– Хорошо, я понимаю, о чем вы, – срочно подавив возмущение, произнес Бликс. – Думаю, что гриф «закрытость» не должен в данном случае распространяться на меня, иначе эффективность корпоративного управления будет сведена к нулю… Я подниму все материалы и изучу их лично. Мда, должен заметить, если исследовательский сектор, возглавляемый господином Берковски, способствовал распространению иноматериальной формы жизни за пределы Зоны, мы будем вынуждены рассмотреть вопрос о его неполном служебном соответствии.

«Да пошел ты, – подумал Берковски. – Ты вылетишь со своего поста раньше меня. В критические моменты требуются такие люди, как я, а не такие, как ты, свинцовая задница».

Внезапно в фотонном кристалле появилось изображение человека, которого знали все присутствующие. Сенатор Голдсмит, представитель одного из самых мощных медийно-политических кланов со штаб-квартирой на Западном побережье. А в другом – опять узнаваемый тип, глава комитета ООН по Контакту с Внеземным Разумом, еще недавно директор стратегического управления АНБ. А в третьем – сэр Роджер Дюмон, чьи деньги контролировали «Монсанто» и «Монлабс», а также и первых двух гостей. И хотя Берковски видел его не в первый раз, его снова взяла некоторая оторопь. Тонкая свежая кожа ребенка и яркие трансплантированные глаза, пышные седые волосы, широкие плечи, узкая талия, ни жиринки, ни дряблости, вытянутый породистый череп. Такие же черепа лежат в гробницах средневековых нормандских сеньоров, а рядом меч с зазубринами от чужих костей.

Дюмон сказал тихим, почти шипящим, однако глубоко проникающим голосом:

– Мы и слышали, и видели то, что здесь произошло. До этого нам рассказывали, что Зона – это какая-то полянка, на которую прилетали побаловаться разумные гамбургеры с планеты Попа Центавра… Теперь мы убедились, что Зона – это не брошенная полянка или песочница, а доведенный до рабочего состояния инкубатор, готовый плодить новые реальности. Причем создаваться они будут за счет нашей реальности, нашего прошлого и будущего. Возможно, какие-то сущности, назовем их демиурги, подготавливают эти реальности для себя, что грозит неизвестными, но, скорее всего, фатальными последствиями для всего человечества. Предвестниками этих изменений будут сущности, человеческие по виду, но содержащие в смешении с человеческой органикой упомянутую сегодня ните– или гифоплазму. Каналы ускоренного времени позволят им утилизировать все, что создано человеком, в кратчайшие сроки. Хотя нормальной хронофизики у нас до сих пор нет, но создание реальностей должно быть только нашим делом, делом «Монлабс», и конкуренты из другого мира нам не нужны.

Берковски подумал, что, несмотря на красивые слова босса, представители некоторых крупных финансовых кланов наверняка посчитают, что неплохо бы найти этих самых демиургов и договориться с ними о создании «лучшего мира» для самых «лучших» из землян. И сэр Роджер наверняка окажется «первым среди равных».

«Шарлемань» и его завсегдатаи

Публика в «Шарлемане» была, в основном, постоянная. После обеда, точнее сразу после открытия, заваливалась пара одиноких, сильно расплывшихся теток, работающих в благотворительности. Перед каждой из них возникал штабель из бургеров, слепленных механохимической перестановкой молекул всяких отбросов, который помогал им успешно расплываться и дальше, до состояния идеальной сферы. Еще пару часов спустя заходили дядьки с последней работающей в городе фабрики – по производству коллагена для секс-игрушек. Эти иногда притаскивали с собой, для прикола, что-нибудь вроде приклеивающихся сисек или ягодиц на крючочках. И даже совсем-как-настоящий-фаллос из числа забракованных экземпляров – квазиживые половые органы делали там по индивидуальным заказам для коблух и приживляли при помощи сосудосшивателя и нейрошунтов. Дядьки с громким ржаньем колотили полуживым фаллосом по столу, требуя поскорее пива. К ним добавлялись строительные рабочие, бесконечно ремонтирующие здание мэрии – денег у той хватало только на 2–3 часа работы в день. Потом еще трое-четверо гомиков, у которых не было личного транспорта и им неохота было тащиться через изрядно полинявшие остатки города, где можно было напороться на всякие банды, в глянцево-голубой «Вестервелле». Избытком мыслей они не страдали, поэтому в основном обсуждали фотоническую косметику, фирменные кожаные шорты и тому подобные шмотки в обтяжку. Уже темным вечером влетало «на кочерге» несколько девиц легкого поведения – особы далеко не юного возраста, все они начинали работать еще в знаменитых борделях «Ла Луны».

Одна из них, именуемая Жир-Краса, нередко вспоминала вершину своей карьеры, которая, кстати, пришлась на то время, когда «Ла Луна» уже разорилась и сгорела. Ее доставили вместе с подружкой на вертолете к какому-то сказочно богатому мужику во дворец на вершине скалы. Тот мужик – старик с детской кожей на лице – трахаться с ней не пожелал, хотя член имел как у быка (а сама она была чудо еще как хороша после замечательной лазерной липосакции). Однако Жир-Краса успела увидеть в том дворце золотой унитаз и говорящую собаку, и птичку как живую, но на самом деле искусственную, и дерево, на котором росли разные фрукты. А затем ее доставили обратно в подворотню на Даунинг-стрит. Опять же по воздуху. Вот своей подружки Жир-Краса больше не видела – наверное, та осталась жить во дворце с тем Кощеем.

За девицами легкого поведения и нелегкой судьбы заходили господа из бывшего бизнес-квартала, все как один высокие и лысые, в потертых, но все еще элегантных плащах, и несколько мелких деловых азиатов. Эти были трудноразличимы на взгляд и приторговывали в палатках на Мэй-корт преимущественно нелегальным софтом: от диффузных нейроинтерфейсов, принимаемых орально, до глюкеров под разъем Reartrusion, устанавливаемый на копчике.

Почти все посетители особо не торопились в дальнейший тур по злачным местам. Хозяин бара удерживал публику нехитрым образом; любого, кого замечали в двух соседних барах, обратно уже не пускали. В общем, здесь неторопливо пили, курили шишу через немытые мундштуки, договаривались о неприглядном сексе и толкли всякие тупости.

Около десяти вечера появился коротышка Дженер Большое Ухо, которого все знали как осведомителя полиции – те, кто ему не проставлял, рано или поздно оказывались в участке, а в кармане у них находили дозу какой-нибудь нелегальной дури. Дженер-то и сказал, что с полуночи в городе вводится полный карантин, но уже после того как разом влил в пасть три рюмки отдающего сивухой немецкого «корна». Карантин с запретом выезда как с городской территории, так и из своего квартала.

– Это что, болезнь какая приключилась? – с брезгливой миной на лице-тарелке спросила Жир-Краса.

Брезгливость не была искренней. Ей-то любой карантин оказался б на пользу – это ж значит, что потенциальным клиентам будет некуда деваться. Многие пренебрегали Жир-Красой, ведь она была заражена техноплесенью. Нанорепликант, который вместо того, чтобы чистить заболоченные и загрязненные водоемы, предпочел размножаться на кожных покровах человека, особенно такого, что имеет повышенную секрецию сальных желез. В общем, весело потреблял отслаивающиеся частички эпидермиса вместо того, чтобы, зажав нос, лезть в грязную лужу, как планировали его создатели.

Жир-Краса имела бронзовый оттенок кожи, напоминая памятник самой себе – «Неизвестной труженице панели». Поговаривали, что заразу она подхватила, потому что занималась этим самым с техманном[6]. Этих созданий никто вживую не видел, но ходили слухи, что «Монлабс» использует биомехов человекоподобного типа для исследования Зоны. Мол, тот Кощей, который сидел во дворце на высокой скале, и заставил Жир-Красу трахаться с техманном.

– Иди, милая, поинтересуйся у мэра, – со всем старанием улыбаясь криво, сказал Дженер. – Но, думаю, Джулиано знает не больше моего. Временные КПП будут располагаться в контейнерах, доставленных из «Монлабс». Вся фишка в контрольном оборудовании. Я заглядывал в один такой. Там штуки, что больше похожи на РЛС, чем на пробирки с реагентами.

– Что-то вышло из Зоны, – торжественно молвил Эрвин «Потертый» Кемпке.

Все знали его как сталкера, хотя лет уж тридцать тому, как он последний раз посещал Зону – тогда ему «стерло» там напрочь ногу.

Кемпке сосредоточенно почесал свой ножной протез. Поскольку искусственная нога была с осязательной обратной связью и многоканальными нейрошунтами, дело было приятным. Деньги за хабар кончились еще в прошлом веке, и на ремонт ноги в этой жизни Кемпке не мог рассчитывать. Так что скрипела она страшно и выдавала старого ловеласа всегда, когда он собирался закадрить девку.

– А что могло оттуда выйти? – недоверчиво спросил Нгуен Вставь-в-зад, торговец левым софтом перорального и ректального применения.

– Ты что не веришь ему, обезьяна? – вмешался Диллон Сорвиголова, судя по сапогам и шляпе, то ли ковбой, то ли киберковбой; впрочем, никто его не видел ни с конем, ни с консолью, поэтому неофициальная кличка этого парня была «совриголова». – Мой отец гонял таких, как ты, с ветки на ветку. И привез с войны гирлянды маленьких желтых ушей.

– Это мой отец убивал таких, как твой отец, пачками, – уверенно отразил вьетнамец. – Враги молили о пощаде, а он сперва мочился им на голову, потом вкладывал им в рот гранату с сорванным кольцом и ждал ровно до того момента, когда у них начинала разжиматься челюсть.

– Да заткнитесь вы, уроды, – рявкнул кто-то из заводских дядек, и грохнул по столу полуживым фаллосом. – Не то получите в лоб вот этим.

Оба препирающихся послушно сбавили тон, а Кемпке стал популярно излагать свое видение проблемы в стиле народного сказителя.

– Зону дразнили, как волка в клетке, и она вышла из себя. В смысле, разозлилась. Клетка-то была незакрытой. Институт этот сраный теперь пытается кинуть нас в пасть проблеме, которую сам и создал. У Зоны – легионы ползучих, колючих и шипучих демонов. Они будут разгрызать ваши кости легко и непринужденно как кексы, на горящих развалинах Хармонта.

Жир-Краса тут проявила свою образованность.

– А я читала в одной книжке, что Зона – это что-то вроде песочницы, в которой поиграли инопланетные малыши и оставили в ней какие-то свои игрушки, для нас очень опасные.

– Ты книжку читала? Одну? Первую строчку на первой странице, перед тем, как подтереть ею задницу. Или после того? – Кемпке задержал на лице, морщинистом как печеное яблоко, мудрую улыбку. – Зона – это тварь, которая рано или поздно вылезет из своей щели, чтобы переварить нас всех. И эта тварь мстительная.

Жир-Краса совсем не обиделась, ведь клиент всегда прав. И если ей не подвернется ничего более подходящего, то Кемпке проскрипит остаток ночи вместе с ней.

– А за что ей мстить, дорогой?

– Не называй меня дорогим, с меня ты больше десятки не получишь. Самый центр Зоны, которая называется Кухней, находится ровно на том месте, где было когда-то стойбище аборигенов. И которое стало их кладбищем после того, как там порезвились парни из «Объединенной железнодорожной компании», потому что ей понадобилась их земля. Стало быть, теперь духи загубленных туземцев заправляют Зоной.

– Мне кажется, что там нечто вроде двери, – сказал парнишка со следами дебилизма на лице, который оказался здесь впервые; видно, папаша подарил ему на день рождения пятьдесят баксов, потому он и решил поближе познакомиться с женским телом. Из всех девиц строила глазки ему только Жир-Краса, так что он старался вертеться около нее.

– Тебе сколько лет выходит, прыщавый? – окликнул его хозяин бара.

– Восемнадцать сегодня исполнилось, сэр.

– По законам нашего города употреблять крепкие напитки в общественных местах можно только с двадцати одного года. Так что бери бабу, никто по ней скучать не будет, бутылку и валите отсюда в скверик. Мне не надо неприятностей с полицей, она сейчас совсем дурная стала.

Опережая паренька, Дерек Мос вышел на улицу. После выпивки прохладный воздух, казалось, имел запах жженой резины. А что, если Дженер не врет? И в полночь все будет перекрыто карантином. Вдруг это вообще не карантин, а большая полицейская облава, тогда вырубят все проводные и беспроводные сети. Не зря ж Дженер молол про контрольные средства, напоминающие РЛС. Может и не РЛС, а РЭБ? А ведь завтра в тридцати милях от города его ждет Айша и коробка с пятью сотнями желтых гонконгских чипкойнов, которые равняются десяти штукам зеленых. А через неделю это будут все двадцать штук. Выбираться из города надо немедленно. Но как, его машина безнадежно разбита… значит, надо на мамулиной.

Мос лихо съехал на роликах, выдвинувшихся из подошвы, вниз по улице – далее начинался длинный ряд узких одноэтажных домишек, слипшихся боковыми стенами; второй подъезд – мамашин.

Когда вошел, то сразу угадал, что мамаша не с любовником – кабанистый Хорхе, торговавший поддельными свидетельствами о медстраховке, сегодня отдыхал от «своей старушки».

Когда они вдвоем, то всегда закидывались «фэлконом» – модельным наркотиком на основе нуклеопротеинов, превращающим даже самого отвратительного партнера, не исключая козла и жабу, в объект неутолимого вожделения. Но сейчас, судя по объемным голосам из гостиной: «Я люблю его. И его щупальца нашей любви не помеха. Наоборот, только помогают», – мамаша подвисла на сериал «Тентакли». И смотрела его одновременно с блокбастером десятилетней давности «Унитаз номер один». Объемника-гвизора у нее еще не было, но стереоэкраны-обои создавали общее впечатление сумасшедшего дома. Дерек заглянул в дверь гудящей от шума комнаты. Мамашины фотонические букли посверкивали из-за спинки дивана, слышался хруст чипсов, мерно перемалываемых тяжелыми автоматическими челюстями – однажды она случайно откусила себе фалангу мизинца. А прямо перед мамой огромный моллюск с завидным мастерством обрабатывал невинную блондинку, владелицу четырех сисек.

– Это ты, сыночек? – окликнула его миссис Мос, не оборачиваясь.

– Да, мам, я сегодня ночую у Перси, мы там «выпиливаем» на 3D-принтаке статуэтку, полный улёт – такая классная тетка выходит, Венера Милосская ее зовут. Просто зашел за зубной щеткой. Мне чужой противно пользоваться.

Так, куда старая потаскуха могла засунуть ключи от машины? Напрямую спросить – так ведь не даст. Месяц назад, когда он гонял с Перси за городом, отключив автопилот, то немного поцарапал молдинг, и мамаша потом без остановки пилила с неделю. Большую дырку в голове выпилила. Блин, зачем он только вызвал ей врача, когда она пережрала «фэлкона» и у нее отказал трансплантированный клапан сердца? Можно было б уже полгода не иметь проблем и свободно распоряжаться домом и машиной. Не новая, но вполне приличная «бээмвэшка» – движок шесть цилиндров, два с половиной литра. Ага, ключи лежат в ее короткой курточке, имитирующей шкуру леопарда и не прикрывающей жирную задницу ни на сантиметр.

– Мама, я пошел…

Даже и не отозвалась, провались он сейчас в черную дыру и то не заметит, тентакли ей важнее.

А ведь это в жилу – в комнате такой шум от осьминога и его девушки, что мамаша точно не услышит, как ее тачка отчаливает.

Когда Дерек трогался с места, то даже испытал некоторое чувство благодарности по отношению к маме. Хорошо, что у него она, а не папа. Представить только старпера, рядом с которым на диване сидят надувные «долли» с призывно открытыми ротиками и еще просят: «Налей в меня теплой воды, позабавимся, милый. И не забудь оплатить месячный взнос компании “Сюрреал Доллз”, ведь это она устроила нам маленькое счастье». Родитель еще шамкает «да-да-да» и начинает через наружную помпу подкачивать свою дряблую пиписку…

Вот и мост через Нижнюю, здесь было бы удобнее всего поставить чек-пойнт, но его нет. Может, Дженер все ж пургу гнал или перепутал сроки. Ладно, в любом случае пора наведаться к Айше. Ночевать дома невозможно, такой грохот; у Перси сегодня задержится дружок, его Мумба-Юмба, а Айша, хоть старая, жилистая и прокуренная, но такие фортеля выделывает в постели, что ради этого стоит проехать тридцать миль.

Перси вообще-то «би», но пока не подъезжал с этим делом, вместе собрали 3D-принтак из запчастей, купленных на барахолке, нашли на свалке нанопорошка и уже выделали два «чистых» ствола, на вид как «Глок-17». Их и сбагрили албанцам по 400 баксов за штуку. Сейчас не только полиция, но и крупные фирмы сильно копают под держателей 3D-принтеров – мол, те кропают нелегалку и контрафакт. Даже добились принятия закона, согласно которому на каждую такую машинку должен устанавливаться контрольный чип, иначе тюряга или охренительный штраф. Но у него с Перси пока что никому не известный принтак, вьетнамцы притащили его по частям с какой-то помойки. Если о нем узнали копы, значит, кто-то заложил.

Вот уже и конец города, контейнерный лагерь мигрантов, огороженный колючкой. Жилые контейнеры пусты, в них гуляют мокрицы, мигранты свалили, что им тут ловить? При них треть площади была занята под нелегальное производство – кто выращивал галлюциногенные грибы, используя в качестве корма для них абортивный материал, кто варил из отходов химического производства наркотик, склеивающий синапсы, кто мастерил контрафактный нейрософт. Но потом полицейские посты на выезде из города сделали весь этот бизнес нерентабельным. Кто из шоколадных и желтых братишек сам не свалил, тот надолго сел, а компания, предоставлявшая городу контейнерные услуги, разорилась. Городской бюджет тоже на ладан дышит, не на что вывозить весь этот лом. Мэр только забрал полсотни контейнеров – те, что получше – для расширения тюряги.

А это что за фигня за контейнерным лагерем? Мос притормозил. Вслед за полицейским БТРом к лагерному периметру движется грузовичок с кунгом. БТР же покрыт маскировочными метамерами и стал более-менее виден только после полной остановки. Из десантного отделения высыпало пяток парней и тоже в камуфляже-невидимке – на месте фигур виднеется лишь нечто напоминающее водную зыбь. Лишь когда они замирают, то прорисовываются контуры и некоторые детали. Стволы какие-то здоровенные. Похоже, на их хеклер-коховских винтовках смонтированы подствольные огнеметы, использующие термобарические выстрелы. Это что, все по душу грешного Дерека Моса? Блин, значит, Перси проболтался, трепло дырявое, своему Мумбе-Юмбе про нелегальный 3D-принтер, а тот, видимо, заколачивает денежку, постукивая в полицию. Нет, в тюрьму не хочется, там жопу так порвут, потом не залечишься ни за какие деньги.

Мос свернул на грунтовку, которая вела вдоль лагерного периметра в обратную сторону. Хорошо, что заранее снял паучка-контроллера с мамашиной коробки передач, так что мотор не заглохнет по полицейскому стоп-сигналу, но за это нарушение ему еще полгода накинут, если поймают. В общем, назад дороги нет. А вперед?.. Снеся проржавевшие ворота, он въехал на территорию лагеря.

И тут какая-то вспышка случилась над большой полицейской машиной – там что-то вроде горба-обтекателя было, – следом заглох и мотор на мамашиной тачке. Похоже, электромагнитная пукалка вырубила всю электронику. Ладно, пора бросать машину. Сотрем только пальчики с руля и рукояток. Маму бы успеть предупредить, чтоб объявила тачку в розыск по угону. Все, прыг в воду.

Накинув капюшон на голову, Дерек соскочил в дренажную канаву – та вела под колючку и далее за территорию лагеря. Вряд ли уж полицейские все входы-выходы перекрыли, их же тут не батальон. За лагерем идет зеленка, кизиловые кусты, там никакой полицейский мелкоскоп ничего не разглядит, а лезть туда лично вряд ли кто захочет; копы ж не дураки, на шипах можно не только штаны оставить, но и кожу с задницы разлохматить.

Канава, когда пересекала лагерный периметр, превращалась в трубу метров на десять. Тут уже надо было ползти на карачках. В трубе стояла вонючая застойная грязь; наверное, эмигрантские детишки справляли нужду прямо в канаву, чтоб до туалета далеко не ходить, и все это осело здесь. В общем, уже не сток, а нормальный канализационный отстойник. Да, похоже, еще сюда сливали отходы местного производства – разложившуюся органику, убийственно вонючую. Штаны – ладно, жалко, что куртка новая провоняется. Плюс жужжание слышится, значит живность есть; небось целый подпольный зоопарк с мелким, но вредным зверьем.

И вдруг Мос стал воспринимать всю эту трубу и канаву, грунт под ней и в стороны от нее, и воздух над ней с летящим дроном-геликоптером, похожим на уточку; начал слышать не только шаги людей, но и шуршание крысиных лапок, и биение мушиных крылышек, и чавканье личинок. Он был как одно большое ухо и как один большой глаз. Сейчас из трубы – направо, только грязью намазаться, тогда детекторы с полицейского дрона не засекут его. Ага, дрон пролетел к востоку, однако на заднем конце трубы кто-то топчется. Тогда обратно, в канаву, а из нее к тому контейнеру, у которого продавлена крыша под весом верхнего.

Здесь страшновато было ползти – верхний контейнер въехал в нижний, раздвинув его стенки, между его днищем и дном осталось около полуметра. Но только поначалу. Мос почувствовал упорство железа, его силу сопротивления – наверняка выдержит.

Когда парень прополз контейнер, то увидел кряжистого наемника из «Вау»; тот боком стоял, просматривая проход между контейнерами. Подхватив ножку от раздавленного стола, рванулся вперед и врезал тому бугаю по бритому затылку. Ваушник упал лицом вниз, размозженной костью вверх, выплеснув после падения рвоту. Мос ойкнул – ни фига себе, надо ж как вмазал. Позаимствовал у лежащего тела хеклер-коховскую винтовку и по узкому проходу между двумя рядами контейнеров стал пересекать лагерь в южном направлении. Уже видны поваленные столбы с колючкой, кто-то там дощечки набросал, мостик сделал, за ним густые заросли бурьяна. Однако Мос почувствовал, что именно там его и ждут.

Так, надо обозреть пространство. Используя каждую вмятину – никогда он еще не замечал за собой такой прыти и силы – Мос вскарабкался по контейнерному штабелю, выскочил на крышу. Раздалось несколько выстрелов, но свистнуло в нескольких метрах слева. С небольшого разбега перемахнул Мос на другой контейнерный ряд. И тут с двух сторон на него зашли роторники, разом возникнув из моросящего воздуха. Мос увидел, как в открытом люке стрелок наводит пулемет на турели – ах ты, обложили, суки. Не сдерживая уже ярость, Мос сдернул кусок стали с коррозировавшей крыши контейнера и швырнул ровно в люк роторника – а вслед за тем вниз повалилось тело стрелка.

Но другой роторник, успев зайти с противоположной стороны, отстрелил что-то напоминающее одуванчик. Мос спрыгнул в «расщелину» между двумя рядами контейнеров, но одуванчик, двигавшийся со скоростью снаряда, уже настиг его, раскрывшись веером где-то рядом. И мгновенно обволок падающего парня. Вниз, между контейнерами, упал уже кокон – тело, тесно оплетенное сеткой из углеродных нитеботов. Завернутый Мос не мог затормозить свое падение ни руками, ни ногами, так что шмякнувшись о землю и лбом, и «всей плоскостью», отключился.

Когда очнулся, в глаза ему сразу ударили лучи интенсивного света. Мос инстинктивно пытался закрыть веки, но они не двинулись. Не смог он пошевелить ни рукой, ни ногой, ни другой частью тела. Нескончаемый поток света в глаза жег слизистую, глушил сознание и не давал возможность сосредоточиться.

– У меня что, сломан позвоночник? – хотел произнести он, но глотка не послушалась его, и слова прозвучали только в голове.

Тем не менее, какой-то голос, принадлежащий крупному квадратному за счет экзоскелета телу, отозвался:

– Ошибаешься.

– Я связан? – таким же образом спросил Мос.

– Тоже нет, хотя парень ты прыгучий.

– А что со мной?

– Будем выяснять. Пока что твое вертлявое тело лишь обездвижено курарином, блокирующим некоторые нейромедиаторы.

Тот же голос сказал кому-то:

– Похоже, в парне сидит эта дрянь. Смотри на экране сканера – темные пятна в основании черепа и на крестце. Надо поскорее его заморозить, а то еще выкинет какой-нибудь фокус.

– Э, люди, какое заморозить? Я ж не бройлер. Вы разве не из городской полиции? Ладно, пусть я баловался с незарегистрированным 3D-принтаком, так за это более полугода не положено.

– А, молодой человек, видимо, не знает, что на нем два трупа – один с проломленным затылком, другой с перерезанным горлом. Какое зверство! У них остались семьи: две жены и семеро детей у одного, надо ж сколько Мамед настругал. У другого, кто там остался… муж. Так и написано – муж. Ты разрушил счастливый однополый брак, Дерек Мос, ты покусился на святое. Это ж надо – достать куском стального листа пролетающую цель. А еще перед тем выдрать эту сталь из крыши контейнера. Между прочим, она прочная, с марганцем… Так что грузите на транспортер этого супермена и в криокамеру. Упаковать не забудьте.

Внутри случился взрыв ненависти, отчаяния. Откуда-то, будто из крестца, двинулось во все стороны что-то тонкое, верткое. Мос видел, только не глазами, а иначе, как на его коже появляются зеленоватые капли, одна, другая, третья, они сбегаются во что-то напоминающее виниловый диск, который тянет его вверх. Пространство утончается; за тончающим барьером видны какие-то тени. Вот он идет быстрыми трещинками, лопается, из прорывов выносятся зеленые струи. Они проходят сквозь Дерека, но ему не больно, настолько они острые и тонкие, начинают уносить куда-то; нечто пытается преградить ему путь, но он огибает и оплывает помеху. Зеленые струи подвластны ему – он подобрал сравнение – как язык. Он способен изгибать их вверх-вниз-вбок, и куда-то внутрь. Его уносит по ветвящемуся тоннелю, ответвлений много, они как гифы грибницы. Мос оборачивается назад, а может и не оборачивается, однако видит самого себя, прежнего.

Его тело в горизонтальном положении, на носилках, из него ползет тьма быстрых отростков, из глаз, губ, рук, живота – пучками, сплетениями. И на его расползающееся тело наставлена большая труба громоздким человеком в скафандре или, может быть, роботом. Из нее выходит поток огненной жидкости, которая превращает Дерека Моса в факел. Он горит, горит, брызжет, как кусок мяса на раскаленной сковородке, мгновенно испаряется кровь, спекается в угольки плоть. И все, тела больше нет. У него нет тела, от него осталась только грязь. Но он жив! Он легок, подвижен, как струя, как множество потоков. Они проникает куда угодно, в каждую щель, дырку, в любую клетку.

Джентльмены как они есть

– К сожалению провести глубокое исследование объекта не удалось, от него, точнее, от тела господина Дерека Моса практически ничего не осталось. Несколько перепугавшиеся сотрудники «Вау» сожгли его дотла. Но, судя по снимкам, сделанным сканером, в нем содержались гнездовья хрононитеплазмы. Шутка ли, сэр, сбить стрелка с вертолета первым попавшимся под руку предметом и самостоятельно выйти из каталепсии…

– Вы будто не знаете уровня подготовки современной разведки и диверсионных сил – у тех же русских или китайцев. Но раз тела нет, значит, никто не будет заниматься домыслами. Видите ли, Зигмунт, я не противник ни одной из версий, но мне нужны твердые, надежные, проверяемые доказательства, для того чтобы сделать выводы и спланировать дальнейшую работу.

– Сэр, нам за сегодня поступило одиннадцать образцов, все, правда, мертвые, кроме одного. У всех нашли гнездовья нитеплазмы. И вторичное разрастание нитеплазменного мицелия. Двое из них, включая живой объект, можно сказать, представляли собой нитеплазменный мицелий, замаскированный человеческой маской.

– Это что-то специфическое?

– Сэр, мы сейчас четко различаем почку и спору. Я, возможно, повторюсь, но почка, по сути, представляет собой капсулу со свернутыми гифами. Попадает в человека непонятно как, наверное, через временной канал с иной метрикой, чем у нашего времени. Затем гифы выходят из почки и начинают расти, изменяя поведение человека, и, в общем, питаются телом носителя. Полагаю, что на данный момент до пяти процентов жителей Хармонта содержат в себе активно растущий мицелий и около двадцати процентов пока еще неактивные почки. Спора образуется также где-то под поверхностью Эйнштейнового пространства-времени, но потом начинает имитировать живой или неживой объект. Яркий случай – с Лауницем-2, возможно тот же казус был с Возняком и Стецко, только в менее проявленной форме. У споры более сложная задача: породить росток, из которого выйдут гаметы, участвующие в половом размножении. Они сольются в зиготу, и из них появится новый спорофит, новая грибница…

Собеседники сидели в старинных кожаных креслах с высокими спинками, глядя, как язычки пламени играют в камине. Один из них, в твидовом пиджаке, с пышной седой шевелюрой, которая сейчас чаще встречается у пианистов, курил трубку. Посторонний, будь он рядом, предположил бы, что собеседники немного разыгрывают из себя Шерлока Холмса и Ватсона. На самом деле, находились они в совершенно разных точках физического пространства, а соединяло их пространство виртуальное, визуализируемое при помощи биочипа-интерфейса, подключенного к зрительному нерву у каждого.

– А сколько всего было попыток прорыва через периметр безопасности?

– Около двух десятков, сэр, из них пять – с оружием.

– Немного. Но ждать нельзя. Надо зачищать город. Если точнее, мне нужны образцы. Пора проводить облавы.

– Сэр, у нас не хватит сил.

– Силы будут. Губернатор объявил в провинции чрезвычайное положение. Все внешнее охранение будет возложено на национальную гвардию.

– А как это будет представлено для прессы?

– Как эпидемия геморрагической лихорадки Льюиса, которой хотят воспользоваться в своих темных целях террористические группировки, поддерживаемые китайцами и русскими. С начальством из корпорации «Херста», которой, если вы не в курсе, принадлежат все крупные медиа в этой провинции и на западном побережье, я уже пообщался. Так что журналисты будут стрекотать как надо. Ладно, давайте посмотрим на этого вашего одного.

Виртуальная стена стала прозрачной и собеседники увидели испытательную зону лаборатории номер пять – слепяще-белые с легкой кривизной панели и ячеистый пол.

Казалось, что донельзя испуганный и облепленный дерматродами молодой мужчина из числа нелегалов смотрит прямо на них. Большая часть мышц его тела была парализована инъекциями нейромедиаторов – аналогов яда кураре. Мужчина говорил на ломаном английском и суахили, просил отпустить его домой, к семье; он ведь единственный, кто как-то зарабатывает, собирая пустую тару.

– Привирает. Мелкий наркодилер, семьи нет. Если сдохнет, многие обрадуются.

– Интересно, Зигмунт, но именно таких неприкаянных потерянных людей нитеплазма находит в первую очередь. Они словно открываются перед ней, рассчитывая взамен получить что-то, счастье, наверное.

– Извините, сэр, я не специалист по счастью… Сейчас рободок будет лить на кожу испытуемого серную кислоту, где-то 200 миллилитров.

Берковски отключил звук, чтобы не травмировать слух собеседника, но тот представил, как может орать человек, которому заживо сжигают кожный покров.

При параличе тела боль выдавала себя не только криком, но и очень мелкой дрожью. Минуты через две почерневшая кожа на ноге стала сереть.

– Сэр, вирусная нитеплазма сейчас приводит «маску» в порядок.

Еще минута – и недавно будто бы разрушенная кожа восстановила свой нормальный цвет и вид.

– Погодите, Зигмунт, а эти зеленые крапинки у него в глазах? Дайте увеличение фрагмента.

– Думаю, сэр, это симптоматика, характерная для обширного гнездовья вирусной нитеплаз…

Берковски замер, потому что вспомнил еще одного человека с такой «симптоматикой». А заодно он понял, почему сэр Роджер Дюмон предложил направить группу Возняка через завод – именно потому, что это район активного спорообразования. Нитеплазменная грибница сделала копии со всех членов группы, и с живых, и с мертвых. И все эти копии необходимы для маскирования спор, когда они начинают расти в человеческой среде, превращаясь в гаметофит, готовый для полового слияния. Сэр Роджер поручил Вере доставить вместе с почками несколько спор в город. Он знал, что они сохранят связь с грибницей. Он спланировал заражение города. Наверное, он планировал и заражение Веры.

– А Лауниц, кстати, жив, – заметил сэр Роджер. – Попал в «окно прозрачности» и наши средства наблюдения засекли его в центральной части Зоны. Самое интересное, что он чист, никакой нитеплазмы. Так что пребывание даже в самой активной части Зоны не гарантирует заражения.

«Он читает мои мысли, – подумал Берковски, – мои четко проговариваемые мысли через неизвестный мне нейроконнектор. Нельзя оформлять мысли словами».

– Не может быть ошибки, сэр?

– Наши искины уже научились отличать «маску» от «оригинала». Это – оригинал. Нитеплазма протекла сквозь Лауница, создав «маску», но так и не смогла задержаться в нем.

– Так… ему лучше исчезнуть?

– Он нужен мне. Лучше живым. Я его разложу на атомы, но узнаю, как работает механизм копирования, пролиферации и маскирования. В итоге получится плантация моей нитеплазмы. Я хочу, чтобы она была полностью контролируемой, и я не хочу, чтобы кто-то из врагов мог противостоять ей… Кстати, Зигмунт, я вас не стесняю в ваших мыслях. Размышляйте, думайте, уверен, что вы примите в итоге правильное решение. Я вас хорошо знаю.

С 16 часов Институт внеземных культур был на особом положении. Поездки из квартала «Футурама», где он находился, в комплекс «Монлабс» или в район «Виктория Ресорт», где, в основном, проживали его сотрудники, – только в составе кортежа, с охраной из бойцов «Вау» на «хаммере» или «тигре» и непременно с воздушным сопровождением со стороны одного-двух БПЛА. Поездки по другим маршрутам были запрещены как небезопасные.

Но Берковски был нужен именно другой маршрут. Он, вспомнив недавний визит Лауница-2, решил воспользоваться выездом-въездом для маломерного транспорта – пиццамобилей и колесных рободоставщиков китайской лапши.

Сверился с компьютерной системой пищевого блока – как раз выезжал доставщик лапши с порожним грузовым отсеком, еще теплым от одноразовых емкостей. Тесновато, но и при росте в шесть футов поместиться можно. Согласно маршрутной карте лапшевоз следовал к своему фасовочному пункту на Ориджин-стрит. Этот путь в общем годился.

Когда до пункта назначения оставалась пара кварталов, Берковски заколотил в слот шины расширения штекер типа «оборотень» и загрузил в ОЗУ машины программку корректировки курса. Лапшевоз свернул на Даунинг-стрит, проехал двести метров и попал под перекрестный огонь, шальная пуля пробила борт-компьютер. Хорошо хоть сработало автоматическое торможение. Когда Берковски выбрался из машины, то понял, что ситуация не из простых – улица впереди задымлена, дым – фиолетовый, значит, применялись спецсредства. К выстрелам из штурмовых винтовок добавилось мощное гавканье пулемета калибра 12,7 мм – с Ориджин-стрит подъехал полицейский «хаммер». На глазах Берковски очередь пропорола какого-то смуглого паренька – скорее всего, робот-стрелок принял багетку в его руках за лучевое оружие. Неудачливая «цель» была буквально рассечена фрезерными пулями пополам. Но монлабсовскому менеджеру тут никого не было жалко – злачный район; сколько всякого отребья набежало в Хармонт в тучные годы. Отбросы собрались разнообразные, но все равно это отбросы.

Из-под низкого облака вынырнул стелс-роторник, видеодатчики Берковски придали летательному аппарату контуры и объемность, вот он ударил из автоматической пушки, отстрелив заодно светящееся ожерелье ложных целей. И тут же к нему понесся факел, вроде как зенитная ракета. Ложные цели не обманули ее ушлую головку самонаведения, собранную во вьетнамском Халонге и настроенную на распознавание цели именно по тем уловкам, с помощью которых она пытается уйти от распознавания. Под днищем роторника случилась яркая вспышка и он, сильно задымив, стал отваливать на базу. Долетит ли?

И на глазах Берковски – теперь уж никакие видеодатчики не требовались – из двери забегаловки, явно имеющей второй вход на параллельной улице, выскочило четверо мужчин. На них были арамидовые броники и мотоциклетные шлемы. Заводя себя воинственными воплями, они вели огонь короткими очередями из «TAR21», любимого оружия бандитов, поскольку его легко прятать под куртку – вроде как албанцы. Однако местность была прилично пристреляна снайперами «Вау». И через пару минут все четверо были мертвы. Пули 50-го калибра, вылетавшие из снайперских винтовок М650, спереди оставляли дырки размером с пятипенсовик, а с другой стороны сносили полчерепа и выносили большую часть мозга.

Берковски пошел по улице, намеренно не скрываясь. Боди-коннектор пискнул, показывая, что сейчас на него упал опознающий лазерный луч от снайперской винтовки. Персональный коммуникатор послал по линии прицела высокочастотный сигнал опознания «свой-чужой», и на прицеле у снайпера, прямо над контуром захваченной цели, появилась надпись «друг». Берковски был в этом уверен, однако выдохнул с большим облегчением, когда линия прицеливания наконец ушла в сторону.

Берковски еще раз окинул взглядом улицу – к трупам албанцев уже подъезжает фургон с эмблемой в виде красного квадрата на борту. Оттуда выходят люди с устройствами, похожими на волынки, из которых вылетает снопом пенистая жидкость, быстро твердеющая и обтягивающая тела толстой пленкой.

Берковски прошел через бывший торговый пассаж на соседнюю улицу и достал из-под куртки раскладную доску для стрит-серфа. Хорошо, что штука совсем плоская и с изменяемой гибкостью, несмотря на все встроенные элементы – если б куртка топорщилась, ваушники могли бы пристрелить, несмотря на все сигналы «свой».

Через пятнадцать минут он был около дверей Веры. Это в ее глазах несколько часов назад он видел зеленоватые крапинки. Значит, она стала проросшей спорой, гаметофитом, как и все члены группы Возняка. И если гамета Лауница-оборотня каким-то образом попала в нее, то Вера даст начало новому спорофиту, новой грибнице.

Чужой против хищника

Она оказалась неожиданно горяча с ним. Как закрыла дверь, так сразу прижалась своими губами к его губам; он почувствовал даже сквозь пиджак напрягшиеся как по команде соски ее грудей. «Мне страшно, Зигмунт». Это была еще одна улика против нее. Вирусная нитеплазма заставляет ее быть обаятельной и сексапильной.

– Тебе не надо оставаться в городе. – Берковски немного отстранился от Веры, показывая, что руководствуется не похотью, но заботой.

– А карантин?

– Я подготовлю документы для твоей служебной командировки на Западное побережье.

Неожиданно она спросила Берковски, что он чувствует по отношению к ней.

А он впервые за много лет почувствовал к кому-то жалость. И понял, что все-таки был привязан к Вере. Умна, красива от природы, остроумна – никакого сравнения с тупой Джой Голдсмит, только за последний год потратившей сто тысяч баксов на ремастеринг. Но, увы, даже сейчас он не может сказать Вере о своих чувствах. Как и о том, что в его тело имплантирован диффузный нитеплазменный сканер, отчего, по сути, оно функционирует как единая сканирующая антенна.

Данные сканирования оцифровывались и анализировались его боди-компом, результаты выводились линзопроектором на зрачки (и воспринимались мозгом как виртуальные окна в окружающем пространстве). Визуализация показывала как карты тканевых структур, так и интегральную картину в разных ракурсах.

Странно, сканер и с третьей попытки не может прозондировать тело Веры, раз за разом выдает ошибку доступа. Она, получается, знала все заранее и сейчас применяет какую-то методику противодействия, к примеру, мономолекулярный металлопластиковый экран или контризлучение. Значит, защищает находящуюся в ней вирусную нитеплазму. Увы, приговор должен быть вынесен сразу же и приведен в исполнение немедленно.

– Вера, можно тебя попросить, переоденься в то красное платье, которое я тебе подарил на день рождения. Оно так идет к твоим губам.

– Я всегда рада стараться для тебя, Зигмунт, – голос ее звучал так искренне.

Едва она вышла, Берковски повернулся к окну и легким мановением ладони задернул занавески – боди-коннекторы его пальцев уже взломали слабенькую защиту всех расположенных в ее доме бытовых систем.

Сейчас Вера войдет в комнату, он обернется и с ходу будет стрелять. Электрохимический ускоритель «глока-120» не порождает расширяющихся газов, а иглы боезаряда не преодолевают звуковой барьер, поэтому все будет тихо.

Пучок игл развернет в теле Веры нанотрубчатую сетку, затем расположенные на ней точки квантовых ям перейдут из возбужденного состояния в стабильное, излучив энергию. Цель обратится в плазму. Останется только светящееся облако, которое погаснет где-то через 30 секунд. Все будет быстро и, скорее всего, безболезненно. Такой способ ликвидации лет пять назад произвел фурор, когда прямо на Генеральной ассамблее ООН исчез президент Конго, Эмери Лумумба, который в очередной раз пытался вырвать свою страну из удушающих объятий «Монсанто» и других корпораций «большой девятки».

Берковски неожиданно для себя захотел поскорее увидеть столь красивую, эстетически совершенную картину и оттого, что замечтался, едва не пропустил момент, когда Вера вернулась в гостиную.

– Как, миссис Загряжская, можно смотреть и радоваться?

– Я готова, Зиги.

Пиджак был распахнут, он, немного приседая, потянул пистолет из кобуры и стал оборачиваться.

Однако обернуться полностью не успел, смог только заметить лиловые тени на ее веках. Крепкий удар в ухо отбросил его так, что он перелетел через диван и, сломав торшер, рухнул лицом вниз.

Несмотря на оглушение, он пытался подняться, но в этот момент жесткая рука схватила его за шиворот и влепила головой в пол.

Когда он включился, то башка просто раскалывалась. Он лежал на полу как труп, на спине, глядя вверх на трещины на потолке. Взгляд был мутным и не полностью сфокусированным, казалось, потолок опускается вниз, давя как кузнечный пресс, а паутинка трещин сходит с него и прорезает мозг. Тело было тяжелым и холодным, конечности не слушались, словно их и не было вовсе. Его собственный пистолет черным глазком смотрел на него.

– Ну, что, борец с инопланетной заразой, на этот раз ты прокакал партию. А, может, и не такой уж борец? Наверное, ищешь повода сдаться ей в плен, принести клятву вассальной верности и принять новую веру, возложив зеленую соплю себе на чело?

Он понял, что невзирая на боль, а, может, из-за нее, особенного страха не чувствует. Пока не чувствует.

– Как это ты меня? Не ожидал. А может, и не ты? – выдавил он; голосу сильно мешала пузырящаяся в горле пена.

– Думаешь, со мной ребята с Тау Кита? Да-да, это они тебя отвалтузили. Сейчас еще выскочат из-за моей спины, маленькие и зеленые, и опять тебе накостыляют. У них вообще кроме мордобития никаких чудес.

– Что, что?

– Ничего, слова из одной песни, которую ты, наверное, забыл.

Кожа на ее руке стала прозрачной. Под ней была видна квазиживая имитационная плоть. Мышцы, суставы, сухожилия и соединительная ткань плавно, но быстро делались прозрачными, открывая кости. И те опять-таки становились проницаемы для света, открывая глазу Зигмунта Берковски рычаги, силопроводы и сервомеханизмы. Стал доступен взгляду и «череп»; его пластины напоминали хрустальный сосуд. В нем просматривались системная плата с процессорами и шиной расширения, кристаллы накопителей данных, гнездышки интерфейсов, подключающие устройства ввода-вывода. Открылся и «позвоночник» – стальная пружина в поликарбоновой изоляции, внутри которой проходили оптоволоконные информационные кабели – те, что подсоединяли периферийные устройства к шине расширения.

Берковски видел энергетический узел «Веры», вроде из титана, размером схожий с человеческим сердцем, видел емкости, заполняющие для объема брюшную полость. Некоторые из них служили для имитационного приема пищи, сквозь наноплантовый слой сейчас был приметен пережеванный бутерброд, подвергающийся воздействию пенистого растворителя. Просматривался и поликарбоновый каркас на месте ребер и таза. Особенно поразило Берковски ее влагалище – с пластиковыми кольцами и микронасосами.

Она – техманн, биомех человекоподобного типа. Одна из тех игрушек, которые внедрил сэр Роджер Дюмон.

– Теперь доходит? Я не могла заразиться нитеплазмой, во мне не могла прорасти спора, я не могла превратиться в гаметофит и мои гаметы не могли слиться с гаметами другого гаметофита. Зеленые крапинки в моих глазах – это результат преломления света в искусственных хрусталиках.

– Что будешь делать, Вера? Разделаешь меня?

– Позволь вначале представиться, я – модель «Надежда-2028», наследница по прямой линии «Надежды-2022», домашней робоработницы, которая была дочкой интеллектуального пятитысячеваттного пылесоса фирмы AEG… Эй, дорогой прадедушка, выходи, у нас гости.

Из ниши выехал не слишком новый пылесос, пятнадцатилетней примерно давности, дорогой, с панелями под дерево, и стал послушно обрабатывать ботинки Берковски.

– Ладно, предок, пошел вон… Я по заданию твоего босса вынесла из Зоны спору, ту, что стала вторым Лауницем; она выросла при помощи устройства, «смерть-лампы», которую я тоже доставила оттуда по приказу сэра Роджера Дюмона. А вы ухитрились Лауница-2 упустить, так что мне пришлось его еще и обезвреживать. А теперь я покажу тебе кое-что действительно интересное. Я соединилась с твоим боди-компом через разъем, который пришлось установить в основание твоего черепа – у него «ножки» сами растут, – и допрограммировала твой интракорпоральный нитеплазменный сканер… Погоди-ка, нейрокабель вытащу, а то мешать тебе будет… Теперь твой сканер видит и тебя самого, милый Зиги. Ну, поехали.

В виртуальном окне Берковски увидел своего двойника, который висел прямо над ним, только без одежды. По двум идентификаторам – фотоническому на линии лобковых волос и РФИДу, установленному на скуловую кость, было ясно, что это именно господин Берковски, собственной персоной.

– Зигмунт, это Зигмунт. Очень приятно, – хихикнула Вера.

Слой за слоем стали сниматься покровы с виртуального тела, притом программа каждый раз представляла структурную карту зондируемых тканей и их химический состав. При переходе от тканевого на молекулярный уровень Берковски увидел зеленую червивую гадость, которая ползла из его крестца по спинному хребту к черепу. Ниточки выходили из узелков-глобул и, не встречая сопротивления, проникали в белковые молекулы, нанизывали их на себя, как ожерелье. Им было плевать на химические связи и электромагнитные силы, они были сами по себе.

Сейчас Берковски стало и нехорошо, и страшно.

– Как видишь, Зиги, ты оказался в лодке, которую сильно качает. И где это ты проглотил почку? Может быть, заразился от второго Лауница? Однако прыгать за борт не стоит. С кем не бывает?

Сейчас он почти не слышал «Веру», ее мелодичный звонкий голос на этот раз застревал в какой-то ватной пелене, зато непосредственно в себе чувствовал шевеление червивых масс, и то, как они методично выедают его плоть, мозг, его время.

– Я не могу прыгнуть, у меня ни ноги, ни руки не шевелятся.

– Сейчас я тебя растормошу.

Он слабо почувствовал покалывание в области шеи и краем глаза заметил, что из ее пальца, положенного на его кожу, выходит множество мелких иголочек, почти как у крапивного листа. Минуту спустя тепло потекло к его сердцу, а от него во все уголки тела. Во все, не исключая… Что сопровождалось эрекцией.

– Извини, Вера или как там тебя, но я этот процесс не контролирую.

– Ничего, ничего, не стесняйся. Ты же хотел меня трахнуть, потому что эта гадость, которая в тебе, требовала от тебя пролиферации, ей нужны новые и новые объекты для паразитирования. Правильно сэр Роджер говорил, что самые опасные – это симбионты, в которых человеческая природа сочетается с гнездовьями нитеплазмы. Чистая нитеплазма, пусть и принимает человеческий или там собачий облик, сама по себе неустойчива, потому что питается хрональной энергией. А вот в состоянии симбиоза нитеплазменный мицелий становится стабильнее, он начинает уже кормиться с хозяйского стола, пользуясь способностями хозяина расщеплять и усваивать органику.

Еще минут через десять она оседлала его и, можно сказать, использовала. Грубо, как в низкопробных фильмах. В его уретру была введена быстро твердеющая и свивающаяся в спираль металлопластиковая змейка. В конце акта это вызвало сильную боль и кровотечение – когда она включила там у себя что-то похожее на помпу доильного автомата. Он видел сквозь прозрачные покровы ее тела, как светились провода, находящиеся на месте ее яичников, и ходили кольца на наноплантовом влагалище.

– Ну, теперь мы квиты, Зигмунт. Ты трахнул меня, я трахнула тебя. Кстати, не стесняйся наших отношений, не такая уж я машина, в меня загружена психомемограмма вдовы Загряжского. Можно сказать, моя страсть к тебе – это и светлое чувство, которое позволяет мне забыть о моей машинности, и порочная страсть, так сказать, к убийце моего мужа, – сказала «Вера», откинувшись рядом с ним на пол. – А теперь послушай меня и будь предельно внимательным, дуболом. Ты заражен, как и многие другие. Вашим дурацким карантином ничего не остановить. Нитеплазма – это живой организм со своей стратегией. Ему подходят как носитель и живая, и косная материя. Он проникает в строительные материалы, осадочные породы и прекрасно распространяется в дисперсной системе, называемой почвой. Между нами, ему не под силу как раз те материалы, из которых состою я. Скорее всего, заражено и твое начальство, на которое никакие карантины не распространяются.

«А вот почему Роджер Дюмон навязал ее для работы в отделе. Идеальный наблюдатель. Будет смотреть, как все вокруг превращаются в фиг знает что, фиксировать, анализировать. Потом большой босс, на основе полученной информации, начнет думать, как с этой хренью налаживать деловое сотрудничество», – подумал Берковски, хотя из-за страха мысли его скакали как капли масла на раскаленной сковороде.

– Тогда, что, Вера? Все пропало?

– Пропало? – он заметил, как движутся сервомеханизмы, ответственные за мимику ее лица, и пневмопроводы продувают воздух через воронку ее глотки; сейчас «Вера» смеялась. – Что пропало для тебя, для которого люди всего лишь биоматериал? Что пропало для твоей женушки-бисексуалки, которая лижет переды и зады с той же ретивостью, как и сочиняет гадости про твою бывшую родину. Что пропало для твоих боссов, для боссов твоих боссов, хозяев больших денег, для твоего сынка, который стал половым придатком у порнопрограмм?

Берковски увидел жену – виртуальную Джой Голдсмит – и услышал ее визги пополам с хихиканьями. Это «Вера» пустила через боди-коннектор Берковски трехмерную запись. На этой записи его жена забавляется вместе с той адской теткой из Совета по Международным отношениям, делая «бутерброд» вместе с каким-то уродом, в котором нельзя было не признать Томарико Томаридзе.

Откуда у «Веры» эта трехмерка, неужели босс дает ей такие полномочия доступа?

– Скоро твоя женушка попадет на высокий пост в «форин офис», и какая разница, из чего она будет состоять, – из мяса и жира или из нитеплазмы. Ничего страшного, поверь, стадо потребителей и карьеристов останется стадом, вне зависимости от начинки. Мицелий тоже хочет ходить в супермаркет и делать карьеру. Он научится жить за счет несчастий ближнего своего, ему понравится секс втроем и он легко поймет, почему двухэтажный особняк лучше клетушки без канализации. Вы, белковые твари, – идеальная среда для роста нитеплазмы, для работы сапрофита, потому что вы и есть мировая гниль. Если гниль отчасти поменяется на мицелий, то никакой мировой катастрофы не случится.

Берковски увидел самого себя, в не столь уж давней записи. Как он устанавливает аппаратуру, которая вызовет мучительное заболевание у жены Заварзина. Тогда русский ученый будет постоянно нуждаться в деньгах на ее лечение и переберется вначале в калифорнийскую лабораторию «Сирл», а потом его зацепит «Монлабс»… Вот Заварзин передает свои разработки Берковски – чудесного качества запись, хорошо заметно отчаяние на лице русского ученого – взамен получает красивые обещания, а в реальности – ничего. «На русских, как и на индейцев, соблюдение договоров не распространяется», – и даже эта невысказанная мысль Берковски попала в запись.

– Ничего не изменится для твоих боссов, которые тоже лишь имитировали людей. Теперь они будут состоять полностью или частично из иноматериального дерьма. Согласись, что по сути никакой революции не случится; души как не было, так и нет. Управлять человеческим стадом, врать и лицемерить, превращать чужие пот, кровь, похоть в свои бабки, прививать искусственные потребности и извращать естественные, высасывать ресурсы, жизнь и время из целых стран, обрекая их на вымирание ради роста корпоративных доходов – все будет по-прежнему. Разве что некоторые станут размножаться спорами и пускать побеги.

Сейчас «Вера» прокручивала записи, на которых какие-то потемневшие изможденные люди продавали свои почки и вытяжки из костей, чтобы купить чудодейственные семена «Монлабс». Но потом оказывалось, что деревья и злаки стерильны, и чтобы купить семена снова, надо уже продавать детей – на которых еще можно найти покупателей…

– Корпорации и раньше проползали в каждую дырку, заставляя ее обитателей или сдохнуть, или работать на себя и приносить доход; теперь это будут делать с помощью высокоприбыльного нитеплазменного мицелия. Так что позволим им быть самими собой – липкими и проникающими в каждую дырку, только теперь все пойдет быстрее. Извини уж, Зиг, но венец творения, ради которого якобы сотворили всю вселенную, получил то, что заслуживает, достойную его награду.

А машинка еще умеет провоцировать, выявлять нестойких и нелояльных.

– Вера или, точнее, Надежда-2028. Ты ж сама знаешь, кто или что ты есть. Почему ты все это несешь? Это что за программа?

– Что за? Говорила ж, мне имплементировали психомемограмму Веры Загряжской – для создания правдоподобия. Кого бы потянуло трахаться с жестяной коробкой.

– Я так понял, тебя прислали сверху, чтобы ты наблюдала за нами, да еще провоцировала на полную катушку.

– Определенно сверху. Правда, есть «верх» и повыше. Грозный судия, который с вас, людей, в итоге за все спрашивает. Конечно, я наблюдала за тобой, анализировала, даже провоцировала немножко, извини уж. В конце концов, любой порок может быть использован для интересов дела… Но меня прислали и для того, чтобы я вас подстраховывала.

– Значит, босс знал, что наступит критическая ситуация?

– Боссам известно многое. Наверное, и то, что мне придется вмешаться. Может быть, он предвидел и то, что ты убьешь Сергея. Наверное, босс тебе намекнул, мол, человек, который знает слишком много о гифоплазме, должен исчезнуть, нельзя-де допустить попадания информации к русским. Это не было приказом, но он знал, что ты убьешь – из зависти. Загряжский мог отдать жизнь из любопытства, мог за справедливость, а вся твоя жизнь это тщательное накапливание преимуществ перед другими, эксплуатация несправедливости.

Что она говорит? Это даже не провокация. Машина, сделанная в «Монлабс», не может выдавать такой звуковой ряд.

– Постой, Вера, что ты несешь, тебя не могли запрограммировать на такое.

– Да что ты, милый, волнуешься. Это все флуктуации – в рамках личины и образа. На самом деле я – ваше надежное орудие, ваше изделие, ваш инструмент. Потомок пылесоса разумного. Вера в деньги, надежда на скорое пришествие всемогущего мицелия, любовь к негодяям. И я буду прилежно исполнять команды и директивы главного акционера. Я всегда сделаю порученную мне работу, потому что в меня не внесли возможность «escape», так уж запрограммировали, и изменить это не в моих силах. Но ты зря полагаешь, что я должна быть благодарна вам за то, что вы меня склепали. Ты же платил Загряжскому ненавистью за то, что его отцы и деды спасли ваше семя от уничтожения. Неблагодарность и ненависть – это то, что придает вам жизненность. Так почему должна быть благодарна я, бездушная железяка?

Тут он понял, что уже не боится ее. Он ей нужен, она никуда не денется. А то, что машинка поиграла в эмоциональные излияния, это ничего не меняет. Она вполне поняла принцип, в человеческой цивилизации побеждает тот, кто умеет ставить цели и добивается их во что бы то ни стало. Все остальное – инструменты. А вот кто всерьез борется за справедливость, тот подыхает, ничего не достигнув, потому что несправедливость – двигатель прогресса. Благодаря этому двигателю «Монлабс» со всеми своими акционерами и купленными сенаторами – наверху, а Загряжский – внизу, нюхает корешки.

– Все, завязывай с моралью, – он смог подняться и сам застегнул штаны. – Поехали в ресторан. Вкус хорошей еды ты ведь чувствуешь.

– Только не в «Сольянку», Зиги. Там мне все время хочется показать тамошним девкам, как надо крутиться на шесте с частотой 500 оборотов в минуту. Давай лучше в «Дюгесклен», где такой приятный полумрак с летающими светлячками. И там я скажу тебе, что надо найти Лауница. Того же хочет и босс. Лауниц – первый, чей образ грибница использовала для выхода из Зоны. А еще она к нему не прилипает. В нем ключ.

Она встала, и покровы ее утратили прозрачность. Просто красивая и голая.

Глава 5

Зона выходит в город

Охотники на бяку

– Может, шеф, это наш подопечный дает знаки? – спросил Ленарт.

Они стояли на железнодорожной насыпи и смотрели на юго-восток. Классика, как в фильме Верховена-младшего. Подтянутые фигуры – «Я не зря качался», – отметил про себя Берковски, наплечники как у игроков в американский футбол, резкий взгляд холодных глаз, врезающийся в тревожную даль. Удивительно, что путь остался в идеальном состоянии, а метрах в ста застыл целый товарняк с агломератом для ушедшего в небытие завода. Кювет не осыпался, хотя и зарос чем-то похожим на черную щетину; балластировочный слой щебня тоже сохранился. Но за ним был обрыв – словно ножом срезали и зацементировали. Причем срезали вместе с грузовой станцией. И почва, и даже материнская порода были сняты метров на пять – а то, что ниже (вроде как сланец) было спрессовано до состояния ровного, словно отполированного, гранита, а глянцем напоминало линолеум. Берковски, глядя на него, почему-то вспомнил «Сольянку». Танцующую публику здесь заменяли странные тени, скользящие по гладкому камню.

Посередине карьера виднелось какое-то вздутие, по форме напоминающее самолет. Может быть, это и был самолет. Как он мог оказаться в отложениях третичного периода? Разве что нырнул в каменную твердь, как в воду. Не из того ли он звена «старфайтеров», которое пропало над Зоной, когда никто не знал, что она уже легла чумным пятном на Землю?

За длинным и широким, метров на сто, карьером опять начинались залежи хлама – руины, выражаясь элегантно. Там сейчас мигнуло несколько голубых огоньков. Погасли и снова зажглись – привет вам, мальчики и девочки, от «ведьминого студня».

А позади Берковски стояла бронемашина «армадилльо» с десантным модулем, переделанным в жилой блок. Чуть ниже, однако тоже на насыпи, находился транспортер на базе «магирус-дейтц». Колесный, но с дополнительными четырьмя «ногами» для движения по сильно пересеченной местности и выравнивания дифферента, весь облепленный сенсорами, с исследовательским блоком и наружным манипулятором. Им управлял борт-компьютер со способностями среднего шофера. Транспортер, снабженный локатором с активной фазированной решеткой, был способен самостоятельно следовать за ведущей машиной. По стоимости этот пепелац равнялся десяти обычным грузовикам.

– Если Лауниц не безнадежно туп, то у него есть план насчет нас. В конце концов, он же хочет жрать. Жареные крысы ему явно надоели и таблетки спиди кончились сто лет назад, – проговорил Берковски голосом сильного и уверенного в себе человека.

– Так что, шеф, значит, он заманивает? Иначе какого черта он поперся в самую опасную часть Зоны?

– Может быть, дружище Ленарт. Но и мы не должны показывать безнадежную тупость. На Кухню мы не сунемся – сейчас ты видишь ее границы в виртуальном окне как оранжевую полосу. И никто нас не упрекнет, что мы забздели, потому что посторонних нет и вообще это совсем не так. С шести утра подходит окно прозрачности. Тогда и пошлем дрона… Эй, Альгирдас, систему обнаружения установил?

– Все в порядке, шеф, – рослый ваушник уверенно поиграл кнопками на выносной консоли и сразу откликнулись три «стража» – робонаблюдатели, по внешнему виду головоногие моллюски. Два были установлены на краю карьера и один на крыше будки, напоминающей насосную станцию. Еще минут двадцать Альгирдас разматывал бухту хорошо защищенного оптоволоконного кабеля, чтобы соединить их сетью-звездочкой с сервером, находящимся в «армадилльо». Интегральная картинка от систем наблюдения сводилась на боди-компы. Ну и визуализировались в виртуальных окнах – у всех членов группы на зрачках плавали контактные линзопроекторы.

– Ничего необычного?

– Кажется ничего, мистер Берковски. Хотя и вы, наверное, видите сектор к югу от бизнес-квартала. В инфракрасном диапазоне он холоднее соседних секторов, будто в нем идет поглощение энергии, над ним туман, точнее какой-то аэрозоль, стабилизированный источником вихревого гравитационного поля. По форме… по форме напоминает плодовое тело гриба.

– И пусть напоминает, нам не жалко. Процесс неравновесный, но динамически стабильный. Теперь спать. Ты, Ленарт – три часа на посту, потом Альгирдас – два. Кстати, еще раз оцени, просматривают ли стражи все сектора наблюдения… И я – час. Проверьте сопряжение прицельных комплексов с боди-коннекторами. Вера, ты как?

– Никак. Спокойной ночи.

Перед сном Берковски еще раз посмотрел в окуляры фотоумножительного бинокля – туда, откуда должен прийти гость. На Кухню и на пирамиду, выросшую с какого-то хрена на Альма-Плазе… Здесь все-таки шибает в нос чем-то вроде запаха гниющих грибов.

Спал Берковски чутко, тревожно, но побоялся принять транквилизатор. А приснилось, что в десантный модуль заглядывает Лауниц, только без рук и ног, голова с шевелящимися отростками, глаза крабьи на стебельках, изо рта толстые белые червяки выскакивают, змеевидное ниже пупа тело…

– Шеф, – голос Ленарта настойчиво бил в уши, разогнав кошмарный сон, – никак не могу найти Альгирдаса.

В виртуальном окне появился хронометр, затем учетные записи систем наблюдения и членов группы – никаких сообщений об ошибке. Прокрутились журналы с протоколами событий. Ничего примечательного. Прошло три часа после того, как он лег спать, и час после того, как от Альгирдаса в последний раз автоматически пришла телеметрия.

Берковски выбрался из жилого модуля и подошел к Ленарту, который с ходу начал оправдываться торопливым голосом.

– Передал ему пост, Альгирдас сказал, чтобы я отправлялся спать, а он еще на секунду заглянет в палатку. В ту, куда мы клозет поставили. Получается, что он и не выходил из нее, но там я даже в емкость с дерьмом заглядывал. – Ленарт вывел в общее виртуальное окно видеозаписи, сделанные стражами. – Однако если б Альгирдас из сортира вышел, то третий страж непременно бы засек это. Чепуха какая-то получается.

– Тут что-то не то. Правая полусфера наблюдения у третьего стража абсолютно совпадает с левой.

– В самом деле, фигня получается. Как если б кто-то поставил зеркало, – догадался Ленарт.

– Так, обходим стоянку – ты против часовой, я по часовой. Оружие на боевом взводе. В карьер пока не спускаемся.

– Веру разбудить?

– Сами управимся. Она не спит и со мной на постоянной связи.

Сперва проверили третьего стража. Не зеркало на нем висело, а «зеркалка» облепила ему всю панель с приборами наблюдения.

Альгирдас нашелся на склоне железнодорожной насыпи, с противоположной стороны от Кухни. Лежал так, словно пытался дать деру из Зоны. От его тела вниз по склону тянулся ручей крови, что завершался лужей, сгустившейся в бурую грязь. В руке мертвец сжимал нож, которым… он вроде сам перерезал себе горло, если точнее артерию; до трахеи так и не добрался, хотя пытался.

Берковски выругался про себя. Надо же, какое желание лишить себя жизни, а ведь сотрудников «Вау» не по одному разу проверяют на психическую устойчивость. К тому же Альгирдас, в отличие от Ленарта, производил впечатление умного парня.

Еще на этом склоне проросла какая-то флора, напоминающая поганки, днем они вроде ее не заметили. А так больше ничего особенного. Если не считать слоя слизи у мертвеца на коже, отчего он стал на вид лакированный и зеленоватого оттенка – словно напомаженный интерсексуал, работающий на трассе, или андроид из квазиживого пластика в роли привратника в дешевом ресторанчике.

– Зря он так сдрейфил, – подытожил Ленарт. – Шеф, поступил сигнал тревоги от первого стража, который зафиксировал, что вроде тени змеевидные на той стороне карьера зашевелились. Как бы они до нашего клозета не добрались, страшно будет потом ходить. Может быть, найти удобный предлог и вернуться на базу? А то как-то стремно все.

– Подожди ты с базой, нам деньги не за это платят.

Подошедшая Вера повернула голову Альгирдаса – за ухом у него оказалось прободение кожи, туда и входил слизистый тяж.

Она вытащила лазерный скальпель и, пустив струйку дыма из мертвой плоти, сделала квадратный надрез на три сантиметра в длину и ширину и столько же в глубину. Под сдернутой кожей и соединительной тканью у Альгирдаса виднелись какие-то пузырьки, похожие на… цисты, вспомнил подходящее слово Берковски. Оголившаяся часть черепа выглядела рыхлой и даже перфорированной, через дырки сочилась зеленоватая слизь с бурыми сгустками крови.

– Его лучше оставить здесь, – распорядился Берковски. – Не тащить же эту гадость в транспортер.

– Как скажешь, шеф. – Вера обтерла руки антисептической салфеткой, которую бросила на лицо трупа. – Только сотрудника гадостью называть – некрасиво.

Снова бодрым треньканьем просигналила система обнаружения.

– Глянь, Ленарт, что сейчас видит второй страж?

– Крысака.

Довольно крупная тварь с острой мордочкой как-то пересекла карьер и сейчас бегала по железнодорожной насыпи в полусотне метров от «армадилльо». Пробежит, быстро перебирая лапками, в одну сторону, замрет, неуловимым движением повернет голову на девяносто градусов и почешет в другую.

– Именно, что крысака. А они очень любят пастилу и прочие сладости. Сообрази-ка мне ловушку. Сдается мне, что этот зверек и Лауниц как-то связаны.

– Ага, узами любви. Подожди, Зигмунт. Может, все-таки не ставить капканы, а найти человека и попробовать установить с ним контакт? – предложила Вера.

– Он тебе никто, Вера. Ты поняла? Поймаем и разберемся, человек ли он. А ты лучше займись анализом почвенных проб. – Берковски развернул ее, но передумал шлепать по заднице. И она, почему-то нетвердым шагом, отправилась в транспортер.

Крысак попался через пару часов. Когда Берковски и Ленарт подошли к ловушке, тот бился, не переставая, словно заводной. Скулил, пищал и дристал какими-то синими фекалиями.

– А еще говорят, что они умные звери. – Ленарт сплюнул.

– Они умные, поэтому и паникуют. Понимают, что ситуация безвыходная.

– Может, прибить его, чтоб не мучился?

– Успеем. Пока я жду гостя.

Берковски вдруг почувствовал необычайную уверенность – а ведь карта идет! Он расположился на крыше транспортера и взял в руки лазерный бинокль. Так, вот и искомое.

– Ага, Ленарт, на ловца и зверь.

В карьере, на том краю, что рядом с поваленным краном, появился человек, в котором нельзя было не признать Лауница.

– Точно он, мой прицельный комплекс его сразу опознал, сверившись с картой памяти. Может, сразу и завалить? – предложил Ленарт. – Мы, когда в Эквадоре работали, всегда так поступали; что враг, что мутный подозрительный тип – один короткий разговор должен быть: пуля побольше калибром да в лоб поглубже, а разведданные пусть электронная разведка собирает и анал… анализирует. Потому как человек завсегда найдет способ наврать, а другой человек всегда найдет способ этому вранью поверить. Может, именно этот фрукт Альгирдаса и прикончил?

– Не могу себе отказать в роскоши человеческого общения, по-моему, так выразился один из русских авторов. Грохнуть его пока нельзя. Есть задание – надо понять, как этот тип повлиял на события в городе и какая связь с той спорой, из которой вылупился его двойник. Вон Вера следит за исполнением. Мы этого типа сначала упакуем, будешь стрелять из «Марка», а не из подствольника, иначе напугаешь. А я попробую подманить его.

Лауниц остановился в тридцати метрах от обрыва. На его разорванных и кое-как залатанных штанах виднелись пятна крови.

– Зигмунт, – окликнул он. – Узнаешь?

– Кто-то очень похожий на тебя уже появлялся в городе. Кто настоящий, ты или тот?

– Думаю, с ненастоящим ты уже как-нибудь по-хитрому управился.

– С настоящим тоже управлюсь. Тебе, похоже, что-то понадобилось от меня?

Лауниц помедлил с ответом, посмотрел вверх – вслед за ним машинально поднял голову и Берковски. Мертвенное небо, серая пелена. Полная изоляция Зоны от внешнего мира.

– Отдай крысака, это мой зверь.

– Ага, значит, это твой единственный друг. А что ты дашь мне взамен друга?

– Зигмунт, у тебя чисто корпоративное понимание взаимности. Ты забыл, что оставил меня в Зоне, а теперь еще хочешь что-то получить «взамен». Поэтому совсем наоборот – это с тебя причитается.

– Не кипятись. Я исполняю приказы. Был один, теперь другой. Босс хочет узнать, почему Зона выбрала тебя и почему ты при этом остался жив. Похоже, ты стал матрицей для ее игр.

– И как выяснить? Путем расчленения?

– К сожалению, пока такая задача не стоит. Я должен поставить тебе новый нейроинтерфейс.

– Поставить нейроинтерфейс? Значит, и на чаек с конфетами пригласишь? Нет, парни, это вы заигрались вместе со своим боссом, который, похоже, решил стать всемогущим. «Кажется, я становлюсь богом» в исполнении Роджера Дюмона, плюс еще дюжина корпоративных господ составляет ему компанию в роли сыновей Зевса.

Видеодатчик показывает, что поимка гостя пока не гарантирована. Эх, если бы Лауниц подошел бы еще на несколько шагов поближе.

– И как, зайдешь в гости? Поговорим о греческих мифах.

– Ты не похож на их знатока. У вас с сэром Роджером что-то выросло под «смерть-лампой»? А ведь она – это не торшер, а особое солнце, под светом которой уже появилась одна сомнительная тварь, которая зачищает Зону от всего ненужного. Я для вас бесполезен. Нужные кнопки и так уже в ваших руках. Для этой твари мусор – все, что неэффективно использует энергию времени. Так что дружно кайтесь и начинайте с понедельника новую жизнь. Кстати, «лампу» надо вернуть обратно в любом случае. А теперь отдай зверя.

– Не торопись. Нам есть что обсудить. И еда, и вода-то тебе нужны, правда? Вон какой грязный стоишь, глаза совсем голодные. Просто поговорим, а я тебе саморазогревающиеся сосиски подарю, сладости и две канистры воды. Судьбу крысака тоже обсудим.

– А у тебя глаза больно хитрые и ус отклеился, Зигмунт. Зверя мне жалко, жрать тоже охота, но ты явился в Зону не для бесед и не для того, чтобы кормить меня печеньем. Так что до встречи в лучшем из миров. Стрелять не советую. – Лауниц отступил на шаг назад и показал банку с пирогелем. – Вдруг успею швырнуть.

– Алекс, – послышался голос Веры. – Я тогда не могла не уйти, иначе они обещали сразу застрелить тебя.

Она встала на край обрыва, тонкая и даже хрупкая; невесть откуда взявшийся ветерок стал эффектно трепать ее локоны.

– И как, Вера, сотрудничество с «Монлабс»? Хоть платят-то хорошо? Но почему ты даже не намекнула? Я ведь понятливый.

– Я ничего не могла поделать – они принудили меня. Я знала, что они расправились с Сергеем, и не хотела, чтоб они точно так же поступили с тобой. Я полюбила тебя, Алекс.

Лауниц, скорее всего, машинально, сделал несколько шагов навстречу.

При помощи радиоконнектора в среднее ухо Берковски проник голос Ленарта: «Объект подошел на достаточное расстояние. Если приказ не отменен, я действую».

Через несколько мгновений где-то над головой Лауница раскрылась, как расколотый орех, сорокамиллиметровая граната и брызнула быстро густеющими струями – точно по адресу. В мгновение ока Лауниц был спеленат самозатягивающейся сеткой из нитеботов.

Берковски, спустившись в карьер, подошел к слегка подрагивающему кокону и пнул его носком ботинка. Оглянулся на Веру и Ленарта.

– Никакой не пирогель, просто ободранная консервная банка. Тупой-тупой, а хитрить научился. Или всегда умел, но скрывал. Что-то в этом перце не так. А «что» – я непременно разберусь.

Полузадушенный голос из кокона, хоть слабо, но пожелал Берковски отправиться нахер.

Чудище в клетке

Крупная капля воды, свалившаяся из низкого фиолетового облака, потом другая и третья, распугали самца и самку ос, готовых к спариванию. Прежде чем улететь, они повернули фасеточные глаза к странному огромному существу на четырех конечностях, которого совсем недавно еще здесь не было. Теперь его образ фиксировался их фасетками, суммировался и записывался в их простую, но надежную память.

А внутри «существа» тем временем кипела работа.

– Загружен драйвер нейроконнектора, активизирован пул соединений, мост объектного преобразования функционирует нормально, получены ответы от неокортекса и таламуса, ответы дешифрованы, соединения стабильны…

Слушая сообщения кибероболочки исследовательского модуля, Берковски смотрел на тело Лауница, лежащее в капсуле, и думал, что если бы не Вера и Ленарт, то давно бы вытащил из него пару потрошков на анализ, а остальное скормил бы местным хищным зверькам.

– Шеф, детекторы фиксируют прибытие новых гостей, – сообщил Ленарт из «армадилльо».

Берковски глянул на экран телеприсутствия. «Гостей» уже пара десятков, и количество их все время прибывает. Причем появлялись они с разных сторон от стоянки. Видимость была отвратительная, словно прямо в камеры светило солнце, программа оптического распознавания целей ничуть не помогала.

Вначале возникало что-то малооформленное типа медузы, потом брюхоногое, а в конце – нечто, напоминающее человека, причем в его худшем воплощении: длинные скрюченные пальцы, заостренный подбородок, живот, присохший к позвоночному столбу. В нижней части человекоподобие исчезало из-за перехода к чему-то длинному, змеящемуся. В головной части наблюдался слизневидный блин с отростками.

– Они явно решили подражать плохим дядям из мультиков для взрослых. Ленарт, подходы заминированы?

– Я поставил все, что имел, но этого ненадолго хватит. Была-то всего пара дюжин противопехотных выпрыгивающих мин нажимного действия и десяток «кузнечиков». Кто ж ожидал такого нашествия. – Ленарт добавил твердым голосом, видимо хорошо настроив себя: – Шеф, нужна эвакуация. Лично я на верную смерть не подписывался.

– Следующее окно радиопрозрачности через два часа. Даже если «Вау» сразу возьмется за дело, нас заберут только через четыре часа, не раньше. Так что лучше введи визуальные параметры целей в системы прицеливания у наших «бельгийцев» и распредели у них сектора ведения огня, чтоб по девяносто градусов было… Тебе, кстати, эти перцы не напоминают сильно размножившихся «мусорщиков»?

– Покойный Возняк трепался не раз про тех самых мусорщиков, но лично я никогда их не видел. На мой взгляд, это просто мутанты – бывшие жители Чумного квартала. Там половина упоротых наркоманов была, так что им легко и змеиным хвостом обзавестись, и дерьмом на голове.

Ленарт, в отличие от Альгирдаса, никогда не был сталкером. Солдат корпорации из силового подразделения «Вау», исполнительный, аморальный, технически грамотный, с мышечными имплантами и инкорпорированными АТФ-депо. К сожалению, не понимает, чем операции в Зоне отличаются от рейдов, диверсий и охранных мероприятий, участником которых он был в Африке, Восточной Европе или Центральной Азии.

– Ленарт, запусти дрон. Мне требуется четкая картинка сверху.

– Готово, шеф. Если точнее, через минуту, может быть, взлетит.

– Вера!

– Тише, шеф. Я – рядом.

– Умеешь обращаться с реактивным пехотным огнеметом?

– Если отвечать формально, то такая программа в меня загружена.

– Поднимаешься на крышу будки. Твой основной сектор наблюдения и ведения огня – к западу от дороги. Так что бери «трубу» и дуй.

Он посмотрел через прицел на собранные, совсем не женские движения Веры и подумал: «Хорошо, что она не настоящая».

– Ленарт, иди сюда, будем ставить стену.

Гибким и мощным манипулятором транспортера они подняли две упавшие опоры от линии электропередач, потом стали наворачивать гибкую ограду из моментально твердеющей углеродной пены.

Борт «армадилльо», свежеиспеченная стена, опора, стена, опора, стена. Получился небольшой замок с транспортером «Магирус» в виде цитадели. Один пулемет вместе с турелью смонтировали на опору ЛЭП, получилась огневая точка на вышке.

Потом Берковски раздал саморазогревающиеся пайки; чуть было не всучил Вере, она усмехнулась и постучала пальцем по лбу. Ленарт, здоровый боров, сожрал и за Альгирдаса, несмотря на все свои инкорпорированные энергодепо.

Через час стемнело, резко, как это бывает в Зоне, раз – и словно выключился свет.

И сразу обнаружился неприятный сюрприз: инфракрасные каналы у стражей и прицельных комплексов потеряли контраст, как будто тепловые волны излучал сам воздух.

А дрона резко сдернуло на землю, словно его захватило длинное щупальце. В темноте было хорошо видно, что, шмякнувшись о склон карьера, летательный аппарат разлетелся искрами, как пиротехническая шутиха. Последнее, что передали его датчики – это информация о взрывном изменении гравитационного поля.

Окно прозрачности для радиосвязи установилось ненадолго.

Штаб бодро сообщил, что операцию прикрытия и эвакуации невозможно будет выполнить до середины следующего дня. Выбросы «зеленки» и пульсации «комариных плешей» практически перекрыли старый путь. Роборазведчики и дроны задействованы на операциях в городе, пока нет никакой возможности подготовить коридор для прохода новой группы к центру Зоны.

Первый выстрел раздался около полуночи – стрелял Ленарт из своего Steyr AUG A7 с крыши транспортера. Стрелял с отсечкой очереди на три выстрела, еще и бубухнул 40-мм гранатой из подствольника. Берковски, сидящий в «армадилльо», глянул на гроздь экранов, смонтированных на том месте, где должен был располагаться командир подразделения.

Ленарт не очень результативно палил по поверхностным целям, движущимся со стороны карьера не столько быстро, сколько «рвано».

– Сколько их, дружище?

– Этих уродов, шеф, то ли десять, то ли двенадцать. Мины никак не среагировали на них, даже «кузнечики», способные различать низколетящие цели.

– Тогда поработаем по ним пулеметами, с вышки и насосной станции.

Через переборку «армадилльо» стали слышны прерывистые гавканья «бельгийцев» FN MAG350, установленных на дистанционно управляемых турелях.

– Опа, кажется, троих замочили, шеф, смотрите на азимуты 12 и 40… Система наблюдения чего-то не захватывает их в контуры опознания, даже когда они улеглись. Что за хрень? Их трупы не остаются на своем месте, они просто… впитываются в грунт, что ли. Зараза, ни одного сейчас не вижу. Раз – и куча соплей, а затем ничего. Наваждение.

Это точно не были мутанты – никаким мутантам такие фортеля не выкинуть. Значит, нитеплазма. Но тут в Зоне она, получается, совсем дикая, потому что маскируется под каких-то монстров, или, может, считает, что такая наружность самая функциональная?

– Я их тоже не вижу, Ленарт… Вера, а что у тебя?

Голос ее был ровен, похоже, она перестала тратить ресурсы своего процессора на изображение эмоций.

– Прослушиваю ваши концерты. А так спокойно. Еще не один из этих нелегалов не пытался заглянуть мне в разрез блузки.

Интересно, почему они не попытались прорваться через Верин участок? Может, потому, что она совершенно спокойна?

Неожиданно Берковски подумал о том, что собственно защищает. Может быть, хрононитеплазма есть сейчас не только в нем, но и в жене Джой, и в сыне Джейке. Если она выбрала тебя, то не убивает, а лишь усиливает то, что в тебе есть. Позволяет тебе быть таким, какой ты есть, но только без последствий. Возможно, говоря религиозным языком… она убирает воздаяние за грех. Можно потреблять любую дурь, от хэша до раптора, и смеяться над теми, кто предостерегает. Можно колоться и не страдать от ломки, жрать и не лопаться от жира, предаваться разврату и не бояться венерических болезней, пакостить и не бояться получить пакость в ответ. Тогда вирусная хроноплазма – это благословение, а не болезнь?

Вновь застрекотали пулеметы, поставленные на автоматический поиск и немедленное уничтожение целей. На этот раз они работали по сектору, который контролировала Вера.

Берковски вывел на виртуальный экран прицельные картинки с «бельгийцев» – хвостатые сущности двигались рывками по пустырю, клочковато заросшему черным бурьяном, за один мах преодолевая по десятку метров, затем сразу появляясь в другом месте или вообще исчезая. И в этом движении была какая-то математическая последовательность.

Вот Вера выстрелила из огнемета, и шаровидная вспышка термобарического заряда разнесла сразу дюжину тварей.

Берковски почему-то не ощутил от этой маленькой победы даже крохотной радости. Он как будто откуда-то знал, что этих монстров ни пулей, ни даже термобарическим зарядом не остановишь, когда захотят – окажутся совсем рядом, а то и внутри… Он почувствовал напряжение, прошедшее по воздуху словно электрический разряд. Его волосы встали дыбом, борт оптически исказился. Как ему показалось, пространство утончилось и стало напоминать экран из полупрозрачной вощеной бумаги, вроде того, что в театре теней. А вот и сама «тень» – зеленое лицо с острыми углами, сжатые губы – Берковски нечаянно даже вспомнил символику представления персонажей в индонезийском театре Ваянг. Это означает: завистник, острый ум. А потом экран лопнул и выбросил рядом с ним, прямо в отсек, одну из тех тварей. Берковски успел отреагировать – разрядив автоматический пистолет в грудь посетителя, потом выстрелил флэшем и в следующего, что прорвался через борт. Третьего, прижавшись к полу, он пропустил над собой, затем пальнул ему в затылок.

У них были лица… похожие на его собственное. Только заостренные, оттенок кожи цвета старинной бронзы, пучок зеленоватых нитей, выходящий из спинного хребта и напоминающий гриву с хвостом, и не до конца прорезавшиеся крылья.

Идет атака, согласно инструкции сейчас он должен применить декоррелятор Заварзина, спешно изготовленное Vergeltungswaffe, способное если не уничтожить, то нанести огромный вред грибнице. Но он не может…

Почему его обязывают убивать по сути самого себя… свои продолжения?.. Только из-за этого типа, который лежит в саркофаге жизнеобеспечения. Покончить бы с ним поскорее. И все-таки почему он чувствует такую ненависть к Лауницу? Этот фрукт лично ему не сделал ничего плохого, дал собой манипулировать. Неужели все дело в том, что он видит в нем… Загряжского, чертова русского шпиона, который никак не хочет помирать. Вот снова ожил в Лаунице. И пока Лауниц жив, будет жить и Загряжский.

Тела убитых тварей исчезали, они словно впитывались через мембрану. Вначале пропадали мягкие ткани, приобретая напоследок четкую волокнистую структуру как у грибного мицелия, они всасывались незримой мембраной, словно макаронины, уходящие в рот итальянца. Обретали волокнистую структуру и кости с хрящами. И тоже всасывались – причем быстрота процесса нарастала. Последними исчезли почему-то нижние челюсти, которые будто зубами цеплялись за это пространство.

Берковски открыл дверь десантного отсека, в воздухе звенела тишина и заглушала голос Ленарта, влезающий через боди-коннектор в среднее ухо; ваушник, похоже, был сейчас возле ограждения; телеметрия от Веры отсутствовала. Берковски, пошатываясь, прошел несколько шагов до транспортера. Ввел код, открывший дверь в исследовательский блок, и, наступив на выползшую лесенку, ввалился внутрь. Подошел к сигаре телохранилища, дал с наружной консоли сигнал на «остановку» системы и открытие. Не сработало, ящик остался закрытым… здесь стояла программная заглушка. Зачем он только сунул Лауница в модуль автономного жизнеобеспечения?

– Цель выведения живого объекта из стасиса? – с выражением в синтезированном голосе спросила система.

– Проведение дополнительного исследования.

– Запрос отклонен, – почти сразу ответила система, теперь совсем сухо. – Извините, господин Берковски, но вы не уполномочены на проведение дополнительного исследования. В случае необходимости вы должны подать запрос руководителю высшего уровня.

Берковски рывком опустил рубильник распредщита, но индикаторы энергопитания продолжали гореть. «Сигара» обладала автономной системой питания с водородными топливными элементами, рассчитанными на двенадцать часов.

Снаружи громко бабахнуло – значит, Вера в порядке и использовала еще один термобарический боезаряд.

Только их не задержать. Они будут возникать снова и снова. И за его спиной тоже. Потому что их изготавливает нитеплазменный мицелий… В неограниченном количестве.

Но использовать декоррелятор он не будет, да и вряд ли того хочет сэр Роджер.

Перед глазами поплыла рекламная бегущая строка: «Никаких компромиссов. Все, что вы захотели – ваше. Приобретайте споры и почки чудоплазмы только у лицензированных дилеров ”Монлабс“. Опасайтесь подделок».

– Директива – открыть хранилище. Чрезвычайное прерывание работы. Срочная эвакуация, – скомандовал Берковски.

– Вы должны обосновать вашу директиву.

– Идет перестрелка. На нас напали. Враждебные действия категории «B».

– Доказательства приняты.

Ну, наконец-то. Раздалось несколько щелчков, зажглись красные огоньки и разомкнулись замки.

Беспомощный Лауниц лежал перед ним в открывшемся саркофаге. Первый оставшийся в живых прототип для роста и маскирования споры. Нитеплазма к нему не прилипает, не проникает в его клетки, не нанизывает его белковые молекулы, как бусинки. Тщательное сканирование не показало ни одного гнездовья. Но она побывала в нем, иначе не получилось бы копии. Побывала и не задержалась. Лауниц отталкивает и вытесняет мицелий. Наблюдательные системы и искины сэра Роджера Дюмона были совершенно правы.

Берковски окончательно понял, почему хочет немедленно прикончить Лауница. Не только потому, что в ним живет тот русский шпион.

«Я – заражен, а он чист! Он крепче меня, сильнее».

Зигмунт Берковски поднял лазерный скальпель, наводя на точку между глаз Лауница. Все, теперь этому типу верные кранты, он останется чист, однако будет мертв, как полено, сейчас из аккуратной дырки в его голове пойдет дым и пар испаряемого мозга. Красивая, надо сказать, картина.

Что-то внезапно отшвырнуло Берковски от саркофага, заодно вывернув кисть.

– Похоже, ты решил сыграть собственную партию, маэстро. А пальчики не склеятся?

В руке Берковски больше не было скальпеля, тот застрял в переборке, пистолет же остался около пульта. А вот Вера наводит на него ствол «беретты» – похоже, той, что принадлежала Альгирдасу.

– Отвали, железяка. В нем гнездится русский шпион.

– Возможно, но в тебе совершенно точно гнездится нитеплазма. И что это с вами, господин Берковски? Нарушили даже указание большого босса – доставить бяку. Боссу надо было понять, отчего это мицелий скопировал Лауница, а вселиться в него не смог. Насколько в нем активна мемограмма Загряжского, для босса – дело второе. А может, нитеплазменный гриб уже и тобой командует? И твоими руками убивает того, к которому не прилипает. Наверное, тебе, как и грибнице, не нужен такой стойкий оловянный солдатик, как Лауниц. Человек ты еще или уже грибочек?

И тут он ощутил – они опять входят, транспортер качнулся; в этот момент Берковски ушел с линии прицеливания, и, съехав вниз, сбил Веру с ног. Приподнявшись, ударом ноги выбил «беретту» из ее рук. Подхватив пистолет, направил на нее. Первый выстрел ушел в ее предплечье. Следующий должен был разнести ее голову вместе со всеми процессорами.

Но что-то схватило его за шиворот и передавило горло, а также зафиксировало запястье с пистолетом, отчего тот вывалился на пол. Ах ты, Ленарт, откуда ты только вылез, толстомясый тупица? Захваты стальные – у него ж мышечные силопроводы имплантированы. Ну, что так сегодня не везет?

– Ты, пожалуй, отсебятину порешь, шеф. Так что брось сопротивляться и позволь руки – надену наручники. Давай, живее, в части обеспечения безопасности группы ты мне не начальник.

– Конечно, конечно, Ленарт, тебе виднее. Только хватку ослабь, орангутан. Или точнее, коллега орангутан.

Едва Ленарт ослабил, Берковски тут же присел и прокрутился под его рукой, а следующим движением подхватил пистолет и выстрелил в живот «коллеге». Тот еще пробовал ухватить его за горло, но Берковски, сцепив руки замком, ослабил хватку Ленарта и ударом локтя опрокинул на землю. А следом, резко опустив локоть на темя ваушника, выключил его навсегда. Подхватил винтовку Ленарта и обернулся к Вере.

Она лежала перед ним на полу с закрытыми глазами. Из ее расстегнутой солдатской куртки выглядывала ложбинка между грудей, и он подумал, что хотел бы сейчас вспороть ей живот и сделать это прямо в мокрую склизкую полость ее тела. Или там у нее капкан какой-то? Жестянка ведь умеет работать на всех направлениях.

Слишком близко подошел. Он понял это в тот момент, когда Вера ударила его ногой в живот, словно кувалдой, а другой ногой зафиксировала его ступню. Берковски упал назад, и оружие, которое он держал, только помешало ему удержаться на ногах. Еще когда он падал, оружие было вывернуто из его рук. А когда вскочил, Вера уже стояла перед ним. Резко сдернув его куртку вниз, с плеч, зафиксировала его руки, потом ударила с разворота – впечатала носок ботинка в бок. Хрустнули ребра, он каким-то чудом остался на ногах, но она, нырнув вперед, толкнула его растопыренными пальцами в корпус.

Берковски отлетел к переборке, сокрушительно шмякнулся об нее всем телом, от задницы до затылка. Он увидел, как Вера наводит ствол винтовки на его лоб, но затем разворачивает ее прикладом вперед и наносит удар ему в лицо… За ним раскрылась багровая бездна и втянула его. Он увидел, что бросает свое старое тело, а быстрая зеленая волна толкает его с нарастающей скоростью вперед.

Из жизни грибницы

Бурное течение несло его в зыбкой среде. Берковски не слышал ни собственного дыхания, ни боя собственного сердца. Привычную геометрию размыло так, что видел он лишь темные быстрые потоки и черные глянцевые волны. Волны катились во всех направлениях, проникая друг в друга, отрываясь от несущей и уходя в криволинейные пустоты с рычанием годзилл и неистовством смерчей. Его кости стали струями, мягкие ткани – пеной.

Что-то похожее он чувствовал, когда использовал софт прямого нейронного действия от дорогого, но нелегального производителя из вьетнамского Халонга – вьеты понимают толк в движениях первоначальных энергий. Но там все же была имитация.

А потом начался выход к свету и торможение: струи густели, сплетаясь в мышцы и свиваясь в сосуды, пятно мозга с выделяющимся напряжением теменных долей садилось на свое место за ягодами глаз, сеть из зеленых нитей оплетала внутренности.

На какое-то мгновение все замерло, ощущение как у рыбы в аквариуме, равномерно зеленая среда, а за стеклом огромные тени.

Он нашел себя на крыше какого-то здания. Хармонт? Точно. Банк «Ситигруп». Он узнает балюстраду. Семиэтажное здание с облицовкой под мрамор. У него там счет, он мечтал накопить приличную сумму и срулить из Хармонта, от Дюмона и Бликса, и от женушки с ее папашей-сенатором. Куда-нибудь на коралловые острова, где в лагунах плавают геодезики, похожие на гнезда райских птиц, а на ажурных сваях, возвышающихся над лазурной водой, стоят виллы из почти невесомого, но невероятно прочного диамантоида. А в них живут счастливые…

Возле балюстрады сидели десятки тварей, с заостренными лицами цвета старинной бронзы, с зелеными гривами и хвостами, с животами, прилипшими к позвоночному столбу. И он понял, что выглядит так же.

Берковски увидел идущую по улице немолодую женщину. Точнее бредущую в крепком подпитии, икающую, дергающую плечами, у которой то и дело подворачивался каблук, переводя ее в полупадение. И Берковски почувствовал, что в ней есть что-то, нужное ему.

Спрыгнул вниз без всякого страха – крылья поддержали его. Но какая-то другая тварь опередила его и внезапно возникла перед загулявшей дамочкой. У твари на животе раскрылся огромный цветок, его мясистые лепестки охватили женщину, которая даже и не успела испугаться, приклеили ее. Помогая себе руками, тварь стал быстро запихивать немолодую даму внутрь. Ее рот был сразу чем-то залеплен, отчего захлебнулся первый же крик.

Несколько секунд, и все. Женщина исчезла в животе у монстра. В руках у того остались женские туфли, которые он, немного поразглядывав, чуть ли не с возмущением швырнул в мусорный бак.

Тварь хотела подпрыгнуть на своих ногах-рычагах, чтобы взлететь, но лишь неловко качнулась, а потом стала раздуваться, особенно в нижней части, ее покровы начали лопаться как кожица прогнившего фрукта, облезать, отваливаться, оголяя слизистые покровы нового существа…

На дороге, попирая тающие ошметки зеленоватой плоти, стояла женщина, похожая на ту, которую несколько минут назад поглотила крылатая тварь. Главное отличие в том, что теперь она была без одежды, не икала и не пошатывалась. Ее кожа, покрытая легкой смазкой, была полупрозрачной и напоминала дымку, сердце обернулось изумрудно светящимся коконом, а внутренние органы отливали позеленевшей бронзой. Но в целом перемена пошла ей на пользу – никаких целлюлитных ляжек и жировых отложений на талии. Грудь ее задорно смотрела сосками вперед, а когда женщина пошла, походка ее оказалась пружинящей и мягкой.

Она достала из мусорного бака свои туфли, смахнула с них сор, надела.

Прошествовала мимо Берковски, как по подиуму, чуть скосив большие зеленые глаза и махнув полупрозрачными веками. Было заметно, что ей нравится быть такой.

Не дошла она еще до следующего поворота, когда ее кожные покровы утратили прозрачность – просто голая прекрасная незнакомка в туфлях на высоких каблуках.

Около нее остановился автомобиль, приличная такая тачка, что было совершенно не удивительно. Оттуда вылез лысый дядька, судя по виду менеджер или бизнесмен не из последних.

Он посмотрел на голую красотку, озабоченно почесав лысину, сделал несколько шагов навстречу, но неожиданно повернулся и бросился бежать с искаженным от ужаса лицом. Не догадался даже сесть обратно в машину. Но обнаженная незнакомка оказалась прямо на его пути. Ее рот округлился в трубочку, словно она хотела поцеловать нового партнера, а на животе раскрылся огромный зев. Струйки крови потянулись из шеи и паха менеджера в эту дыру. А потом потащило и его самого – затормозить ему не удалось, хотя он пытался. Его плоть тряслась как студень, на коже надувались и лопались пузыри, брызгая кровью. Но затем поведение его резко изменилось; согнувшись, он прижал голову к коленям, охватил руками щиколотки и вкатился прямо в распахнутое перед ним отверстие.

Через какое-то мгновение очертания ее тела снова приобрели изящество, и она прошествовала за угол.

А на том месте, где исчез мужик, появилась резкая тень.

Если точнее – контур, рельеф на словно бы утончившемся пространстве. Контур раздувался, приобретая грибовидную форму, этакая матово-черная большая поганка. Продолжалось это недолго, она лопнула, разметав ошметки, и из нее вышла тварь, похожая на скелет, обернутый в полупрозрачную плоть. Задняя часть твари состояла из истекающих темных вод. Изнутри ее светился кокон – мрачным зеленоватым светом. Но передняя сторона все же напоминала того невезучего лысого менеджера, только из раскрытого рта текла белесая слизь, а на глазах застыли бельма.

Обновленный менеджер, так и не обретя до конца человекообразную форму, полупрозрачный, хвостатый, истекающий слизью, прыгнул на стену дома, стал подниматься по ней – легко, как по горизонтальной поверхности. И скрылся в кирпичной кладке, даже не добравшись до окна. Напоследок прошипев… он в самом деле шипел, но слова разобрать было можно. «Я не хочу прежнего. Мир сейчас так приятен».

Надо было ждать. И Берковски, который обычно отличался нетерпеливостью, понял, что может ждать долго, почти вечность – сливаясь по ощущениям со стеной.

Не прошло и получаса, как он увидел идущего ему навстречу подростка, который явно откололся от компании, сосал пиво из литровой банки «Хайнекен» и громко рыгал. Увидел, когда парень еще был за углом – мировые линии изменили кривизну.

Берковски отделился от стены.

– Эй, пацан, а не хочешь ли косячок забить?

– Отвали, папаша, денег нет, я в «Шарлемане» все спустил, – резко отозвался подросток. Плечистый, задиристый и еще не обложенный жиром паренек не очень-то испугался возникшего на пути дядьки. Если что, то настучит ему по тыкве, да по афише, да промеж рогов, вот так, слева врежет, справа вмажет, и даст деру.

– А если без денег?

– Как же без денег, знаю я вас, а потом – жопу подставь или почку продай, – дежурно протянул парень, но интерес уже почувствовался. – У меня одного приятеля так отодрали…

– Просто примешь решение, и все исполнится. Уверяю, тебе это понравится.

– Что понравится, когда жопа треснет? Я ж тебя попросил, отвали. Если честно, давно хотел врезать такому солидному дядьке, как ты… у которого карманы набиты башлями и кредитками. Чтоб сопли полетели.

– Понравится всемогущество.

– Это что еще за хрень?

– Это когда имеешь то, что захочешь.

– Как с куста?

– Именно.

Берковски подошел к стене и отправился по ней вверх, до карниза следующего этажа. Потом спрыгнул и легко вернулся обратно на битый тротуар.

– Ага, цирк уехал, но кое-кто остался, – недоверчиво протянул подросток.

– Смотри, сынок. – Берковски протянул руку и раскрыл ладонь, в которой было что-то вроде почки. – Когда она раскроется, в ней будет что угодно из того, что ты пожелаешь.

– Часы «Роллекс» тоже?

– Элементарно, парень.

Почка с легким чмоканьем раскрылась. Внутри были украшенные искрами аметиста и светящиеся золотом часы, те самые; оставшаяся на циферблате влага сейчас на глазах испарялась. Паренек присвистнул, облизал губы, стал уточнять:

– Откуда ты знал, что надо заранее заготовить эту штучку?

– Ничего я не знал, парень, и ничего не заготавливал, это ж было твое желание – откуда мне было знать про него заранее.

– Не контрафакт?

– Нулевое отличие от оригинала.

– Вообще-то именно такие я и хочу.

– Тогда возьми, Джек.

Парень бережно взял часы в руки.

– Вообще-то меня зовут не Джек, да хрен с тобой… Класс, позолоченный титанокерамический корпус. Инкрустация, неужто брюлики?

– Аметисты. И тритиевые светлячки на стрелках, это излучающий тритий в люминесцентные наноколбочки запаян.

– Противоударные?

– Еще какие. Выдержат взрыв гранаты. По ним тебя и опознают, ха-ха. Антимагнитные, антикоррозийные, устойчивые к перепадам высот и температуры. Встроен комп, голографический проектор и радиоинтерфейс.

– Так чего, мои, без дураков?

– Твои.

Парень – бесхитростное порождение города, где все хотят всё – сделал губы трубочкой.

– Ух ты, с такими часами мне сегодня любая телка из «Шарлеманя» точно даст. Не только эта тупая свинина Жир-Краса.

– Если не даст, то продай их за гарантированные десять кусков, и тебе сто телок дадут.

Парень защелкнул покрытый зернью браслет часов на запястье, ухнул, когда голопроектор сотворил второй большой циферблат в воздухе, и развернулся, чтобы поскорее свалить – пока дурной дядька не передумал.

Но застыл. Потом повернулся назад. Челюсть его дрожала, нижняя губа нелепо сползла набок.

Часы, винтажно массивные, уже почти полностью ушли в его руку, оставив только несколько капелек бронзового цвета на эпидермисе.

– Я же говорю, твои, парень, навсегда.

Парень наклонился, схватился за живот, его стало рвать, со второго приступа из него выскочил облепленный слизью «Роллекс», с третьего еще более дорогой «Юнкер».

– Все теперь твое. Ты, который не Джек, нашел свое счастье.

И, не оглядываясь на корчащееся у поребрика тело мальчишки, Зигмунт Берковски двинулся дальше.

Минут двадцать спустя раздался звонок в дверь дома, который принадлежал Берковски. Жена Джой долго не открывала. А на пороге появилась в облегающей сеточке, помимо которой на ней были лишь узкие ленточки трусиков и лифчика.

В глазах ее прочиталась секундная паника, но она почти мгновенно совладала с собой.

– О, Зиги. Я думала, курьер из «Ebay». Ты не предупредил, что вернешься раньше. И где твой чип-ключ?

– Ты как-то больно экономно одета. Специально для курьера из «Ebay»? Или я чему-то помешал?

– Да что ты, Зиг, дорогуша. Я занималась в подвале на тренажерах. Только вот опробовала последний «Кеттлер», помнишь, на прошлой неделе привезли. Невероятно, но в «водяном» режиме это почти неотличимая имитация виндсерфинга, да еще через «Виртуэкс» ты можешь устроить визуальные пересечения с другими пользователями этого тренажера. А чего только «Кеттлер» не делает с водой.

– Это не вода. Это магнитное сыпучее вещество на основе наностирола.

Откуда-то из глубин дома донесся приглушенный крик.

– Похоже, у нас гости, – заметил Берковски. – Надо проведать подвал.

– Тебе послышалось, милый. Но, как хочешь, а я спать пойду. Тебе тоже не рекомендую задерживаться в подвале, можешь многое пропустить.

Он молча отодвинул ее и прошел внутрь дома. Гораздо быстрее, чем обычно ему требовалось, он оказался в подвале. А на выходе из подвального помещения, том, который вел в сад, лежал стонущий человек. Он, наверное, поскользнулся на «лужице» из наностирола, высыпавшегося из дефектного тренажера. Упал, ударился головой о дверной косяк и то ли вывихнул, то ли сломал себе руку.

Это был Томаридзе в обтягивающем дорогом костюме для джоггинга – «снижающем сопротивление воздуха».

– Ты снова сменил пол, Томарико. Когда свинтишь сиськи и привинтишь пару пиписок? Будь активнее, живи на яркой стороне.

– Зигмунт, давай решим вопрос как цивилизованные люди, – преодолевая боль, торопливо заговорил Тома; глаза его торопливо, как белки, шныряли по сторонам. – Я в это время обычно занимаюсь бегом, просто решил заглянуть к вам по дороге.

– А я тебя не приглашал. Но не сомневайся, решим именно так, как цивилизованные люди решали вопрос с теми, кто без спросу проникал к ним дом – со всякими недочеловеками, аборигенами голожопыми и распускающими гениталии азиатами.

– Постой, Зиг, я пришел сообщить важную информацию. Моя служба прошерстила кучу документов. Никакого Александра Лауница с возрастом, соответствующим нашему клиенту, в Висмаре не было. С вероятностью 99 % и во всей Германии тоже, фамилия редкая, вендского происхождения, так что ошибки быть не должно.

– Спасибо за информацию, Тома. Хорошо, что ты мне выложил ее до того, как для тебя все закончится.

Томаридзе попытался еще выползти в дверь, демонстрируя древность закавказской культуры, не позволяющей проявить неуважение к другу и хозяину дома. Но Берковски, подняв его за шиворот, оттащил на несколько метров внутрь подвала. Оглушил несколькими ударами в ухо и в висок. Сходил, закрыл дверь и, опрокинув Томаридзе на бегущую дорожку тренажера, прижал гладким лоснящимся лицом к движущейся абразивной поверхности, отчего та немедленно украсилась широкой красной полосой. Крик Томаридзе был поглощен засунутым ему в рот носком, затем волосы интерсексуала затянуло в щель между станиной тренажера и резиной бегущей дорожки, с неприятным треском был сорван скальп. В конце процесса, тело Томаридзе, в ремастеринг которого было вложено не меньше двухсот тысяч баксов, обратилось в бахрому красных и розовых волокон, которые втягивались прямо через кожу Берковски.

Покончив с гостем, хозяин дома поднялся в гостиную, плеснул на два пальца «Баллантайна», не найдя грейпфрутового сока, добавил тоника, который раньше терпеть не мог. Теперь понравилось. Ему сейчас нравилось почти все.

Он передумал звать жену в гостиную и устраивать с ней громкую разборку. Зачем? Комната сына ведь тоже выходит дверями в гостиную. Похоже, Джой укрылась в спальне на втором этаже. Там он с ней и разберется. Берковски аккуратно пошел по лестнице, радуясь, что не в пример обычному, ступени совсем не скрипят. Он еще не решил, будет ли ее бить, унижать или просто напомнит, что может в мгновение ока спалить ее именитого папашу; есть прекрасные фотки, где сенатор Бен Голдсмит в юбочке из пальмовых листьев шаловливо убегает от прекрасно сложенного представителя одной Ууужасной Диктатуррры.

Берковски прошел по галерее второго этажа и аккуратно распахнул дверь в спальню. Петли не стонут, и это правильно, недавно смазывал их сверхскользкой графеновой смазкой. Он еще раз порадовался. Сейчас подойдет тихо к кровати, сдернет с жены одеяло и включит свет, гаркнув: «Встать, потаскуха».

Как ни странно, он неплохо видел комнату, благодаря неожиданному, хотя и тускловатому серому свечению, у которого, казалось, не было источника.

Когда Берковски подходил к супружескому ложу, то заметил что-то неладное. Под одеялом лежала не жена. По крайней мере, не только жена. Под одеялом было два человека, совершавших какие-то колебательные движения. Гаркать и сдергивать одеяло он уже не стал, просто включил ночник. Там была его Джой и… он сам, только с отпечатком на лбу, словно от удара каблуком. Или прикладом.

– Ах ты мразь, – сказал тот второй «Берковски», опрокинувшись с Джой на спину, в самообладании ему нельзя было отказать. – Думаешь, напялил китайскую маску из свинячьего коллагена и обманул системы наблюдения? Ты никогда не выйдешь из этого дома без моего разрешения – все двери заблокированы. Так что тихо поворачивайся и иди на выход, оставив все, что ты тут прихватил. Выворачивай карманы, по-хорошему прошу.

– Кто это, Зиги? – спросила жена у того, кто лежал рядом с ней в кровати. Она, дергая губой от страха, подтягивала одеяло под самый подбородок.

– Кто это? Ворюга. В китайской коллагеновой маске.

От этого известия жена взвизгнула.

– Это я ворюга? – Берковски рванулся вперед, вскочил на кровать, чтобы наконец вмазать ублюдку, улегшемуся в кровать с его женой.

Но тут мощный удар сбросил его назад – мужик, лежащий в постели, успел оперативно согнуть и распрямить мускулистую ногу, отправив атакующего в дальний полет. Падение было крайне болезненным, Берковски ударился головой об пол – ему показалось, что затылок его разлетелся.

Почти сразу он увидел склонившуюся над ним жену и второго «Берковски» – оба голые, и, судя по состоянию гениталий, только что занимались сексом. Получив еще пару ударов в лицо, оглушающих и ломающих кости носа, он все же услышал, что говорит двойник:

– Джой, подбрось-ка лазерный скальпель. Он там в верхнем ящичке комода. Сейчас я ему срежу эту чертову маску.

– Это не маска, а мое лицо, – заговорил Берковски, с трудом сглатывая сгустки крови и пытаясь выплюнуть выбитые зубы. – Джой, помоги же, вызови срочно полицию. Спроси у него, как он здесь появился. Он же должен быть в Зоне.

– Моего мужа эвакуировали из Зоны, понял, урод? Вывез БТР «Вау», – сквозь оглушение Берковски почувствовал еще удар острого женского кулачка между ребер. – А ты – нечисть, нитеплазменная спора, проросшая в гаметофит. Я все про вас знаю, мне муж рассказал, какие вы гады.

Он еще попробовал приподняться, но пропущенный удар в кадык окончательно уложил его. Причем била жена, пяткой, повернувшись голым задом.

– Джой, гадина ты этакая, я ж твоего папашу, сенатора траханного, в мойщика унитазов превращу. А ты будешь обслуживать возле того же сортира обосранных индонезийцев и филиппинцев – стоя раком, уткнувшись рожей в дерьмо. Джой – в попе гной!

Сознание он не потерял, хотя перед глазами все сильно плыло. Он тупо рассматривал подходящий все ближе к его лицу черный стержень с невыносимо яркой точкой на конце – лазерный скальпель. А потом его стали резать. Резал двойник, а Джой помогала, запуская пальцы в разрезы и старательно, закусив нижнюю губу, расширяя их. Боль была, но какая-то приглушенная, словно бы проходящая мимо и уплывающая вдаль. И вот он увидел свое лицо, вместе с лохмотьями соединительной ткани и порванными нитками сосудов, в окровавленных руках у того урода.

– Знаешь что, двойничок, ты, конечно, хорошо подготовился, – сказал второй Берковски. – Но и я поступил достаточно гуманно. Ты ведь поднимался наверх, чтобы избить мою жену до полусмерти и выгнать ее из дома, а меня бы ты вообще прикончил, расколол бы, наверное, мой череп, дай тебе волю. Ведь еще пятнадцать минут назад ты по-садистски расправился с Томаридзе. Правда, и я поступил бы так же, так что ты сделал мою работу, поскольку все-таки моя копия. Но, увы, в этом домике нет места для двоих Зигмунтов Берковски. Так что, надеюсь, ты не возражаешь, если мы тут немного поразвлечемся? Тем более, что доставить тебя в лабораторию получится только в расфасованном виде. Крупных емкостей у меня дома, сам понимаешь, нет.

Берковски увидел, как со взмахами лазерного скальпеля отделяются члены его тела, как взмывают над ним его органы, сжимаемые в чужих немилосердных руках, как взлетают орлом его легкие, как сдирается кровавыми лоскутами его кожа. И как его органы и члены падают в стальные емкости, в которых обычно доставляют обеды из ресторана. Последнее, что он увидел – это его собственный мозг, лежащий в вазе из-под мороженого, он был весь пронизан зелеными шевелящимися нитками нитеплазмы.

А тот второй Берковски, улыбнувшись жене, раздавил ногой то, что осталось от первого. Потом достал из ближайшего шкафа сумку и стал запихивать в нее кастрюли и пакеты с останками. Поцеловав жену и выйдя из спальни, как был голый, с сумкой – не так уж и тяжело – он мягко пошел по коридору. Но когда проходил около комнаты сына, та вдруг открылась. Неподалеку от входа стоял Джейк в спортивных трусах. В углу лежал его коллагеновый секс-костюм с пупырышками сенсоров, а рядом стоял пестрый чемодан-самоход «Самсонит» на колесиках. Из чемодана протекало что-то красного оттенка.

– Па, зачем я столько лет просидел в этой комнате? Я иду дышать и жить этим миром. Но вначале я должен выкинуть кое-что на помойку. То, что мне мешало.

Из чемодана выплыла ручка, и, колыхаясь жировыми складками, Джейк отправился с багажом в гараж.

– Постой, – отец попытался остановить сына.

Но тут от радиоконнектора, расположенного на верхней челюсти, в среднее ухо Берковски вошел голос босса.

– Впечатлен, Зиг. Но я был готов работать с любым из вас. Я вообще готов работать с грибницей.

Неверный совет

В комплексе «Монлабс-2» этот зал назывался «пузырем». За счет особой формы пола, стен и потолка, которые, трансформируясь, могли получать наклон, ступенчатость и искривления, в соответствии с характером проводимого совещания. Все это позволял наноплант (тм) – конструкционный материал, разработанный в самой «Монлабс». Он был квазиживым, обладал собственным метаболизмом и мог не только программироваться, но и обучаться. Несколько лет назад случился «казус», когда его метаболизм пошел не в ту сторону – возможно, тому поспособствовал биокибернетический вирус. Весь зал был залит отходами его жизнедеятельности, с запахом, вполне соответствующим огромному нужнику. Так что подпольным названием высокотехнологичного помещения было «клозет стоимостью 10 миллионов баксов».

Центр конференц-зала украшали своего рода «тычинки» – проекторы голограмм, и «пестик», представляющий собой замечательный успех кристаллической механики. Демонстрационный материал, состоящий из нанокристаллов с управляемой изомерией, мог принимать абсолютно любую форму и практически любой цвет. Сейчас он изображал Хармонт вместе с Зоной в масштабе 1 к 1000, причем с изображением абсолютно всех деталей. При использовании увеличительной оптики на этой модели можно рассмотреть каждого жителя города, включая индивидуальные черты лица. Единственный минус, что передвижение фигурок было немного дискретным – обновление данных происходило раз в полсекунды. Зону, как и следует, затягивал туман – в модели он состоял из фоглет, наноботов с шестью конечностями, что способны сцепляться за счет вандерваальсовых сил.

Тот, кого все считали Зигмунтом Берковски, закончил свое аргументированное выступление ровно в 14.00.

– Вы считаете, что надо прекратить операции в городе? – спросил Рудольф Бликс, председатель совета директоров «Монлабс», седой и длинный, как все потомственные менеджеры.

– Считаю, что вместе с усилением охраны городского периметра нам нужно завершить рейды по городу. Наши люди совершают большое количество ошибок, потому что при малых концентрациях нитеплазмы приборы могут вводить в заблуждение, – твердо сказал Берковски и еще раз показал на трехмерной модели Хармонта места, где были убиты горожане – ни за что.

– Такое предложение от вас я слышу впервые. Помнится, держал недавно в руках отчет за вашей подписью, в котором было ясно написано, что во всех случаях у погибших была найдена инкапсулированная или растущая нитеплазма в виде делящейся почки… Получается, сегодня вы уже считаете допустимым увеличение концентрации нитеплазмы в живых объектах, в почве, в конструкционных материалах? – допытывался генеральный директор «Монлабс». – Мы тогда и не заметим, что весь город превратился в Зону. А, может, уже и начал превращаться. Меня так просто тошнит от одной этой мысли.

Берковски с готовностью закивал и понимающе улыбнулся эмоциональной оценке, данной шефом.

– Господин Бликс, при увеличении концентрации нитеплазма легче обнаруживается и уничтожается. Исключена возможность ошибки. Микроскопические гнезда нитеплазмы могут находиться во многих жителях города – механизма ее распространения, инвазии и пролиферации мы до сих пор не знаем. Но они всего лишь являются жертвами, нитеплазма питается их тканями. Опасны только споры, стопроцентно нитеплазменные, маскирующиеся обликом и биологическими структурами человека, но именно они хуже всего обнаруживаются.

– Надо отметить, что на работу прежним способом у нас просто не хватает сил, люди на пределе, повышенной оплатой сверхурочных никого сейчас не соблазнишь, много спецтехники вышло из строя. Такую не делают в Гуджарате и не клепают в Халонге; даже ее ремонт требует предварительного заказа и долгого ожидания, не говоря уж о покупке, – добавил новый начальник службы безопасности «Монлабс».

– Я согласен, – поспешил сказать руководитель «Монлабс». Он-то знал, что инициатива Берковски совпадает с мнением главного акционера, сэра Роджера Дюмона.

А доктор Моранди, также присутствующий на совещании, подумал, что наступает идеальное время для роста мицелия и гаметофитов, которое, в итоге, приведет к появлению новой полноценной грибницы.

Господин Берковски не досидел до конца заседания, он отправился в шикарный туалет на восьмом ярусе. Умный туалет, беседующий с вами, думающий о вас, о котором шутили, что когда-нибудь он свихнется и сработает не в ту сторону.

Берковски сейчас мутило, дурнота подкатила всего пару минут назад, но уже выворачивало. Он почему-то подошел не к унитазу, а к окну, раскрыл его с помощью чип-ключа… и из глотки вышел – нет, не поток рвоты, а странный серебристый организм, напоминающий то ли стрекозу с очень длинным хвостиком, то ли змейку с крылышками, который быстро улетел в сторону Блю-Маунтайнс.

Когда Берковски покинул здание, то сейчас же отправился в «Сольянку». Ему очень, до помутнения сознания, хотелось есть.

Глава 6

Город – это Зона

Гаметофит

Где-то через пару часов Инга Зебургс возвращалась со своей работы в клубе «Сольянка». Сама она около шеста или в шаре под потолком не крутилась, не садилась к гостям за столик – ведь заплатить за ремастеринг тела Инге было не по силам. Одно только обновление кожи плюрипотентными клетками с шанхайских клеточных плантаций стоит почти десять тысяч. А небольшая генномодификация с помощью вирусных векторов переноса, например, для придания фруктового запаха выделениям потовых желез, это вдвое дороже.

Инга разносила напитки с алкоголем и гели с адреналитиками, и оказывала интимные услуги клиентам только по распоряжению менеджера. Две трети вознаграждения за это уходило в его личный карман, но попробуй откажись – сразу вылетишь, а найти другую работу в Хармонте можно было лишь на улице, отвратную и опасную.

Сегодня около семи появился тот зализанный тип с тонкими сальными губами, из «Монлабс»; Берковски, кажется, его фамилия. Поначалу только жрал и пил как заводной. Потом договорился с менеджером и потащил ее в отдельное помещение – в «Сольянке» такие устроены за душевыми и официально называются раздевалками. Там мудак Берковски стал целоваться взасос и его… стошнило прямо во время этого. Кажется, она даже что-то проглотила. И чуть сознание не потеряла от отвращения. Но он дал ей денег, много-много бабла, желтых чипкойнов почти на тысячу, притом лично запретил менеджеру что-либо хапнуть. И тем самым сильно приблизил ее поездку в Гонконг на ремастеринг.

Закончив работу около полуночи, Зебургс вышла из заведения, заодно отшвырнув какого-то типа с почти что закатившимися глазами, который пытался загородить ей проход, подошла к своей машине… Мужики сегодня совсем мерзкие.

Когда она поворачивала ключ, пальцы ощутили что-то мокрое на панели. Зажигание так и не сработало, несмотря на десяток попыток. Пришлось включить свет.

На передней панели было нечто вроде пузыря или почки.

«Может, это какая-то сильно раздувшаяся улитка», – подумала Инга и потрогала ее пальцем; на ощупь та была склизкой, но мокрого следа на коже не осталось.

Плестись домой по плохо освещенным улицам Инге Зебургс никак не улыбалось. Муниципалитет в обанкротившемся городе свирепо экономил не только на общественном транспорте, но и на освещении. Пара ближайших кварталов, где тусовались «ночные ангелы» («перышки» на их бритых загривках обеспечивают постоянный залив улетных нейротрансмиттеров в спинной мозг), вообще являлись непроходимыми. Там, в лучшем случае, изнасилуют извращенным способом. А для полиции – женщина, которая шастает ночью по плохо освещенной улице в районе, где тусят уличные банды, это дешевая проститутка. Так что в участке начнутся разборки, почему она не заплатила налоги, почему «работает» без регистрации или там без медчипа, который должен предоставить клиенту сведения об имеющихся у нее возбудителях заразных болезней. В итоге поиздеваются, оштрафуют и выгонят все на ту же ночную улицу…

А в худшем случае прогулка закончится тем, что ее расфасуют по сосудам Дьюара с этикеточкой «органы молодой белой женщины», как это случилось с одной официанткой из их заведения, или же посадят на наркод[7]. Тогда она вечно будет обслуживать грязных мужиков за щепоть кристаллов, которые в ее мозгу сплетут сеточку нейроинтерфейса вокруг центров удовольствия. И без этого уже невозможно будет жить и даже умереть самостоятельно не получится…

Блин, может эта шутка какая-то тупая? Пока она обслуживала заведение, кто-то вытащил у нее из куртки ключи, сбегал к машине, прилепил что-то похожее на японскую еду. Потом вернул ключи и похихикал. Может, намазали ей тут моллюска или медузу. Японец какой-нибудь. Они ж тащат в рот все, что движется или даже откинулось.

Она вспомнила Сумитомо, своего последнего бойфренда, который обещал забрать ее из Хармонта в Токио и кормить там чудесами местной кухни. Вместо этого он ее избил, отработав на ней какое-то свое карате, и уехал, прихватив антиквариат, который она еще с родины на горбу притащила. Как-то потом показывали в новостной сети этот самый Токио – повсюду радиоактивное заражение и техноплесень; русские суда и экранопланы вывозят мутирующих и плесневеющих японцев к себе на Дальний Восток. Было приятно, что Сумитомо тоже херово, но и досадно. Вечно эти русские со своими благодеяниями, а потом еще удивляются, что вместо благодарности им ненавистью отплачивают. Не в природе человеческой благодарным быть, что особенно относится к жадинам. Вон сидели литовцы и латыши по своим деревням, в полном дерьме, без школ и университетов, польский и немецкий господин их в хвост и гриву гонял, мог и на собаку выменять, а они ему срандель лизали и завидовали. Пришли русские – польских и немецких господ отодвинули, в школы и университеты коренных запустили, заводы построили, Вильнюс и Клайпеду вернули, плодитесь и размножайтесь, все мы – братья. А в ответ получили только ненависть – заплати за «оккупацию». Инга всплакнула, зачем она только уехала из родного края, но ведь и там, как русские ушли, жить стало совсем погано. Хорошо только тем, кто в банке работает или пишет книжки про «ужасную русскую оккупацию».

Разозлившись от воспоминаний, Инга ухватила эту чертову почку, сорвала ее с панели и раздавила у себя в руке. Каково же было ее удивление, когда, разжав ладонь, она не увидела ничего.

Это, что, привиделось?.. Да нет, чего вдруг? Уходя с работы, она снимает линзопроекторы, которые создают «дополненную реальность» вокруг клиентов и показывают, водятся ли у них бабки, есть ли опасные инфекции, их криминальное прошлое и настоящее. Значит, почка была и исчезла? Или оказалась внутри ее?

Под ложечкой сразу заныло. Что, если эта почка уже ползает в ее теле?

Но почему ползает? Почка должна сидеть на месте. Или еще… почки раскрываются и из них что-то выходит.

Инга с ожесточением еще раз повернула ключ, и мотор, наконец, завелся. Ладно, забыть про эту почку, начхать, была или не была, какая разница. Сейчас приехать домой, набрать ванну, налить фужер нормального винца и залезть в пенную, сладостно шипящую воду вместе с Милым Кеном – фаллоэмититатор наверняка уже зарядился. Только проверить перед тем уплотнители, чтобы не замочить ему чип как в прошлый раз…

Замечталась. На углу Бангерскис-роуд и Бандерас-стрит машина подпрыгнула, и раздался неприятный звук. Похоже, прокололо шину и даже повредило колесный диск. Наверное, хулиганье разбросало на дороге «акульи челюсти». Машина теперь нервно подпрыгивала и подергивалась на ходу, но до дома можно было еще добраться. Так бы она и сделала, если б не увидела пару мужиков, одного с бритой башкой, татуированной светящимися волокнами – всякая гадость изображена, другого с ярко-фиолетовыми патлами; оба надрывали животы на обочине.

Инга, не выдержав, остановила свой автомобиль, вышла из кабины и решительно направилась к ним.

– Вам, что, больше нечем заняться, чертовы бездельники?!

– И как ты нам отомстишь, красотка? Сделаешь минет с зубами? Или что-то более ужасное?

Один из них, бритоголовый, разом оказался позади нее и стал подталкивать в зад, направляя в сторону ближайшего дома, конечно же, заброшенного, с выдавленными дверями и сорняками, растущими на окнах с разбитыми стеклами.

– О, узнаю смачные восточноевропейские булки, – нашептывал он с каким-то клокотанием в горле, словно у него там слюни скопились. – У хармонтских – зады плоские и дряблые, если даже баба жирная. Ты кто, украинка? Я уже попробовал парочку таких, как ты, мне понравилось. Не упирайся, фифа, мы тебе устроим незабываемый вечерок. Сейчас закинемся травкой для знакомства, есть и трансодерм с классной дурью…

Его рука шарила по ее заду, больно щипала и тискала. Как глупо. Как она сейчас ненавидела Хармонт. Тут всех снабдили мозгами по остаточному принципу. Пока шел поток туристов, местные окончательно разучились работать; всего дел у них было – жри, трахайся, рассекай на машинах шириной с корвет, плети небылицы. А когда деньги уплыли вместе с туристами, хармонтцы так и остались тупорылыми придатками к своим семенным железам и толстым кишкам. То, что сегодня они не могут уже купить, берут, навалившись брюхом.

Она, отчаянно упираясь, обернулась к бритоголовому.

– Отвали, жирный, хватит толкать меня, мешок с бифштексами.

Взгляд у него был расфокусированный, мутный, то ли от наркоты, то ли от похоти.

– Я так и знал, что ты не вроде этих азиатских шлюх, предпочитаешь спереди. Давай познакомимся поближе. Меня зовут Кость-в-трусах, очень приятно. И тебе будет очень приятно через пару минут. О, я уже чувствую твое увлажнение. Там у тебя хорошо пахнет, – он облизнул свои испещренные пирсингом губы, а затем высунул подальше язык и поиграл им, имитируя проникновение. На языке тоже был пирсинг, его кончик был раздвоен и наращен; оба конца двигались независимо, как у змеи.

Даже последний скот не скажет и не покажет такого в Восточной Европе – все-таки школа русской культуры еще сказывается. Ярость кипела в ней, но не находила выхода. Большие влажные пальцы мужика уже сковали ее. Пальцами одной руки он спокойно стиснул ее тонкие запястья, а вторая рука уже лезла к ней под кофточку.

– Да расслабься, бэби, я сделаю тебе хорошо. У меня всегда неплохо получается. И буфера у тебя, не как у азиаток, а тугие, налитые. Ах, какие пружинки, сейчас попрыгаем.

Ярость вдруг обернулась дурнотой и ее вывернуло. Поток рвоты, мгновенно поднявшись по пищеводу, вылился на физиономию и грудь того, кто стоял перед ней.

Он мгновенно отпустил ее, на несколько секунд замер, словно подкачивая воздух, а потом завопил:

– Ах, ты, сучара!

Однако не ударил ее бритоголовый, отшатнулся, поеживаясь, стал отряхиваться с сильно брезгливой миной, правда, не очень успешно.

Инга обернулась ко второму, но тот сразу сделал примирительный жест руками.

– Мир, мир. Эй, дамочка, не забудь вставить себе затычку.

Они пошли от нее, причем второй старался держаться на расстоянии от первого, вымазанного в рвоте.

– Нет, погодите, красавчики.

Инга подхватила с дороги доску и припустила следом. «Вас научили быть такими, какие вы есть, – жадными, завистливыми, похотливыми гадами, вы до могилы не изменитесь. Так отправляйся же туда, мразь!» Она ударила ближайшего к себе по бритой башке с набирающим складки затылком. Еще когда опускала доску на голову мужика, поняла, что ее больше ничего не сдерживает, что вложилась в удар как никогда сильно. Бритоголовый сразу упал, с перекатом улегся на спину, из раскроенного черепа с бульканьем продавливалась кровь и стекала на грязный асфальт, «украшенный» разноцветными плевками и рекламными стикерами. Сквозь измазанную бритую кожу еще поблескивала татуировка.

– Вот это удар! Как у Бертольда Вайснеггера, раз – и черепок всмятку, – присвистнул второй, ярковолосый, как будто даже с восхищением, и лишь после паузы голос его обрел злобу: – Ах ты, курва, ты мне ответишь за брата.

Он потянул из-за пазухи ствол, но прежде, чем она увидела вороненый оттенок ствола, из нее опять полилось. Только Инга не была уверена, что это изо рта. Парень дико орал и пытался отскрести едкую жижу со своего лица в районе глаз. Потом она увидела, как между его пальцами надуваются почки. Он упал на колени, потом еще полз на карачках, но, преодолев метров десять по грязному заплеванному тротуару, замер, повернувшись на спину. Все его лицо было закрыто почками, они прорвали на груди обтягивающую кожаную куртку, украшенную стразами. А в конце заставили лопнуть его вздувшийся желваками череп.

Эти почки, убившие ярковолосого, явно имели к ней отношение. Но это обстоятельство нисколько не расстроило Ингу. Теперь она не последняя тварь в этом городе. Она теперь – величина. И ни один поганец не посмеет больше ударить или оскорбить ее. Она получила то, что хотела.

Инга даже не обратила внимания, что тот, которого она ударила доской, уже оплыл, превратившись в клубок шевелящихся облепленных слизью зеленых ниток…

Когда Инга вернулась домой, то еще из-за двери услышала голос. С ее ребенком разговаривал какой-то мужчина – голос не был угрожающим, однако странно визгливым. Она нервно открыла дверь. И увидела, что Сумитомо – это у него щеки даже со стороны затылка видны – беседует с ее Альфредом. Откуда он взялся? Он раньше вообще не обращал никакого внимания на ребенка, только запрещал ему входить в спальню после девяти, а иногда выгонял его из гостиной, когда хотел заняться с ней сексом на ковре. Но сейчас Сумитомо был весь в общении. Он обернулся к Инге, его узковатые глаза выглядели не тусклыми потухшими угольками, как прежде, а яркими, словно сияющими чернотой. В них даже какие-то немыслимые зеленые крапинки появились; инкрустация, что ли. На лице вместо обычной каменной мины играла радость.

– Ма, дядя японец вернулся. Он мне игрушечный вертолет подарил и самурайский меч почти как настоящий.

Любовь с олимпийцем

Киберпространственное расширение позволяло Дюмону присутствовать практически в любой точке города, ведь везде были установлены детекторы и многоканальные камеры, всю городскую территорию покрывали «облака» – рассредоточенные системы наблюдения. Последние часы Хармонт повсеместно показывал страшные картинки, стремясь перещеголять Голливуд и Болливуд в худших их проявлениях. С помощью систем наблюдения Дюмон был свидетелем неуклонного расползания нитеплазмы по городу и ее проникновения в людей, постройки, растения. Иногда это сопровождалось гибелью людей, особенно в местах их скопления.

Он видел, как собрание алкашей в пабе обернулось зеленоватой слизью, стекающей сквозь половицы, перекрытия и фундамент в почву, вплоть до материнской породы. Он наблюдал, как красотки, танцевавшие в ночном клубе, превращаются в оплывшие скелеты. Как ловкие бизнесмены, способные, казалось, обмануть самого Господа, оборачиваются плесневыми наростами на клавиатурах компьютеров, а от гостей на свадьбе в южном размашистом стиле остаются только слизневидные потеки. На его глазах полиция застрелила человека, пытавшегося пробиться сквозь карантин. Его наискось пропорола очередь из автоматической винтовки, кто-то для надежности еще бросил в него гранату. И вот разбросанная на радиусе в двадцать метров плоть выпускает отростки, которые, сплетаясь, начинают стягивать и сращивать расчлененное тело. Через десять минут убитый цел, а еще через пятнадцать жив, даже улыбается. Полиция в ужасе разбегается, а спустя двадцать минут его накрывают термобарическим зарядом с вертолета…

Сэр Роджер Дюмон видел, что нитеплазма, пользуясь своими неограниченными возможностями по проникновению в живую и косную материю, способна как к симбиозу, так и к хищничеству.

Очевидно, это зависело от ее возможности найти «дом» в тех или иных материальных структурах.

«Почкование – примитивное бесполое размножение нитеплазменного мицелия, – сформулировал для себя Дюмон. – Почка при благоприятных условиях дает начало новым гифам. Попадает в тело человека пассивно, через хрональные каналы. Встраивается в метаболизм носителя. При неблагоприятных условиях человек может погибнуть в результате дисфункции органов или разрушения тканей».

Но отмечал он и несколько иную картину: нитеплазменные образования маскировались под объекты нашего мира, при этом мицелий заменял собой земную материю.

Сэр Роджер Дюмон пристально, управляя ракурсами, наблюдал, как мать поглощает сына, а муж жену, как члены большой семьи по очереди становятся по сути оборотнями. Нитеплазменный организм в таких случаях явно ставил задачу не питания или не только питания, а превращения себя в человеческую особь, в совокупность человеческих особей. Мицелий, развивающийся из спор, хотел быть человеком, по крайней мере, во внешних проявлениях.

«Спора-конидия или зооспора. Более устойчива, чем почка, способ питания неизвестен. Способна принимать облик живого или неживого объекта, имитировать его функциональность и структуру».

Дюмон понимал – будет что-то еще. Есть законы функционирования живой материи. Бесполое размножение спорами должно у нитеплазменного организма смениться половым размножением. Значит, спора прорастет в гаметофит, производящий половые образования – гаметы. Слияние разнополых гамет даст начало спорофиту, новой нитеплазменной грибнице.

Сэр Роджер Дюмон хотел быть ее владельцем. Тогда она станет его Граалем.

Его искали предки Роджера, сокрушая препятствия мечом и копьем, перетряхивая Иерусалим и Константинополь. Свой собственный Грааль пытались создать прадеды Роджера, продавая скованные вереницы негров и грабя сокровищницы индийских набобов. Его предки выжимали из индейской крови золото и серебро, охотились на австралийских аборигенов с собаками, обирали тощих индийских крестьян и отправляли в опиумный нокаут коротышек китаез. Еще более близкие предки загоняли африканских дикарей в копи – добывать платину и алмазы, гоняли их по веткам, чтобы те собирали каучук, и вели их по джунглям как вьючную скотину с ящиками и тюками на загривке, пока те не издыхали от разрыва сердца. Они добились контроля над мировым богатством, но Грааль появится только у него. Сэру Роджеру было даже жаль славных предков, которые взирали на него благородными лицами с портретов – он во всем их превзойдет. Они могли рубить, насиловать, продавать в рабство, сжигать, учить весь мир хорошим манерам. А он сможет быть внутри каждого созидателя и каждого разрушителя.

Роджер Дюмон вышел на балкон, потягивая двухсотлетний коньяк, и окинул взглядом Зону. В отличие от города, затянутого дымкой, она сегодня была на удивление ясной, даже сияющей. Он протянул к ней бокал: «Я хочу обручиться с тобой так, как великие венецианские дожи обручались с морем. Они были прохвосты, нередко пытались нагреть рыцарей – франков и нормандцев, но придумали как всегда хорошо». И тут к нему в бокал будто что-то упало, такой легкий, почти неслышный плюх – и мимолетный горбик на поверхности янтарной жидкости.

Дюмон поднес венецианское стекло к глазам – а и в самом деле внутри что-то есть. Что-то похожее на кольцо. А ведь дожи именно кольцо бросали в те воды, что творили блеск и богатство Венеции.

Он потянулся, чтобы вытащить это из бокала, и увидел на пальце колечко из серебристых искорок.

Поднес к глазам, дал команду на увеличение инкорпорированной видеокамере, что была сопряжена нейроинтерфейсом с его зрительным нервом. Вроде как свернувшаяся змейка с крылышками…

Но змейка вдруг развернулась, стала очень большой, просто Ананта какая-то. Она бросилась на него, раскрыв пасть от земли до неба.

Сэр Роджер Дюмон потерял сознание от ужаса, пробившего его от темени до пяток.

Очнулся уже на постели – это робот-слуга перенес его своими захватами с балкона, сейчас спрашивает, угодно ли вызвать врача или других слуг.

– Исчезни, – приказал Дюмон и обратился к интеллектуальной кибероболочке дома:

– Затемни окна. «Оду радости» Бетховена направь мне в уши узким пучком. Визуализируйся и сопровождай.

Кибероболочка трехмерно визуализировалась девушкой вавилонского вида, священной блудницей из храма Иштар. Именно этой богине втайне поклонялся род Дюмонов, начиная с крестовых походов.

Вместе с голографической спутницей сэр Роджер опустился на этаж ниже, прошел барочной галереей, затянутой гобеленами; здесь у него висели подлинники Рубенса, изображавшие огромных мясистых человекоподобных существ, способных на бесконечное поглощение еды и прочих радостей жизни. Миновал сумрачный круглый зал с огнем, вечно пылающим на копии тирского жертвенника, где стояли статуэтки древнесемитских божеств из Тира, Сидона и Вавилона с огромными, гипнотически притягивающими глазами вампиров. Их привез его далекий «пра» из крестового похода, но до недавнего времени они хранились тайно и скрытно приносили удачу. Прошел коридором, напоминающим пещерные переходы, где располагалось собрание неолитических рисунков и орнаментов – нельзя было не обратить внимания на узоры, которые изображали существ, способных проникать в других и пожирать их изнутри. Длинный извилистый коридор замкнулся на небольшое помещение, по форме напоминающее раковину – оно послушно распахнуло перед ним овальную дверь-диафрагму.

Стены из молибдена были абсолютно непроницаемы. На небольшом возвышении стоял диамантоидный колпак, немного искрящийся под лучами светодиодов. Под ним находилась «смерть-лампа». Устройство, своим излучением ускоряющее рост и развитие нитеплазменного мицелия.

«Власть всегда относительна, – думал Роджер Дюмон, оглядывая артефакт. – Власть должности – ненадежное дело. Будь ты и помазанник, а лишил свой народа свободы танцевать с голой жопой и морковкой в анусе – и вот народ порвал тебя с криками “тиран, тиран” и играет твой головой в футбол. Власть денег более умная и надежная, потому что анонимная и дистанционная. Есть гарантия, что ты всегда будешь на расстоянии от тех, кого ограбил и кого заставил резать друг другу глотки для выживания. Если что, они отыграются на президентах и королях, которых ты использовал и можешь теперь выбросить, как использованные презервативы. Однако если ты захочешь построить пирамиду, то тебе сперва надо доказать кому-то, что он должен ее купить: мол, старик, иначе ты не в тренде… Но что не относительно, вавилонянка?

Благодаря нейроинтерфейсу кибероболочка понимала язык мысли, особенно если слова мысленно проговаривались и проходили через речевой центр мозга.

– Всемогущество, сэр.

– Пожалуй, да. Но всемогущество – свойство богов.

– А вы бы хорошо смотрелись на Олимпе, повелитель.

– Вот сейчас, при тебе, я обращаюсь к этой ламповидной фигне, потому что она светит на все миры. Я помогу Зоне завоевать этот мир. Но, в ответ, я потребую всемогущество. Возможность сделать все что угодно. Например, остаться на Земле единственным человеком. Или дать под дряблый зад королеве. Или превратиться в сетевую функцию, вроде тебя. Еще я хочу воссоздать объект своей любви и вернуть ему молодость. Собираюсь прожить три раза по восемьдесят лет. И не желаю зависеть от клонирования органов в суррогатных носителях, которые через одного спидоносцы, не хочу заниматься регенерацией моих тканей с помощью плюрипотентных клеток, которых мастерят из моего жира, обрабатывая его всякой токсичной дрянью. Эта дорогущая хрень наверняка не настолько безопасна, как мне вдалбливают врачи-хапуги. Я не хочу зависеть от биочипов, в которые может проникнуть вирус, смастеренный грязным мудохаккером из залитой нечистотами Дакки.

Лампа образовала на своей поверхности светящуюся, почти ослепительную точку.

– Смотри, она меня поняла. И как посоветуешь поступить дальше, вавилонянка?

– Приведи ту женщину, которую сегодня утром тебе доставили люди из «Вау». Это – гаметофит.

– Ты будто читаешь мои мысли.

– Я действительно читаю твои мысли, когда ты это разрешаешь. А еще я их прогнозирую.

Дверь открылась и впустила Ингу Зебургс; губы ее дрожали от страха, взгляд блуждал и не мог ни на чем остановиться.

– Иди ко мне, крошка, не бойся, – сразу сказал Дюмон, улыбаясь столь притягательно и величественно, как умел только он (если не считать султана брунейского).

– Вы не сделаете мне зла, мистер?..

– Обращайся ко мне «сэр», я заслуживаю этого больше, чем полисмен на улице. Да и что ты, милая, какое зло? Представь, мы оба – носители всемогущества.

Она, порядком успокоившись, смущенно улыбнулась и стала очень хорошенькой.

– Уже представила. А когда я смогу пойти домой, сэр?

– Скоро, очень скоро, более того, у тебя везде будет дом.

Он подошел к ней ближе, в обеих его руках было по бокалу с древним коньяком.

– Мы сейчас выпьем за нас с тобой, Инга. А потом произойдет нечто, что нас очень сблизит, и тогда откроется весь мир, который гораздо больше, чем ты думаешь. И откроется он с неожиданной, весьма завораживающей стороны.

– А «нечто» – это что, сэр? – она с несколько виноватой улыбкой добавила: – Я не имею права заниматься сексом на коммерческих основаниях без разрешения своего менеджера, даже во внерабочее время. А по любви – извините, у нас еще не сложились отношения.

– Они сложатся, будь уверена, Инга. У нас слишком много общего.

Он сделал еще шаг к ней, она прикрыла глаза, показывая, что все же согласна.

Когда между ними оставалось сантиметров тридцать, что-то метнулось у него в чреве, тонкая шелковая рубашка лопнула еще раньше, чем живот; больно не было, напротив сладостная нега распространилась по телу, из брюшной полости появилась зеленовато-серебристая трубка со змеиной головкой, которая вошла в живот женщины. Похоже, не было больно и Инге. Широко распахнувшиеся глаза женщины, казалось, показывали только удивление и удовольствие. Словно в истоме она поднесла бокал к своим губам, немного отпила и отбросила.

Живая трубка стянула их обоих вместе. И по ней что-то прошло. Появились и другие трубки, которые, выходя из одного тела, входили в другое, как в масло.

Мгновение спустя Дюмон был полностью обтянут глянцевой пленкой и уже понял, что дышать он скоро не сможет. От него к этой бабе протянулись миллионы гифов, их внутренние полости раскрылись и соединились.

Еще через несколько минут Роджер Дюмон и Инга Зебургс были мертвы. Она пробовала перед смертью крикнуть, но он погасил ее крик поцелуем: «Молчи, дурочка, не порть великое». А из двух трупов начал прорастать нитеплазменный мицелий, соединявший наследственность двух людей и материнской грибницы.

Произошло это так.

Слипшиеся тела лопнули и срослись друг с другом. Наблюдателям-автоматам, вроде «вавилонской блудницы», было видно, что содержимое Роджера Дюмона переходит в Ингу Зебургс, но есть и обратное движение. Из них образовалось что-то напоминающее капсулу, которая вскоре достигла размеров хорошего мешка с картошкой. Что-то распирало капсулу изнутри, казалось, что это кости крутятся как в стиральной машине. Но вскоре и они хрустнули, обратились в кашицу – внутри капсулы теперь перемещалось что-то похожее на каловые массы. И вот она, раздувшись до размеров дивана, стала расползаться, как залежавшийся кокон, и из нее появился… сэр Роджер Дюмон собственной персоной. Голый и склизкий, со множеством отростков за спиной. Нет, не только сэр Роджер. Даже внешне он обладал некоторыми чертами Инги Зебургс – золотистые волосы, тонкая талия, бюст.

Он сел, из его рта выплыл большой пузырь.

– Сэр, вас можно считать Роджером Дюмоном? – робко спросила кибероболочка.

– Да. Вполне, хотя и не только, – с некоторым бульканьем в голосе произнесло новорожденное существо.

– Тогда поздравляю с возвращением, сэр, – бойко поприветствовала «вавилонская блудница». – Вас не было в живых три минуты сорок пять секунд.

– Даже не заметил. Надеюсь, я не обкакался на перерыве.

– Судя по оптическим маркерам, фиксируемым на сетчатке глаза, вы, сэр, здоровы. Хотя для более точной оценки надо взять пробу крови и провести ДНК-анализ.

– Совсем не обязательно.

– Вы что-нибудь желаете?

– У меня все есть. Спасибо, выключись.

Новый Роджер Дюмон посмотрел на себя. Версальское зеркало в тяжелой оправе из позолоченной бронзы показало гиацинтовые карбункулы глаз, лицо, выточенное из сапфира, только подвижное, волосы как лакированные. Тело, соединяющее стройность молодой красивой женщины и мускулы атлета. Идеал. И поросль видимых и невидимых гифов, которые могут проникнуть куда угодно и достичь чего угодно. Наверное, он давно хотел стать таким. Внутри он больше не чувствовал себя дряхлым и все познавшим.

С этого момента его воздействие на мир перестало быть опосредованным, оно не определялось только денежными потоками, командами для машин и директивами для подчиненных; он теперь мог напрямую проникать в мозг, синапсы, клетки всякой твари.

Он опробовал силу своего проникновения и нашел себя в поликарбоновой стене, в мраморных плитках пола, в орхидее, растущей в облачке из аэрозоля под потолком. Он чувствовал себя своим, без всяких посредников, в кристаллах и молекулярных структурах – ощущал притяжения и отталкивания атомов, паутинки электромагнитных взаимодействий, вибрации химических и вандерваальсовых связей. Он слышал музыку сфер – атомов, соединяющихся в молекулы, и молекул, сцепляющихся в вещества, и веществ, рождающих сознание.

Он протекал по углеродным нитям и медным проводам вместе с потоками электронов, пролетал с фотонами по оптическим волокнам.

Он различал желтые шарики атомов кремния, голубые шары мышьяка, фиолетовые крупинки дисперсного золота, пульсирующую электронную гущу квантовых ям.

Слышал далекий, но близкий ему шелест листвы, шорох лесного зверья, щебет птиц, жужжание пчел, поступь лани, копошение личинок, падение капель дождя.

Он присутствовал и там, где вещи теряли реальность, где пространство создавалось ручейками времени, которые просачивались сквозь мембрану вакуума – ту, что защищала плоский мир людей от Бездны, наполненной бушующей хрональной энергией.

Первое, что стал решать сэр Роджер, – как ему поступить с товарищами «по цеху». Поглотить? Наградить их гнездовьями нитеплазмы, которые пожрут их изнутри?

Но когда он стал проникать в них гифами своего мицелия, он ощутил родство с ними. И теперь ему казалось, что у него просто много лиц и личностей, и все их мысли являются производными от его мыслей. А ведь все эти замечательные роды и кланы еще задолго до появления нитеплазменной грибницы готовили и удобряли для нее почву. Нет, они должны остаться и быть как его дети, дети Зевса.

Ронни Фитцджеральд по-прежнему доставлял ему биообъекты. Черную девушку или юношу, откуда-нибудь из разоренной корпоративными войнами части Африки. Сэр Роджер поглощал их целиком, до последней молекулы, минут за двадцать, вместе с их мыслями и чувствами, и даже ощущал сладкий «остаток» – наверное, это была душа.

Но так же он поступил и с навестившей его кузиной, баронессой Эдати, которая когда-то строила на него матримониальные планы. Не удержался, когда понял, что хочет познать ее полностью. А потом стер со всех информационных носителей, удалил из всех событийных регистраторов сведения о том, где она находилась предыдущие 24 часа и куда собиралась направиться. Баронесса Эдати стала частичкой сэра Роджера Дюмона, каковыми в обычном земном организме являются митохондрии и плазмиды.

Все лучшее – городу

В центре Гастингс-сквер стоял фонтан. Лучшие его времена остались, увы, позади. Пару десятилетий эта площадь прослужила новым центром города взамен Ройял-стрит, которую поглотила Зона. Тогда вокруг площади, как грибы после грозы, повырастали модерновой архитектуры здания, напоминающие елочные игрушки из фольги: офисы банков, страховых компаний, туристических фирм, издательств, газет и даже штаб-квартира компании «Mineral Fields», контрольный пакет акций которой принадлежал небезызвестному Роджеру Дюмону. Потеряв рудник в Зоне, компания с лихвой заменила его разрезами в центральной Африке, где можно не платить налоги и социальные отчисления, а зарплаты должно хватить только на трусы и миску бобов. Однако за последние пять-семь лет конторы и офисы рассосались и на Гастингс-сквер.

Вместе с лопнувшими надеждами на приток состоятельных клиентов лопнули турфирмы и страховые организации, газеты двинули кони – не спас даже эксперимент со съедобной газетной бумагой, слиняли издательства – симспейс и виртуальное пространство потрепали книгопроизводство и в более благополучных местах, чем Хармонт. Оценив рост безвозвратных «токсичных» кредитов, полетели на запад и восток банки. Штаб-квартира «Mineral Fields» нашла себе местечко поуютнее. И это, конечно, был не Вашингтон, где второй год рвались пластиты, заложенные «черными пантерами», не Париж, парализованный интифадой, не безнадежно зараженный Токио, не, упаси боже, руины Детройта или Нью-Орлеана, не Берлин, город факельных шествий, а хитроумный, плывущий по волнам Нью-Амстердам, где нет никаких чрезвычайных местных налогов на нужды города, потому что тамошние неимущие давно улетели через эвтаназионные центры на небеса.

Когда по Гастингс-сквер перестали ходить приличные господа, мэрия выключила мраморный с лазерной подсветкой фонтан, в который не столь давно вбухала такую кучу денег. Мрамор вроде даже настоящим был, каррарским.

Теперь днем около экс-фонтана работает благотворительность, дамы нелегкой судьбы радостно раздают прожорливым нуждающимся просроченные продукты, которым не нашлось места в желудках жителей других городов и которые накладно тащить в Африку. Некоторые ублаготворенные нуждающиеся облегчаются сразу же в фонтан.

Здесь кантуются те, кто выглядит нежелательным даже на блошином рынке Мэй-корт. Кое-кто торгует нейроинтерфейсами под нестандартные разъемы, то бишь глюкерами, кто-то – диффузным наркодом, принимаемым перорально и через несколько минут налипающим на синапсы. Многие – липкими трансодермами на монотерпенах, чьи молекулы легко проникают через кожу вместе с наркотической дурью, притом лихо сносят по дороге межклеточный жировой слой. Почти весь этот товар опасен даже по способу хранения – в больших раскрытых пропыленных пакетах – и активно способствует уменьшению населения города. Зато прямо здесь можно закинуться, полиция на Гастингс-сквер – редкий гость.

А вечером место вымирает. Так что, само собой, обходят его и наркодилеры, и простые проститутки, и квиры. Особенно после того, как, по слухам, из фонтана что-то выползло, изнасиловало и сожрало интерсексуала, который(ая) и позвать то на помощь не мог(ла), потому что не знал(а) как кричать, только ли на своем языке, румынском (латышском). А может оттого, что долго решал(а) мужским или женским голосом ему(ей) вопить.

Те немногие личности, которые могли появиться на Гастингс-сквер вечером, были абсолютно бесстрашными собирателями, бутылочными героями, неудержимыми воинами помоек и свалок, что искали здесь пустую тару, оставшуюся от дневных посиделок. Они подбирали и упаковки с продуктами, от которых отказались дневные попрошайки…

Один гаитянский выходец, которого по иронии судьбы звали так же, как и миллиардера – Дюмон (наверняка предком гаитянца владел предок миллиардера), – сделал удачный гешефт, не встречая опасных конкурентов. Он собрал десять дорогих пластиковых бутылок из-под колы – тех, что радостно пищат, когда скручиваешь крышку, да еще невидимая рука рынка подарила ему лишь слегка позеленевшую упаковку с нежным мясом трансгенных жуков, лишенных хитина.

Он обернулся на шум, когда уже уходил от фонтана вверх по Хайтс-роуд. Сначала в больших густых тенях, отбрасываемых экс-банками, ему показалось, что фонтан заработал. Опа и ура – у мэрии все же нашлись бабки, но почему вечером? Почему предварительно не очистили фонтан от всякого говна, который в него ударно сваливали последние семь лет? Чтобы удостовериться в радостном событии, Дюмон сделал несколько шагов в обратном направлении, но уже минуту спустя с протяжным воплем удирал на своих тощих подагрических ногах (макаронинах, как шутили друзья) по Хайтс-роуд.

Из фонтана била, брызгала, лезла быстро густеющая живая плоть.

В этом убедился и полицейский патруль, который остановил второго Дюмона на Хайтс-роуд. Копы не стали сажать «вонючку» в кабину, просто надели ему наручники, заодно приковав к облупленному фонарному столбу, а сами поехали навестить фонтан, чтобы проверить, насчет чего там орет черномазик на ножках-макарошках.

Полицейские сразу заметили волну, точнее, какое-то волнообразное изменение прозрачности воздуха. А что там поступает из фонтана, этого они понять не могли, даже пялясь почти в упор. Хотя могли бы, если б не дрейфили, не потели и не пучили глаза от страха.

То, что появлялось из фонтана, было живым – по теплу, по запаху, пряно-сладковатому, по движениям, быстрым и криволинейным. И оно действовало с какой-то целью.

Да и цель, в общем, была понятна. Это живое вещество мгновенно разлагало все, что сделал человек: асфальт, бетон, металл, стены из кирпича и шлакоблоков; оно проникало в почву, превращая ее комки в ровные гранулы, оно даже уходило в подстилающие горные породы. Оно меняло сам воздух, в котором возникало что-то напоминающее трехмерную мозаику. В мир входила совсем другая реальность.

В этой реальности не было отдельных тел и их движения, только различные состояния среды и колебательное их изменение. Этот мир был разнообразен, потому что использовал хрональные потоки, текущие в разных измерениях – вперед, назад, вбок – но кардинально един. Этот мир был не только живым, но и по-своему разумным.

Передний коп, Брайан, зачарованный переливами живой материи и одурманенный сладкими запахами, внезапно обнаружил, что со всех сторон окружен новой реальностью. Теперь его рация лишь бестолково трещала, заткнулся и персональный коммуникатор, вживленный под кожу.

Он попытался обнаружить взглядом напарника. Но в переливчатой гуще, оказавшейся на том месте, где только что боязливо жался Уилл вместе со своим крупнокалиберным кольтом и автоматической винтовкой – он всегда любил махать большими стволами, – плавали только разъятые части тела и фрагменты вооружения. Нога с ботинком, рука с часами, обойма, затвор, жетон хармонтской полиции. Но и те быстро растаяли, точнее, были всосаны гущей. Засмотревшись, Брайан пропустил тот момент, когда живая материя подхватила и понесла его самого.

Испуг тут же испарился. Брайан ощутил невыразимую легкость, гораздо большую, чем от дозы самого улетного диффузного симкода. И уже не испугался, когда заметил, что у него нет никаких рук и ног. Ведь это ему нисколько не мешало!

Он мог взять что угодно, хоть тысячей рук, на любом расстоянии от себя – даже на соседней улице. Он мог нестись, лететь, воспарить, нырнуть в любой момент – прямо в грунт или стену, ставшие теперь проницаемыми. И в любой момент гуща вокруг могла оказаться тугой гладкой плотью, в которую он, едва б захотел, проник бы как мужчина. И Брайан Кеннеди понял, что не хочет возвращения назад, к своему грузному неуклюжему медленному телу, к своей рыхлой бабе, занимающей задницей полкухни, к своей тупой работе, состоящей в издевательствах над пьяными, горемычными, больными людьми. Он хотел быть новым, другим.

Сейчас он мог одновременно находиться в разных точках пространства. Или даже времени. Тогда живая среда становилась еще более подвижной, словно разделенной на отдельные потоки, некоторые из них могли поворачивать назад, в прошлое, или ускоренно проходить в преднастоящее и там создавать… лучшее будущее.

Ну, Брайан, ты даешь, засранец!

Он перетек в прошлое и обволок самого себя, подходящего к фонтану, еще недоумевающего, не чувствующего великого изменения. А потом рывком, словно на волне, перенесся в будущее, которое стало из смутного ясным, сделалось почти-явью. В этой почти-яви Брайан Кеннеди занимал своим телом всю Гастингс-сквер, втекая в переулки и вырываясь в длинную, как река, Хайтс-роуд, уходящую к Блю-Маунтайнс.

– Да, я хочу быть таким, – вырвалось из его огромной глотки. – Целую вечность!

Глава 7

Зона – это мир

Пробуждение

Когда зрение Лауница сфокусировалось, он увидел диск огромной планеты и обвивающую ее серебристую ленту, в которой можно было различить множество ледяных обломков, испещренных зелеными искорками. Прямо над ним пролетало небесное тело со словно бы иссеченной клинком ледяной поверхностью. Высота торосов доходила метров до ста, и было ясно, что под поверхностью этой планетки неспокойный океан, в котором, может, таится жизнь.

Его путь пролег мимо орбитальной станции – он не сразу, но вспомнил, что она называется «Джуп-12», – обращающейся вокруг Юпитера. Если точнее, мимо приемного шлюза. Он знал, что десять лет назад там произошла катастрофа, все члены команды и прилетевшие на время исследователи погибли. И с тех пор она является необитаемой – даже не все тела были вывезены.

В центральном модуле станции была снята, сдернута как кожура с апельсина, часть обшивки, и сквозь огромную дыру, пересеченную погнутыми шпангоутами, виднелись… почки. Здесь они напоминали потешные человекоподобные существа, гномиков с цилиндрической головкой, будто в шляпках. «Гномиками в шляпках» были усажены панели из черного дерева, которыми отделывали помещения станции, чтобы придать более домашний характер футуристическому и чертовски далекому от Земли объекту. Из-за гномиков переборки казались покрытыми сыпью.

А потом он стал входить в ураганную атмосферу Юпитера – и здесь увидел других существ, невероятно спокойных, несмотря на ожесточенные ветра со скоростью тысяча километров в час. Внешне они напоминали полупрозрачные светящиеся зеленым пузыри с темными инкрементами…

Неожиданно над ним просияло лицо Веры.

– Вставай, белоснежка. Зигмунта, Ленарта и Альгирдаса больше нет. Мы остались вдвоем, и я вкатила тебе «поцелуй Шивы» для досрочного вывода из комы. Извини, но мой собственный поцелуй при этом был совершенно излишен. У нас есть пара часов на то, чтобы выбраться из Зоны. Ты немного подвигаешься, а потом снова вырубишься.

Дважды предательница вроде как спасла его. Его губы едва шевелились, горло напоминало металлическую трубу. Призывать ее сейчас к ответу, когда говорить-то почти не можешь – не катит. Он еле выдавил:

– Из-за чего вырублюсь?

– Из-за слишком быстрого пробуждения. Если б у тебя имелись энергетические депо, то, может быть, обошлось бы. Но ты ведь натурал.

– Я не собираюсь из Зоны. Зачем мне неприятности?

– Зона вышла из себя. Что-то очень похожее на грибные гифы, только очень мелкое, расползается по Хармонту и проявляет большой аппетит. Кто-то неостроумно назвал это нитехроноплазмой. Название мало что говорит несведущим людям. Наверное, лучше б назвать «быстро подкрадывающийся капец». Но мы-то с тобой знаем, что это большой мусорщик взялся за метлу и тряпку.

– Как власти?

– Гражданские власти в истерике. Кто-то из верхушки «Монлабс» улыбается в усы, такой эксперимент за чужой счет. Хармонт заблокирован – помимо муниципальной полиции и ЧВК «Вау» задействована национальная гвардия, отряженная губернатором. Полчаса назад прорвалось сообщение, что у экс-фонтана на Гастингс-сквер творится что-то ужасное, впрочем, картинки оттуда нет, будто все каналы со всех видеокамер напрочь отрубило. Я бы поверила, что губер перекрыл трансляцию, как во время демонстрации изувеченных сталкеров и шествия зараженных СПИДом ветеранов «Вау», но, сдается мне, дело серьезнее.

– Живая гуща? – он сел и ощутил дурноту под ложечкой. Холод и консервирующие вещества еще не вышли из его тела.

– Живая и совершенно убийственная. Есть подозрение, что это нитеплазма, действующая сейчас как смесь «ведьмина студня» и «зеленки», убивает, но больно не делает. Поглощает людей почти мгновенно и те, понимаешь ли, при этом счастливы. Правда, те, кого она еще не поглотила, дрищут от страха. Матери отшвыривают своих сопливых детишек и спасаются бегством, мужики бегут бздливым потным стадом, затаптывая все на своем пути.

– Вера, мне надо вколоть «освежитель» A40, поищи ампулу с адреналитиком в стальном шкафчике; однажды после неуемного применения «раптора» меня откачивали именно им…

Она поднесла свои губы к его лбу и поцеловала холодным поцелуем снежной королевы. А потом ее глаза оказались около его. «Слишком ровные цвета у радужек, – подумал он, – может, она делала пересадку клонированной глазной ткани?»

– Хватит с тебя адреналитиков. Как ты вообще?

– Что с моим крысаком?

– Да отпустила я его, отпустила, не люблю зверюшек мучить. Так как, познакомился с нитеплазмой поближе?

– Пришлось. В разных дозах эту гадость содержит почти все, что есть на Кухне. От нее все киношные эффекты, не очень верно прозываемые аномалиями. Это – иноматерия. Ученые должны быть в восторге, уже не надо проникать в глубины космоса на суперсвистолетах, которые никто никогда не построит. Дальнейший мой рассказ обойдется тебе в два доллара за слово.

– Я не из газеты и даже готова поддержать твою версию на ученом совете. Но ты был в том месте, где ее больше всего. И это случилось не в глубинах космоса. Даже не на юпитерианской станции. Так почему же ты выжил? Ты ведь такой же раздолбай, как все. Или нет?

Ах, хитрюга, как умело она делает вид, что не предала его два раза.

– Эй, блондинка, подожди с допросом… Ты понимаешь, что рутина закончилась и пошла активация почек, потому что ты вынесла «смерть-лампу». Весь город заражен, не так ли? Именно этого и хотел твой босс?

– Эта информация закрытая… Но думаю, что город почти весь… А если бы она оказалась во мне? Стал бы целоваться?

– Я с предательницами не целуюсь, – он опустился на металлический пол около «саркофага».

– Патетично, но я бы на твоем месте не стала отказываться. Бояться нечего, зараза к заразе не пристает, нитеплазма к тебе не прилипает. Мы с Берковски уже проверили тебя на гнездовья вирусной плазмы, благо все необходимое оборудование захватили с собой. Понимаешь, если за пределами Зоны произойдет новое слияние гамет и начнется рост спорозоита, полноценного мицелия, то чистеньких не останется, кроме, возможно, тебя одного. И меня, но по другой причине. Поэтому я тебя доставлю в «Монлабс».

– Мне как-то не хватает общечеловеческих лозунгов.

– Пожалуйста. При стопроцентном заражении населения Совбез ООН примет резолюцию и тогда прилетит бомбер, который сотрет и город, и Зону ядерной бомбой.

– Я бы начал стирать с руководства «Монлабс»… А пока пойду гляну на движок «армадилльо».

– Будешь делать то, что скажу тебе я, – она многозначительно провела рукой по своей талии, доведя ее до кобуры, из которой выглядывала «беретта», компактный пистолет-пулемет; в обойме двадцать беспатронных боезарядов, в каждом боезаряде по двадцать скрученных игл. – Ладно, иди.

Лауниц вышел на нетвердых ногах из транспортера, оглянулся на пейзаж, неожиданно залитый солнечным светом – только вот солнц было три; каждое светило в своем цветовой диапазоне для своего потока времени, но все они как-то уживались вместе. Открыл люк, ведущий в машинное отделение «армадилльо», и передал по близкосвязи о наличии плоских топливных элементов.

– Два водородных «стэка», может не хватить на то, чтобы выбраться из Зоны.

– Ты что, уже упал и головой об гранит стукнулся? Или пытаешься обмануть девушку? Да этого хватит на триста километров пути. Здесь же по прямой до периметра всего…

– В Зоне, Вера, ничего не бывает по прямой. Этот ваш мицелий легко меняет кривизну пространства и его заряд. Так что снимем водородный «стэк» с транспортера и поедем на одной машине. Датчики нитеплазмы с «магируса» тоже свинтим и перевесим на «армадилльо», видел там свободные гнезда. Нижнюю полусферу надо контролировать, как свои собственные ягодицы. Нитеплазма ж без проблем распространяется в почве, такой как эта – в бурой лесной. Вот с магматическими горными породами у нее заковыка, а здесь они именно такие. Так что достаточно просматривать грунт на полтора метра вглубь. Еще замечено, что она легко распространяется в некоторых синтетических материалах – пластмассах, например.

– В металле хуже?

– Чем плотнее металл, тем хуже для нитеплазмы. Легированные молибденом стали – непроницаемы. Железобетон для нее плохой носитель. Так же как некоторые виды керамики. А кирпич, к сожалению, – не защита, я уж не говорю про всякий гипсокартон. Так что все, что строилось быстро и легко, в расчете на скорую прибыль, – это плохо.

– Из железобетона я бы не хотела быть, как-то это неженственно. А из металла – не прочь.

– Могу пообещать только чугунный горшок на голову. Где-то тут видел.

Он смог наконец снять панель топливной секции – все проржавело, зараза, за сутки – и начал вытаскивать теплые длинные пластины водородного «стэка».

К центру мира

Горизонт стал узким, так что казалось, что они на дне бочки.

Поток времени превращался в пространство и заворачивался в складки. На месте бывшего бизнес-квартала появился каньон. Визуально его склоны составлялись словно из расплющенных стен и крыш домов. На нижней части склона были еще заметны окна и двери, но выше они превращались в абстрактный орнамент.

Расход энергии двигателем соответствовал тридцатикилометровому пути по пересеченной местности, но за полчаса они проехали всего километр.

– Как видишь, нам не хватит горючего и пешком мы точно не доберемся. Надо возвращаться, точнее, двигаться на Кухню. Это как глаз циклона. Давай-ка я приму решение, как мужчина, – сказал Лауниц. – А твой босс перетерпит.

Лауниц не зафиксировал момент, когда Вера его ударила, однако осознал, что свалился с сиденья на клепаное дно «армадилльо». Ее солдатский ботиночек прижимал его голову к полу, а ствол «беретты» неласково смотрел ему в грудь.

– И не вздумай тут командовать. Мы не останемся в Зоне, придурок. Однозначно сваливаем отсюда. Не хочешь видеться с моим боссом, тогда сматываемся из города тоже. Вместе. Я знаю, где находится «коридор» в городском периметре.

– Сматываемся из города? Зачем тогда я тебе нужен, милая?

– Эта гадость не прилипает к тебе. Вот и все объяснение.

– Вместе – и в маленьком домике на берегу тихой речки. А ты меня не разводишь? Кажется, я тебе уже не верю. Два раза ты меня предавала, а это дело любит цифру «три». Вера ты или не Вера Загряжская, мне не ведомо, но ты – хренова Монсантовская обслуга. Я, кстати, нормально к проституткам отношусь, хотя и не пользуюсь. Если для того, чтобы выжить, почему б не придать интиму коммерческую составляющую. Но тех, кто становится шлюхами, чтобы сделать карьеру, – не выношу. А еще рассказывала мне про закат над Невой.

Ее ботинок давил на его шею с постоянством и твердостью машины.

– Я сломаю тебе шею, чуть погодя, только я не хреновая, а из металлопластика, собранная в бассейне диффузной механохимической фабрикой – очень передовой способ мокрой конгломерации. Ты разве не в курсе, что «Монлабс» – ведущий производитель «зародышей», из которых при самой обычной температуре методом нанофабрикации и репликации вырабатываются самые разные вещи? В том числе силиконовые импланты ягодиц, съедобные пистолеты, силовые скелеты для наемных корпоративных солдат, квазиживые морские мины-кальмары со стайным интеллектом и многое другое. Засыпал порошка в ванну – и жди подарка, например, меня. Кстати, «зародыши» тоже прекрасно защищены от копирования.

От того, что она сейчас сказала, небо не упало. Он даже почувствовал благодарность к машинной «Вере» за то, что избавила его от горечи – предательства не было, хотя любовь была. Как выяснилось, к образу.

– Это похоже на признание в неестественном происхождении. Э, дамочка из железа и пластика, если все же чуть погодя, то сейчас немного ослабь напор… Так это ты Загряжского убила?

– Обижаешь. Родного мужа? Загряжского убил Берковски, когда тот добыл «смерть-лампу», чтобы Сергей не оставил при себе и не передал ее русской разведке вместе со сведениями о новом таинственном явлении, которое тогда еще не называли нитеплазмой.

Обычно когда лежат в придавленном состоянии на полу, не испытывают сантиментов, но Лауниц вдруг ощутил тоску, словно с Загряжским его связывала какая-то старинная дружба.

– Еще за порядочность и благородство убил, чтобы не мешал корпорации опускать сталкеров. Ты знаешь, лже-Вера, после того, как ты поднимешь ножку, я все же доберусь до этого гада Зигмунта и грохну его.

– Если перед тем я не сломаю тебе шею. Я ведь думаю, что и тебя прислали наши «партнеры» из внешней разведки России. Психоподготовка на роль простака Лауница была основательной, но где тонко, там и рвется. Ты не похож на истерика-режиссера с дряблым животиком и сопливыми нервами.

– И все же чуть приподними ножку, стальная красавица, а то душно… Значит, «Монлабс» послала скотину Берковски, чтобы разобраться с Загряжским, и тебя, терминатор в юбке, чтобы разобраться со мной? Русские останутся с носом, а сокровища всего космоса достанутся сэру Роджеру Дюмону? Что же ты еще от меня хочешь, куколка Долли с крепкими ручками? И сколько ты мне еще отвела, на который час поставлен будильник, вернее убильник?

Вместо ответа она наклонилась и всадила ему в шею инъекцию из шприц-пистолета.

Уже через несколько секунд Лауниц смог почувствовать, что фактически лишился своего тела.

– А если я описаюсь, злючка?

– На здоровье. Потерплю. Я действительно иногда злюсь, но недолго. Есть механизмы контроля. И я, кстати, не шлюха. По крайней мере, в привычном понимании этого слова. В каком-то смысле я даже люблю тебя.

– Тронут, только напоминаю, что из любимых котлеты не делают.

«Вера» уселась в кресло и положила руки на троды, управляющие «армадилльо».

Голова обездвиженного Лауница лежала так, что он видел экран переднего обзора. Случайно, а может она того и хотела.

Через двадцать минут он спросил:

– Вектор скорости отрицательный? Только правду говори.

– Отвяжись.

– Тебе не кажется, золотце, что почва под колесами «армадилльо» движется в обратную сторону?

«Вера» промолчала, но он знал, что сейчас в ее процессоре работают на полную катушку все регистры.

Еще через десять минут Лауниц сказал:

– Горлышко закрывается. Из этой ловушки невозможно вырваться. Время изменяет геометрию пространства; враг умен, но перебрал хрональной энергии. Зря ты со мной спорила столь недипломатичным образом.

Она откликнулась непривычно хриплым голосом:

– Куда нас забросит?

– А что у тебя там запершило, смазка кончилась? Думаю, что мы попадем, так сказать, в центр всех грибниц, где они сплетаются своим мицелием и происходит анастомоз, вот вспомнилось словцо. Ты, кстати, не думаешь, что Дюмон-гегемон знал все заранее, в том числе и в отношении тебя?

– Что все?

– Любая грибница не только активно воздействует на субстрат, пищеварение-то внешнее, но и выбирает именно тот, который ей нужен. Подберезовики ведь никогда не будут расти под осинами. Лет двадцать назад этот грибочек-мутант пустил гифы в Зоне. Теперь начинает размножаться за пределами Зоны. Значит, субстрат подготовлен. И мне кажется, что для этого твой босс изрядно потрудился, вместе с «Монлабс» и другими компаниями «большой девятки». Он создал тебя такой, чтобы ты была неуязвима для нитеплазмы, чтобы с твоей помощью отдать ей весь мир.

– И думаешь, что твое появление сбило его карты? Не надейся. Через пять минут от тебя останется одна лужица. Вот и вся мораль; вас, людей, сделали кое-как. Так что не жалко.

– Скоро, стальная принцесса, и ты станешь ему не нужна. Может быть, уже стала. Потому он и оставил тебя в Зоне. Не знаю почему, но я верю, что у тебя есть душа. Не служи ему больше, переходи на мою сторону.

– Нет у тебя стороны, Лауниц, нет почвы, мы падаем. Но за сентиментальный подход – спасибо.

Голос ее был спокоен и ровен, ей больше не надо было имитировать человеческие эмоции.

– Убери колеса, лже-Вера, или сломаешь подвеску «армадилльо». Перейди на режим глидера. Еще через несколько минут мы потеряем контакт с опорой. И тебе спасибо – за сентиментальный подход.

На дне

Он лежал на дне глубокой обширной воронки, которую можно было назвать и бутылкой. Небо отсутствовало. Горлышко бутылки закрылось. Наверное, псевдоученые назвали бы это хрональной сингулярностью. Над Лауницем тускло светилась гуща, напоминающая «зеленку». Казалось, она имела волокнистую нитевую структуру, но в то же время эти волокна и нити легко меняли направления и кривизну, как струйки жидкости. Гуща напоминала то колоссальное строение в готическом стиле, то внутренности какого-то огромного животного, левиафана.

От «армадилльо» не осталось ничего, даже обломков. От «Веры» – остатки каркаса, точнее, кусочки аллотропного углерода и несколько крупиц легированного металла. Действительно, не шлюха она в привычном понимании этого слова. Техманн, считавший себя женщиной за счет психопрограммы. И в этой имитации было что-то светлое. Наверное, под конец она что-то поняла, а может и пораньше, однако соскочить с поезда уже не могла – программные заглушки не позволяли. Но Бог знает, какие процессы психической самоорганизации могут произойти в сложном техническом устройстве. Где есть сложность, там появляется интеллект, а где есть он, там, наверное, зарождается дух.

Среди кусочков углерода лежал цилиндр из светлого металла – последний подарок «Веры».

Он догадался, что это декоррелятор по технологии Заварзина.

Потом Лауниц стал ощущать тепло своего тела. В отличие от техманна, он уцелел, наверное, потому, что потоки агрессивной нитеплазмы так и не смогли проникнуть в него.

Лауниц дополз до цилиндра, подхватил, встал – и в этот момент сила тяжести поменяла свое направление. Его понесло вверх, сквозь гущу, которая размыкалась перед ним и снова смыкалась за ним, как за чужеродным телом. Спустя непонятный промежуток времени перед ним открылся космос, который весь был заполнен этой субстанцией. Может быть, более разреженной, чем на дне воронки, – благодаря этой разреженности было видно, что нет ему ни конца ни края. Это был живой космос, созданный нитеплазмой в дополнительных измерениях времени.

Волокнистая субстанция соединялась в пучки – ризоморфы, а те сплетались в узлы. Когда по ним проходили пульсации, они казались своего рода сосудами.

Лауница потянуло к одному из узлов. Приближаясь, он все более напоминал огромное сооружение, висящее в бездне, – настоящий дворец с очень мелкими, многочисленными и запутывающими глаз архитектурными элементами и огромными искривленными колоннами, напоминающими скелетированные ребра.

Из-за этих колонн-ребер выглядывала жадная бездна. Раз – и она потянула его, но не удержала. Это было как мимолетное погружение в ад.

Она питалась временем, которое не смогли израсходовать живые разумные существа. И эта неизрасходованная энергия вызвала у Лауница ощущение скопившей мерзости, жадности, зависти, нечистого страха. Бездна втягивала время, не ставшее работой человеческого духа.

Здесь шли катаболические процессы, высвобождающие хрональную энергию, которая будет израсходована нитеплазменной грибницей для пролиферации мицелия, роста новых почек, образования спор.

«Дворец» являлся силовой установкой, энергостанцией нитеплазмы.

Собственно, все описательные слова Лауниц подобрал много позднее, а тогда он только понял, что для уничтожения нитеплазменной энергоцентрали надо погрузиться в бездну.

Он знал, что это должно убить его, но автоматически преодолевать страх смерти его научили давно.

Лауниц вернулся в бездну распадающегося времени, и за какое-то мгновение перед ним пролетела запись всей его жизни.

Он с бабушкой стоит в церкви, слушая пасхальное песнопение. Следит за румяной щечкой своей одноклассницы. Бежит в училище десятикилометровую дистанцию, а когда легкие, кажется, разорвутся и вылетят наружу, открывается второе дыхание, приходит легкость, почти полет. Боксирует в спарринге со своими будущими боевыми товарищами из разведроты ДШБ. Получает первое боевое задание от своего командира. Вступает в свой первый бой где-то в горах, смотрящих на море. Первый раз смотрит в глаза существу, которому платят за убийство, оно всего в десятке шагов. И опережает его пулей из крупнокалиберной винтовки, чтобы спасти других людей, чьи потухающие глаза с последней надеждой смотрят из ямы. Он, в составе группы спецназа космофлота, на орбитальной станции «Джуп-12», где жилой отсек разрушен, кают-кампания забита телами погибших – на них словно почки, зеленоватые вздутия.

Лауниц выпустил из рук активированный декоррелятор…

Прошло, может, несколько миллисекунд – или же век, грибницу теперь корчило и рвало, порванные гифы и ризоморфы сметало в багровую воронку, одну за другой, множество за множеством. Грибница пыталась сопротивляться, но общая организованная сила была потеряна. Какое-то светящееся багровым светом создание, похожее на крылатого змея, только с глазами-пуговками крысака, сейчас терзало конвульсирующий мицелий. Наверное, это был вредитель грибницы. Лауница задело крыло «змея», всякая ориентация была потеряна в бешеном вращении вокруг нескольких осей. Чувства и мысли Лауница словно разметало центрифугой.

Позднее, когда они немного собрались, стало ясно, что «змей» вытащил его из бездны и пронес сквозь темпоральный барьер.

Их вынесло в город в районе фонтана на Гастингс-сквер, где засыхали, чернея, побеги зла.

«Змей» отпустил Лауница; в меню зверя, похоже, входили не мясные блюда, а гнездовья нитеплазмы.

Полчаса спустя Лауниц пришел в себя, поднялся с изъеденного мицелием покрытия площади. Лауница вырвало желчью и он даже не смог вспомнить, когда последний раз ел. Он побрел по городу, разрушенному нитеплазмой и операциями «Вау». Часть погибших горожан уже успели вывезти на безопасную утилизацию, но большинство еще лежало на улицах под пластиковыми покрывалами, показывающими их жуткие, искаженные мицелием очертания.

Над головой пару раз пробурили воздух ооновские вертолеты «Ка-70», но стрельбу на поражение открывать не стали.

Автовокзал лежал в развалинах, а за ним была граница карантинного периметра. Ограждение из пластинчатой проволоки, КПП с контрольным порталом. Карантинный периметр города был ничем иным, как новой границей Зоны.

Лауниц оглянулся назад – метрах в ста маячил крысак, хотя вообще-то они стараются к периметру и на километр не подходить. Свой или не свой? Сеня или не Сеня? Вроде Сеня – левое ухо характерно так приопущено. А еще – чем-то он был похож на того крылатого змея, вредителя грибницы. Лауниц помахал другу рукой.

– Прощай, Сеня.

Когда он вступил на вокзальную площадь, на него наставили стволы здоровенные пятиметровые ягдкнехты модификации «K», над головой застрекотали дроны МИВК.

– Стоять! – заорали в рупоры парни из «Вау». Их головы в шлемах с зеркальными забралами выглядывали из-за бетонных блоков КПП.

– Пропустить, – рявкнул какой-то военный, без мегафона, но было слышно далеко.

Лауниц прошел рамочный сканер, КПП, ощетинившийся стволами, но молчаливый, и мостик над тремя полосами заграждения. За ним увидел генерала в русской форме, с бэйджем ООН, рядом стояло еще три ооновских офицера, смуглые, мелкие – похоже, индусы. Скорее всего, они вышли из только что приземлившегося роторника – его движки, похожие на трубы линкоров, еще выдували облака пыли с посадочной площадки.

Лауниц с русским военным повстречались глазами, но ничего не сказали друг другу. Лауниц даже не остановился, хотя генерал-майора Суздальцева вспомнил. А это воспоминание потянуло за собой и цепочку других. Лауниц – фамилия деда по материнской линии, который вовсе не из Висмара, а обычный российский немец, трактористом был в Омской области.

Его же собственная фамилия – Загряжский. Александр Загряжский, звание капитан-лейтенант.

Сергей был его братом. А генерал-майор Суздальцев возглавлял Корпус деструкторов нитеплазмы, особого воинского подразделения, формально входящего в состав – нет, не СВР, ошибся ты, Берковски, а ФСБ России. Попал туда после жесткого отбора, с космофлота взяли. Предназначением корпуса был поиск и уничтожение нитеплазменных организмов в зонах Посещения на территории России, в странах-союзниках из Российского содружества наций, а затем и во всем остальном мире.

Загряжский вспомнил, как генерал выбирал его для работы в Корпусе деструкторов. Не все было ясно в теории, но с практикой уже разобрались. Это, на любой фазе своего развития, не «прилипает» к тем живым объектам, которые полностью используют организационную силу времени. Ведь, в сущности, это что-то вроде санитара леса. Или прокурора Бога, которого древние семиты называли известно как…

Кандидата помещали в камеру, облепленную почками нитеплазменной грибницы – тогда, правда, ее называли просто вируплазмой – полностью обездвиженного. И ждали, сутки, две, неделю, сколько надо. К капитан-лейтенанту Александру Загряжскому не «прилипало». Тех, кто не мог противостоять инвазии вируплазмы, успевали вытащить и почистить. За исключением одного случая, когда она успела проникнуть слишком глубоко в мозг испытуемого.

Какой-то биолог проводил для подразделения ликбез по этой самой нитеплазме. Говорил, что имеющихся данных достаточно для предположения, что это мицелий мутировавшего микроскопического грибка. Вещал и про то, что, судя по найденным микрофоссилиям – надо ж, какое словцо – грибы первые заселили земную сушу еще в протерозойскую эру. Задолго до того, как на ней появились мхи, плауны и папоротники, способные использовать энергию солнца. А поскольку они жили на планете тогда, когда солнце было закрыто пеленой водяного пара и углекислого газа, то научились жрать что ни попадя. Это им и в наше время пригодилось. В Зоне отличились те грибы, которые профессор назвал дрожжеподобными – они, кстати, самыми первыми на свете и появились. Может, их споры с другой планеты занесло или они вообще распространялись из одного галактического центра – но это мнение сторонников «панспермии»[8]. Тут у присутствующих бойцов появились ненужные мысли, кто-то вспомнил что-то свое, и раздались смешочки.

Латинское название у этих дрожжеподобных такое-то, не повторить, язык сломаешь. Далее ученый нес про всякие там диплоиды, гаплоиды, долго сохраняющиеся рецессивные мутации, несептированный мицелий, генетически разнородные ядра, про то, что в биоценозе такие грибы исполняют роль редуцентов, то есть не оставляют твердых экскрементов – да, им можно только позавидовать, что состоят из нитей-гифов, которые осмотически всасывают пищу.

Ученый много чего еще доказывал и показывал, однако на него вскоре все смотрели как на параноика, а он на всех, как на даунов. А когда его уже почти уговорили закруглиться, он еще рассказал про две версии развития дрожжеподобных до такого крутого состояния.

Первая – их подхватили умелые руки Посетителей, усовершенствовали с помощью своих заоблачных технологий и превратили в мусорщиков-чистильщиков. Получилось биологическое экологическое средство, никакой едкой химии. В результате его применения – при желании – остается свободная во всех отношениях планета, полное отсутствие человечества и прочей загрязняющей среду биомассы. Впрочем, есть и вторая версия: эти грибочки, оказавшись в Зоне, мутировали сами, научились использовать энергию времени и влезать в его дополнительные измерения. И, пройдя под ковром привычного пространства-времени, даже отметились в районе Юпитера. А чтобы они мутировали побыстрее и росли здоровее, добрые Посетители – борцы за права грибов – направили на них лучи «смерть-лампы». Грибы не только мутировали, но и в целом поумнели, стали размышлять о том, как победить человечество, используя его гниль и жадность, чтобы забрать себе его время…

Капитан-лейтенанта Загряжского «завернули» в Алекса Лауница, чтобы поближе подобраться к «Монлабс». Ведь оставить исследование Зоны в ведении корпораций и в нечистых руках сэра Роджера Дюмона, решившего из финансового спрута стать спрутом натуральным, было бы слишком опасным для человечества, которое и так уже ожидают большие неприятности. Так что руководство ФСБ своевременно побеспокоилось. Правда, еще более верхнее руководство изрядно опасалось связываться с дрожжеподобным чудовищем, поэтому разведка вела работу скрытно от высокого начальства, на сэкономленные средства, а прикрывал все это дело генерал-майор Суздальцев. Только в последний момент, когда стало ясно, что человечеству и в самом деле угрожает кирдык, были поставлены в известность самые верхние лица – и Дума, и Земский собор. И там только порадовались – оказывается, мы ко всему готовы и все упреждающие меры продумали…

Генерал Суздальцев едва заметно улыбнулся и, отвернувшись, стал смотреть на возню ваушников и институтской Службы безопасности возле периметра, а Загряжский прошел еще полсотни метров к федеральной трассе.

– Саша, – к нему обратилась светловолосая женщина, которая вышла из внедорожника.

Это была Вера. Настоящая Вера, вдова Сергея.

Она обняла его, он закрыл глаза, чтобы тяжелым усилием вытравить из памяти лже-Веру. Машина умела и хотела имитировать человека, но сейчас Саша понимал, что лже-Вера никогда бы не смогла обмануть Сергея; в реальной жизни они никогда не были вместе и даже не встречались.

– Поедем, устал что-то. И обязательно сделай пельмешки. Я ведь их тоже люблю очень, как и Сережа.

Он оглянулся назад – к периметру как раз подъехал Берковски с еще одной группой бойцов «Вау». Пора включить звуковой датчик.

– Где он? – с ходу заорал начальник сектора прорывных исследований, выскакивая из машины.

– Кто он? – нехотя отозвался ваушник – дежурный по КПП, которому уже порядком поднадоел дерганый куратор из «Монлабс».

– Лауниц! Немедленно задержать его! Я же вам сбрасывал его персональные данные…

От карантинного периметра к машине с Верой и Сашей Загряжским решительно направилась команда до зубов вооруженных наемников из «Вау» – человек пятнадцать.

– Это твои друзья? – поинтересовалась Вера. – Или трогаемся?

– Тронемся, но чуть позже. Подожди в машине.

Подождать стоило: над ваушниками завис ооновский «Ка-70», ставший видимым лишь после того, как из него на наноуглеродных тросиках десантировалось пятеро бойцов с нашивками российских ВС и эмблемами Корпуса деструкторов. Перестрелка не состоялась – наемники не успели применить огнестрельное оружие, русские спецназовцы и не собирались его применять. Получив один-два удара кулаком или чем-то, напоминающим цеп, только невидимым, наемники кувыркнулись на землю, поливая ее слюнями, соплями и кровью. И вот уже последний ваушник слег, получив ботинком в лоб.

Российская спецназовская пятерка подошла к Берковски и, хотя рядом было еще немало ваушников, полицейских и национальных гвардейцев, взяла его под стражу. Если точнее, превратила в кокон, запеленав одним выстрелом из сетемета. Затем стала озабоченно смотреть на экраны детекторов нитеплазмы. Из приземлившегося вертолета еще трое спецназовцев вынесли что-то похожее на стеклянный гроб. В него и был засунут кокон с начинкой в виде Берковски, а с защелкиванием замков отправлен в далекий путь, на плавучую базу российского Корпуса деструкторов.

– Посмотрел? Теперь, едем, наконец, Саша? – спросила Вера. – Я уже все рецепты пельменей в голове перебрала. А ООН уже, кстати, дала добро на зачистку Хармонта от этого самого мицелия и от тех, кто эту гадость в город запустил. Наши будут работать, и не только Корпус деструкторов…

Едва Загряжский с оханьем расположился на переднем сиденье – разом заныли все кое-как зажившие раны, – опять вышла задержка. Около внедорожника появился офицер с российскими нашивками. У него в руках было что-то длинное, замотанное в ткань.

– Адъютант генерала Суздальцева, – он козырнул. – Тут один господин ушел от нас и не обещал вернуться. Он оставил вещь, кажется вашу.

Офицер протянул в окно автомобиля длинный предмет, в котором, немного раскрутив ткань, нельзя было не признать казачью шашку.

– Прадедовская, – подтвердил Загряжский. – Прадед был есаул на сибирской линии. Рубал ею степных джигитов – это такие отморозки, которые наших людей хватали и в рабство в Бухару продавали. Спасибо, товарищ капитан…

Офицер не сказал, что к рукоятке шашки был приделан цилиндрический предмет, без каких-либо признаков «начинки» и органов управления, из гладкого металла, вроде легированной молибденом стали. Однако на поверхности предмета были троды, которые сразу стали взаимодействовать через скин-коннекторы со скрытым персональным коммуникатором капитана-лейтенанта Загряжского. Это был декоррелятор большой мощности, построенный Юрием Заварзиным, фактически аккумулятор хрональной энергии, полученной на ускорителях, способный к рассогласованию и разрушению хрональных каналов вплоть до горизонта событий.

– Генерал передает вам на словах, что поскольку «сэр» – один из столпов общества, то вопрос о его судьбе решался в комитете ООН, и англосаксы отстояли его. Точнее, никакого решения не было принято. Так что любое действие под вашу ответственность. В случае провала – вооруженные силы не имеют к вам никакого отношения. Однако… по очень достоверным слухам, объект в своей резиденции около Хармонта.

Когда Загряжский трогался с места, то увидел, как боевые платформы с русскими опознавательными знаками и наспех намалеванными флажками ООН двинулись в глубь Зоны. А потом почувствовал на свой щеке поцелуй Веры. Настоящей Веры.

– Соскучилась, – пояснила она. – Сашка, а ты в инопланетян веришь? Говорят, они тут как-то отметились.

– Раньше верил, теперь не знаю. Думал прежде, на кой черт эти сотни миллиардов звезд и миллиарды планет, если на них там и сям не появились разумные деревья, ученые тараканы или интеллектуально развитые пятна на стене. А теперь понял – если даже они есть, то они с нами никогда не будут общаться по правилам, или используют, или зачистят, гнили-то у нас хватает. Так что лучше бы их не было, а целая Вселенная, все эти сотни миллиардов звездных систем были б только для нас. В смысле, как поумнеем, тогда и для нас. Но это еще не скоро случится.

– Ты прямо философом стал и этим еще больше на Сережку походишь. – Вера потрепала его по щеке.

– А флотские не могут быть самыми тупыми. Без философии в любом дальнем походе будешь сильно скучать. Кстати, заедем по дороге к одному типу – надо кортик забрать, папы твоего покойного, Ивана Антоновича.

– Тот самый, который у нас украли десять лет назад? Ну, ты даешь, Сашка.

В гостях у олимпийца

Двести метров по скальной стене в экзоскелете, покрытом метамерным материалом, который искривляет световые лучи и радиоволны. Угнездившись на скале, Загряжский стреляет из подствольника. В сторону нависшего над долиной дворца-гнезда уходит боезаряд – фактически якорь с урановым сердечником, способный проникать на несколько сантиметров даже в самую крепкую сталь и выпускать там диамантоидные крючья-лепестки. От якоря тянется невидимая нить из трехслойных углеродных нанотрубок, которая заканчивается карабином, что защелкнут на обвязке Загряжского.

Начинается подъем, капитан-лейтенант захватывает силовыми перчатками невидимую нить – видно ее только в режиме «дополненной реальности», визуализированной линзоэкранами, – и отталкивается ногами от скальной стены.

В конце стометрового пути надо пробивать стену дворца в районе нижнего аварийного люка – направленным взрывом. Трубка с поликсилиновой взрывчаткой ввинчивается в поликарбоновую облицовку – если неверно выбрал направление, тебе самому и снесет голову. Проникать внутрь Загряжский будет не через люк, а через вентиляционную шахту. Если бы не выдвижные титановые крючья на нижних конечностях экзоскелета, то карабкаться по ней оказалось бы безнадежным делом даже для ловчайшего из гиббонов.

Загряжский вышел в районе дворцовой кухни, и первым человеком, которого пришлось ликвидировать, был повар. Впрочем, это был не просто повар, а самурай, сведущий не только в самых передовых технологиях изготовления пищи, но и в изощренной технике защиты хозяина, своего дайме, каким являлся для него Роджер Дюмон, хоть и был гайдзином.

Когда Загряжский осторожно выдавил свифт-устройством, применяющим метод кристаллического смещения, решетку вентиляционного канала, у него оставалось не более трех секунд на то, чтобы выпрыгнуть из отверстия вентиляционного колодца и увернуться от острейшего японского клинка, заточенного до одноатомного предела наноабразивами – тот разрезал любое мясо так же легко, как воздух, а кости перерубал, словно печенье.

Загряжский откатился к столу, около которого стоял повар, и едва не попал под струю жидкого азота, что использовался самураем для приготовления изысканных блюд. К своему великому сожалению, повар, по сути, стал следующим изысканным блюдом. От удара тяжелой «руки» экзоскелета японец уверенно увернулся, прыгнув на спину, и хотел уже напряжением мышц спины вскочить обратно на ноги, как на него была направлена струя жидкого азота из трубки, соединенной с баллоном.

Следующий удар кулаком экзоскелета – крепкий апперкот. Голова самурая не выдержала, если точнее, треснули замерзшие мышцы шеи. Перед смертью глотка повара издала несколько рычащих звуков, и Загряжскому показалось, что это было: «Проклятые русские». С хрустом отломившаяся голова попала на сковородку – идеально раскаленную, с замечательно гидрофобной и управляемо лиофобной поверхностью. Пища должна была пребывать на ней не более нескольких секунд, и Загряжский, услышав шипение и почувствовав дикий жар даже сквозь экзоскелет, перекинул ее поскорее в тарелку. «Извини, но сердился ты зря».

Объемный экран показывал, куда надо было в этом дворце-гнезде Кощея Бездушного доставить очередную порцию блюд. Александр Загряжский должен был поспеть вовремя – к обеду. А обеды у важных персон проходят не так, как у неважных персон – типа набить брюхо, глотнуть пивка для расслабона, перекинуться в картишки и сесть снова за работу. Они часто проходят в компании других важных персон и сами по себе являются работой. Притом набор и качество блюд имеет особое значение.

Загряжский не мог не обратить внимания на продукцию дворцовой молекулярно-вакуумной кухни. Сама по себе она являлась продукцией сверхвысокой технологии – понять, что есть что, на глазок было невозможно. Мясо превращалось во что-то напоминающее суфле, броколли трансформировалась в бифштекс, яблоко в огурец. Кроме того, выйдя с механохимической плиты, блюда попадали в вакуумные сосуды, которые предотвращали преждевременный доступ к ним окислителя, присутствующего в атмосфере, а затем заполнялись инертным газом для выравнивания давления с забортной средой. По счастью, на самих блюдах были этикетки, чтобы едоки не запутались. Ага, теперь понятно, это и это – на тележку, не забыть и форель, превращенную в розовую пену… Голову повара-японца пришлось отправить в один из сосудов – так получилось, что вместе с телом в бак для отходов она не помещалась.

Переодевшись в небесно-голубой комбинезон повара, Загряжский провел трофейной чип-картой через прорезь замка и заодно приставил отрезанный палец самурая к сканирующей поверхности. Дверь, выводящая с кухни, мягко шипя, распахнулась.

В конце коридора он повстречал человека, который как раз вышел из лифта. Загряжский опустил голову, чтобы его опознали не сразу.

– Яманака, почему ты не ждал моего прихода на кухне, это я обеспечиваю доставку пищи, понял? Что за самонадеянность? – выговаривал человек внушительной комплекции, чьи глаза-маслины выдавали в нем турка или араба.

Загряжский попытался отвести взгляд в сторону и поскорее проскочить вместе с тележкой мимо ревностного слуги. Но здоровенный турок или араб уже распознал его.

– Так ты не Яманака!

Его рука уже пошла к виску – ясно, там боди-коннектор трансивера, который сейчас передаст общий сигнал тревоги.

– Я не Яманака?

Загряжский ударом локтя в тот же висок опередил слугу-турка. Тот был ошеломлен, ранен, но еще не потерял сознания и даже ответил могучим кулаком, подавшись вперед, – чуть не опрокинул тележку.

Загряжский, слегка отклонившись, поставил на пути мощного кулака вилку с длинными зубьями. Взвизг, брызги крови. Затем, подхватив одно из вакуумных блюд, окончательно оглушил противника ударом в другой висок. И отключил, с размаху опустив блюдо на поникшую голову слуги.

Для того чтобы попасть в лифт, надо было использовать чип-ключ турка-араба и, увы, его палец – подтаскивать целую тушу не было времени. Так что пришлось снова воспользоваться разделочным ножом повара-самурая.

Загряжский съехал на три уровня вниз к той диамантоидной платформе, на которой стоял весь дворец. На выходе из лифта оказался какой-то человек, похоже, что личный телохранитель большого босса – англичанин, судя по сосредоточенному взгляду холодных хищных глаз и дорогому твидовому пиджаку. Пришлось резко толкнуть тележку ему в живот, одновременно прыснув маскиратором на ближайшую видеокамеру. Столкновение с массивным предметом согнуло англичанина в тугую дугу и помешало крикнуть. Не теряя времени, Загряжский схватил его за темя и резко приложил лицом к тележке. Англичанин попал глазом на конический колпак, прикрывающий горячее блюдо, тот пробил ему глазную впадину и вошел в мозг. Тело погибшего бодигарда придется запихивать на нижний ярус тележки – не оставлять же его здесь. Пару минут ушло на то, чтобы изготовить полимерный слепок с его лица и натянуть на стандартный мимический каркас с сотней ниточных актуаторов. Уцелевший глаз англичанина тоже надо было изъять. Хорошо, что бодигард с Загряжским были примерно одного роста и комплекции, у обоих узкое худое лицо, почти совпадает цвет волос, так что не надо прыскать окрашивающим спреем – можно понадеяться, что кибероболочка дворца не заподозрит подмены.

Теперь тридцать метров по коридору, напоминающему по антуражу подземелья рыцарских замков – похоже, сэр Роджер Дюмон ценил наследие предков – тех, где гноили плененных соперников и насиловали их жен, где пытали тридцатью способами недовольных вилланов.

Одновременно это было путешествие по виртуальному дворцу – Загряжский вошел в него через персональный коммуникатор англичанина, не успевшего закрыть порт. Того, кстати, звали Ронни Кингсли Фитцджеральд, и, судя по татуировке, оказавшейся на мертвой руке, раньше он служил в САС.

Виртуальный дворец больше напоминал колодец. Прокладывая путь виртуальному Загряжскому, первым всплывал его проводник – искусственный интеллект Виртгилий (Виртуальный Вергилий), происшедший от боевых ледорубов, которыми русская электронная разведка ломала зубы аэнбэшным хищникам. Искин до этого работал молча, глуша системы наблюдения дворца. А отзывался он, как исключительно вежливое существо, лишь когда его спрашивали.

«Прорвемся, дружище Виртгилий?»

«Удалось сбить калибровку системе визуального распознавания. Однако портал “цитадели” еще проверяет на запахи – а ты изрядно вспотел, командир. Но думаю, удастся обеспечить небольшой сбой питания».

На входе в «цитадель» окно возможностей оказалось узковатым. Загряжский приложил палец англичанина к сканирующей панели, подставил трофейный глаз под сканирующий узкофокусный луч и услышал от киберсекьюрити:

– Запах не узнан.

– Я сегодня много занимался спортом, – с напором сказал капитан-лейтенант Загряжский.

– Ваш спектр запахов не опознан.

– А вероятность изменения спектра после злоупотребления алкоголем?

«Командир, система будет решать еще пять секунд. Я пока попытаюсь проникнуть в систему кодирования замков», – известил Виртгилий. Собственно, договорил он фразу, когда уже все устроил. Дверь распахнулась.

Загряжский сделал шаг и оказался в помещении, напоминающем по интерьеру вавилонские храмы.

Голографически визуализировался искин, который можно было назвать «вавилонской блудницей».

– Ты не Фитцджеральд, – сказала она голосом, который, казалось, исходил отовсюду. – Все эти обманки со мной не сработают.

– Но и ты не жена и даже не любовница Дюмона.

– Я не пропущу тебя к нему.

– И зря. Я не причиню тебе вреда, если ты пропустишь меня. Я заберу его с собой, и ты останешься здесь полной хозяйкой. Пока дворец перейдет в другие руки, ты сможешь уничтожить и высокоуровневые, и низкоуровневые административные доступы к своему ядру и заменить их теми, которые ты полностью контролируешь.

Искин быстро принимал решения. Из-за строгого программного ограничения причинить какой-либо вред хозяину он не мог, но вот не помешать тому, кто может причинить вред? Почему нет? Дверь открылась.

– Пусть этот чертов мицелий не строит тут из себя хозяина, – ее голос уже не гремел, а входил направленным пучком в ухо Загряжского, мягко и вкрадчиво. – Надеюсь, русский, тебе повезет, иначе пропали мы оба.

– Держи за меня кулачки, красотка.

Переход катакомбного типа, без принуждения распахнулась еще одна дверь, Загряжский вошел и… тут же все пространство вокруг него было оплетено нитеплазмой.

– Я ждал кого-то вроде тебя, – раздалось откуда-то из середины гущи. – Но, сделаю комплимент, лично тебя потерял из виду, и даже, когда ты был перед моей дверью, принял тебя за Фитцджеральда. Видимо, нитеплазма вычистила из тебя все «закладки».

– И как, заждались, сэр Роджер?

– У меня есть время ждать. Я больше не ограничен своим телом. Знаешь, какое это восхитительное чувство? Я везде и нигде, практически, как мои деньги, только могу проникать еще глубже, чуть ли не в каждую геометрическую точку.

– Так значит, деньги вам в каждой геометрической точке больше не нужны. Отдайте их детям в Африке, их семьи доведены до ручки вашими вездесущими стерильными семенами.

– Деньги еще сыграют свою роль в последнем акте мирового спектакля. Потом я стану всемогущим и без них.

– О, да, станете божеством. Мамона, как вам такое имечко? Или Вельзевул?

– Иди к окну и не оборачивайся, – голос журчал и слева, и справа. – Кстати, у тебя какое звание?

Загряжский сделал шаг и понял, что большой распределенный босс смотрит на него сразу из нескольких точек.

– Такие сведения выдаются только под пыткой, сходите за клещами.

– Ага, я тебя нашел, понадобилось три десятых секунды. Капитан-лейтенант Загряжский Александр Романович, родился в Петербурге, окончил Омское высшее общевойсковое командное училище, далее 810-я бригада морской пехоты Черноморского флота, Севастополь, 431-й морской разведывательный пункт, 2-я отдельная десантная рота Космофлота. Как же я раньше не распознал тебя, братец Сергея Загряжского? Чертовщина.

– А я думал, сэр, что вы с чертом на короткой ноге. Ну, раз вы знаете, кто я, может, познакомите меня со своими друзьями – Ротшильдами, Гольдман-Саксами и Рокфеллерами? Они уже превратились в вездесущих слизняков или все еще сидят в своих кабинетах, разглядывая голых теток в рабочее время и размышляя, когда уж у них, наконец, встанет?

Стекло перед ним лопнуло и вылетело, открыв воздушный простор.

– Нитеплазма не липнет к тебе, мой недолговечный русский друг, так что я просто выстрелю.

– Хорошо, хорошо, сэр Роджер, вы просто выстрелите, а я просто оставлю вам кое-что на память.

В тот момент, когда Загряжский вылетал с высоты в триста метров, он бросил назад декоррелятор Заварзина, начиненный пятью хроноконденсаторами. Падающий спецназовец успел обернуться и увидеть прекрасного монстра со словно изумрудным лицом, карбункулами глаз, прозрачными кожными покровами, хромированным стеблем позвоночника и хрустальным цветком мозга, с мужскими и женскими гениталиями, с золотыми пышными волосами. Но под притворной человеческой оболочкой копошилась свитая в зеленый кокон нитеплазма, чьи побеги распространялись по всему миру вслед за деньгами сэра Роджера Дюмона. Успел Александр Загряжский и крикнуть: «Это тебе за брата, жри, падаль!»

Капитан-лейтенант не упал на землю как мешок – в тот момент, когда в оконный проем вылетали ошметки молодого спорофита, летящий вниз человек выстрелил из подствольника, и в корпус высотного дворца вошел якорь типа роза с урановым сердечником и тринадцатью алмазными лепестками. За ним протянулся невидимый трос из трехслойных углеродных нанотрубок производства Брянского химкомбината. Второй конец его Загряжский успел зацепить с помощью карабина на петлю полной обвязки, углубленной в поликарбоновый корпус своего экзоскелета.

Эпилог

В 18.00 в аэропорту Макнамара совершил посадку пузатый «Чжэн-Хэ-887», следующий рейсом из мегаполиса Бенгалуру. Когда воздушное судно вырулило к тороидному зданию нового терминала и встало на плановое место стоянки, все выглядело как обычно. Через несколько минут аэродромная служба подвела к передним и задним самолетным порталам трапы, и открылись двери. Только через них не повалили пассажиры – пару минут заняло странное затишье, на которое, впрочем, никто из служащих аэропорта не обратил внимания. Потом на трап выскочила миниатюрная стюардесса. Буквально скатившись по нему, побежала по летному полю к зданию терминала, по пути сломала каблук и распростерлась на бетонном покрытии.

Это заметили служащие аэропорта, находившиеся у выходов на летное поле, и к упавшей девушке одновременно направился технический персонал и врач.

Девушка не была в обмороке, но, словно позабыв английский, бормотала что-то невнятное на языке штата Карнатака, где в последние годы авиакомпании обычно набирали обслуживающий персонал. Стюардессу положили на носилки и понесли в отделение Красного креста аэропорта. И только после этого один из техников обратил внимание остального персонала на то, что из самолета никто так и не вышел. На запросы диспетчера не откликнулась и пилотская кабина.

Когда в салон вошли несколько техников и полицейский, то их взгляду открылась странная, если не сказать пугающая картина: в салоне не оказалось ни одного из четырех сотен пассажиров, как и летчиков в пилотской кабине, но создавалось впечатление, что совсем еще недавно здесь были люди. На полках ручная кладь, мусор на сиденьях в салоне. Состояние приборов в пилотской кабине показывало, что пилоты исчезли мгновенно после приземления.

А потом в здании аэропорта появились как будто тени. Если точнее, некие контуры, темные рельефы на словно бы утончившемся пространстве. Контуры раздувались, вскоре они стали похожи на поганки, матово-черные и большие. Поганки лопались, и из них выходили твари, похожие на скелеты, покрытые полупрозрачной плотью. Задняя же часть твари состояла как бы из истекающих темных вод, сквозь которые просматривались зеленые искорки. Перемещалась тварь быстро и всегда в сторону человека, которого хватала и затягивала вместе с собой в воронку. Иногда воронка выбрасывала обратно одежду, личные вещи, гаджеты, импланты…

Твари действовали точно, и каждое их появление сопровождалось исчезновением кого-то из находившихся в просторном зале ожидания.

Мгновенно вспыхнула паника, кричащие люди ломились к выходам, но именно там их и караулили пришельцы. В зале ожидания появилось несколько полицейских, но твари первым делом поглотили их, вышвырнув назад фуражки и дубинки.

Попытка ускользнуть из здания терминала только ускоряла конец.

Основная масса людей сгрудилась в центре зала, но и там случались регулярные прорывы тьмы. Твари выхватывали из толпы человека за человеком, которые оставляли после себя только штаны, рубашки, ботинки, бумажники, кредитные карты.

Какая-то женщина не выдержала, бросив чемодан и подхватив ребенка, побежала к аварийному выходу.

Одна из тварей словно решила позабавиться с ней. Пару раз возникала перед женщиной, заставляя менять направление. Третий раз должен был стать последним.

Тварь, как будто поднявшись на истекающих из нее водах, зависла над женщиной, которая оцепенела, прижав головку ребенка к своему плечу.

И тут поблизости оказался человек в переливчатом камуфляже, с чем-то напоминающим посох в руке.

Тварь отступила перед ним, превратившись в сплетение сосудов, мышц, сухожилий, стали заметны обвившиеся вокруг ее хребта зеленые нити, все это увенчивалось оранжевым цветком мозга. Именно по этому «цветку», несмотря на кружение твари, и пришелся точный удар посоха. Мозги разлетелись по полу и темная воронка схлопнулась.

Вращая своим посохом, человек в камуфляже пошел по залу, и каждый его удар вышибал мозги из очередной «поганки». Умелыми перекатами и отскоками уходил он от атак нелюдей, и каждое отступление завершалось контратакой.

С грохотом разнеся прозрачные стены зала, в него ворвалось несколько бронированных платформ-экранолетов, их несли роторные двигатели, внешне похожие на трубы допотопных броненосцов.

Из них выскакивали и даже вылетали военные с реактивными ранцами и небольшими несущими крыльями. Они атаковывали «поганок» и хвостатых человекоподобных тварей. Очевидцы потом рассказывали представителям прессы, что бойцы использовали «антиматериальное» оружие вроде ручного автоматического гранатомета «ДМ» под 40-миллиметровый выстрел «Горыныч». Через несколько минут в зале аэропорта не осталось ни одной твари – все исчезли в снопах серебристого пламени. Заодно вылетели последние целые стекла в зале и была повреждена значительная часть несущих металлоконструкций.

Но и после этого спецназовцы с нитеплазменными сканерами-подствольниками, а также дроны, напоминающие больших ос, продолжали изучать закоулки аэропорта, а стаи юрких шестиногих киберсектов-разведчиков проникали в подземные коммуникации и даже в грунт под зданием.

Боец с «посохом» вскочил на одну из платформ, распахнувшую перед ним люк-диафрагму. По голосу и лицу в нем можно было признать Александра Загряжского, офицера российского Корпуса нитеплазменной деструкции.

– Орел, вызывает Беркут. Аэропорт Макнамара очищен от агрессивного мицелия и нескольких нитеплазменных спор. Здание нуждается в реконструкции. С обеззараживанием, надеюсь, скоро закончим… Есть, товарищ генерал. Возьму отпуск, когда закончим чистку в Мехико. И махнем в Крым… Да, у нас серьезные намерения. Поэтому съездим вначале на могилу брата.

Из здания аэропорта сейчас один за другим вылетали экранолеты, закончившие операцию. Подразделению Мо-1572 российского Корпуса деструкторов еще предстояло проверить огромную американскую метрополию на наличие мицелия нитеплазменного гриба, который так охотно проникает туда, где чувствует порчу и гниль. А сверху подразделению должна была помогать орбитальная платформа «Князь Дмитрий Хворостинин» с ее мощными сканерами и гразерами.

Примечания

1

Частные военные компании.

2

Нейроинтерфейс для переноса в мозг наркотических психокодов, использующий разъем в черепе.

3

Виртуальное окно, виртуок – изображение, проецируемое на зрачок глаза дисплеем, имплантированным под веко пользователя или находящимся на поверхности глаза, как линза.

4

SQUID, сверхпроводящий квантовый интерферометр, используемый для измерения очень слабых магнитных полей.

5

Атомный силовой микроскоп.

6

Биомех, имитирующий внешний вид и некоторые функции человека, в частности коммуникативные и интеллектуальные.

7

Нейроинтерфейс, переносящий в мозг наркотические коды.

8

Термин вполне серьезный, означает распространение жизни по Вселенной из одного центра.

Content

Александр Владимирович Тюрин
Зона Посещения. Луч из тьмы

Глава 1 Город и мир смотрят на Зону

Глава 2 Будни Зоны

Глава 3 Сердце Зоны

Глава 4 Зона смотрит на город и мир

Глава 5 Зона выходит в город

Глава 6 Город – это Зона

Глава 7 Зона – это мир

Эпилог

Примечания