Виктор Верстаков

Афганский дневник

1. «Не обещайте деве юной…»

Впервые в Афганистане мне довелось побывать сразу после декабрьских событий 1979 года, когда по просьбе правительства Демократической Республики Афганистан (ДРА) в страну пришли советские воины. Помню, как много тогда возникло вопросов и как мало было на них ответов. В предновогоднюю ночь мне еще в Москве аукнулся по телефону знакомый десантник: «Про Леню Хабарова слышал?.. Не верю… не может такого быть… Ты перепроверь на месте, лады? Ну, с наступающим тебя. Возвращайся со щитом!»

Да, вопросов было предостаточно. Поэтому, наверно, особо памятна последняя перед командировкой ночь, которую провел в интуристской гостинице одного нашего большого южного города. Военно-почтовый самолет улетал на Кабул рано утром, я записался у дежурной по этажу, всласть напился зеленого чаю, включил телевизор. Показывали фильм о декабристах, звучала песня на слова, как позже узнал, Булата Окуджавы: «Крест деревянный иль чугунный назначен нам в грядущей мгле… Не обещайте деве юной любови вечной на земле». Вот все, что успел торопливо записать на слух в блокнот, приготовленный для афганских записей. Потом лег спать, долго ворочался без сна.

Вспоминаю ту давнюю ночь потому, что она характеризует не только лично мое настроение, но и настроение любого человека, который в ту пору в военной форме выезжал или улетал в Афганистан. Впереди ждала неизвестность, и это тревожило…

Я вырос среди солдат, в больших и малых гарнизонах, где служил отец; щи и гороховое пюре до сих пор кажутся мне вкуснейшей на свете едой. Когда пошел в армию сам, тоже переменил несколько гарнизонов. Позже стал военным корреспондентом и сейчас знаю об армии и флоте, конечно, побольше, чем когда-то. Наш народ велик, труд его многообразен. Одни журналисты и писатели лучше представляют будни хлеборобов, другие — геологов, третьи — шахтеров. Для меня ближе и понятнее всего армия, ее люди. Их люблю, за них волнуюсь, убежден, что они делают самое трудное и, несомненно, благородное дело.

Теперь вот какая-то, пусть малая, часть нашей армии вошла в Афганистан. Правительство ДРА попросило — мы пришли. Не нарушили ни международного орава (между двумя странами был соответствующий договор), ни каких-либо других государственных норм. И все-таки — с той стороны в наших солдат не стреляли…

Когда чужие войска переходят чью-либо границу, это очень серьезный шаг: справедливым он может быть только в том случае, если дело идет о судьбе народа. Сообщения же из Афганистана после апрельской революции семьдесят восьмого года, казалось, не давали повода для подобного решения. Поступала информация о растущем сопротивлении контрреволюционеров, о сложности революционных преобразований в отсталой в промышленном отношении, многонациональной, с остатками племенной розни стране, но подобные трудности, сопутствующие почти всякой революции, были предсказуемы и преодолимы.

Так что же произошло? Почему рязанские, хабаровские, ташкентские парни оставили гарнизоны на родной земле и теперь проходят действительную срочную службу в палаточных лагерях за Гиндукушем?..

Почтовик вылетел по расписанию. В просторном салоне лежали на брезентовых носилках завернутые в коричневую ломкую бумагу пачки газет, несколько мешков с письмами, на откидных железных скамьях сидели друг против друга восемь офицеров, прилетавших домой по служебным вызовам и теперь возвращавшихся в свои подразделения. Это я понял из их разговоров, но мог бы догадаться и сам — по смуглым лицам. Горное солнце щедро на загар, тем более если под палаточной крышей укрываешься только ночью. Я еще не знал, что через пару суток моя кожа станет столь же темной и даже в сумерках я буду с первого взгляда безошибочно определять впервые прибывших из Союза — по белеющим под козырьками фуражек пятнам лиц.

Совсем было настроился выйти из самолета в Афганистане, но почтовик, перелетев невысокие горы, приземлился на наш приграничный аэродром, зарулил на стоянку. Борттехник выставил из люка раскладную железную лесенку, по ней поднялись в салон трое пограничников, тщательно проверили личные документы, командировочные предписания. Поначалу возникло чувство, похожее на обиду: военные военным не верят, тем более что не на прогулку люди собрались. Но, выполнив служебный долг, прапорщик-пограничник застенчиво протянул руку — попрощаться. Жест получился располагающим. Без проверки ведь тоже не обойтись, все же не из Гомеля в Саратов летим.

С набором высоты оставили под крылом искляксанную островами коричневую ленту пограничной реки. Облаков ни внизу, ни вверху не было, сияло белое, чем выше, тем сильнее похожее на огонь электросварки солнце, маленькая тупоносая тень бежала по равнине за самолетом. Потом тень сгинула, а земля как-то внезапно растрескалась, это напомнило мне Арктику, где приходилось видеть похожие внешне участки ледяных полей.

— Что за черточки такие? — спросил у капитана-танкиста, с которым глядели в один иллюминатор.

— Дувалы, — коротко ответил он.

Дувалы так дувалы. Разберемся при случае. Показалось плоское селение, потом еще одно и еще, а все пространство между ними было расчерчено этими трещинами. Стало ясно: так выглядят с высоты огороженные крестьянские наделы. Позже узнал, что ограды защищают посевы и саму землю от жестокого, разрушительного ветра пустынь. Имя его знают, наверное, многие: афганец.

Потом впереди по курсу заклубились облака — ослепительно белые и бесконечные. Не сразу сообразил, что открылись горы: северные отроги Гиндукуша. Они великолепны, особенно тот огромный район, над которым летели с четверть часа: геометрически правильные гигантские пирамиды, грани залиты солнцем, снег на склонах дымно мерцает разноцветными искрами. Пейзаж почти инопланетный. (Теперь я хотя бы знаю название: мы пролетали тогда над центральным нагорьем Афганистана, горной страной Хазараджат; впрочем, во многих источниках пишут «Хазареджат», разнобой в написании географических названий, имен, всяческих терминов — едва ли не самое характерное для литературы об Афганистане).

Но одновременно думалось о том, как трудно в этой местности передвигаться на колесах и гусеницах, разбивать и обеспечивать всем необходимым палаточные лагеря, вообще жить и нести воинскую службу. Второе чувство пересилило, и я перестал умиляться горным пейзажем.

Промежуточную — перед Кабулом — посадку в Афганистане совершили на военный аэродром. Двое попутчиков вышли, остальные спустились по лесенке на землю — перекурить. Аэродром располагался в долине, и взлетевшая вскоре пара афганских истребителей набирала высоту с незамедлительным разворотом. Издали казалось, что самолеты начали разворачиваться, еще не оторвавшись от полосы, чего, конечно, никак быть не могло, но тем более зрелище впечатляло.

К стоянке быстро подъехал крытый брезентом ГАЗ-66, забрал почту и умчался восвояси по глубокой снежной колее.

Успел познакомиться и поговорить с одним из офицеров, встречавших самолет, — майором Николаем Ивановичем Мамыкиным. Спросив что-то у командира корабля (вероятно, насчет возможных посылок), майор отошел в сторонку и, сунув руки в карманы потертой кожаной куртки, снисходительно поглядывал на суету возле самолета. Николаю Ивановичу с виду лет тридцать пять. Лицо обветренное, худощав, невысок. Рассказал, что ночью и утром валил снег, взлетно-посадочную полосу расчистили всего за полчаса до нашего приземления.

— Если бы не почта, до ночи бы не управились. Без писем ребятам трудно.

Договорились встретиться через несколько дней, а с ходу откровенного разговора не получилось. Право на серьезный тон «бледнолицему» заезжему офицеру здесь надо еще заслужить.

Снова взлет, путь над горами…

Через много месяцев, осенью 1981 года, я повторю этот маршрут, однако настроение перед полетом да и сам полет будут уже другими. Разницу в двух словах не сформулируешь, а она важна для понимания событий, поэтому, забегая вперед, коротко опишу второй полет: читатели могут сравнить.

В просторном салоне реактивного Ил-76 тускло светят потолочные лампы в приплюснутых, молочного цвета плафонах. Только что закрылись в корме грузовые створки, а многие попутчики, тесно сидящие на узких и длинных, во весь салон, скамьях, начали дремать.

Вот откинулся на стеганую обшивку борта, прикрыл глаза плечистый, кудрявый сержант-десантник в голубом, сдвинутом на затылок берете. Поблескивают на его груди значки: красно-белый — гвардейский, голубоватый — классного специалиста, пестрый — военно-спортивного комплекса, сине-белый — парашютиста с цифрой 50 на подвеске, знак «Отличник Советской Армии». Чуть поодаль дремлет авиатор в коричневой кожанке с косыми молниями на карманах. Рядом сидит черноусый майор-общевойсковик, читает журнал «Искатель», зажав в уголке рта незажженную резную трубку с красноглазым чертом без черепа. Даже не дремлют, а крепко заснули два совсем юных лейтенанта, один опустил голову на упертые в колени руки, другой привалился ему на плечо.

У меня тоже хорошие соседи: вертолетчик капитан Валентин Швыдкий и связист старший лейтенант Анатолий Бачурин. Анатолий возвращается из отпуска, переполнен впечатлениями, не спит и нам не дает, рассказывает:

— …Свадьбу сыграли — и я в Афганистан. А люди разные… Начали шептать женушке: «Любил бы — не уехал». Спасибо, Смирнов — мой командир — разрешил отпуск. В Москве на Казанском билетов нет, хватаю такси, отдаю половину денег, какие с собой были. Приезжаю вечером, жена и смеется, и плачет. «Прости, — говорит, — знаю, ты устал, но давай сразу поедем к родственникам: пусть убедятся, что ты меня не бросил». Я тут сам едва не заплакал, отдал таксисту оставшиеся деньги, он нас весь вечер мотал по городу: ко всем заехали, показались…

Вертолетчик сочувственно кивал, но в очередной раз поднять голову не сумел: его тоже сморило.

Даже над Кабулом, когда заходили на посадку, проснулись не все: некоторые насильно разбуженные пассажиры поругивались — вполне можно было прихватить еще десяток рулежных минут.

Не рискну объяснять такую ситуацию внутренним или тем более внешним спокойствием. Нынче знаю, что, пока мы летели, в типографии «Литературной газеты» уже набиралось интервью Генерального секретаря ЦК НДПА, Председателя Ревсовета ДРА Бабрака Кармаля: «Сейчас дружба между нашими народами стала еще более крепкой, так как сыны Страны Советов плечом к плечу с нашими героическими Вооруженными Силами, с революционными силами Афганистана помогают нам бороться с империалистической агрессией. Мы высоко ценим эту самоотверженность… Необъявленная война, развязанная империализмом против афганского народа, продолжается, и не только продолжается, а приобрела еще большие масштабы».

Так что, пожалуй, не спокойствие, а ставшая привычной необходимость беречь до поры силы усыпляла армейский люд в грохочущем над Хазараджатом реактивном самолете нашей военно-транспортной авиации.

Было бы долгим и пока еще непростым занятием объяснять, что и почему случилось в Афганистане за последние три года. Поэтому из многих сложностей упомяну только одну, зато вполне конкретную, которую сам не раз видел воочию. Говорю о душманах, которых иногда в Афганистане зовут мятежниками, а наши солдаты и офицеры вдруг стали с недавних пор звать бабаями — конечно, не всерьез, между собой. Душман в переводе означает «враг», силы этого врага очевидны. Помню, в начале января 1980 года много говорил о душманах с командиром советского разведподразделения Валерием Егоровым.

— Если кто и думал в первые дни, что они будут действовать стихийно, без четкого плана, централизованного руководства, то жизнь вскоре убедила в обратном, — сказал тогда Егоров. — Бандиты хорошо вооружены, передвигаются на конях, мотоциклах, подчас даже на джипах. Враг коварный, жестокий, сильный. Тем более что горы — их союзники. Но афганская армия организованней, сильней. Да и мы в случае открытой внешней агрессии друзей в беде не оставим…

Потом заговорили о тактике контрреволюционеров. Душманы группируются обычно в труднодоступных горных районах, терроризируют население, угоняют скот, вырезают семьи членов партии, учителей, активистов. Главная задача народной власти — поднять население на отпор бандитам, донести до жителей самых дальних уголков страны уверенность в приближении окончательной и полной победы.

Задача эта выполнялась, были успехи, и немалые. Увеличивалась партийная прослойка, рос количественно и качественно афганский комсомол — ДОМА (Демократическая организация молодежи Афганистана), открывались новые школы, крепла народная милиция и силы охраны общественного порядка. Но поток вооружения и обученных инструкторов из-за границы тоже не ослабевал, борьба против революции продолжалась, становилась более изощренной, тонкой, продуманной. Запомнился разговор с политработником майором Александром Опариным. Он ведал связями с населением в одной из самых беспокойных провинций на северо-востоке страны, великолепно знал ислам (об этом скажу чуть позже), заочно учился в аспирантуре Ташкентского университета, тема его диссертации — революционные традиции афганского народа.

Перечислив заметные успехи народной власти, Опарин перешел к «но»:

— …Но пока афганцам не удается полностью уничтожить действующие в здешней провинции отряды мятежников, обеспечить постоянство власти в населенных пунктах. К тому же мятежники пытаются менять тактику. Например, перестали угрожать смертью учителям и семерым учительницам в провинциальном центре, продукты у населения теперь не отнимают, а покупают, прислали даже «сохранное письмо» на полученный крестьянами не от них, а от народной власти трактор — дескать, работайте спокойно, хлеб нужен и вам, и нам. По изменения лишь внешние, да и не на главных направлениях. Продолжается насильная мобилизация в отряды и банды; ужесточается месть родственникам тех, кто служит народной власти; выросли денежные вознаграждения за убийства активистов партии; неграмотных запуганных бедняков заставляют выходить на дороги и закапывать на проезжей части мины. Используя религию, подлоги, прямой обман, мятежники пытаются вызвать ненависть населения к «шурави» — то есть к нам, советским. Иногда, что скрывать, получается…

Да, сложно на северо-востоке, в горах у границы с Китаем. Сложно пока даже в центре страны. В провинции Парван мне показали донесение-справку ХАДа (органов государственной безопасности Афганистана) о положении в густонаселенном районе провинции — Чарикарской долине, позволили сделать некоторые выписки.

«Обстановка в Чарикарской долине продолжает оставаться напряженной. Народная власть носит очаговый характер и, как правило, распространяется на здание или крепость. Выезды органов народной власти из мест расположения затруднены.

Чарикарская долина очень сложна для передвижения войск. Маневр затруднен наличием разветвленной сети арыков, множеством виноградников, дувалами и узкими улицами.

Основные группировки мятежников (называю только две самые крупные. — В.В.):

район Ваграма — 800 человек, глава Мулла Фарук, район

Панджшера — 1500 человек, глава Массуди…

На вооружении банд мятежников: крупнокалиберные пулеметы, ручные противотанковые гранатометы, автоматическое стрелковое оружие, противотанковые мины.

На территории долины имеются две враждебные нам партийные группировки, принадлежащие к партии Хезби эслами (лидер Хакматиар Гульбудин) и партии Джамияте эслами (лидер Рабани)… Банды потерпели поражение и нелегально ушли в Кабул.

Летний сезон идет к концу и характеризуется спадом военной активности. Осенне-зимний сезон используется с целью: создания запасов оружия и боеприпасов; ликвидации разногласий; создания единого центра руководства; продолжения устройства засад; нападения на органы власти; террористических актов…»

О врагах революции известно многое. Некоторых знают и в лицо. Командир самого боеспособного корпуса афганской армии полковник Мухаммад Кабир сразу после завершения очередной операции против бандитов рассказывал на подвижном командном пункте корпуса о своем главном противнике — Хакматиаре Гульбудине. Родился в семье помещика, окончил Кабульский университет, умный, энергичный. Однажды отряд Гульбудина был окружен, сам главарь ранен, и все же ему удалось уйти от Кабира. Пока удалось.

Пожалуй, излишне подробно говорю о врагах Афганистана, им и так отводится много места в газетах. Часто публикуются сведения о лагерях контрреволюционеров и наемников, расположенных в Пакистане, Иране, сообщения о финансовой поддержке, о визитах лидеров контрреволюции в США, о поставках оружия в Пакистан и переброске его оттуда через афганскую границу…

Просто хотелось напомнить, что за Гиндукушем пока еще нелегко.

2. Дворцы и палатки

Вполне понимаю, как опасно доверяться первому впечатлению — даже, скажем, о человеке. А тут целая страна, раньше, мягко говоря, мало знакомая. Понимаю, но снова и снова возвращаюсь к первым впечатлениям: субъективным, возможно поверхностным.

Большой ли город Кабул? Как называются его главные улицы и площади? Какие деревья растут вдоль дороги от аэродрома к центру? Могу задать сам себе сотни подобных вопросов, но с ответами спешить не буду. Причины тому: первая — пока не отягощен знаниями, то поневоле полагаешься на собственные ощущения, а я и хочу передать сейчас именно чувство встречи с новой страной. Вторую причину объяснить труднее. Попробую на примере. Кабульский корреспондент «Правды» Леонид Миронов, который за три своих «афганских» года объездил практически всю страну, знает почти каждый перевал на горных дорогах и даже большинство номеров в большинстве гостиниц большинства городов. Но когда я по телефону спросил адрес его кабульского дома, Леонид мне ответить не смог:

— Слушай, это тебе не Москва. Тут нужно знать, как дойти, а не как улица называется. У меня вот вообще без названия, ну и что? Живу, даже гости посещают.

Похожий ответ, только уже от приятеля-афганца, получил на вопрос о названии деревьев, растущих вдоль аэродромной дороги. Только вернувшись в Москву, прочитал в одной, книге, что это южные платаны. Так что первых своих впечатлений после этого не боюсь. Изредка, правда, буду их комментировать.

…Кабульский аэродром сравнительно невелик, зажат горами, как, впрочем, и все остальные аэродромы этой горной страны. Самолет подрулил поближе к аэровокзалу, скоро стали различимы надписи на транспарантах, растянутых по верху фасада стеклянного здания: «Демократическая реформа земли вырвала корни феодализма», «Да здравствует мир во всем мире!». Написано по-русски.

На стоянке — яркий «Боинг-727с», размерами и формой напоминающий наш Ту-154 (в Афганистане очень мало автомобильных дорог с твердым покрытием. В некоторые из 29 провинций (областей) на машине вообще не проехать — «только самолетом можно долететь». Увиденный в Кабуле «боинг» — один из двух самолетов этого типа, принадлежащих авиакомпании «Ариана». Третий и последний ее лайнер — «Боинг-720». Государственная авиакомпания «Бахтар», обеспечивающая внутренние перевозки, имеет два самолета Як-40 и четыре канадских «Твин-Оттер». Негусто, конечно).

Неподалеку от «боинга» рассыпаны по полю с десяток маленьких, еще более ярко раскрашенных спортивных самолетов и авиеток (видимо, частных), поодаль — зеленые транспортные вертолеты с красными звездами и два наших «Антея». Прежде чем отправиться по первому войсковому адресу, прошу шофера военного уазика проехать через Кабул. От аэропорта в город ведет отличная широкая дорога, но дальше — хуже: машин так много, а улицы так запутанны и узки, что весь транспортный поток сливается в одну многоцветную, дымную и к тому же очень шумную — афганские шоферы любят посигналить! — пробку. Зато в самом центре города увидел знакомый, показавшийся в этих условиях почти родным участок — круглую площадь, в центре которой стоит на тумбе пестро одетый регулировщик. И площадь, и регулировщика несколько раз показывали в телесюжетах программы «Время».

В Кабуле много экзотических достопримечательностей: район старого города с глиняными, стоящими один над другим (а издали кажется, что друг на дружке!) домиками, с глухими улочками, на которые не выходит ни единого окна, зато порою устланными… коврами (тонкости технологии: новый ковер необходимо вытоптать, что и делают ноги прохожих). К достопримечательностям Кабула относятся, конечно, базары и бесконечные торговые лавки — дуканы, где можно купить все: от японских транзисторных магнитофонов до кучки дров, которые продают на вес, укладывая кривые сучья на чаши самодельных рычажных весов. Кроме базаров — мечети, дворцы, Колонна независимости. Неповторим весь Кабул, перечислением тут не отделаешься. С особым чувством смотрю на уступчатые каменные террасы бывшего загородного королевского дворца — последней резиденции Амина. Его приспешники оказали здесь вооруженное сопротивление. Даже издали видно, что дворец нешуточно пострадал. Я знал тогда, что журналистов центральной печати здесь после декабрьских событий еще не бывало. Ну что ж, тем заманчивей побывать. Впрочем, это дело будущего, сегодня не успею: дорога раскручивается мимо дворца, касается подножия горы, на плоской вершине которой зависла серебристая «летающая тарелка» высотного ресторана, тоже, кстати, сохранившего отметины декабрьских событий, вьется дальше и дальше — к одному из палаточных гарнизонов ограниченного контингента наших войск в Афганистане.

Кстати, законный вопрос: почему в Афганистане наши солдаты и офицеры живут в палатках? Да хотя бы потому, что домов европейского, благоустроенного типа в стране крайне мало. Есть они в Кабуле, в нескольких крупных городах, а подавляющее большинство афганцев обитает в саманных, лишенных каких-либо удобств первобытных хижинах. Типовой крестьянский дом — постройка без дверей и окон с плоской (иногда куполообразной) крышей. Стульев, кроватей, столов нет, спят афганцы на подстилках или циновках. Полы глиняные, а то и просто утрамбованная земля. Жители, возможно, и рады бы принять постояльцев, да негде.

А расположены наши палаточные лагеря всегда так, чтобы не мешать хозяевам ни в земледелии, ни в выпасе скота, ни в подходах к ручьям и колодцам. Одним словом, разбиты не в самых удобных для жизни местах.

…Мокрые шеренги темных после дождя палаток, лишь вокруг жестяных труб — светлые колечки сухого брезента. В центре лагеря — линейка машин и прицепов-салонов: темно-зеленых, тоже мокрых, со скользкими, в две-три ступени лесенками у дверей. Ритмично громыхает дизельный движок, добывает электричество для палаток и машин.

По вечерам над движком зажигается привязанная к деревянному шесту лампочка, высвечивая в темноте небольшой круг. С сумерек до отбоя здесь относительное многолюдье: греются у маленького костерка дизельщики, приходят дневальные свободных смен, истопники пилят двуручными пилами дрова, колют щепу, иногда заглядывают и патрульные — перед тем как снова надолго уйти в темноту, приятно минутку постоять у огонька, перекинуться словечком с товарищами.

Изредка через лагерь проезжают машины. Боевые и штабные, как правило, торопятся к штабу, водовозки и другие хозяйственные — в расположение подразделений, к походным кухням, палаточным пунктам питания.

Странное возникает чувство, когда проживешь в таком вот палаточном городке несколько дней, неделю: будто вернулся ко времени детства, когда попросту и без премудростей сознавал себя неотделимой частицей огромного живого мира. Стылая вода в умывальнике, монотонны и рокот дизельного движка, клокотание огня в железной печурке, звезды над головой и вечная мерзлая грязь под ногами…

Палатки в лагере самые разнообразные. Вот рядок маленьких, шатровых. Если они поставлены прямо на земле, го внутри во весь рост не распрямишься, разве что только вплотную у центральной опоры. Поэтому полы обычно заглублены в землю. Через дорогу — палатки другого размера и другой формы: длинные, прямоугольные, с плоскими крышами, над которыми торчит не одна, а несколько печных труб. В такой палатке без тесноты размещается взвод, а то и подразделение побольше. Поодаль — опять россыпь шатровых, но многоместных, просторных. А вот стоит этакий брезентовый куб: ночью, отыскивая в него вход, обшариваешь руками стенку за стопкой. Есть палатки узкие, вытянутые; есть с несколькими входами-тамбурами; есть и многосекционные, перегороженные внутри брезентовыми стенами.

В маленькой палатке удобнее жить, например, экипажу танка, расчету орудия, в палатке побольше — отделению мотострелков, которые по сигналу «Сбор» должны быстро занять места в боевой машине пехоты.

Внутри палаточные домики тоже выглядят разнообразно. В некоторых с первого дня стоят деревянные нары — значит, командир запасливый, догадался прихватить из Союза побольше досок. В других нар нет, но зато пол сантиметров на двадцать застелен мясистыми стеблями долинной травы — трудолюбивые люди живут, не поленились запастись подручным материалом. Печки нередко своеобразные, с усовершенствованиями, хитростями. Наилучшие — так называемые «поларисы»: труба с горловиной для заливки солярки и полосой дырок — поддувом.

Общая деталь интерьера — деревянные стояки с автоматами.

…Первая ночь на афганской земле. Почти на ощупь шел от штабной машины, где изучал по карте обстановку и читал донесения, к длинной шеренге палаток. Светили маленькие колючие яркие звезды, словно наклеенные на гигантское полотно купола, нижние прижимались к земле. На гребнях холмов просматривались силуэты боевых машин сторожевого охранения. На горизонте едва различались, только лишь угадывались дальние пирамиды гор: вообще-то в Афганистане трудно найти местечко, возле которого не возвышалась бы какая-нибудь горушка.

Перед палаткой споткнулся о столбик, свалил крышку привязанного к нему рукомойника. Откинув в тамбуре один за другим три брезентовых полога, протиснулся-таки внутрь, на мгновение ослеп от яркого электрического света. У центральной опоры под лампой брился электробритвой незнакомый офицер, придерживая коленкой ненадежное соединение вилки с самодельной розеткой.

Пока глаза привыкали к свету, меня уже взял под локоть майор Владимир Чичканов, с которым познакомились днем в штабе.

— Сосед сегодня не ночует, место самое хорошее, у печки. Располагайся.

Прислушиваясь краем уха к разговору офицеров о службе, я тихонько и — стыдно признаться — сладко начал похрапывать. Сквозь дремоту привиделась вдруг прелестная иранская певичка, которую чао назад показывали по местному телевидению вслед за шестым выпуском — нашего «Ну, погоди!».

Что другое, а вот уж открытое женское лицо в Афганистане увидишь не часто, разве что в Кабуле: он издавна сложился как культурный центр страны, легче воспринимает новые веяния, и женщина без паранджи на его улицах — не редкость. Но в Кабуле я пробыл мало, а в афганской глубинке нравы куда более круты.

Волей-неволей надо сказать несколько слов по женскому вопросу. Потому хотя бы, что контрреволюционеры и некоторая враждебная часть духовенства пытаются и его обыграть в свою пользу. Дело в том, что женщин в Афганистане меньше, чем мужчин. По некоторым данным, разница составляет почти десять процентов. К тому же надо учитывать, что мусульманские законы допускают многоженство и что традиционно велик (хотя официально он вообще отменен) калым — выкуп, который жених выплачивает за невесту. В итоге, далеко не каждый бедняк получает самое человечное и, казалось бы, неотъемлемое право — продлить свой род, продолжить жизнь в детях. Многие бедняки работают на феодала за единственную плату, которую богатей выдаст через десятки лет эксплуатации их труда, — первоначальный взнос калыма. Поэтому и попадают порой в сколоченные бывшими феодалами банды обманутые, целиком зависимые от произвола хозяина бедняки. А когда на афганскую землю, выполняя интернациональный долг, пришли советские солдаты, контрреволюция поспешила в поток ненависти и клеветы влить мутный ручей «слез сочувствия» к трудолюбивым и обездоленным крестьянам: дескать, русские завоеватели заберут себе лучших женщин, и вы потому не сможете найти себе жену, продолжить угодный аллаху род.

Здесь, в Союзе, подобный вымысел кажется настолько нелепым, что смешно было бы и опровергать его. Но в Афганистане это пока серьезно.

Меня, однако, интересовала совсем другая сторона женского, а точнее сказать, семейного вопроса. Нашим офицерам не в диковинку, конечно, частые разлуки с семьями, порой продолжительные, связанные с полевой учебой или другими обстоятельствами службы. И все же неделями, месяцами не видеть детей, жену, не иметь возможности позаботиться о них — разве такое для мужчины легко? Личные переживания, если говорить честно, могут не только сплачивать, но и разобщать людей. В палаточных гарнизонах на афганской земле они наших воинов сплачивают…

Заметки по истории

До декабря 1979 года знал об Афганистане лишь общие сведения, печатавшиеся в периодике, да кое-что понаслышке. Откровенно говоря, из всех соседей нашей страны Афганистан воспринимался наиболее отвлеченно и как-то сугубо экзотически. Не берусь объяснять причин такого явления, но что было, то было.

Всамделишный Афганистан удивил, заинтриговал. Восток всегда притягивает, а порой и губит человеческую душу. «Кто услышал зов с Востока, вечно помнит этот зов», — так писал еще Редьярд Киплинг, у которого, кстати, немало стихов об Афганистане. Но очарование и ошеломленность быстро сменились вопросами без ответов, законами без закономерностей, загадками, казалось бы, без отгадок. Привычный трюизм «Восток есть Восток» ничего не объясняет: на Востоке тоже люди живут, не могут же они быть совсем непохожими на нас…

Вот после таких размышлений я и решился вставить в книжку небольшие главки-прослойки по истории Афганистана.

В главках-прослойках, которые я называю заметками, разумеется, нет научных открытий, помещаю лишь то, что останавливало при чтении источников взгляд, будоражило мысль, вызывало ассоциации, а также то, что по ряду причин пока малоизвестно или вовсе неизвестно широкому кругу читателей-современников.

Народы всегда бывают старше своих современных названий. Афганцы существовали еще до того, как в письменных источниках конца первого тысячелетия нашей эры их впервые назвали теперешним именем, и уж тем более — до первого централизованного государства, образованного в восемнадцатом веке Ахмад-шахом. Но на прямой вопрос, когда все-таки появились афганцы, в ученых книгах ответа пока нет. Как, впрочем, и на вопрос, откуда они пришли.

Да и кто такие афганцы? Достоверно известно, что это не одно племя, а многие племена, в трудах историков шестнадцатого-семнадцатого веков их число определяется в пределах четырех сотен.

Древнейшая и средневековая история Афганистана, а точнее, того участка Азии, который занимает ныне Афганистан, насыщена походами, завоеваниями, образованием и крахом огромных государств. Мидийская держава и Бактрия, империя Ахменидов и путь вождя персидских племен Кира на восток; завоевания Александра Македонского; возвышение державы Селевкидов; расцвет греко-бактрийского царства — «страны тысячи городов»; вторжение кочевников и смутный период, завершившийся образованием могучей империи Кушан; набеги и завоевания арабов; государства Газневидов и Гуридов; кровавые походы орд Чингиз-хана; борьба Тимура с государством Куртов; вторжение полководца и поэта Мухаммада Бабура с территории Афганистана в Индию и, наконец, провозглашение независимости афганскими племенами Кандагара и Герата — все это предшествовало рождению самостоятельного афганского государства, всему этому была свидетельницей афганская земля…

К середине семнадцатого века относится первое упоминание об афганцах в русских источниках — в делах о посольстве князя Козловского, выехавшего в Персию в 1646 году. Царь Алексей Михайлович отправил с посольством и двух гонцов: казанского купца Никиту Сыроежкина и астраханского жителя Василия Тушканова. Гонцы должны были ехать дальше, но не смогли этого сделать, поскольку афганские племена в очередной раз перекрыли все пути в Индию.

Через двадцать лет ситуация, похоже, не изменилась. Русский посланник Василий Даудов в «Отписке», посланной из Бухары в Посольский приказ, сообщал о восстании афганцев: «…А в Индейской, государь, земле заметил великия, авганы индейскому шаху изменили и воюют на него индейского шаха, а те авганы живут в горах, и будет их авганской силы с 300 000».

Самостоятельное государство появилось на афганской земле сравнительно недавно — в 1747 году. Его основателем считается Ахмад-шах, происходивший из могущественного племени абдали.

Ахмад-шах имел сильное регулярное войско, в состав которого входили его личная гвардия «гулам-хапа», корпус мушкетеров, отряды полевой жандармерии и шахских телохранителей. Особое значение придавалось артиллерии. В Кандагаре (столице Дурранийской империи) рядом с шахским замком были построены артиллерийские казармы и мастерские для изготовления пороха. Любопытно, что в войске Ахмад-шаха были даже ракеты, запускавшиеся со специальных станков.

Кабул стал столицей Афганистана в 1774 году — после смерти Ахмад-шаха и вступления на престол его сына Тимура. Избрание новой столицы можно объяснить выгодным стратегическим положением Кабула в центре страны, на важных торговых путях.

3. О странностях любви

«…Дочка тебя дядей зовет, молодая жена соломенной вдовой по гарнизонам мается, кочуешь ты из Германии на восток, из Арктики в южную пустыню. А еще, не дай бог, пристрелят тебя где-нибудь на границе или дальше за ней: что на земле оставишь? Поле ты не вспахал, дом не построил, нового ничего не выдумал. А я сына воспитываю сам, жену «на выживание», как у вас говорят, не бросаю и след в науке троплю свой, осязаемый».

Евгений Константинович поежился, усмехнулся:

— Вот так мне выложил однажды лучший приятель. Другие формулировали и похлеще. Ну да ладно, пойдем ужинать.

В машине-салоне подполковника Евгения Константиновича Скобелева, подразделение которого одним из первых вошло в Афганистан и стоит в отнюдь не самом спокойном районе, всю ночь напролет толковали о любви.

Погода в те дни была плохая, переменчивая. Часто налетал дождь, и тогда пересекающая лагерь канава, свободно проходимая раньше, до краев наполнялась коричневым пенящимся потоком. В любую погоду и во всякое время грохотал дизельный движок, добывающий электричество, на стук которого перестали обращать внимание даже слетевшиеся к лагерю ленивые, неправдоподобно большие вороны. В любую пору у штабной палатки всегда маячил часовой, гоняли по разъезженным дорогам посыльные мотоциклисты, горбились на стоянке у штаба бронемашины и легкие с брезентовыми верхами уазики…

Когда подходили к машине-салону, Скобелев, не ступая на железную лесенку, ухватился за высокую скобу, без видимых усилий подтянулся, распахнул дверь. Он вошел, и в рассчитанном на четверых салоне сразу стало тесновато, но зато и как-то уютно, надежно. Включили свет, сели на покрытую солдатским одеялом откидную койку перед дощатым, тоже откидным столиком. Внутри салон был похож на вагонное купе, даже сетчатые маленькие полочки над койками были такими же, как в поезде. С одной из этих полочек Евгений Константинович достал транзисторный приемник в кожаном футляре, покрутил колесико настройки.

— Передаем концерт для тех, кто в море. Вот уже третий месяц находится далеко от родных берегов экипаж теплохода…

Мы были не в море и, пожалуй, гораздо ближе, чем экипаж теплохода, от родных берегов. И все же были не дома, а «в поле», как говорят военные, даже если это поле — горы да редкие, затянутые облаками долины между гор. Поэтому, наверно, слушали песню, которую передавали по заявке моряков, с чувством особым, нежным. Скобелев, подперев голову кулаком, подпевал:

Я не хочу судьбу иную…

Мне ни на что не променять

Ту заводскую проходную,

Что в люди вывела меня.

Странно, но и в эти минуты расслабления он продолжал выглядеть человеком именно военным, не похожим ни на инженера, ни на крестьянина, ни даже на представителя какой-либо другой признанно мужской профессии, например — геолога.

А впрочем, на кого еще быть похожим, если детство прошло в суворовском, юность — в военном училище, молодость и зрелые годы отданы офицерской службе.

— Иную жизнь, честно говоря, знаю только по рассказам друзей. Хорошо, что их у меня много, — еще днем признался Скобелев.

А день был хлопотливый. Даже не день, а полные сутки, потому что еще вчера вечером Скобелев ездил на боевой разведывательной машине в притормозившее на марше подразделение, взяв и меня с собой.

Бетонное шоссе, освещенное вечерним солнцем, долго петляло по каменистым голым горам, порой под отвесными скалами, по краю ущелий. Затем — поворот в небольшую долину, натужный рев моторов, вздымающаяся почти к смотровым отверстиям в броне жидкая грязь бездорожья…

В полночь Скобелев доложил из отставшего подразделения по рации низким голосом, подчеркивая и растягивая гласные звуки, чтобы радисту в штабе было легче принимать:

— Обстано-овка но-орма-альная. Подразделе-ение находится в райо-оне…

Во тьме прошли к отведенной для ночлега палатке, возле входа умылись обжигающе холодной, с коркой ночного льда водой из рукомойника, легли спать на соседние койки. Ногам было тепло: печь-времянка стояла в центре палатки, но в голову из окна, хоть и прикрытого брезентовой шторкой, прилично дуло. Спали поэтому в шапках, спрятав портупеи под подушку.

Показалось, что сигналист заиграл подъем буквально через минуту. Выезжать было еще рано, но Скобелев, будто и не спал, мгновенно спрыгнул на земляной пол:

— Не могу спать, когда такое слышу, — и вдруг заливисто, по-мальчишески рассмеялся.

Вот и сегодня, уже в своей машине, недолго погрустив из-за песни, Евгений Константинович опять улыбался, подшучивал над событиями лагерного дня, и его широкое лицо с крупными чертами, чуть азиатским разрезом внимательных темных глаз выглядело безмятежно, очень молодо.

Подливая из тяжелого солдатского чайника в стаканы чай, Скобелев неожиданно спросил:

— Встречал когда-нибудь совсем счастливого человека? Можешь смотреть на меня: всю свою жизнь считал и сейчас считаю, что я самый-пресамый счастливый. Нет, ты не думай: я искренне говорю!

Но как не сомневаться, если я уже знал из предыдущих разговоров его биографию. Разве безмятежно счастливой она была?

Отец Скобелева погиб на фронте, мать умерла через два года после Победы. Шестилетним мальчонкой Женя попал в детский дом, затем его усыновили, но потом опять вернули в детдом, из которого он поступил в суворовское училище. Да и офицерская служба начиналась трудно. Вместе с лейтенантскими погонами получил назначение в Заполярье. Край суровый, но Скобелев не унывал. Умного, дельного командира взвода заприметил и взял под опеку большой командир, генерал. Поопекал немного и пригласил к себе в адъютанты. Лейтенант к адъютантству не рвался, о чем честно доложил начальнику. «Пока я здесь служу, будешь командовать взводом», — пошутил генерал. Оказалось, что в шутке была немалая доля правды…

В дверь машины-салона осторожно постучали.

— Входи, гонец! — весело, но с оттенком беспокойства — не случилось ли чего? — крикнул Скобелев.

Вошел, однако, не посыльный, а солдат-истопник.

— Товарищ подполковник, я ваши перчатки принес, большое спасибо. Вы извините только: я их немного испачкал.

— Не беда. Руки-то на посту не мерзли, автомат крепко держал? Это и есть главное. Иди отдыхай и утром не спеши: с печкой сам управлюсь.

Солдат спустился по лесенке, бережно прикрыв за собой дверь, а Скобелев повернулся ко мне:

— Хороший парень — работящий, скромный. Встречаю его вчера, когда мы с тобой приехали; куда, спрашиваю, бежишь и откуда? Печь, отвечает, разжигал, бегу в караул заступать. А вижу, что руки у парня голые, в рукава шинели их прячет. Что, говорю, потерял утеплители? Пришлось, пока старшина выдаст утром новые, дообмундировывать часового — ночью-то закоченеют пальцы…

Евгений Константинович повертел свои фирменные, с оторочкой, с некогда белым, а теперь грязно-серым мехом внутри перчатки и рассмеялся:

— Техники да электроники у нас в Советской Армии до черта, но в белых перчатках настоящую службу пока еще не прослужишь. Вот ты уедешь и тоже, наверно, что-нибудь про электронику в газете накропаешь. А напиши-ка лучше про моих парней: они и печь на одной угольной пыли растопят, и грязь сапогами месят не день и не два, и на посту ночь напролет стоят, на таком посту, где ветер, как бельевые веревки, хлещется, а укрыться нигде нельзя — выполняешь боевую задачу, как в уставе сказано. — Скобелев перестал улыбаться, погрустнел: — Все, что могу, для этих ребят — делаю. И люблю их, как… Ну как старший товарищ любит своих боевых побратимов. Но мне, понимаешь, хочется, чтобы не только я, чтобы во всем народе их любили, знали, какую они трудную службу несут. — И вдруг без перехода: — А какая у меня жена!.. А сын! Шестнадцать лет всего, а выше меня вымахал… Вообще я считаю, что замуж за офицера выходят только по двум причинам: по незнанию или по любви. Надя, правда, вышла за меня комплексно: по незнанию, перешедшему в любовь.

История женитьбы Скобелева при всей ее внешней авантюрности довольно типична для офицерских семей. Со своей будущей женой он познакомился в дни курсантского отпуска, на танцах в Доме культуры. Если учесть молодость, безответную школьную любовь, то вряд ли надо осуждать Евгения за легкомысленное заявление другу: «Если вон та девушка пригласит меня на белый танец, то я на ней женюсь». Девушка пригласила, а через месяц с удивлением, наверно, прочитала телеграмму из Ленинграда: «Выезжаю регистрировать брак». Сын у Скобелевых родился за несколько дней до лейтенантских звезд отца… Так вот и сложилась у Евгения Константиновича семейная жизнь — стремительно и прочно.

— Веришь, восемнадцать лет с Надеждой живем и ни разу не поругались. Спорить — спорили, но плохого друг другу не говорили никогда. Жена знает, что я люблю свою профессию, и к службе меня не ревнует.

Попыхивала пламенем железная печка, в ее ребристой, изогнутой под прямым углом трубе свистел налетающий с гор ветер, пророкотал и затих неподалеку мотор уазика, хлопнула дверца, слышно было, как часовой спросил у приехавшего пароль: порядки в лагере строгие, военные. Чаю, и не только его одного, было еще вволю, концерт «Для тех, кто в море» давно кончился, спать ни хозяину, ни мне не хотелось, да, пожалуй, и не имело уже смысла: до подъема оставалось куда меньше времени, чем прошло после отбоя.

Были те нечастые в жизни минуты, когда не требовалось употреблять в разговоре поднадоевших выражений: «откровенно сказать», «если начистоту» и подобных. Заговорили вдруг о любви, о верности. Ведь как ни крути, военный человек ответствен не только за службу, а разлук с семьей на его долю выпадает поболее, чем у других.

— Надя однажды спрашивает: «Неужели тебе другие женщины не нравились?» «Нравились, — говорю, — и сейчас иногда нравятся». — «И что же ты, бедный, делаешь, если понравилась?» — «А ничего не делаю, я ведь тебя люблю!»

Скобелев улыбнулся, вспомнив тот разговор.

— Плохо, если человек чувствует себя обделенным. Я вот не чувствую. Рад бы, конечно, почаще и подольше бывать с женой, но зато все наши встречи наизусть помню… В Заполярье однажды сменился с дежурства в новогодний вечер, а машин как на грех нет — уже разъехались. До жилого городка двенадцать километров, и то если напрямик. Пурга, ветер… Дверь открыл — закрыть не могу. Справился с дверью и шел, пока не подобрали в попутную машину. Есть счастье на земле! За два часа до Нового года ввалился в нашу квартирку. Увидел жену — и все свои дорожные приключения позабыл. Успел даже стихотворение Наде написать, она теперь его всегда с собой носит, не расстается, хотя я ей и получше стихи сочинял.

Это было для меня неожиданностью — увлечение подполковника поэзией. Впрочем, удивительного тут нет: влюбленные часто пишут стихи. Жаль, что многие из нас влюблены бывают в жизни недолго. И снова подумалось о превратностях военной службы, вернее, о странностях расхожих представлений о ней. Привычно говорим и пишем, что служба требует от человека всей энергии, всех сил, даже добавляем «без остатка», что она человека меняет, перековывает: чего только не творит с человеком! А суть в том, что служба, как, впрочем, и всякая другая мужская, необходимая стране работа, помогает человеку оставаться человеком, выявить и сохранить в себе главное, дорогое. В итоге — быть счастливым!

Вот и Скобелеву испытания военной судьбы не помешали, а наоборот, помогли сохранить, пронести через годы свою любовь.

— Натура у меня, конечно, впечатлительная, — неожиданно сознался подполковник. — Слушаю грустную песню или хорошую книжку читаю — отчего-то слезы на глаза навертываются…

Под утро мы нарушили извечный офицерский завет и в неслужебное время заговорили о службе. Правда, случилось это нечаянно: обсудив проблему любви и верности, затронули проблему воспитания детей и пришли к общему выводу, что частенько и без нужды говорим с сыновьями излишне повелительным, прямо-таки командирским тоном. И я припомнил, что Скобелев все эти дни голос в разговорах с подчиненными ни разу не повышал.

— Был у меня в начале службы один командир… Если с утра кого-нибудь не обругает — весь день себя плохо чувствует. Люди невеселые ходили, задерганные. Какой прок для армии от такого начальника? С той поры понял: хочешь хорошо и полезно служить — держи отрицательные эмоции при себе. Подчиненных нужно обязательно уважать и воспитывать не понуканием, а доверием.

— Доверишь разгильдяю, а он подведет…

— Не было и нет в армии закоренелых разгильдяев, не приживаются они на службе, — горячо возразил Евгений Константинович. — Просто характеры у людей разные, и если ты командир, то ищи подход к человеку, а не оскорбляй его. Я однажды провел эксперимент: поставил перед подчиненными задачу и сказал, что в оставшееся до учений время никого проверять не буду, пусть только и они подчиненным сообщат мои слова: я своим солдатам и офицерам верю! Отличную оценку на учениях получили… В любой жизненной и служебной ситуации надо думать. Бывает, набьется народ в штабную палатку, тут можно прикрикнуть: «Разойдись, мешаетесь тут!» — а можно и пошутить: «Подышите, ребята, на улице, я через десяток минут освобожусь, и тогда вместе погуляем, обсудим проблемы, какие у кого есть». Зачем же мне обижать криком товарищей своих? Ведь вместе служим, рядом, если понадобится, под пули пойдем… Но если бы ты знал, как домой хочется! Нет, не надолго — хотя бы на десять минут! — соединив некоторую долю сентиментальности с военной точностью, сказал вдруг Евгений Константинович. — Побывал бы, семью бы увидел, дочку, сына поцеловал, Наде бы объяснил, что и как, она у меня умная, поймет… И снова сюда, к ребятам… Я на судьбу не жалуюсь, счастливая у меня судьба. Просто я жену свою очень люблю. И сына люблю, и Дочку…

В лагере зазвучали обычные утренние шумы: кто-то встал до подъема и позвякивал у палатки рукомойником, за кем-то побежали посыльные, подъехала к походной кухне водовозка, проскрипел сапогами по гравию сигналист, взял на трубе негромкие пробные ноты. Начинался новый день, а мы и знать не знали, что он вдруг подарит нам небывалое, самое дорогое, какое можно придумать в этих условиях, счастье.

С первыми звуками побудки вышли на улицу палаточного городка. Скобелев с удовольствием потянулся, сделал несколько гимнастических упражнений. Утро было морозным, ясным. В быстро редеющем сумраке все отчетливей, как на проявляемой фотографии, проступали зубцы окружавших долину гор. Пролетел вертолет, подсвеченный красным и зеленым бортовыми огнями, чертя концами лопастей пунктирный световой круг.

— Красивая страна… — оглядываясь, сказал Скобелев. — Правда, бедно люди пока живут, долго им не давали на ноги подняться. И сейчас мешают. Но ничего, народ крепкий. Выдюжат, счастливыми еще будут и богатыми. Попросили помочь — поможем.

Вертолет тем временем снизился, сделал круг, явно заходя на посадку.

— Пойду-ка в штаб, не зря он сюда прилетел. Чувствую, что нагадала судьба кому-нибудь дальнюю дорогу.

Мне нужно было заглянуть к разведчикам. Поговорив с ними, поспешил в штабную палатку. Там горела под брезентовым потолком электрическая лампочка, прикрытая вместо абажура газетой, пятно света падало на сдвинутые у центральной опоры канцелярские столы, с которых свешивались края карты.

— Путешествие у тебя будет большое, сам бы полетел, да начальство не пущает, — говорил Скобелеву командир. — Первую посадку сделаешь здесь…

Офицеры склонились над картой, прикидывая и рисуя маршрут, отмечая точками места посадок. Последнюю точку командир поставил уже не на афганской, а на советской земле.

Вернуться приказываю до темноты, так что свидания с женой не гарантирую.

После разговора с командиром Скобелев в дальнем углу палатки записал в рабочий журнал дежурного несколько фамилий.

— Прошу этих офицеров немедленно найти и оповестить — полетят со мной. Сбор на вертолетной площадке.

Затем повернулся ко мне:

— В горах батальон афганский что-то притормозил, подлечу туда с дружеским визитом. Если ничего особенного, то подальше слетаю. Могу взять, в вертолете местечко найдется.

Разумеется, соглашаюсь. Не первый день езжу по стране, по палаточным гарнизонам. Был в штабах и подразделениях, у мотострелков, зенитчиков. Видел труд связистов, танкистов, саперов, солдат и офицеров многих военных специальностей. И все же здесь, в местах доселе малознакомых, бездорожных, горных, наивысшая нагрузка — у вертолетчиков. Отрежет на марше снежная лавина колонну, на много часов, а может быть и дней, отделив ее от основных сил, — пробиваются на помощь вертолеты, доставляют питание, боеприпасы, горючее. Спешит командир лично разобраться в обстановке — снова взлетают вертолеты. Развозят почту, меняют дозорных на отдаленных горных наблюдательных постах — тоже они, вертолетчики.

Откинув брезентовый полог, шагнули на улицу. Было уже светло, хотя солнечный диск еще не вынырнул из-за гор, отчего казалось, что горные вершины излучают красное, почти кровавое сияние. Возле умывальников плескались солдаты и офицеры, многие по пояс голые, с повязанными вокруг шеи полотенцами. Из походной кухни выгружали зеленые термосы с завтраком.

К вертолетной площадке, где стоял транспортный вертолет, шли полем — по пружинящим мерзлым стеблям верблюжьей колючки, между лениво уступавшими дорогу раскормленными воронами, от которых поле было черным-черно.

— Если вертолетчики не повезут, выберем парочку воронья пожирнев, взнуздаем и полетим! — пошутил Скобелев.

Но вертолетчики повезли. Лишь только в салон вошел последний из вызванных офицеров, борттехник поднял лестницу, задвинул дверь бокового люка. Тяжелая машина перед взлетом закачалась, медленно отделилась от земли, зависла. Вижу в иллюминатор, как рядом доворачивает ведомый вертолет. Через мгновение обе машины уходят влево и вверх.

Вскоре попадаем в белое густое облако, набираем высоту, и облако остается внизу, у подножия островерхой неприветливой горы. При разворотах оглядываюсь на ведомый вертолет: меж искрящихся под солнцем ослепительных заснеженных вершин летит лобастая железная махина — не птица, даже не гигантская стрекоза, а некий стремительный треугольник.

Минут через сорок пролетели над вытянутой долиной, где, не умещаясь внизу, карабкаются на горы глиняные постройки большого селения: именно в эту долину ходили рейдовики. Путь их был труден. По узкой горной дороге — почти тропе — афганский батальон шел со скоростью пешехода. А впереди двигалась большая конная банда. Душманы взрывали над ущельями мосты, устраивали, где позволял грунт, ямы-ловушки. Лишь бдительность и четкость действий участников рейда позволили обойтись без потерь. Но и банда, хотя потеряла в боевых стычках несколько человек, разгромлена не была.

В тот день батальон, вышедший утром из долины, вновь подвергся нападению, отбил его и теперь остановился на отдых.

Вертолеты мягко опускаются в горный сухой снег. Приветственно машут руками подбегающие афганские воины. Объятия, дружеские похлопывания, расспросы.

Участники рейда рассказали о митингах, которые стихийно возникали почти при каждой встрече с жителями. Главное, о чем просили люди: «Защитите нас от душманов. Они забирают наш хлеб и наших овец. Они грозят убить всех, кто будет подчиняться властям». Еще рассказали о мальчонке из небольшого селения рядом с долиной. Когда рейдовики буквально отдирали от скалы, выкапывали из-под снега камни, восстанавливая разрушенный бандитами участок дороги, этот мальчишка первым появился со стороны, селения, придавленный к земле тяжестью огромного — очевидцы утверждают, что, пожалуй, весом с него самого — камня. Пока поняли, в чем дело, да бросились ему помогать, он уже донес камень, уронил в яму. Потом прибежали другие мальчишки, подошли взрослые. Дорогу исправили быстро.

Тем временем Евгений Константинович говорил в стороне с командиром батальона. К ним подошли местные афганцы-проводники. Их было двое: один постарше, лет пятидесяти, второй лет двадцати пяти — тридцати, оба с короткими бородами, остролицые, одетые в поношенные пальто и вельветовые штаны. Поставили у ног мешки, на мешки положили длинноствольные, старинного образца винтовки. Как я позже узнал, проводники были охотниками из ближнего селения и очень помогли батальону во время рейда. Они горячо заговорили, обращаясь то к переводчику, то, забываясь, непосредственно к Скобелеву.

Проводники опасались, что банда вернется мстить жителям, помогавшим разбирать завалы, участвовавшим в митингах. Большое селение сумеет защититься, но что будет с малыми? И оба проводника решили вернуться к односельчанам, чтобы помочь им организовать оборону. Просили сообщить, где сейчас находится банда.

Выслушав их, Евгений Константинович подозвал командира нашего вертолета капитана Виталия Павловича Забирко:

— Горючего на короткую разведку хватит? Тогда летим… Проводники и переводчик с нами.

Снова внизу горы, лента осиленной рейдовиками дороги, глиняные домики редких селений. Оба проводника, впервые, наверно, летящие на вертолете, опасливо держатся руками за сиденья, но поглядывают в иллюминаторы. Вдруг старший вскакивает, исступленно машет руками, что-то кричит переводчику. Банда прямо под нами, примерно сорок всадников, скачущих по дну глубокого сумрачного ущелья в сторону близкого уже селения. Все ясно: через несколько минут банда ворвется в дома…

Смотрим на Скобелева, молодой проводник умоляюще хватает его за руку. Сквозь открытую дверь кабины пилотов видно, как вопросительно оборачивается экипаж. Старик, держа в правой руке винтовку, левой пытается выдавить стекло иллюминатора. Все, кроме летчиков и Скобелева, встали, чтобы лучше видеть происходящее внизу. Бандиты спешились, дали залп по вертолету, снова вскочили на коней.

— Не успеют рейдовики подойти на помощь, не успеют же, — говорит переводчик. — Старик просит, чтобы мы выпустили его, он один будет драться.

— Зачем же один? — веско отвечает Евгений Константинович. — Спроси, уверен ли он, что это не местные жители.

Переводчик кричит в ухо старику, тот, опешив, секунду смотрит на переводчика, возмущенно бросает несколько фраз.

— Говорит, что всех своих людей, всех коней знает. Чужие люди и чужие кони. И оружие у них такое, какого здесь нет. Еще раз просит спасти селение.

Скобелев молча встает и жестом — опустив большой палец — показывает летчикам: зайти со стороны селения, пролететь по ущелью над бандой. Забирко резко перекладывает ручку управления, выводит машину на новый курс. Пол под ногами запрокидывается — вертолет, подняв хвост, устремляется вниз, в открытые иллюминаторы и боковую дверь хлещет холодный ветер. Сдуты с голов фуражки и шапки, затем сами снимаем перчатки, устраиваемся в салоне поудобнее. Ущелье кривое, узкое, мрачное. Только бы не увлеклись летчики…

Видим, как душманы, заметив наш маневр, сбиваются в кучу, поворачивают коней, скачут обратно — прочь от селения. Вертолет с грохотом проносится над ними. А рейдовики уже получили по радио точные координаты банды.

Нет, не сразу возвращаемся мы к привычной интонации, к привычному восприятию жизни. Высаживаем проводников, взлетаем, в воздухе пристраивается ведомый вертолет, а мы все еще молчим, искоса поглядывая друг на друга, но всею силою вглядываясь, вдумываясь в себя.

А вокруг ничего не изменилось. Такое же синее наверху небо и такая же причудливая земля. Изредка мелькают темные полосы ущелий, маленькие горные селения, возле которых бродят по склонам овечьи стада и виднеются на крохотных горизонтальных площадках дувалы — глиняные ограды полей. И снова нагромождения гор…

Первым очнулся Скобелев, как-то по-мальчишески толкнул меня в плечо, будто приглашая все забыть и даже порадоваться, что есть на земле не только суровая служба, но и прекрасные дали.

Но конечно же самым красивым, самым желанным для нас было место последней в этом полете посадки, тем более что приземлился вертолет не просто на родной земле, а возле родного для Скобелева и сопровождавших его офицеров гарнизона.

Еще крутились по инерции винты, а к вертолету уже подъехал штабной уазик. У жилого городка Скобелев приказал шоферу остановиться, первым выпрыгнул на асфальт. Офицеры тоже выбрались из машины, молча вглядываясь в знакомые контуры каменных домов, кресты телевизионных антенн над крышами, в многолюдье гарнизонной улицы. Здесь жили их жены, учились дети. В кочевой военной жизни гарнизон постоянной дислокации не просто точка на карте, а собственный центр Родины…

— Времени у нас двадцать пять минут, — прервал молчание Скобелев. — Мне нужно быть в штабе, остальным разрешаю заглянуть домой. Сбор у офицерской столовой.

Офицеры поспешили к семьям, а Евгений Константинович снова сел в машину, сказал водителю:

— Давай, родной, к штабу.

Пока ехали по жилому городку, Скобелев покусывал вздрагивающие губы. Переборов себя, улыбнулся:

— Вот такая у военных планида. Уедешь из гарнизона — без семьи живешь, заглянешь в гарнизон — времени нет, чтобы увидеться. Хотя все равно жена сейчас на работе, сын в школе, дочка в саду. Впрочем, если бы не дела… Но помяни мое слово: вернутся ребята от жен — начнут хором печалиться: мол, только душу разбередили, еще бы хоть полчасика — другой коленкор… Так что мне и тут повезло, не зря ведь утверждаю, что я человек счастливый!

Впервые интонация подполковника показалась мне неискренней. Служба вздумала еще разок его испытать, о каком тут счастье или несчастье может быть речь… Но через двадцать минут, когда тот же уазик подвез нас от штаба к офицерской столовой, где уже поджидали Скобелева сослуживцы-спутники, которые наперебой заговорили: «Разбередили только душу, пришли да ушли, лучше бы совсем домой носа не совать», — подполковник засмеялся искренне, заразительно: «Ну, что, разве не угадал?»

А маленький, в одну улицу, военный городок жил вокруг нас отлаженной, внешне спокойной, совсем обычной — если, конечно, видишь ее ежедневно, а не залетев на несколько минут из горной пустыни — жизнью. Молодые мамы катили по пешеходным дорожкам синие и красные колясочки, возились в песочницах малыши, хлопало на веревках белье, что-то меняла в магазинной витрине девушка-продавец в беленьком чепчике.

— Пора в путь-дорогу, — властно, будто отгоняя досадное наваждение, сказал Скобелев.

Вскоре наш уазик выехал за шлагбаум, пронесся по асфальту, свернул к вертолетной площадке, лихо развернулся у винтокрылой машины. Командир экипажа попросил пяток минут, чтобы закончить технические дела, и мы отошли покурить. Где-то недалеко молодые голоса пели модную в нынешнем сезоне песенку: «Пора-пора-порадуемся на своем веку…»

— Сынишка мой тоже эту песню любит, — сказал Скобелев. — Особенно тот куплет, где «скрипит потертое седло и ветер холодит былую рану». Говорит, самая военная это песня: романтика, мол, и прочее. Кстати, собирается по моей дорожке пойти — в офицеры.

— Так и пусть собирается, дело хорошее.

— Я не против, только трудно ему будет: соображать начал, когда я кое-чем побольше взвода командовал. Конечно, не отговариваю, но стараюсь напоминать, что до командирской машины я много ножками исходил…

Вертолетчики доложили о готовности, снова взревели двигатели, закружились, вздымая ветер, лопасти, слились над головой в туманный, разбивающий солнечные лучи круг. Вертолет качнулся, взлетел, и очень скоро далеко внизу остались и гарнизон, и сын Скобелева Алеша, желающий стать офицером, и жена Надежда, которая хочет, чтобы муж был счастлив, и не жалуется на трудности долгих разлук, и их шестилетняя Оленька, как и мать, редко видящая отца. А впереди были горы, марши, тревоги: суровый, необходимый родной стране труд, называемый военной службой.

В долинный лагерь успели прилететь до темноты. После доклада командиру пошли перекусить. За столом вспомнили вчерашний разговор, начавшийся с цитаты из «лучшего приятеля». Хотелось узнать: что ответил Скобелев?

— А ничего особенного. Сказал, что если бы я не служил, то и он бы следов в науке не оставил. Да и не только он, и не в одной науке…

Заметки по истории

(Продолжение)

В декабре 1837 года в Кабул прибыл с дипломатической миссией адъютант Оренбургского губернатора В. А. Перовского поручик И. В. Виткевич.

Ян (Иван Викторович) Виткевич еще гимназистом участвовал в работе тайного революционного общества, за что в 1824 году, четырнадцатилетним, был сослан из Польши в Оренбургскую губернию. Блестяще владея несколькими европейскими языками, он скоро изучил и ряд восточных. В 1831 году за отвагу, проявленную в пограничных столкновениях, и за успехи в изучении восточных языков Виткевича произвели в офицеры с восстановлением прав дворянства. Одним словом, посланец России был человеком незаурядным и примечательным.

Незадолго до миссии Виткевича, в мае 1836 года, в Оренбург прибыл афганский посол — просить помощи «против угрожающей кабульскому владельцу опасности от англичан и против Рендшид-Синга, владетеля Пенджаба».

Губернатор Перовский, переправляя афганского посла в Петербург, писал: «Если Афганистан станет английским, то англичанам… останется до самой Бухары один только шаг. Средняя Азия может подчиниться их влиянию, азиатская торговля наша рушится: они могут вооружить против нас при удобном случав соседние к нам азиатские народы, снабдить их порохом, оружием и деньгами».

Так что поручик Виткевич поехал в Афганистан, как говорится, с ответным визитом. В инструкции министерства иностранных дел посланцу России предписывалось способствовать укреплению целостности и самостоятельности Афганистана, прекращению вражды между местными ханами.

Помимо этого Виткевич в ходе переговоров согласовал вопросы значительного расширения взаимной торговли, а также от имени правительства России предложил афганскому эмиру помощь в размере двух миллионов рублей наличными и столько же — товарами.

Между тем Англия предъявила Афганистану ультиматум: немедленно удалить русского посланника и прекратить всякие контакты с Россией и Ираном. Подоплека этого ультиматума была скорей экономическая, чем политическая: англичанам в то время были особенно нужны новые рынки сбыта своей продукции — в 1837 году в стране разразился кризис перепроизводства. В ответ на отклонение эмиром ультиматума англичане объявили Афганистану войну.

За всю историю Англия трижды воевала с Афганистаном. Это были странные войны: захватчики, как правило, побеждали в боях и сражениях, а затем панически отступали, покидая страну.

Первая англо-афганская война началась в 1838 году. Английская армия вторжения имела более 30 тысяч человек. Для ее снабжения в походе использовались 30 тысяч вьючных верблюдов.

Власть афганского эмира Дост Мухаммада распространялась в то время на сравнительно небольшую территорию, протяженность которой с севера на юг составляла около 270, а с запада на восток — около 320 километров. Общая численность населения была тоже небольшой: примерно 1300 тысяч. О промышленной и военной отсталости Афганистана не приходится и говорить: противник имел огромное преимущество и в вооружении, и в технике. Правда, мушкеты афганской армии стреляли дальше английских. Англичане и так называемый «шахский контингент» их ставленника на афганский престол Шуджи уль-Мулька легко заняли Кандагар, предательство афганских ханов открыло захватчикам ворота крепости Газни, скоро пал и Кабул.

Успех был столь быстрым и полным, что завоеватели явно расслабились. Вместо того чтобы занять гарнизоном господствующий над Кабулом замок Бала-Хиссар, они отдали его новому шаху Шудже, который немедленно расквартировал там свой многочисленный гарем. (В полуразваленном Бала-Хиссаре я побывал в январе 1980 года вместе с двумя нашими политработниками. Мы искали там какой-нибудь домишко для корреспондентского пункта, облазили все порушенное и все уцелевшее, ничего подходящего не нашли, но долго удивлялись мощности построек, толщине стен, стратегически удобному положению замка-крепости.)

Свои войска англичане разместили в предместье Кабула — в болотистом, низинном Шерпурском укрепленном лагере. Легкомыслие захватчиков дошло до того, что военное казначейство, склады снаряжения и провианта были вообще вынесены за пределы военного лагеря. Офицерам разрешалось жить в городе, многие — в их числе фактический руководитель экспедиции, «посол и полномочный министр» при шахе Шудже Уильям Макнотен — купили в Кабуле дома, выписали на жительство семьи.

В стране тем временем разгоралась партизанская война, которую возглавил бывший эмир Дост Мухаммад.

В разгар этой войны произошел любопытный эпизод, в какой-то степени характеризующий «восточные противоречия».

Дост Мухаммад в сражении у Парвана возглавил атаку против только что переправившейся через реку Горбанд кавалерии англичан, смял ее, лично сразил британского политического представителя в Северном Афганистане доктора Лорда. По свидетельству афганского историка, находившийся во время битвы в первых рядах войск «независимый политический чиновник» А. Бернс, увидев гибель Лорда, закричал: «Эй, эмир! К чему стараться? Сейчас ваши мусульмане схватят вас и выдадут!» Дост Мухаммад не ответил и продолжал сражаться, но вскоре его в самом деле попытались схватить и выдать врагам. Возможно, испугавшись этого, эмир в ночь после одержанной победы тайно ускакал в Кабул и сдался выезжавшему на прогулку Макнотену.

Дост Мухаммада отправили с семьей на жительство в Индию, народная война временно стихла, но зима 1840/41 года была на редкость морозной, местами начался голод, в Кабуле резко (в три-четыре раза) повысились цены. Измученный народ снова восстал.

Англичане вели себя так, словно ничего не случилось, больше того, они вывели из Афганистана часть оккупационных войск, значительно ослабив свой гарнизон под Кабулом. Вскоре гильзайские племена прервали сообщение гарнизона с Индией, а 2 ноября 1841 года восставшие жители афганской столицы окружили дома английских офицеров. Бернс пытался откупиться, затем переоделся в женское платье, бежал, но был опознан и убит. Его судьбу разделили большинство живших в городе англичан.

Через два дня восставшие захватили продовольственные склады британских войск. В Шерпурском военном лагере начался голод.

Далее следуют два эпизода, толкования которых во многих источниках противоречивы, не случайно их так подробно излагает К. Маркс в «Хронологических выписках по истории Индии»[1].

Два слова об участниках этих эпизодов. Посла Макнотена я уже упоминал. Историки отмечают его самоуверенность и тщеславие, редкий дар интригана. Впрочем, переоценивая силу подкупов, Макнотен проявил явную ограниченность: друга золотом не купишь. Второе лицо, Акбар-хан, сын Дост Мухаммада, воин и поэт, поныне чтится как один из героев афганского народа. В начале войны с англичанами он заболел, в битвах себя не проявил, но, когда Макнотену удалось подкупить нескольких афганских ханов и с их помощью убить вождей восстания Абдуллу-хана Ацакзая и таджика Мир Масджиди, Акбар занял их место.

Эпизод первый. Полуголодные, отрезанные в своем лагере англичане вынуждены были подписать договор о выводе войск из страны. 23 декабря 1841 года Макнотен встретился с Акбаром. Накануне командир английского гарнизона генерал Эльфинстон был предупрежден о необходимости «иметь два батальона пехоты и две пушки для секретной надобности». Не исключено, что Макнотен хотел захватить Акбара, но получилось обратное: на переговорах «Акбар застрелил его из пистолета, прямо в сердце».

Эпизод второй — продолжение первого. В английском лагере вспыхнула паника, войска потеряли боеспособность, и 1 января 1842 года генерал Эльфинстон заключил соглашение с вождями афганских патриотов: британские войска в районе Кабула должны были сдать все оружие и казну и немедленно уйти в направлении Пешавара. По другим источникам, англичане, сдав боеприпасы и военное имущество, сохранили часть пушек, причем оставили у себя на три пушки больше, чем обговаривалось в соглашении. Узнав о таком коварстве, афганские вожди немедленно отказались от своего клятвенного обещания охранять в пути уходящий гарнизон.

Как бы там ни было, но весь английский экспедиционный корпус при отходе погиб. К. Маркс писал, что истощенных, израненных людей «перебили, как баранов, во время их мучительного отхода к границе». Из Кабула вышли 4,5 тысячи солдат и офицеров, 12 тысяч человек лагерной и обозной прислуги, не считая женщин и детей. До Джелалабада, где еще оставался английский гарнизон, добрался один-единственный человек — доктор Брайдон.

Да, Акбар не сдержал волну народного гнева, однако был заинтересован получить заложников из числа наиболее видных английских офицеров и членов их семей. К пленным женщинам и детям он относился благородно, что отмечают даже английские авторы.

Осенью 1842 года британские экспедиционные войска вновь заняли Кабул, жестоко отомстили жителям, разрушили и сожгли многие здания.

Грабежу подверглись и другие города, лежавшие на пути карательного похода британских войск. Английский офицер Невиль Чемберлен описал взятие одного из таких городов — Исталифа: «Когда мы почти достигли его, то увидели множество фигур в белом, взбиравшихся на горы, и, приняв их за повстанцев, открыли по ним орудийный огонь, и я с сожалением должен сказать, что некоторые из них упали; подойдя поближе, мы нашли, что это были женщины… Сцена у входа в город не поддается описанию. Палатки, всевозможные вещи валялись на улицах рядом с трупами несчастных людей, которые чрезмерно задержались с уходам или были слишком храбры, чтобы бежать и оставить своих жен и детей на наше милосердие, не пожертвовав жизнью для их защиты. Ни одно существо мужского пола старше 14 лет не было пощажено, а некоторые солдаты стремились выместить свою злобу на женщинах… Картина грабежа была ужасна. Каждый дом был наполнен солдатами, как европейцами, так и туземными. Мебель, одежда, товары всех сортов летели через окна на улицы и сгребались теми, кто там находился… Когда солдаты утолили аппетиты, грабить начала лагерная прислуга…

В одном месте мой взор был потрясен видом бедной женщины, лежавшей мертвой рядом с младенцем 3–4 месяцев, еще живым, но у которого обе малые берцовые кости были прострелены и искалечены мушкетной пулей… Поодаль лежала другая женщина, мучаясь от раны; она страдала от ночного холода, будучи совершенно раздетой, и сжимала дитя в своих руках; ее взгляд отражал испытываемую ею агонию…

В действительности мы не более чем патентованные убийцы. Весь день саперы были заняты тем, что жгли город, а солдаты и лагерная прислуга тащили все, что плохо лежало. Наш лагерь более походил на базар, чем на что-либо другое; его обитатели были заняты продажей и обменом своей добычи».

Через месяц после вторичного взятия Кабула англичане вновь отступили в Индию, понимая, что разбуженную, поднявшуюся на борьбу страну удержать невозможно.

Дост Мухаммаду разрешили вернуться на родину, где он вновь стал эмиром и назначил Акбара правителем Джелалабада. В возрасте тридцати лет Акбар внезапно скончался. Есть версия что он был умерщвлен личным врачом.

4. В гостях у хозяев

Еще один палаточный лагерь, и опять в долине. Ночью здесь морозно, идет снег, дует ледяной ветер. Утром из-за гор поднимается рыжее солнце, прогревая воздух и землю. Идешь на зорьке завтракать — вокруг белым-бело, лишь кое-где блестят затканные ледком вчерашние лужицы. Возвращаешься из столовой — другая картина: редкие белые островки на мокрой коричневой глине.

…Спешу в штабную палатку. Завтракал за одним столиком с майором Борисом Васильевичем Павленко, он посоветовал не уезжать пока из подразделения, потолкаться в штабе. Что-то, видимо, ожидается: старожилы зря не советуют.

В просторной палатке подвязаны на окошках брезентовые шторы, но лампочка над столом с картой еще не погашена. Командир и начальник штаба вполголоса совещаются, дежурный в углу отвечает на телефонные звонки, замполит разбирает поступившие накануне донесения. Обстановка привычная, но перехватываю несколько вопрошающих взглядов: офицеры посматривают в сторону сидящего у входа радиста. Он напряжен, слегка бледен, смотрит невидящим взглядом в газетный абажур лампочки, покручивает на рации ручку подстройки частоты.

Павленко тоже здесь — стоит около радиста, из-за широких плеч выглядывают два автоматных ствола. Наконец командир и начштаба заканчивают разговор, командир поворачивается к майору:

— Ладно, Борис, поезжай. Но ни во что не ввязываться, слышишь? Разберись в происходящем и немедленно доложи. Действуй.

Подхожу к командиру, прошу отпустить и меня. Командир досадливо морщится, но выручает Павленко:

— Пусть прокатится, посмотрит. Дорога красивая, впечатлений человек наберется. — Поправляет на плече автоматные ремни: — Необходимое снаряжение подготовлено.

— Ага, сговорились! — иронизирует командир. — Ну что ж, успешной вам прогулки… Напоминаю: требуется только выяснить обстановку. Все. Вперед!

Выскакиваем на улицу. Перед палаткой уже стоят две БРДМ (боевые разведывательные машины), двухшереножный строй солдат.

— Столько людей нам не нужно, — говорит Павленко, быстро проходя вдоль строя. — Поедут этот, этот, вон тот высокий.

— Минутку, товарищ майор, — перебивает его подбежавший капитан Владимир Абрамов, одетый в черную танковую куртку, узкую щеголеватую полевую фуражку, с десантным — без приклада — автоматом за спиной. — Позвольте, я сам назначу.

Не дожидаясь разрешения, хрипловатым (покашливает, знаю, после недавней простуды) голосом называет несколько фамилий. Абрамовские кандидаты ниже ростом, не такие плечистые, но Павленко не возражает: бойцов этого подразделения капитан знает лучше, ему и решать.

В БРДМ сумрачно, но тепло: броня успела прогреться на утреннем солнце. Владимир, разобравшись с охраной, влезает в машину через верхний люк, сразу встает на колени в пулеметной башне, проверяет затвор, прицел, ленту. Павленко садится на командирское место, надевает шлемофон с наушниками, застегивает на горле ларингофон, вызывает вторую машину:

— Ноль-второй, я ноль-первый. Связь постоянная. Прием…

Бронемашина плавно трогается с места, на секунду тормозит у лагерного шлагбаума, мчит через вязкое поле, вскарабкивается на бетонку, освобожденно устремляется по ней в сторону близко маячащих гор.

В Афганистане мало хороших дорог. Эта — исключение. Широкой молочно-белой лентой разбегается она между долинных холмов, врезается в горы, пронзая их тоннелями, зависая над ущельями, прижимаясь к вертикально крутым склонам. Деревьев, какой-либо другой растительности по обочинам нет, и все же пейзаж многоцветен: сумрачная темнота узких кривых ущелий, розоватая белизна залитых солнцем вершин, желтые, коричневые, красные изломы горных пород…

Расспрашиваю Абрамова о событиях, которые позвали в путь. Что и где случилось?

— Пока еще, может быть, и не случилось, — многообещающе отвечает Владимир. — Афганцы сообщили, что в районе складывается сложная обстановка. В чем ее сложность — не знаю: связь, как на грех, прервалась. Проедем по району, заглянем в штаб афганской дивизии, оттуда свяжемся со своими — и домой. Работа простая.

Да, в Афганистане Абрамову и его сослуживцам доводилось выполнять задания потруднее. Впрочем, что в этой беспокойной стране считается сложным и что простым?..

Дорога тем временем поднялась на высшую точку — заснеженный, продуваемый шквальными ветрами перевал. За перевалом проезжаем на редкость красивый участок: по обеим сторонам дороги, едва не смыкаясь кронами, растут покрытые мохнатым инеем горные сосны. Здесь тоже морозно, но ветра нет. Между сосен клубится странный молочный туман. Не сразу понимаю, что проезжаем облако.

Скоро внизу показалась большая, густо затянутая тучами долина. Теперь понятно, почему командир послал БРДМ, а не вертолет: такую облачность сверху не прошибешь.

Въезжаем на городскую окраину. Слева — длинная степа из слоистого камня, за нею высокие деревья, между которыми проглядывают крыши и окна симпатичных, европейского типа домиков.

— Дачи торговцев, — коротко поясняет Павленко. — Ничего себе живут, а?

Через несколько минут попадаем в лабиринт улочек старого города. Привычная в Афганистане и все-таки каждый раз угнетающая картина бедности. Стоит на грязных холодных камнях босоногий мальчишка в неописуемом тряпье, греет озябшие руки под мышками. Согнувшись, перебегает дорогу черная бесформенная фигура, лицо замотано — значит, женщина. Беседуют у дукана четверо мужчин. Одеты в короткие, до щиколоток, матерчатые штаны, в длинные незаправленные рубахи — их называют здесь «камис», головы обмотаны некогда белыми полотнищами. Обуты в галоши на босу ногу. Народу на улочках непривычно много. Видно, что люди возбуждены, чем-то серьезно обеспокоены.

Выбираемся закоулками на главную дорогу, едем к штабу афганской дивизии. Часовые разожгли у шлагбаума костер, греются, кутаются в широкие серо-коричневые шинели. Выходит из будки дежурный офицер, козыряет, приказывает пропустить. Едем по асфальтированной аллее, оставляя справа то ли стадион, то ли плац с трибунами. Сейчас на нем горбятся два транспортных вертолета — куда улетишь в такую погоду! Перед зданием штаба — неожиданная встреча: на постаменте застыла родная тридцатьчетверка — танк Т-34.

В штабных коридорах сумрачно, сыро. Тускло горят немногочисленные лампочки без плафонов. Комнатка перед кабинетом комдива полна народу. Большинство одеты в серые курточки и такие же брюки. Расселись вокруг печки, пьют чай.

Поздоровавшись, заходим к комдиву. Ему лет пятьдесят, сухопарый, высокий, волосы аккуратно зачесаны на пробор. Неплохо говорит по-русски.

Павленко просит ввести в обстановку.

— Сразу очень трудно, — шутит комдив. — Приглашаю пока пообедать.

Снова идем полутемными коридорами. Попадаем в большой зал со сценой. Похоже на клуб. Высокие окна занавешены, справа от входа — батальная картина: ползут неуклюжие танки, их пушки извергают желтый огонь в спину убегающим врагам, за танками идут в атаку афганские солдаты, среди них крупным планом — девушка-воин. От низкой, тоже разрисованной батальными сюжетами сцены тянется через зал длинный составной стол. На нем узкогорлые бутылки с водой, вилки, столовые ложки, несколько краснокожих апельсинов.

Комдив приглашает к столу. Солдат приносит блюдо рассыпчатого риса и жестяную тарелку с кусочками мяса.

За едой разговаривать не принято, обедаем молча, потом возвращаемся в кабинет комдива, где уже приготовлен чай, расшурована обложенная цветными камнями печка.

— Я рад нашей встрече, — улыбаясь, говорит комдив. — Как чувствует себя мой друг…? — называет фамилию нашего командира.

— Спасибо, он чувствует себя хорошо, — со столь же учтивой улыбкой и тоже неторопливо отвечает Павленко. — Просил передать вам дружеский привет и узнать, как идут ваши дела.

На подоконнике зазвенел полевой, спрятанный почему-то за ширму телефон, комдив извинился, взял трубку. Разговаривая, достал из пачки сигарету, прикурил от изящной серебряной зажигалки.

Сообщение, видимо, было хорошим, и, положив трубку, комдив заговорил по существу дела.

— Мы, афганцы, не любим спешить. Если приходит гость, мы приглашаем кушать. Но сообщу одну тайну: я ждал вот этого звонка. Теперь буду вам говорить хорошие новости.

Достав из выдвижного ящика стола карту, комдив рассказал об утреннем осложнении обстановки, о принятых мерах, которые, как только что подтвердил звонок, оказались действенными. Связь тоже восстановлена, чем Павленко незамедлительно воспользовался.

В штабе афганской дивизии познакомились с подполковником Владимиром Тимофеевичем Добышем. Он провел тут не один день, уверяет, что кое-чему, особенно действиям в горах, у афганцев можно и поучиться.

Самая большая проблема для афганской армии, говорит Добыш, это проблема малой грамотности, в подтверждение называет несколько цифр за первый после апрельской революции год. Из тогдашних призывников дивизия получила 3326 совершенно неграмотных. Среди солдат, уволенных в запас в течение того же года, 2996 человек уже умели читать и писать. На дивизию было 170 букварей — маловато, конечно, но где взять больше? Занятия по ликвидации неграмотности проводились два раза в неделю по два часа каждое — это, учитывая служебную и боевую нагрузку, немало.

Спрашиваю Добыша о самом впечатляющем за первые недели пребывания в Афганистане, и он вдруг расстраивается:

— Дети. Конечно же, дети. Жалко их — ну просто слов нет. Голенькие, босые, по снегу бегут — попрошайничают. Недавно с полевого хлебозавода хлеб на грузовике везли, а в горах тяжело ехать — мотор перегрелся, остановились у какого-то селения. Я старшим в машине ехал, а водителем был таджик, у них язык с афганским похожий. Детишки из домиков выбежали, обступили нас. Гляжу: мой таджик одного паренька на руки поднял, спросил что-то, а потом заплакал и в кузов полез. Достал оттуда несколько буханок, ребятишкам роздал — они их по кускам разорвали. Еще одну буханку, целую, мой таджик дал парнишке, с которым разговаривал. Малец буханку к животу прижал, сложился, как перочинный ножик, так что голова где-то между колен оказалась, и бежит, спотыкается: ведь дороги-то впереди не видит. Даже не подумал малец, что мог еще чего-нибудь получить. Я водителя не ругал, поинтересовался только, чем его этот мальчишка пронял. «Спрашиваю — почему грустный? Потому что живот болит. А живот почему болит? Потому что давно не кушал…»

После этого воспоминания Владимир Тимофеевич подозрительно быстро отвернулся и ушел в соседнюю комнату звонить. Вернулся минуты через три, деловой и спокойный:

— Если командир не возражает, концерт откладывать не будем: артисты могут приехать хоть через час.

Афганский комдив не возражал, послал своего начальника политотдела оповестить народ — благо, к штабу дивизии стянули на время событий несколько батальонов, после чего Добыш еще раз созвонился с ближним советским подразделением, откуда должна прибыть солдатская самодеятельность. Мы с Павленко посовещались и решили остаться на концерт, возможность такая была.

Вечером едва узнал длинный, уже знакомый с обеда зал. Стол разобрали и вынесли, на его месте тесно стояли скамьи. Впрочем, они только угадывались: зал был набит, как говорится, битком. Начался концерт, и я своими глазами увидел один из национальных талантов афганцев — талант сопереживания. В кульминационный момент солдатского танца с первых рядов вскочили несколько человек и, выбежав к нашим ребятам на сцену, тоже пустились в пляс. А когда наш сержант, таджик по национальности, запел под баян песню о Ленине, поднялись афганские солдаты в задних рядах, и оттуда на весь зал прозвучало: «Смерть империализму!» Весь зал стоял, весь зал скандировал, выбрасывая вверх сотни смуглых рук. Странное дело, но это скандирование не заглушало, а поддерживало песню.

После концерта долго не расходились. Каждого из нас обступили афганцы, у многих были на груди золотистые звездочки и значки с изображением Ленина — видимо, участники самодеятельности привезли кое-какие подарки. Здесь, в зале, я познакомился с афганским комбатом Зией — уже немолодым, крупноголовым, начинающим лысеть капитаном. Зия неплохо, хотя порой с забавными неточностями, говорил по-русски, был как-то трогательно откровенно рассказывал, что устал воевать, что молодежь храбрая до первой увиденной крови, а потом наступает перелом и нелегко поднять в атаку, что в горах техника бесполезна — все равно приходится воевать «глаз против глаза»…

5. Последний бой

С корреспондентом военной газеты Сергеем С. мы были на афганской земле одновременно — в начале зимы 1980 года, но лично встретились лишь через полгода в Москве, когда он поступал в военную академию. Правая рука Сергея была еще, в гипсе.

Он и рассказал мне о последнем рейде моего знакомого капитана Зии.

…Выехав из штаба афганской дивизии, уазик долго прыгал по плохой каменистой дороге, пока фары не выхватили из темноты четыре длинных саманных барака — штаб и казармы батальона. Дремавший на переднем сиденье капитан Зия устало выбрался из машины, повел Сергея в штаб, отдавая на ходу дежурному короткие непонятные приказания.

В темноватом бараке собрались командиры рот, капитан развернул на шатком столе помятую карту, ткнул пальцем в пятнышко горного кишлака. Офицеры согласно покивали и разошлись.

— Я приказал всем спать, — повернувшись к Сергею, объяснил Зия. — Завтра очень тяжело, дорога в горах нету. Сначала ехать, потом много идти.

Висевшая над столом лампочка потускнела, погасла, потом снова разгорелась, вольфрамовая нить в ней мерцала красновато-кровавым светом, напоминая дождевого червя, изогнувшегося на рыболовном крючке. В этой полутемной грязноватой комнате к Сергею пришло вдруг пронзительное ощущение суровой реальности жизни. Утром было плохое настроение, он подумывал даже, не отложить ли работу над репортажем об афганских солдатах до лучших времен. Все же пересилил себя, преодолел необъяснимое и потому болезненно плохое предчувствие, убедил афганского комдива послать его именно в этот батальон, уходящий в опасный рейд. Убедил, добился — оттого и приятны ему эта тусклая комнатка, этот немолодой лысеющий капитан.

— Давай мы тоже спать. Ложись здесь, это тепло, — сказал Зия, вороша на единственной в штабе койке мятое верблюжье одеяло и брошенную вместо подушки старую шинель.

Сергей попробовал было отказаться, понимая, что Зия уступает ему свою кровать, но капитан уже выключил свет, прилег на скамью, стоящую по другую сторону железной печурки.

Несколько минут лежали молча. Потрескивала печь, мерцал на глиняном полу бледно-розовый отблеск углей, шевелилась от сквозняка брезентовая оконная шторка, с улицы доносилось притоптывание мерзнущего часового, за стеной кто-то заунывно вполголоса то ли пел, то ли молился. Капитан заворочался, вздохнул:

— Очень я нехорошо сделал, очень плохой человек.

Сергей невольно усмехнулся: за что это Зия так по-детски на себя обиделся?

В темноте прошлепали босые ноги, затрещала рвущаяся бумага, капитан придвинул к кровати тумбочку, положил на нее разорванный пакет:

— Кушай курагу, хороший курага, вчера купил.

— Спасибо, Зия. Только зря ты пакет разорвал: все равно столько не съедим.

— Моя жена очень любил курагу, — после долгой паузы заговорил Зия. — Я приду — она ждет. Мы сначала бедно жили. Офицеров наших квартир нет. Деньги плати — живи.

— На частных, значит?

— На чужой квартира. Много денег давай. Детей токе много. Сапог у них нет. Когда снег, дети квартира сидят, хозяин ругается, я ему говорю: убью. Жене все равно курага покупал, очень хороший был жена. Любил меня.

— Прости, Зия, ты все говоришь — была… Она умерла?

— Жена поехал домой, душманы убил.

— Зачем же ты ее одну отпустил?

— Я служил, — глухо ответил Зия. — Долго домой не был, жена тоже не был. У жена отец умирал, он в горах жил, кишлак маленький, далеко. Жена одна поехал, я не мог, у меня батальон, я командир. Время сложный было. Амин, мы знаем, Тараки убил. Что потом — не знаем. Много Амин людей забрал, убил, тюрьма посадил. Мне плохой человек с гор говорит: уходил из армии или семью режут. Я человек арестовал, командир дивизии прошу: дай три дня отпуск. Еду за жена — она уже мертвый.

В темноте белело пятно нижней рубахи капитана, он сидел на скамье, опустив между колен подсвеченные заревом углей руки, ссутулив плечи, склонив на грудь голову. Сергей машинально жевал сушеные абрикосы. Зия тоже потянулся за курагой, долго не мог захватить пальцами, только назойливо шуршала бумага.

— Люди кишлак видели, говорят: жена очень кричал, плакал, просил скоро убить. А они мучал. Потом сели кушать, а моя жена кричал, плакал…

Капитан поперхнулся, кашлял долго и громко. Сергею показалось, что капитан сдерживает рыдания. Но после паузы Зия заговорил так же глухо, медленно:

— Они ушел в горы, я искал, один искал. Очень хотел догнать. Отпуск конец, я уехал. Большой сын говорит: бери служба, учи врага убить. В мой батальон служит, солдат, завтра вперед идет — в разведка. Всегда просит вперед посылать. Хороший сын, солдат хороший.

Сергею хотелось расспросить подробнее — сын служит в батальоне отца, об этом можно сделать сильный материал, но Зия поднял голову:

— Я очень плохой хозяин. Спать надо, завтра далеко ходить, — и неловко, грузно повалился на скамью.

Батальон вышел из расположения до рассвета. По узкой дороге вытянулась цепочка огней. Впереди лязгали гусеницами, скрежетали стальными днищами по валунам боевые машины пехоты, следом шли крытые брезентом грузовики с минометами, палатками, боеприпасами, походная кухня, агитационная машина — на обратном пути, если рейд будет успешным, планировалось проводить митинги в селениях. Замыкало колонну боевое охранение.

Сергея капитан взял в свою командирскую БМП. Впереди них шла только головная походная застава: красные кормовые огни ее машин, удаляясь, вспыхивали на подъемах дороги.

Дорога была тяжелой, без покрытия. Собственно, даже не дорога, а петляющий каменистый путь между пологих холмов, похожих друг на друга, как штормовые волны. В этом застывшем море трудно было вывести батальон точно к устью ущелья, откуда начинался пеший, самый опасный участок рейда. Не помогала и карта, на которой дорога вовсе не была обозначена. Поэтому Зин, спрятав карту в планшет, плотно сел на броню левее и ниже пушки, опустив ноги в командирский люк, вглядывался в холмы, отыскивая среди них знакомые, памятные по рекогносцировке приметы. Сергей под шумок тоже остался наверху, покрепче ухватился за скобу откинутой крышки башенного люка, думая на первых порах лишь об одном — как бы не прищемило на очередной колдобине костяшки пальцев.

Внизу позвякивали стоящие торчком по периметру башни снаряды, попутный ветер придерживал над броней жаркое облако выхлопных газов, слезились глаза, метался по холмам луч башенной фары, гусеницы то и дело высекали из камней желтые снопы искр, машины с гулом ныряли в крутые ямы, а выбираясь из них, заслоняли всю последующую вереницу огней широкими ободранными днищами, грузно опускались на передние катки, с воем и рыком набирали обороты, зло щурились узкими зелеными глазами передних габаритных огней. Зия безжалостно гнал колонну, поочередно вызывал на связь командиров рот, хрипло кричал им что-то по-афгански, прижимая пальцами к горлу потертую кожу ларингофонов.

Все же несколько машин отстали. Постучав кулаком по броне, капитан приказал остановиться на малый привал. Рассвело. Заполыхали в красном огне острые, подсвеченные снизу солнцем зубцы гор. На склонах замелькали первые белые пятнышки, потом разом вспыхнула и разлилась от края до края искрящаяся белизна вечных снегов.

— А-а-а! — застонал вдруг Зия. — Много спали! Трудно будет!

Перед ущельем колонна сплющилась, смешалась в нестройную, внешне беспорядочную груду брони и брезента, вскипела сотнями солдатских касок, растеклась по склону пологого холма ручейками взводов, отделений, расчетов. Выбрав место для укрепленного лагеря, в котором оставят технику, комбат побежал к первому, ближнему от ущелья, человеческому ручейку. По коричневым маскхалатам и горбу рации за спиной правофлангового бойца Сергей понял, что это разведчики. Один из них — сын Зии, но который именно, определить трудно: капитан поговорил только с их командиром.

Путь по ущелью к горному селению был долог Сергей шел рядом с капитаном, в авангарде основных сил. Каждые десять минут радист сообщал донесения разведчиков: дорога чиста, склоны безлюдны. Зия исподлобья поглядывал по сторонам, шагал крупно, подаваясь вперед всем телом, положив локти на ствол и приклад висевшего на шее автомата. Во время пятиминутного привала под высоченными вертикальными стенами, с которых невозможно было вести по батальону огонь, Сергей спросил Зию, отчего он так торопится и почему безрадостно встречает спокойные доклады разведки?

Устало опустившись на камень, капитан рассказал, что близ селения, куда идет батальон, сутки назад обнаружили большую банду. Послали вертолеты, но душманов уже не увидели: возможно, они укрылись в селении — оттуда прозвучало несколько выстрелов, возможно, ушли в окрестные пещеры. В любом случае сегодняшний рейд нужно закончить до темноты, иначе можно напороться на засаду. Ведь получит преимущества, объяснил Зия, тот, кто раньше увидит другого. Поэтому он и спешил войти в горы в первые светлые часы, поэтому не радует его безлюдье склонов. Должны же бандиты держать под прицелом эту единственную дорогу!

Сергей едва сдержал улыбку в ответ на обиженную, рассерженную интонацию капитана:

— Почему не стреляет?! Патрон ему полно дают!

В селении тоже было безлюдно, тихо. Робко жались друг к дружке глиняные, с плоскими крышами домики, повернутые к узким улочкам слепыми стенами. С одной из крыш выглянуло детское личико, на площадь перед мечетью вышел бородатый селянин. Передав солдатам свой автомат, Зия подошел к нему, медленно, уважительно заговорил. Выслушав капитана, старик чинно покивал бородой, вернулся в дом. Оттуда сразу вылетел босой мальчуган, потом еще один, очень похожий на первого — Сергею даже показалось, что тот же самый, — потом еще и еще. Дети понеслись по улице, визгливо крича, юркая в калитки, из которых выскакивали вслед такие же босоногие подростки, потом чинно выходили взрослые. Мужчины — с короткими бородами, узкоплечие, двое или трое в пальто, остальные в бесформенных накидках без рукавов, в широких, развевающихся при ходьбе штанах. Сергей с жалостью глядел на их ноги: кое-кто вышел босым, другие ступали в самодельных сандалиях на деревянных и резиновых, вырезанных из автомобильных покрышек, подошвах. Женщины держались особняком, на расстоянии. Под тряпьем, покрывающим их с головы до ног, не угадывалось фигур.

Митинг закончился быстро, выступили только Зия и незнакомый Сергею совсем молодой солдат, призванный в армию, как оказалось, из этого селения. Сергей украдкой спросил капитана, почему не выступил кто-либо из жителей.

— Я говорил старик, старик сказал: не надо. Душманы близко, утром здесь был. Мы уходим, они приходит. Могут убить, кто говорит митинг.

Весь неполный час, проведенный на грязной площади горного кишлака, Сергей мечтал об одном: сесть, расслабить ноги. Побитые ступни уже несколько раз сводило судорогой, он поднимался на пятки, растягивая мышцы, и это пока удавалось, но ведь предстоял обратный путь.

На обратном пути ущелье показалось еще более узким и почти бесцветным. Правда, на выходе из селения краски горных пород еще сохраняли кое-какие оттенки, но потом, к середине дороги, все покрыла сплошная серая пелена. Сдвинув каску на затылок, Сергей долго тер лоб и глаза грязной от ружейного масла ладонью, но пелена не пропадала: в ущелье вползали сумерки.

Грохот и гул родились внезапно, когда до лагеря осталось не более трех километров. Обвал? Нет, в грохоте ясно выделился неотчетливый, размытый горным эхом треск пулеметных очередей, потом сухие, тоже исковерканные эхом винтовочные выстрелы, беспорядочный стрекот автоматов, протяжный, словно бы взлетевший и повисший в сыром воздухе, человеческий крик.

Стреляли впереди, за скалой, прикрывавшей поворот, куда ушла разведка, стреляли и по скале — ее край вспыхивал злыми искрами. Сергей не успел еще соединить события в одну цепь, как память, перетасовав картинки, увиденные в пути к селению, выбрала одну: огромный валун, сузивший ущелье, просторная каменистая площадка перед ним, замкнутая выпирающей из склона скалой — той самой, перед которой замерли сейчас Зия, солдаты и офицеры головной колонны, а с ними он, Сергей.

После секундной оглушенности все случившееся за скалой стало понятно до ужасной, непоправимой простоты. Уставшие разведчики проморгали засаду. Пулеметы, слышимые более отчетливо, били по ним снизу, возможно, из-под перегородившего тропу валуна. Со склонов стреляли винтовки. Автоматы разведчиков едва отвечали, значит…

Спустя несколько секунд грохот выстрелов разом ослаб, автоматы умолкли вовсе, и только надсадный крик, метавшийся за скалой, вдруг приблизился и замер где-то совсем рядом. Кричал, срывая с шеи автоматный ремень, Зия. Сергей не отрывал от него глаз и все-таки не мог зафиксировать в мозгу лица капитана и его жестов. Тот медленно, потом все убыстряя шаг, двинулся к скале. Сергей последовал за ним.

У скалы, в кромку которой ударялись, искрясь и обкалывая пористый камень, винтовочные пули, капитан сладил наконец с автоматным ремнем, зашарил в карманах, достал лимонку, выдернул чеку. Сергей тоже ощупал карманы, но гранат с собой не было. Капитан уже не кричал. Перехватывая автомат левой рукой, зацепил Сергея, обернулся и резко ткнул прикладом в грудь:

— Назад!

Машинально кивнув, Сергей остался на месте.

Зия прыгнул из-за скалы в поворот ущелья, снова закричал — гортанно, яростно.

От первых выстрелов до прыжка капитана прошло очень мало времени, уже схлынула ошеломленность, возвратилось чувство реальности. Сергей понял, что Зию надо остановить — кто без него будет командовать боем? Сгруппировавшись, тоже метнулся из-за скалы, в лицо брызнула каменная крошка, провизжала на рикошете пуля. Поздно: комбат, согнувшись едва не в половину роста, наугад строча из автомата, бежал по каменистому пустырю к пулеметам. Ущелье загрохотало второй волной пулеметного и ружейного огня. «Патрон полно дают», — вспомнилось Сергею.

Из-за скалы по двое, по трое выскакивали афганские солдаты, рывками устремлялись за командиром. Ружейный огонь снова стал решетить скалу.

Сергей почувствовал сильный удар в каску, от которого она сползла на лицо. Схватившись за тонкую сталь, порезал пальцы о края рваной дыры на макушке — пуля пробила каску, задела стропу подшлемника, скользнула мимо головы.

Душманы частыми залпами стреляли по скале, ее заволокло каменной пылью. Сергей метнулся вперед, высматривая камень побольше, чтобы укрыться от пуль. Они взвизгивали то справа, то слева, летевших навстречу не было слышно, и оттого казалось, что вперед бежать безопаснее. Прежде чем залечь, Сергей промчался едва ли не полную стометровку. Рухнув и откатившись за камень, защищавший от огня с ближнего склона, огляделся. Рядом солдат не было: одни отстали, залегли, стреляя по склонам из-под камней, другие полегли навсегда в уродливых неживых позах. Лишь впереди кривыми прыжками продолжал бежать на пулеметы Зия.

Вдруг Зия резко обернулся, словно незримая сила крутанула его за плечи, ввинчивая в землю, и тяжело повалился на спину. Пулеметы сразу перенесли огонь, длинная очередь ударила по камню, за которым лежал Сергей, он отполз в сторону, невольно открывшись стрелкам с ближнего склона. Теперь те били прицельно, одна пуля ударила в локоть, вторая обожгла волосы, и он снова нырнул за камень. Пулеметы захлебывались, но их очереди опять ложились где-то впереди. Подняв голову, Сергей задрожал, чувствуя, как бьются ребра о россыпь мелких камней: впереди поднимался с земли Зия.

С такого расстояния из пулемета не промахнешься, но Зия все шел и шел, дважды падал, поднимался и шел снова. Метров за десять до валуна длинная очередь ударила его по ногам, отбросила, повалила. В сумерках Сергей не увидел последнего взмаха руки капитана, только ярко полыхнула над валуном граната — разорвалась в воздухе.

Все вдруг смолкло. Сергей медленно встал, зачем-то отряхнул с шинели налипший щебень, снял и ощупал каску, пошел к валуну, перед которым упал Зия. На полпути обогнали солдаты, четверо подняли и понесли комбата в тыл, остальные побежали за валун к пулеметам. Там остывали над сошками задранные стволы, стелились по камням полы окровавленных душманских халатов, лежали иссеченные осколками тела — Зия успел отомстить за жену и сына. «Я искал, один искал…»

В лагере, куда вернулся через час афганский батальон, Сергей увидел вертолет, в который загружали носилки. Погрузка заканчивалась, летчики махали руками, показывая, что мест в грузовом отсеке уже нет. Двое последних носилок горбились на броне подогнанной боевой машины пехоты, вокруг которой безмолвно стояли люди. Сергей показал здоровой рукой, что хочет туда, и его повели к машине.

На броне лежали Зия с сыном. Сын казался совсем мальчиком, случайно уснувшим, выбившись из сил в первый день утомительной службы, потому и слиплись на лбу густые черные волосы, только вот не пот слепил их, а кровь… Капитан лежал чуть повернувшись к сыну, даже брезент не мог скрыть последнего напряжения оцепеневшего тела. Одолевая боль от раны, Сергей наклонился к Зие, ткнулся губами в его ледяной лоб — прощаясь, благодаря…

6. Почта полевая

Не так скоро, как собирался, но все же лечу на попутном вертолете в хозяйство, где служит мой первый афганский знакомый — майор Николай Иванович Мамыкин. Над аэродромом — низкие опасные облака. Вертолетчики прошмыгнули, но самолеты, в том числе почтовик из Союза, летят транзитом, мимо.

Поселился на этот раз не в палатке, а в приаэродромном бункере, в сырой комнатке с глухими бетонными стенами и дверью, выходящей на импровизированный асфальтовый плац. По плацу с утра до вечера маршируют в куртках и комбинезонах, строем и поодиночке неправдоподобно высокие, словно в удлиненном кадре телевизора, люди — наши воздушные десантники. Мамыкин, естественно, тоже десантник, замполит подразделения.

Вечером ездили с ним к афганским зенитчикам, к ужину вернуться не успели, пошли по расположению искать тыловика — уж он-то в любое время накормит. Если не считать отвоеванного у аэродромщиков бункера, все прочее в лагере напоминало другие палаточные гарнизоны. Разве что не татакал движок (снабжение энергией здесь централизованное), и среди этой непривычной тишины особенно громкой показалась донесшаяся вдруг разноголосица баянов. Было время вечерней прогулки, роты вышли каждая со своей музыкой.

— Архаровцы, Змеи Горынычи! — патетически воскликнул Мамыкин. — В Союзе от баяна, как от черта, открещивались, хотя он и положен по довольствию. А здесь под него чуть ли не строевой подготовкой занимаются!

Но интонация замполита была горделивой: играли и пели солдаты очень прилично, разве что репертуар был не совсем воздушно-десантный.

Майора Вячеслава Жукова встретили на переходе от аккумуляторной к временному складу имущества. Но уже стемнело, и разглядел я его только в бункере: одного примерно возраста с Мамыкиным — чуток за тридцать, слегка ссутулившийся от усталости и недосыпания, русый, голубоглазый. Жуков сел на кровать, снял фуражку, стало видно, что глаза воспалены от бессонницы.

— Ужином обеспечу, но сначала приглашаю в баню. Вечером для соседей раскочегарил, еще, кажется, не остыла.

Нам исключительно повезло: вода в Афганистане очень ценится и расходуется экономно, поэтому походные палаточные бани работают не сутками, а минутами.

Под крышей двухсекционной палатки висел густой пар, сквозь который нельзя было увидеть даже пальцы собственной вытянутой руки. Еле видимыми струйками сочилась из душа вода — теплая, горячая! Голые авиаторы (те самые соседи) проклинали погоду и возносили хвалу Жукову.

И было за что его превозносить. Если и ходишь не по асфальту, и ездишь не в метро, и твое рабочее место — не столик в конторе, даже не цех большого завода, а горные склоны, глинистые долины, окопы сторожевого охранения, тесные танковые башни и десантные отделения боевых машин пехоты, — тогда каждой клеткой кожи ощущаешь, как это прекрасно: пар, мыло, вода…

Потом до трех часов ночи ужинали, разговаривали и даже пели. Собралось человек пять, среди них капитан Владимир Манюта — парень под метр девяносто ростом, за восемьдесят килограммов весом, недавний командир роты, а сейчас заместитель командира батальона. Днем, когда мы с ним хотели проскочить на уазике к дальним постам и Мамыкин собрался послать с нами охрану, Владимир широким жестом остановил его: «Послушайте, автомат плюс мое личное присутствие — это с избытком». Родившуюся в прошлом году дочку назвал Викторией. Знакомясь, представился: «Капитан Владимир Манюта. Десантник». Своих солдат называет богатырями: за глаза — с горделивой серьезностью, в глаза — не без доли иронии: «Богатырь Дубков, перестаньте чесаться. Какой-то вы сегодня расхристанный… Моя помощь нужна?»

Тогда же на ужине познакомился еще с одним капитаном, жаль, не записал фамилии. Именно он в полночь принес гитару, честно предупредив. «Играть не умею, только учусь. Но две песни знаю почти до конца». Тоже проявил десантный характер: сбивался, путался, начинал сначала, но к трем часам ночи допел все же обе свои песни.

Ровно в три Мамыкин поднялся, взял автомат и фонарик, и мы шагнули в темноту. Водитель уазика рядовой Алеша Моисеев включил было фары, но Мамыкин жестко приказал:

— Выключи.

Ехали в непроглядной тьме. Сначала по разбитой колее, потом, срезая угол, по глубокому целинному снегу — здесь, в этой поднятой почти на две тысячи метров над уровнем моря долине, зимой вдоволь снега и холода.

Фигуры в белых маскхалатах вынырнули из темноты внезапно. Шофер еще не успел притормозить, как в распахнувшиеся дверцы хлынул морозный воздух, нацелились вороненые стволы автоматов. Мамыкин одобрительно хмыкнул, назвал пароль, внимательно выслушал отзыв, тронул водителя за плечо:

— Поезжай дальше.

— Куда дальше? — обиделся вдруг Алеша. — Я же ничего не вижу.

— Вот и поезжай, как учили: смело вперед!

Возле окопов сторожевого охранения вышли из уазика, спрыгнули вниз. Было холодно и очень темно. За бруствером тускло мерцало снежное поле, вернее — те его несколько метров, которые не тонули во мраке. Мамыкин вполголоса говорил с командиром охранения старшим лейтенантом Сергеем Музычиным, я прилег в ближнюю ячейку рядом с одетым в маскхалат пулеметчиком. Тот дружелюбно подвинулся, освобождая удобное место.

Несколько минут лежим молча. Настороженно смотрю в темноту. Чувство такое, будто взгляд метр за метром продавливает пространство. Вот уже различаю вдали смутные очертания какой-то стены, башенки на ее углу, низких домов. Шепотом спрашиваю пулеметчика: не кажется ли?

— Да разве не видно? — изумляется он. — Кишлак там…

Музычин разрешает ненадолго зайти на пункт обогрева, где есть свет и я могу записать фамилию своего собеседника.

Пункт обогрева — завешенный брезентом угол окопа. Горит свеча, тлеют в печурке багровые угли, в углублении земляной стены стоят пустые кружки и зеленый термос с чаем, пол застелен брезентом, есть даже скамья — доска на двух кирпичах.

Достаю блокнот, знакомимся. Рядовой Сергей Базанов, в армии служит второй год. Сергей греет возле печки руки, на вопросы отвечает откровенно, но скороговоркой. Спрашиваю о службе в Союзе и здесь. Без колебаний: здесь намного труднее, но зато интереснее. Получается едва ли не самое короткое мое афганское интервью. Базанов торопливо надевает двухпалые рукавицы, смотрит в сторону выхода:

— Бугорок один странный приметил, раньше его вроде не было, надо понаблюдать…

Пока я жил в этом приаэродромном лагере, произошел один связанный с почтой эпизод. Эпизод, пожалуй, рядовой, довольно типичный для военной лагерной жизни. Из-за этой типичности мне и захотелось вглядеться в него пристальней, как бы со стороны.

Почтовика из Союза не было уже третий день. Солдаты и офицеры даже перестали смотреть на небо: кроме белой мути над головой и едва различимых горных седловин по сторонам, ничего в вышине не просматривалось. На первых порах, правда, вслушивались: выйдет из палатки человек и замрет, прищурив глава. Потом безнадежно махнет рукой и поспешит на очередное построение. Летит почтовик или сидит на аэродроме, пусть он даже сквозь землю провалился, служба-то продолжается!

Бытовые трудности первых дней пребывания в незнакомых доселе местах понемногу утряслись. На пустыре за аэродромом встали ровные ряды палаток, задымили печные железные трубы, захлопотали повара у походных кухонь, машины-водовозки доставляли по утрам очищенную, профильтрованную воду, и скоро на вкопанном у штабной палатки столбе появился долгожданный зеленый ящик с прорезью. Полевая почта сделала то, что порою не под силу самому толковому лектору и даже иному приказу, — подняла настроение. Разве случайно именно в тот день, когда водрузили почтовый ящик, на вечерней прогулке впервые прозвучала разученная одним из подразделений звонкая строевая песня: «То ли дело под шатрами в поле лагерем стоять!»

А вот теперь погода вдруг испортилась, и прославившийся пунктуальностью своих рейсов почтовый самолет третий день сидит где-то весьма далеко.

Майор Николай Иванович Мамыкин не досадовал, понимал, что летчики не виноваты. Напротив, дай им «добро» на взлет — так рискнут и при нулевой видимости. Бодрую песню про шатры в поле Мамыкин тоже знал. Да и вообще считал, что, выбравши офицерскую службу, по домашнему уюту не плачут. А все же с каждым днем сильнее хочется хоть на часок завернуть под гарнизонные крыши, повидать сынишку, жену. Волнуются, наверное. Но здесь, в Афганистане, пока еще беспокойно. Все радости — письма из дома…

Мамыкин шел но палаточной улице, обходя весенние, черные от угольной пыли, радужные от пятен солярки лужи. На асфальтовой дороге отделение отрабатывало приемы с оружием. Видимо, учитывая погодные и почтовые трудности, занятием руководил великоватый для масштаба отделения начальник — заместитель командира батальона капитан Владимир Манюта. Покосившись на Мамыкина, капитан с прежней властностью, хотя и без особого воодушевления в голосе, продолжил привычный армейский речитатив:

— К оружию! Отставить. К оружию!..

Не только голос, но и могучая фигура подчеркивали его властность. Служебное рвение в Манюте заложено, похоже, с первых дней сознательной жизни, но в будни, без прыжков, марш-бросков и прочих десантных испытаний, маскируется самоиронией. Беззаботно счастливым за последнее время Мамыкин видел Владимира только дважды: тем вечером, когда лихо прибыли сюда, и в день, когда десантники под его началом устраивали для соседей и почетных гостей показательное занятие. Было это неподалеку от нынешнего импровизированного плаца — вон видна и трибуна, сколоченная умельцами для гостей. Мамыкин вкруговую перешел к трибуне, поднялся на ступени. Да, здесь «воевали», только площадка подраскисла, блестит лужами… Десантная элементарщина — безоружный на вооруженного, бой одного против двоих, троих, четверых — выглядела тогда неплохо.

Мамыкин почувствовал, что, вспоминая, невольно улыбается. А ведь и правда хорошо было: солнце светило, почтовик ежедневно прилетал… Зря вспомнил о почтовике, опять в душе зашевелилась вина перед женой, сыном. Да и беспокойство тоже: мужчине без семьи все-таки легче, чем семье без мужчины. Помрачнев, сошел с трибуны, ступив сапогами прямо в размокшую грязь. До совещания замполитов оставалось полчаса, решил зайти в мастерскую, где подпитывались аккумуляторы транспортных машин: что-то не ладилось там с вытяжной вентиляцией.

На истоптанном асфальте уже вышагивало новое подразделение. Четкости в ударах ног и равнении шеренг было хоть отбавляй, но энтузиазма по-прежнему не наблюдалось.

В аккумуляторной жалоб не было, зато спросили о почтовике.

— Витаете тут в своих кислотных облаках, вентиляцию себе толком наладить не можете, а от меня требуете, чтобы небо провентилировал, Змеи Горынычи, — закончил любимой присказкой Мамыкин.

Аккумуляторщики улыбнулись, но тоже без особого воодушевления, хотя знали, что «Змея Горыныча» майор употребляет обычно в знак расположения и симпатии, нерадивый солдат от него этой дружеской фамильярности не дождется.

— Чем смогу — помогу. Но и у вас возможности есть. Не будете их использовать — накажу. И без всяких эмоций.

Это была другая ходовая присказка Мамыкина. Однако сейчас он употребил ее, пожалуй, не в переносном, а, скорее всего, в прямом смысле: дескать, накажу, не волнуясь, не проявляя жалостливых чувств.

Возле штабной палатки Мамыкина окликнул майор Жуков:

— Николай Иванович, о почтовике ничего не слыхать?

— Вячеслав Евгеньевич, я об этом чертовом самолете уже думать не хочу. Без всяких эмоций. Невозможно работать. Куда ни зайду — почтовик да почтовик. Нас зачем сюда доставили, почту поджидать?

— Думаю, не только за этим. Но у тебя такой расстроенный вид, будто уже знаешь, что метеорологи в скором времени ни окошка, ни форточки не обещают.

— Быть того не может. Давай к ним сходим.

— Зачем ходить, когда только что звонил? Не обнадеживают. Если появится, мол, просвет, то известим. Давай лучше поговорим о том, что ты увидел строгим взглядом политработника в одном из вверенных мне подразделений. Факт твоего визита в аккумуляторную мне уже известен. Согласен, Николай Иванович, аккумуляторы заряжать надо, но не за счет здоровья людей — оно всего дороже.

— У меня через двадцать минут совещание, Вячеслав Евгеньевич.

— И у меня тоже. На воздухе пока погуляем, заодно и вопросы решим.

Шли двое молодых, в общем-то, людей, внешне выглядевших почти мальчишками. Правда, Жуков более плотен, чуть заметно сутулится, и, когда снимает фуражку, видно, что светлые тонкие волосы возле висков слегка поредели. Но не бывать ему солидным, пока с годами не выцветет открытая, доверчивая синева глаз. Мамыкин пониже, строен, жилист. Совсем без напряжения держится прямо, будто только что вернулся с плаца, где день-деньской отрабатывал строевую стойку. Правда, чуть больше обычного сутулится сейчас Жуков, и покраснело от горных ветров, проявив под тонкой кожей сетку кровеносных сосудов, лицо Мамыкина…

А почтовик все же прилетел. После ужина. Но Мамыкин его проспал. Весь день держался, хотя предыдущей ночью прикорнул всего часа на три. К вечеру, однако, почувствовал, что пружина может перекрутиться. Тем более что в эту ночь запланировал проверку караульной службы.

В дощатой комнатке политработников, где только потому умещались четыре кровати, что поставлены были в два яруса, попыхивала самодельная экономичная печь-труба на солярке. Температура была в самый раз, но, если бы даже в комнате пошел снег, Мамыкин бы не оторвался от письма. Сидел в майке, в трусах. Читал торопясь, пропуская слова и целые предложения — по смыслу. Сын нормально… Никто не болен… Соскучились… У Жуковой, Славиной жены, молоко пропало. Стоп, почему? «Слух прошел, что вы там… Жена очень волнуется за Славу. Да и состояние у нее после тех родов сам знаешь какое. Вчера была у нее, она тоже писала письмо, но сказала: не хочет Славу волновать. Ты тоже ему ничего не говори, у вас и без наших бед забот много».

Теперь можно было перечитать письмо спокойно, без волнения и спешки, радуясь относительному благополучию родного семейства. Но не шла из головы мысль о Жукове. Три месяца уже сыну, а он и не видел его почти, зато переживал с каждым днем все сильнее, будто что-то предчувствовал. Понятно, не пропадет малыш: женщины в гарнизоне дружные, помогут молодой матери. А все же очень жаль Вячеслава, и без того у него нелегкая судьба.

О детстве Жуков вспоминал неохотно. Сказал однажды про детдом где-то в Эстонии. Сообщил, что восьмилетку заканчивал в интернате. После работал каменщиком-монтажником, жил в строительном общежитии. Веселел, вспоминая знакомство с будущей своей женой: прознал как-то, что в вечерней школе учится симпатичная девушка, заявился прямо в класс, попал на урок математики. Вызвался решать уравнение и решил. А когда учитель спросил: «Вы новенький?» — думал-думал, как объяснить ситуацию, и в конце концов брякнул: «Нет, я погреться зашел…» Так и остался в вечерней школе, закончил ее, а на той девушке со временем женился.

— Я, в общем-то, человек не слишком честолюбивый, — признался однажды Жуков. — Но самолюбивый. Какой смысл дожидаться наказания, когда можно сделать порученное задание в полную силу?

Мамыкин знал, что основа здорового самолюбия Жукова — любовь к своему делу. Не случайно же с приходом Вячеслава в подразделение не было ни единого перебоя в тыловом обеспечении. Возможное ли дело — даже во время полевых учений сухие пайки оставались нетронутыми, успевали готовить десанту горячее. И какой ценой достаются эти блага, Мамыкин тоже знал, сам Жуков порой питался всухомятку, спал урывками, рисковал жизнью на горных дорогах…

Мамыкин вдруг ткнул кулаком подушку, быстро оделся. Затягивая ремень, увидел на табуретке матерчатый сверток, прочитал свою фамилию — еще и посылка. «Ну, чего опять придумала жена… Только бы сладостей не напихала…»

Распоров шов, вытряс на стол пироги, оставил записку соседям по комнате, чтобы не церемонились, сунул похудевший и вдруг булькнувший пакет в карман куртки, вышел на улицу.

…Майор Вячеслав Жуков добрался к почтовому самолету, когда еще гудели моторы и крутились винты, подсвеченные красными огнями рулежной полосы. Вместе с почтой самолет доставил и кое-какое имущество, его нужно было принять, проверить, распределить. Водитель Жукова рядовой Юра Гальбович отыскал-таки в мешке адресованное майору письмо, но тот, поблагодарив, сунул конверт в нагрудный карман и словно бы забыл о нем, не распечатал даже в кабине, когда ехали по бетонным плитам обратно к лагерю. Только спустя полчаса Жуков, закончив дела, влетел в свою маленькую, сплошь — от пола до потолка — бетонную, без окон комнатку, сдернул на ходу портупею, расстегнул верхние пуговицы серо-зеленой десантной куртки, торопливо разорвал конверт. Скользнул глазами по строчкам, перевернул лист, взглянул на дату и только после этого расслабленно опустился на грубый некрашеный табурет. «…А жена Коли Мамыкина приболела, но ты ему ничего не говори: она об этом просила. За нас не волнуйся, у нас все нормально. Целуем…»

Жуков перечитал письмо, встал, открыл дверь на улицу. Было время вечерней прогулки. Дружно гремели сапогами невидимые во тьме роты, звучали строевые и не совсем строевые песни. Неплохо заканчивался очередной день полевой жизни, удачный день — даже почтовик прилетел. Вот только письмо он привез не очень веселое: плохо у друга в семье. И ведь ничем не поможешь — даже утешением. Конечно, Мамыкин не такой человек, которого утешают. Сильный парень, сам свою судьбу делает и откровенничать про личные дела не любит.

Для самого Жукова Мамыкин более чем друг — почти крестный отец сына. Три месяца назад, когда рожала жена, Николай дежурил в гарнизоне. Родовые схватки у жены начались в субботнюю полночь, но военная санитарная машина встала на полпути — подвел двигатель. Тогда Мамыкин высадил из единственной дежурной машины проверяющего, помчался на квартиру Жукова, успел…

И вот теперь у самого Николая дома беда, но нечем помочь ему, даже сообщать жена запретила.

Вечерняя прогулка закончилась. Солдаты, толкаясь, подшучивая, ныряли в низкие брезентовые тамбуры палаток, откуда на мгновение вырывался луч света, выхватывая из темноты очередную могучую фигуру. Скоро лагерь уснет, настороженнее будут спрашивать часовые у проходящих пароль.

Жуков отошел от двери, снова сел на табуретку, почти машинально застегнул на куртке пуговицы. «Ну, приболела. Чем же Коля ей отсюда может помочь? Пусть считает, что дома порядок… Однако на службе говорим правду, а тут получается — от плохих вестей оберегаю».

Вячеслав невесело усмехнулся, встал, потянул со стола портупею. В дверях едва не столкнулся с Мамыкиным.

— Вячеслав Евгеньевич, тут такое дело… Ну, в общем, посылку жена подкинула, а я не ужинал, да и ты, наверно, тоже. Так что доставай кружки да и чайничек на всякий случай поставь. Попутно разговор есть. Правда, не очень веселый…

— А я к тебе собрался идти и, похоже, по такому же поводу. Письмо?

— Письмо, — неторопливо выкладывая на стол сверток, ответил Мамыкин. Вскинул голову, тихо спросил: — Жена или сын?

— Жена.

— Что-нибудь серьезное или простуда?

— Не знаю, попробуй сам прочесть между строчек, — сказал Жуков, протягивая конверт. — У моих-то что?

— Молоко пропало. Да, в общем, тоже сам читай.

Несколько минут офицеры сидели молча — читали.

— Вячеслав Евгеньевич, — прервал ставшую тягостной паузу Мамыкин. — Думаю, тебе надо слетать в гарнизон. Нет, не только ради жены, — быстро добавил он, заметив удивленный взгляд Жукова. — Надо же выбивать оборудование для аккумуляторной. Подойдем утром к командиру, он наверняка согласится.

— Заманчиво. Но это любой мой прапорщик сделает, так что не полечу. А вот тебе бы пора: тушь кончается, краски, бумага. Ты за эти вещи ответственный, тебе и лететь.

— Самолично за всем не налетаешься, — поколебавшись, ответил Мамыкин.

Ужинать офицеры не стали. Мамыкин вызвал шофера и уехал проверять посты. Жуков пошел к походной кухне, где что-то не ладилось с топкой. Спать оба легли под утро.

Всю следующую неделю почтовик летал регулярно.

Заметки по истории

(Продолжение)

Три с половиной десятилетия между первой и второй войнами с Англией принесли афганским эмирам новые земли на севере и западе, но вместе с тем — окончательную потерю Пешавара и других населенных пуштунами земель на востоке, что было записано в неравноправных договорах Дост Мухаммада с Ост-Индской компанией (афганский эмир обязывался «быть другом друзей и врагом врагов» компании, а сама она подобного обязательства на себя не брала). После смерти Дост Мухаммада, которого историки Афганистана называют почетным именем «Амир — и Кабир» («Великий эмир»), в стране настали тяжелые времена междоусобицы. В борьбе сыновей Дост Мухаммада за эмирский трон победил Шер Али-хан — сторонник преобразований и прогрессивных реформ, человек острого, живого ума, неплохо знавший историю, в частности историю Русского государства, из которой он почерпнул особое уважение к деятельности Петра Первого.

Весной 1878 года, накануне Берлинского конгресса, правительство России, решив оказать давление на Англию, предприняло военно-дипломатическую демонстрацию, которую К. Маркс назвал «шахматным ходом русских в Афганистане»[2]. В районы Средней Азии, соседствующие с Афганистаном, были посланы военные отряды, одновременно в Кабул выехала дипломатическая миссия во главе с генерал-майором Н. Г. Столетовым.

Это был опытный военачальник, энергичный и образованный человек. Имея за плечами Московский университет и академию Генерального штаба, Столетов долго служил на Кавказе и в Туркестане, прославился на Шипке, командуя там болгарским ополчением.

Впервые за прошедшие сорок лет после миссии поручика Виткевича представитель России отправлялся в афганскую столицу. Провожая Столетова в Кабул, Константин Петрович Кауфман — генерал-губернатор Туркестанского края по должности, а по званию генерал-адъютант и инженер-генерал — вручил ему «Предписание № 4407 от 26 мая (7 июня) 1878 г.» — «С получением сего вы имеете отправиться в г. Кабул, к эмиру афганскому, для скрепления с ним наших дружественных отношений, выяснения эмиру всех от того для него происходящих выгод и для заключения, если то окажется возможным, с ним союза на случай вооруженного столкновения нашего с Англией».

И опять же, как было и перед миссией Виткевича, отправке Столетова в Кабул предшествовала инициатива афганской стороны. В июне 1876 года эмир Шер Алихан послал письмо в Ташкент, в котором подчеркивал, что «дружба афганского владетеля с могущественной и сильной Россией никогда не разъединится». Русскую миссию встречали торжественно, пышно. Перед Кабулом Столетова и его спутников пересадили на слонов, дипломаты въехали в город под гром салюта, звуки оркестра и приветственные крики многотысячной толпы.

Англичане решили использовать прием русской миссии в Кабуле в качестве одного из поводов для войны с Афганистаном. Вторым поводом явился отказ эмира допустить в Кабул британскую миссию.

Но основные причины начавшейся в ноябре 1878 года войны крылись, как и прежде, в захватнической политике англичан и в очередном экономическом кризисе, охватившем Великобританию. Начавшийся пять лет назад кризис затронул металлургию, машиностроение, шерстяную и хлопчатобумажную промышленность. В те годы К. Маркс предрекал в английских газетах новое обострение торгового кризиса из-за переполнения азиатского рынка хлопчатобумажными тканями. По логике колониализма, если имеющиеся рынки переполнены, нужно любыми способами открывать новые — пусть даже силой оружия.

Была и еще одна причина вновь вспыхнувшего желания англичан овладеть Афганистаном: возможность угрожать России. Бенджамен Дизраэли, первый лорд казначейства, то есть глава правительства ее величества королевы Великобритании и императрицы Индии, получивший за два года до второй англо-афганской войны титул графа Биконсфилда (именовавший себя, кстати, в переписке неизменно в третьем лице), писал в июне 1877 года королеве Виктории: «Лорд Биконсфилд считает, что если Россия должна быть атакована из Азии, то войска должны быть отправлены в Персидский залив, и императрица должна приказать своим армиям очистить Среднюю Азию от московитов и загнать их в Каспий». Англичане планировали разместить в Афганистане тридцатитысячное войско, предназначенное для военных операций против России.

Принимая решение о начале войны, Дизраэли словно забыл одну из первых своих речей в парламенте, когда его только что избрали депутатом и он как бы посвящался в политические деятели Это было вскоре после первого поражения англичан в Афганистане. Тогда Дизраэли доказывал, что если афганцев оставить в покое, то их страна явится прочной преградой для вражеского вторжения в Индию: «Почва там неплодородная. Местность пересекают огромные горы, среди которых войско может подвергнуться полному уничтожению… Имеется, таким образом, сочетание всех элементов, превращающих эту страну в совершенно непреодолимый барьер, если мы воздержимся от вмешательства в ее дела».

Но с годами верх взяли другие соображения. Человек возбудимый и увлекающийся, Дизраэли посчитал, что еще большее, чем прежде, превосходство англичан в вооружении и технике позволит на этот раз закрепиться в Афганистане, откуда можно при случае потеснить Россию в Средней Азии и, уж во всяком случае, иметь возможность доступа к внутренним районам Ирана и Китая…

Вторая англо-афганская война началась в ночь с 20 на 21 ноября 1878 года, когда английские войска с трех направлений двинулись на Афганистан. Армия вторжения насчитывала 30 тысяч солдат, а вместе с лагерной прислугой превышала 120 тысяч человек. Высшее и среднее офицерство, все артиллерийские и технические части, а также сравнительно небольшое число рядового состава были укомплектованы англичанами. Основную же массу войск составляли сипаи, индийские наемные пехотинцы и всадники.

В этой войне англичане применили скорострельную малокалиберную пушку («ружье») Гатлинга — прообраз будущего пулемета.

Уже в Хайбарском ущелье пограничные афганские отряды сначала приостановили противника, а затем, отступая, продолжали наносить ему чувствительные удары.

Эмир Шер Али-хан, однако, выжидал, сосредоточивая военные силы на севере, за Гиндукушем, куда вскоре выехал и сам с намерением добраться до Петербурга и добиться там созыва Международного конгресса, который бы осудил агрессию англичан против Афганистана, заставил бы их покинуть страну. В Мазари-Шарифе Шер Али-хан неожиданно заболел и вскоре умер. Эмиром стал его сын Якуб-хан, издавна считавшийся в народе другом английских завоевателей.

Кстати, Якуб плохо кончил. Английские «друзья» обвинили нового эмира в безволии, когда, как и в первую войну, кабульцы перебили в своем городе захватчиков во главе с английским резидентом майором Луи Каваньяри. Низложенного эмира англичане под конвоем отправили в Индию, в ссылку, куда он прибыл, уже страдая манией преследования.

Вторая англо-афганская война во многом напоминала первую: народное восстание в покорившемся было Кабуле, карательный поход и возмездие англичан, партизанские действия племен, нарушение коммуникаций британских войск, осада все в том же Шерпурском лагере…

И вновь захватчики поняли неизбежность ухода. Вопрос был уже в другом: кого оставить на кабульском троне? Родовое право на власть и авторитет среди афганцев имел Абдуррахман — внук Дост Мухаммада.

В июле 1880 года англичане признали Абдуррахмана эмиром Кабула, выделили ему снаряжение и оружие, начали выплачивать крупную субсидию. В этом же месяце — 27 июля прогремела знаменитая в афганской истории битва при Майванде.

…Всего несколько минут довелось мне пробыть в Кандагаре — даже не в самом городе, а в роскошном, отвечающем международным требованиям аэропорту, построенном американцами. Хотелось, конечно, заехать в Майванд (это сравнительно близко от Кандагара, на полпути к Гиришку — правда, чуть в стороне от дороги), увидеть славящуюся красотой колонну, воздвигнутую на месте битвы. Правда, колонна в честь победы афганских войск при Майванде есть и в Кабуле, жители называют ее «Памятником неизвестному солдату».

С афганской стороны в битве участвовали войска правителя Герата Аюб-хана: десять регулярных полков пехоты (4000 человек), три — кавалерии (900 сабель), 30 орудий, а также несколько тысяч человек иррегулярной конницы.

В сводном английском отряде, которым командовал бригадный генерал Бэрроуз, насчитывалось 1600 человек пехоты, 550 сабель, 6 орудий.

Бой начался продолжавшейся несколько часов артиллерийской дуэлью, которая закончилась в пользу афганцев, имевших перевес не только в числе орудий, но и в их качестве: у Аюб-хана было шесть новейших нарезных орудий армстронговского образца с более мощными, чем у англичан, снарядами. После нескольких схваток, в том числе рукопашных, и кавалерийских атак Аюб-хан бросил в бой свою главную силу — пехоту газиев. Они бесстрашно шли сквозь огонь. Англичане к тому моменту уже не имели артиллерийских снарядов, и, не выдержав удара, они в беспорядке отступили к Кандагару, потеряв убитыми не менее 800 человек.

На Майвандской колонне в Кабуле высечено двустишие:

Если не погибнешь ты в Майванде,

Клянусь, позор тебя не минует, любимый!

По преданию, автором двустишия была Малаля, семнадцатилетняя девушка из Майванда, поднявшая в критический момент боя над головой знамя и воодушевившая воинов своей красотой и этими стихами.

Но вот еще одна явная «нелогичность» Востока. Победитель при Майванде Аюб-хан (кстати, младший брат бывшего «друга англичан» Якуб-хана) через год с небольшим был разбит афганскими же войсками эмира Абдуррахмана, бежал из страны и умер в изгнании.

Эмир Абдуррахман, заключив с англичанами соглашение о полном подчинении им своей внешней политики, правил круто и долго, введя страну в двадцатый век; к сожалению, только в хронологическом, а не в историческом смысле.

Стремясь любой ценой удержаться на троне, он укрепил административно-полицейский аппарат, создал всеобъемлющую систему тайной осведомительной службы. Соглядатаи подчинялись лично эмиру, дублируя даже донесения государственных деятелей и военачальников.

Въезд европейцев в страну и выезд из страны афганцев разрешались только лично эмиром, ослушникам грозила смертная казнь.

В конце девятнадцатого века в Афганистане были проведены некоторые реформы: денежная, военная, налоговая. Известия о них просачивались и в Россию. «Абдуррахман-хан, вынужденный обстоятельствами, — отмечалось в «Сведениях, собранных штабом Туркестанского военного округа за 1894 г.», — объявил своим подданным, что афганское государство сделалось ныне великим, а потому обыкновенные доходы его далеко не покрывают действительных расходов; почему подданные приглашаются платить теперь подати сравнительно больше, чем платили они таковые раньше, а солдаты должны получать жалованья несколько менее против прежнего».

Но при всех противоречиях правления эмира Абдуррахмана именно при нем зародился афганский пролетариат. В 1885 году в Кабуле были открыты первые мастерские заводского типа «машин-хана», станки и механизмы для которых покупались за границей и в разобранном виде доставлялись по горным дорогам и тропам. Скоро в «машин-хане» уже работали около 1500 рабочих.

Абдуррахман был в числе немногих властителей Афганистана, скончавшихся не потеряв власти и не насильственной смертью. В 1901 году эмиром стал его сын Хабибулла.

7. Калейдоскоп Опарина

Глядя на карту, туда, где Афганистан граничит с нашей огромной страной, как-то не ощущаешь его значительного размера. Бели перенести, например, на его территорию самое крупное государство Западной Европы — Францию, еще останется место для стран поменьше — Бельгии, Нидерландов, Дании.

Мрачен, безлюден горный Хазараджат, там редко тают снега, там сталкиваются хребты, почти нет обрабатываемых земель — таков центр Афганистана.

Джелалабадская равнина — восток страны изнывает от зноя. Горы не пропускают сюда дыхания северных ветров, плодородный чернозем ссыхается до твердости камня. Но люди построили здесь каналы, растущие на их берегах фрукты считаются лучшими в Азии.

Плодородной была в древности и низменность Бактрии — север страны, между Амударьей и Гиндукушем. Время и завоеватели разрушили ирригационные сооружения, сегодня даже текущие с Гиндукуша реки иссякают в песках.

А на северо-западе, ближе к иранской границе, лежит изобильная, богатая долина Герируда — «житница Центральной Азии». Но если спускаться на юг, то, миновав орошаемые районы Кандагара и Заминдавара, попадешь в песчаные холмы и малярийные болота Сеистана.

Подобными болотами до недавней поры был печально знаменит и противоположный район страны — северо-восточный. Сохранилась афганская пословица: «Если хочешь быстро умереть — поезжай в Кундуз». Ну что ж, ездил, могу засвидетельствовать: многие болота осушены, не столь обширными стали камышовые заросли, где до недавнего времени водились тигры — может, конечно, водятся и сегодня, но боятся показываться на люди.

А еще дальше на северо-восток от Кундуза, по левому берегу Амударьи, лежит область Бадахшана — край горных селений и городков в долинах.

Однажды услышал песенку: «Не летайте над горами…» А, собственно, почему? И вот лечу в огромном, гулком, как тоннель, транспортном вертолете Ми-6 туда, на северо-восток. Наш вертолет загружен бочками с топливом, второй, ведомый вертолет — картошкой. Все это предназначено для жителей афганского города — провинциального центра: по наземным дорогам туда везти грузы опасно, мятежники перехватывают, сжигают продовольственные колонны, надеясь вызвать волнения в городе. Афганские товарищи попросили наших авиаторов помочь, я узнал о рейсе и пристроился пассажиром.

Аэродром — грунтовой, маленький, с короткой пыльной полосой — отделен от города добрым десятком километров, сужением долины и полноводной густо-синей рекой. На противоположном берегу стоят палатки наших мотострелков, к лагерю переброшен временный железный мост, за мостом — танки и боевые машины пехоты. В итоге получается что-то символическое: этакая эмблема Сухопутных войск.

Не буду забегать вперед: с воздуха я этих деталей не видел, с земли поначалу тоже, потому что пыль от идущих на посадку вертолетов садится здесь куда позже самих машин. Командир нашего экипажа Виктор Красиёв на одной интуиции подрулил к глиняному приаэродромному домику, выключил двигатели, пыль в конце концов осела, и на пороге домика обрисовался почти киногерой — высокий, с черными усами, в десантной тельняшке, голубых летных штанах и в домашних тапочках старший среди местных вертолетчиков майор Александр Прокудин.

Знаю, что в этих краях служили асы афганского неба Вячеслав Гайнутдинов и Василий Щербаков, поэтому к Прокудину приглядываюсь с пристрастием. Спокойный, чуть ироничный. В летном домике теснятся командный пункт, столовая, общежитие — отсюда и непривычная смесь служебного и бытового, даже в одежде. Прокудина скоро увижу в деле, когда полетим на его вертолете в горы и он с первого захода поставит машину на крохотную площадку, но это опять-таки будет позже, сейчас просто знакомлюсь и спрашиваю, нет ли оказии в заречный лагерь.

Автомобиль туда идет, вот он уже громыхает по выгнутому железному мосту, останавливается перед штабным фанерным бараком. В штабе понапрасну слов не тратят: вводят в обстановку, выделяют койку в общежитии, советуют устраиваться поэнергичнее, чтобы успеть на вечер славы, который, согласно местной специфике, начнется сразу же после обеда, пока светло и спокойно.

Оставляю на койке вещи, иду умываться, и вот там-то, в умывальной комнате, встречаю человека, о котором до сих пор вспоминаю часто и благодарно. Он пришел с тазиком, в котором принес белье, и затеял маленькую постирушку. Показалось, что он молод, но для лейтенанта, пожалуй, несколько будничен, так что больше походил на прапорщика. Одет в тонкий спортивный костюм, спокоен, несколько застенчив. Поговорили в обычном духе: надолго ли к нам приехали? что новенького в Союзе? После этого он представился: Занятнов Валентин Геннадиевич.

Я торопился, человек с тазиком, похоже, никуда не спешил, но к скамейкам под открытым небом, где уже сидели мотострелки, он пришел всего минутой-двумя позже. Полевая форма со звездами подполковника на погонах была ему как-то особенно впору, от него веяло прежним спокойствием и новой притягивающей силой.

С передних рядов Занятнова окликнули сразу несколько голосов: «Валентин!.. Валентин Геннадиевич!.. Товарищ подполковник, к нам!..» Занятнов поздоровался со всеми, извинился: «Спасибо, но я к своим пойду».

На вечере выступили восемь человек — солдат и сержантов, все говорили интересно, каждое выступление коротко и остроумно комментировал командир части, на скамейках отчаянно хлопали. Потом вышел девятый выступающий — стройный, тонкий таджик младший сержант Хайдар Латипов — и не мог ничего сказать, потому что аплодисменты в его честь загремели шквалом. На груди Хайдара сиял новенький орден Красной Звезды, а еще больше сияли гордостью глаза его сослуживцев по разведроте.

— У нас каждый поступил бы так. Я просто был ближе к товарищу подполковнику, вот и все, — сказал Латипов после первой волны аплодисментов, и в ответ загремела вторая. От скамеек разведчиков вышел к столику президиума Занятнов:

— Хайдар, ты спас мне жизнь, и, сколько живу, я буду это помнить и тебя благодарить.

Наступила особенная тишина, когда люди, сами того не ощущая, сдерживают даже дыхание.

— Но не это главное, — продолжал Занятнов. — Ты правильно сказал: мы все здесь, и не только разведчики, готовы отдать жизнь друг за друга. Главное, что ты после госпиталя опять с нами, хотя, я знаю, тебе предлагали уволиться в запас, ты имел право это сделать. Спасибо, что ты вернулся, что верен нашей солдатской дружбе. Спасибо, Хайдар.

Подполковник обнял Латипова и немножко загородил плечом, потому что младший сержант прослезился. Впрочем, вытирали глаза и многие другие солдаты, пытались улыбаться и не могли сдержать елее.

Расходились по модулям и палаткам уже в темноте. Меня взял под свою опеку Александр Опарин — тот, о котором я уже упоминал, майор, аспирант-заочник Ташкентского университета. Мы быстро сдружились, перешли на «ты».

— В одиночку напрямик к модулю не ходи, — предупредил Опарин.

Быстро просчитываю два варианта: либо в лагере есть открытое опасное место, по которому ночью бьют супостаты, либо, скорее всего, Опарин меня разыгрывает. Но, как обычно, справедливым оказался третий, неожиданный вариант: на вечер славы я шел длинной дорогой, в обход, а кратчайший путь ведет через недостроенную полосу препятствий, где топорщатся абстрактные конструкции из сваренных труб, неразличимые во мраке столбы и столбики, поджидают растяпу свежие ямы…

С Опариным же становились пустячными любые проблемы. Когда я сказал, что неплохо бы поужинать, потому что сегодня еще не обедал, но не знаю, где столовая, Александр ответил: и не надо знать. Правда, в столовую мы все-таки заглянули, взяли там буханку хлеба, затем побывали в палатке медиков… В общежитии Опарин за минуту перезнакомил меня с соседями — в комнате жили политработники, открыл тумбочку, выложил на стол гастрономическое богатство: колбасу, сало, консервы. Между продуктами почему-то оказалась детская игрушка — трубка-калейдоскоп. Александр навел ее на лампу, встряхнул, заглянул в дырочку:

— Тускловато, раньше поярче делали.

Нарезали, открыли, сдвинули.

— Поздравляю всех с моим возвращением. — Опарин поднял кружку. — С завтрашнего дня для вас снова начинается счастливая, полнокровная жизнь. Объявляю первый указ: немедленно восстанавливается система дежурств, беспорядка в комнате я не люблю. Указ второй: сегодняшний вечер объявляется праздничным, поэтому завтрашний и все остальные будут рабочими. Если нет вопросов, давайте начинать.

Мы долго ужинали и говорили. Выяснилось, что Опарин больше месяца пробыл в Союзе, вернулся в лагерь лишь сегодня, чуть раньше меня.

Наутро он пошел по лагерю «восстанавливать кровную связь с личным составом», я присоединился к нему — было интересно увидеть людей и всю лагерную жизнь глазами старожила, побывавшего в отлучке и замечающего теперь любую новость и всякое изменение.

Попутно, в паузах, мы говорили о политике, военном положении, об истории и современности Афганистана.

Разговоры были серьезные. Александр всегда помнил, на чем они прерывались, и не повторялся. Скоро я понял, что это не отрывочные наблюдения и мысли, а система — система, как ни странно, опровержений: уж очень много, по его мнению, наврано вокруг да около Афганистана.

— Обстановка сейчас сложная, чего скрывать. А чья вина? За рубежом пытаются все валить на апрельскую революцию: дескать, из-за нее потеряны централизация и единство страны. А истина в том, что и раньше их не было. Один хотя бы факт: население в Афганистане говорит на тридцати языках.

Соглашаюсь с Опариным, тем более что перед командировкой прочитал немало книг об Афганистане и сам могу с Александром кое-чем поделиться. Переписи населения проводились здесь только частичные: в различных источниках приводится разная численность жителей — от пятнадцати до двадцати миллионов. Конечно, известную путаницу вносят кочевники: на зиму они уходят в Пакистан, весной возвращаются. Как их подсчитывать, если они и сами порой не знают, чьими подданными являются? Столь же приблизительно даются цифры грамотности, а точнее сказать, неграмотности населения. Опять же приводятся они в разных источниках то с учетом кочевников, то без оного, но в любом случае двух одинаковых сведений я не встречал. Достоверно известно, что неграмотных в стране больше 90 процентов, речь только о том, на сколько больше. Останавливаемся с Опариным на цифрах справочника по Афганистану, выпущенного в 1981 году издательством «Наука», хотя и там оговорка: «согласно предварительным данным переписи… проведенной летом 1979 г.». Итак, по этому справочнику население Афганистана составляет 15,55 миллиона человек, около 2,5 миллиона ведут кочевой либо полукочевой образ жизни. И еще цифры, так сказать, культовые: 98 % населения исповедуют ислам, из них суннитов — 80 %, шиитов — примерно 18 %.

— Да, знаю, бытует мнение, — продолжает Опарин, — будто афганский народ объединен Кораном, законами шариата. Но попробуем разобраться: объединен или разъединен? В Коране, где собраны «откровения», ниспосланные Аллахом пророку Мухаммеду, сто четырнадцать глав — сур. Есть еще так называемая сунна — предания о жизни Мухаммеда, дополнения и толкования к Корану, составленный при первых трех халифах. Сунниты их признают и ими руководствуются, хотя, между прочим, афганские сунниты тоже не монолит — существует множество дервишских орденов, а мусульмане-шииты сунны не признают, зато включают в Коран еще одну главу — сто пятнадцатую «Два светила» о пророке Мухаммеде и четвертом халифе Али (с первыми тремя халифами шииты не в ладу). Шииты издавна враждуют на религиозной почве с суннитами, не раз дело доходило до вооруженных столкновений. А ведь есть еще, к примеру, исмаилиты, назвавшиеся так по имени седьмого мусульманского святого Исмаила, — здесь, на северо-востоке, их особенно много; есть и другие религиозные течения… Плюс к тому вплоть до конца прошлого века в сердце Афганистана — Кафиристане (переводится «страна неверных») люди не признавали ислама, в мусульманскую религию их обращали воистину огнем и мечом и позже нарекли насильственно покоренный край Нуристаном — «страной света…». Но в любом случае, пожелай ислам объединять людей, кто этому мешает? Может быть, новое революционное правительство? Напротив, оно сразу же заявило, что революция совершена во имя «защиты принципов ислама и демократии», а после декабрьских событий 1979 года — нового этапа саурской, как они говорят, то есть апрельской, революции — были опубликованы «Основные принципы Демократической Республики Афганистан», и начинался этот документ словами: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного!» Дело не в словах, конечно, но ведь лишь сейчас впервые создан государственный фонд для ремонта и строительства мечетей, увеличилось число паломников, совершающих путешествие — хадж в Мекку, официально, в государственном масштабе отмечаются все мусульманские праздники… Знаешь, сколько здесь служителей культа? С четверть миллиона наберется. Есть, кстати, и умные мужики, особенно среди улемов — ученых-богословов. Разве государство их притесняет? Ценит, помогло впервые собрать Конференцию улемов, образован даже Высший Совет улемов страны…

Религия — любимый философский конек Опарина, я это давно понял, тем более что в первый же вечер его друзья не без юмора изложили мне, как майор месяца полтора назад встречался с мусульманскими священниками здешней провинции. Получился своего рода диспут. Кто-то из оппонентов усомнился: права ли народная власть, частично национализируя землю, передавая под контроль тружеников некоторые предприятия, объявляя недействительными часть прежних задолженностей бедняков феодалам? Опарин вместо ответа попросил принести Коран, нашел и зачитал строки, где мусульманам запрещено крупное землевладение, где осуждается эксплуатация и скупость.

Муллы согласно покивали головой, но задали еще более острый, по их мнению, вопрос: да, шурави помогают афганскому народу, но законно ли с точки зрения ислама присутствие неверных в мусульманской стране? Опарин обратился к шариату, процитировал: если народ попросит, то сосед вправе прийти на помощь.

После того диспута Опарина в провинциальном центре зауважали и стар и млад. Впрочем, юные афганцы любили советского майора и прежде, он часто приходил к пионерам, а сейчас, вернувшись из Союза, привез им подарки: игрушки, тетради, цветные карандаши, те самые калейдоскопы, один из которых Опарин достал в первый вечер вместе с продуктами. Кстати, этот довольно объемистый груз Александр вез, едва закончив долгое лечение в госпитале. Но это к слову…

Обход лагеря и разговор заняли у нас с Опариным день и вечер, да и на следующее утро мы вышли из общежития вместе. Утро было холодным и чистым. На окраине лагеря горбились под брезентами танки и самоходные зенитные установки, шумела, рассекаясь об острые валуны, река, притопывали, согреваясь, под грибками у палаток дневальные. За изгибом речки виднелись бурые глиняные дувалы кишлака, в противоположной стороне уже проступали из разреженных сумерек контуры минаретов в провинциальном городе.

— Нет, революция ничего не нарушила, — вернулся к вчерашнему разговору Опарин. — Она логично продолжила то, что начиналось давно, еще в начале века. Давай вспомним: в 1913 году с прогрессивной программой выступили офицеры и чиновники — младоафганцы в Герате; тогда было арестовано и доставлено в Кабул двести человек, всех их приговорили к смертной казни. Но с приходом к власти Амануллы-хана дело младоафганцев продолжилось. В 1921 году было окончательно отменено рабство, годом раньше был принят закон, запрещающий ранние браки, покупку жен, обязательный переход вдов к брату умершего. Проводились реформы образования и культуры, уничтожались все титулы, и устанавливалось единое обращение «азиз» — дорогой. Афганистан одним из первых в мире признал Советскую Республику, а мы первыми признали независимый, освободившийся от английского влияния Афганистан. Были, конечно, приливы и отливы и в наших отношениях, и во внутреннем развитии Афганистана. Но самое главное, что от поколения к поколению афганцев передавались и крепли добрые традиции. В итоге появились люди, которые сумели поднять страну на апрельскую революцию 1978 года. Настоящие люди — преданные, отважные. Сегодня мы стоим с ними плечом к плечу, и лично я в этих людей верю, — закончил Опарин. Но подумав, добавил: — А вообще-то, суха теория, мой друг… Я, конечно, тоже кое-что своими руками делаю. Но надо бы тебе поговорить с Валентином Занятновым — он практик получше меня. Жаль, Валя сейчас с батальоном в горы ушел…

На этих словах мы с Опариным и простились: я ринулся в штаб узнавать о ближайшем вертолете к Занятнову, Александр вызвал уазик и поехал в город — там, по утренней сводке, что-то произошло, да и афганские пионеры заждались, наверно, своего азиза майора.

8. Герои времени

…Прокудина встретил в том же месте — у порога приаэродромного домика, в той же позе — со скрещенными на груди руками, в той же одежде — полувоенной, полудомашней. Узнав, что лечу к батальону в горы, бесстрастно молвил:

— Значит, со мной, — и ушел в дом.

Буквально через минуту вернулся преображенным: в шарообразном шлеме со светозащитным забралом, в новеньком голубом комбинезоне, в высоких ботинках с металлическими застежками, на правом бедре — пистолет. Сколько встречаюсь с армейским народом, а никак не привыкну к таким вот мгновенным превращениям. Что-то здесь от древнерусского богатырства: сиднем сидел Илья Муромец тридцать три года, встал — и уже не крестьянин, а богатырь, воин.

Дробится в кабине рассеченной лопастями солнце, стелется внизу однообразное серое море холмов, тень вертолета ныряет в темные глубокие распадки, перескакивает с вершины на вершину, снова ныряет. Сигнальный оранжевый дым увидели со второго захода, посадочная площадка была крохотной, но на удивление ровной. Прокудин резко повел машину вниз — в облако взметнувшейся под лопастями пыли, смешанной с дымом. Едва я успел выпрыгнуть из дверцы на землю, вертолет рванулся вперед, пронесся над самым гребнем холма, круто пошел вверх.

Медленно развеялась пыль, и открылись взгляду люди, к которым спешил. Вертолетным вихрем унесло пару вещмешков, хозяева обескураженно погнались за ними, остальные посмеивались — нечего рты разевать.

Занятнова узнал не сразу. Да и других солдат и офицеров, с которыми встречался внизу, узнать было мудрено: пропыленные, осунувшиеся, и одежда явно не парадная. Кто бывал в горах, знает, что это такое — идти напролом через гребни, ущелья, россыпи гигантских камней. Зияли свежими дырами маскировочные халаты, пропылились до белизны хлопчатобумажные полевые куртки, кое у кого не выдержала горная обувь — разинули рты ботинки.

Вчера батальон буквально штурмовал высокую острую гору, называемую между своими Зуб, подъем был труден, за него дома можно было бы получить разряд по альпинизму, но здесь не до разрядов. Утром пошли, а точнее, побежали, местами даже заскользили вниз: начался обратный путь к лагерю, он в Афганистане всегда хуже прямого — сказывается усталость, люди могут ослабить внимание.

Но пока — привал, воспоминания, шутки. Вспоминают, как ночевали на вершине Зуба, где во флягах замерзала вода и не было ни щепки для костра. Спали там вповалку, прижимаясь друг к другу, и все равно мерзли, вставали, ходили. «Только уснул, вдруг тяжесть какая-то: это вы, товарищ майор, мне на голову наступили. Вскакиваю, смотрю — сам на чьей-то голове стою…»

— Приготовиться к движению, — отсмеявшись, командует майор Валерий Нестеров. — Замыкающей — рота старшего лейтенанта Богданова.

— Вот отличная команда, — довольным голосом говорит высокий краснолицый сержант, расправляя на плечах лямки тяжелой рации.

Рота Богданова — это разведчики, сейчас с ними идет и Занятнов. Спрашиваю разрешения, пристраиваюсь. Движемся цепочкой, в затылок друг другу, другие цепочки уже пылят далеко впереди. Наш маленький строй открывает командир приданного инженерно-саперного взвода лейтенант Геннадий Мундуть; в Афганистан он попал сразу после военного училища, которое окончил с отличием, доволен, что работы по специальности более чем хватает, так что за квалификацию можно не опасаться, а остальное его по молодости лет не тревожит. На привалах и в пути Геннадий любит бормотать одну и ту же фразу, которая, видимо, его умиляет и придает сил: «Сплав науки и отваги — инженерные войска».

Замыкают ротную цепочку два старших сержанта: тот, что несет рацию, — Николай Михнов и его друг — смуглый, тонкий Юрий Никитин.

Многое удивляет приезжего человека в Афганистане. Экзотическая природа, бедолажная жизнь горцев и кочевников, пыль, которая порой без единого дуновения ветерка сама собой поднимается и висит в воздухе, древние, разрушенные еще Чингиз-ханом крепости, гигантские каменные будды Бамиана, мечети Герата и Мазари-Шарифа… Но всего памятнее для меня, военного журналиста, стало открытие характеров моих сверстников — советских воинов. Им выпали тяжелые испытания, и эти испытания оказались по плечу нашим ребятам.

Помню, как счастливо жаловался дней за пять до этих гор, в другом районе Афганистана, замполит разведподразделения Борис Лукашенко: «Проблема — оставить суточный наряд в лагере, когда в горы идем. Других, мол, берете, а мне отсиживаться?» После разговора с Лукашенко я расспросил одного такого строптивца — рядового Николая Оношу. Смутился, ответил уклончиво: «Так ведь скучно без ребят оставаться в лагере». Высоких слов действительно в Афганистане из наших не произносит никто — ни солдаты, ни офицеры. Выполняют долг, не отвлеченный какой-нибудь, а конкретный: перед страной, перед всей армией, перед друзьями-одно-полчанами.

…Вверх-вниз, с гребня во впадину и снова на гребень — так час за часом, километр за километром идет батальон. К полудню поднялись на очередную вершину, привал. Михнов и Никитин уселись рядышком и сразу заспорили: деревцо, под которым сидят, это боярышник или дулана? Не особо прислушиваясь к доводам, пытаюсь понять, чем же так похожи эти ребята? Михнов на год младше, необщительнее, любит шутливую, «южную» интонацию. Кто-то неподалеку швырнул на землю вещмешок, Михнов скосил глаза: «Миш, дорогой, пыли и без тебя много». Родился и вырос в Симферополе, окончил профессионально-техническое училище, слесарь-монтажник. Никитин скупее на слова, свое мнение отстаивает сдержанно: если, мол, дулана, то объясни, чем она по науке должна отличаться от боярышника? На долгую паузу друга улыбается, впрочем, без видимого торжества. Призывался из Казахстана, тоже выпускник ПТУ, сын директора промкомбината. А похожи оба сержанта заметной уверенностью в себе, особой выправкой умелых и видавших виды солдат.

Любопытно, что и сам Занятнов в горах почти не отличается от своих ребят ни внешне, ни манерой поведения. Никто ни к кому здесь не подлаживается, а проблемы поколений нет и в помине. Лишь один раз подполковник повысил голос: когда на боярышник (дулану) вскарабкался за ягодами кто-то из саперов, повис там, как обезьяна-ленивец, и первого приказания слезть не расслышал.

Солнце поднялось в зенит, тень под спорным деревом сократилась до диаметра кроны, а тут еще налетел ветер, закружил по вершине пылевой смерч. Михнов и Никитин, не прекращая спора, ушли менять наблюдателей. Через пару минут смерч умчался к другой вершине, стало ясно и тихо, и в этой тишине вдруг засвистели пули. Команда Никитина «Укрыться» и доклад Михнова прозвучали почти одновременно:

— Шесть человек возле отдельных деревьев, расстояние полтора километра!

Доклад приняли с пониманием: раз полтора километра, то стреляют на авось, их личное дело. Все же доложили по рации командованию, и начались встречные вопросы: что за люди, чего хотят, почему стреляют?

— Товарищ подполковник, разрешите у них запросить, требуются ли наши биографии и состав семей? — о напускной серьезностью обратился Михнов к Занятнову.

Занятное не ответил на шутку: пусть и далековато чужие стрелки, а всякое бывает, лучше уйти с голой вершины. Передовые роты уже втягивались в зелень небольшой долины, можно было выступать и арьергарду. «Приготовиться к движению!»…

Нет ничего хуже в горах, чем спускаться по крутому каменистому склону: скользят и разъезжаются ноги, дрожат одеревеневшие мускулы, мысленно уговариваешь их не дурить, подчиниться, изобретаешь всякие хитрости — где на пятках проедешь, где обопрешься о камень ладонью… Временами впереди кто-нибудь падает; поднимается торопливо, всем видом показывая, что это чистая случайность, мелочь житейская. Возле долины сошлись с цепочкой афганских воинов — они двигались по нижней, более удобной тропе. Снаряжение у афганцев такое же, походное, но есть элементы комфорта — к примеру, транзисторный приемник. Из добрых чувств нашли в эфире московский «Маяк», включили погромче. «Это не важно, не так это важно, важно, чтоб кто-то был рядом с тобой», — убеждала певица. Михнов притормозил, смущенно улыбнулся;

— Даже не верится, что где-то такое поют. Кажется, весь мир по горам карабкается.

Немилосердно жжет горное солнце, болтаются на ремнях давно опустевшие фляги, катятся вниз каменные осыпи, зависает мельчайшая невесомая пыль. Зато в долине награда: крохотная, в пару метров шириной, а все же настоящая речка. Солдаты сбросили вещмешки, легли на камни, потянулись губами к воде — к первой живой воде за все время пути. Михнов и Никитин, сохраняя достоинство ветеранов, неторопливо, аккуратно умылись, потом наполнили фляги и попили из них.

Сколь ни короток был этот внеочередной роскошный привал, но подъем из долины начался веселее. Перед сумерками рота вышла к подножию следующего крутого холма, надо было вскарабкаться наверх и там окопаться, готовиться к ночлегу. Метрах в ста от вершины, на площадке, справа замкнутой скалой, слева обрывом, зашатался, слепо пошел боком высокий худой солдат, одетый в ватную куртку. Никитин прыгнул вперед, схватил его за плечи:

— Гасан, держись, уже близко. Давай пушку, я донесу.

Солдат остановился, продолжая раскачиваться, отрицающе повел головой, перевесил автомат с плеча на шею, снова занял место в цепи. Никитин почти силой отнял у Гасана мешок, пошел вплотную за ним. На вершине солдаты и офицеры минут пять сидели молча, восстанавливали дыхание. Никитин отвязал от мешков и постелил на земле две куртки — свою и Михнова, достал какую-то таблетку, заставил Гасана лечь и выпить лекарство. Михнов тем временем выбрал место для окопа, уже засверкала в его руках отполированная тоннами каменистой афганской земли саперная лопатка. Не останавливаясь, через плечо спросил:

— Что с Амировым?

— Озноб, температура поднялась, — ответил Никитин.

— Юра, сходи к командиру. Гасана в лагерь отправлять надо.

Ребята, не надо. Я отлежусь и пойду; правда, — простонал Амиров.

— Не торопи жизнь, Гасан, тебе еще долго по этим горам ходить.

Никитин повторил то, что почти два года назад ему, тоже в ту пору молодому солдату, говорили опытные однополчане. Случилось так, что в час пересечения афганской границы среди разведчиков было лишь двое солдат нового призыва — Никитин и Леонид Сергеев (Михнов прибыл чуть позже, из учебного подразделения). Сегодня служит только Никитин, и ветераны роты по традиции оберегают молодых больше, чем самих себя.

…Наша гора оказалась не слишком удачной для посадки вертолета, он приземлился на соседнюю, расположенную метрах в пятистах. Командир роты не Приказал — попросил тех, у кого остались силы, идти туда за бачками с едой, отвести больного Амирова. Вызвались Михнов, Никитин, рядовой Виктор Теличко… Над пропастью грудью против ветра зависла, часто и бесполезно махая крыльями, какая-то черная птица, она так и не сумела пробиться вперед, косо бросилась вниз. А по узкому гребню навстречу тому ветру шли четверо советских солдат — пригнувшись, спотыкаясь, едва переставляя натруженные ноги…

Обедали (а заодно и ужинали) уже в темноте. Ночь была дымчато-лунной, на соседней вершине багрово мерцали разведенные афганскими солдатами костры, оттуда же частенько взлетали осветительные ракеты и грохотали предостерегающие автоматные очереди. На нашей вершине было тихо, темно; кому положено — вели наблюдение, остальные спали. Опять же, как и положено — не только в Афганистане, но и на внутренних учениях в Союзе, — разведчики оборудовали наблюдательные пункты, вырыли в земле углубления для отдыха. Перед сном набросал на земляные полы колючей сухой травы, постелили брезенты, укрылись плащ-накидками и плащ-палатками.

Подполковник Занятнов лег позже других, долго смотрел в небо, потом приподнялся на локте:

— Все-таки это спутник. Думал, что комета, но это спутник.

Скучавший наверху лейтенант Мундуть — дежурный офицер — охотно откликнулся:

— Второй раз за мою вахту летит и мигает. — И без перехода: — Давайте покурим, товарищ подполковник.

— Доставай, покурим, — согласился Занятнов.

— Допекли несчастья, Валентин Геннадиевич. Рюкзак порвал, светозащитные очки разбились, сигареты с фильтром потерял, без фильтра — в труху растер, когда по камням катался…

— Убедил, — рассмеялся Занятнов, протягивая лейтенанту пачку «Охотничьих». — Сиди, кури, а я еще разок по биваку пройдусь, что-то не спится.

Мне тоже не спалось, поднялся вслед за Занятновым.

Порой думается, что наших современников офицеров мы знаем и мало, и как-то отстраненно. Встречаем их в городах, поселках, где офицеры обычно лишь отдыхают, приехав в отпуск, либо живут — те немногие, кто работает в штабах и военных учреждениях. А военные городки, гарнизоны скрыты от наших глаз — рассредоточены по отдаленным уголкам страны, ограждены заборами о будками контрольно-пропускных пунктов.

Как рабочие и служащие ежедневно идут под крышу заводского цеха или на строительные площадки, так и офицеры — пусть не каждый день, но еженедельно, ежемесячно — уходят на «точки», стартовые Позиции, просто под открытое небо: в леса, пустыни, горы. Офицеры ближе всех к современной сложной технике и зачастую очень близки к природе. Им выпадают самые трудные, аритмичные, разлуки с семьями, но не часто встретишь другие семьи, где бы сыновья так любили отцов и так тянулись повторить их судьбу.

В нашем ночном разговоре с Валентином Геннадиевичем выяснилось, что ему уже под сорок. Его отец, Геннадий Алексеевич, после войны долго служил мичманом на Тихоокеанском флоте, а в войну сражался с фашистами. Мама, Ольга Николаевна, воспитывалась в детском доме, тоже была на фронте, вернулась домой старшим лейтенантом. Отец любил, когда к сыну приходили гости, ребятам не мешал, но при случае легко заводил с ними разговор, иногда — веселый, чаще — серьезный.

В десятом классе Валентин объявил, что хочет поступать в военное училище, и неожиданно получился семейный конфликт. «Хватит, — рассердился вдруг отец, — я свое за двоих оттрубил. О матери подумай: сына раз в год будет видеть, да и то в високосный. Институт, и никаких училищ».

Отговорить сына все же не удалось, а двадцать лет спустя ситуация в семье Занятновых повторилась. Только теперь уже сам Валентин Геннадиевич послал из Афганистана строгое письмо своему сыну — школьнику Олегу. В письме тоже было про маму, и заканчивалось оно так: о суворовском училище забудь, продолжай учиться в школе, готовься в институт. Олег написал неожиданное: «Тогда разреши в нахимовское». Ответ был категоричен: «Институт или суворовское. Приказ окончательный, обжалованию не подлежит».

— Конечно, хочется, чтобы сын пожил спокойнее, чем я, — говорил Занятнов, делая двигательную гимнастику, чтобы не замерзнуть на ночной, продуваемой всеми ветрами вершине. — Но нельзя же ломать парню судьбу. Если не послушался — значит, твердо решил. А офицерскую судьбу надо выбирать раз и навсегда, что бы там с тобой потом ни случилось.

…В командировках — заграничных и внутренних — доводится говорить с людьми в разных обстоятельствах. Помню ночь, когда до рассвета ворочался на танковой броне с тремя говорливыми двадцатилетиями ребятами — членами экипажа, кому мы только не перемыли к утру косточки, хотя некоторых и похвалили. Или разговоры в машинном отделении ракетного крейсера, когда за переборкой с посвистом гудели котлы, каждый величиной с пятиэтажный дом, а трюмные машинисты в синих робах рассказывали о механике и старпоме, о замполите, который однажды лазил в остановленный, но еще не совсем остывший котел — помогал заглушать лопнувшие трубки коллектора. Но с такой любовью, с какой солдаты говорили в горах о подполковнике Занятнове, при мне еще никто об офицерах не отзывался:

— Это же отец наш. Сколько с нами по горам прошел, сколько на снегу в охранениях мерз! Однажды Юра Костромин остался — ну, там, откуда его, казалось, невозможно вытащить… Наших было всего шесть человек вместе с подполковником. Он по рации командиру говорит: «Сам лягу, а Костромина не оставлю!» Вынесли Костромина…

Занятнов о своих подчиненных тоже говорил как-то по-особому, хотя и просто, без пафоса:

— Люблю солдат этих, куда я без них!..

Но не забыть мне и его слов об офицерской судьбе: «что бы там с тобой потом ни случилось». С Занятновым случалось разное…

После высшего военного училища Валентин Геннадиевич немало прослужил в десантных войсках, а когда подал рапорт в академию — отказали «ввиду малого опыта». Впрочем, должность у него и впрямь тогда была небольшой, хотя многотрудной, а более высокой пока не предвиделось. Нужно было переходить в другой род войск, для десантника это все равно что из родной семьи уйти, я не преувеличиваю. Но офицеру необходим рост, карьера в лучшем смысле этого слова. Откуда и браться большим начальникам, если не из людей, которые способны на гораздо большее, чем делают сейчас, способны руководить тысячами людей, а не десятками, готовы жизнью отвечать за каждого человека из этих тысяч?

Занятнов скрепя сердце ушел все-таки в мотострелки, «в пехоту», как он говорит. В академию поступил через несколько лет, уже с новой должности, с такой высокой, что иной человек мог и задуматься: зачем, мол, голову науками мучить, если и без них полковничья папаха обеспечена? Были, как водится, переезд, бытовые трудности, словом, обычный для военных семей набор сложностей и бытовых неурядиц, о которых сами офицеры уже и не говорят, воспринимая как неизбежную нагрузку к профессии. Были госэкзамены, выпуск, отличная должность в хорошем округе, потом служба за границей. Все было нормально, правильно, а потом…

— Не ошибается тот, кто не работает, — почему-то с виноватой интонацией ответил Занятнов на мой прямой вопрос, почему его недавно вдруг понизили в должности.

До приезда к мотострелкам я слышал разговор о подполковнике Занятнове в высоком штабе: там разобрались, что он ни в чем не был виновен, что его попросту оговорил недоброжелатель из бывших сослуживцев, который сам за наговор вскоре был уволен из армии, а на Занятнова готовится приказ — возвращают на прежнюю должность. И разобрались даже в том, что вовсе не бравадой, не вызовом членам комиссии были отказ Занятнова оправдываться и его фраза: «Есть у меня вещмешок, есть раскладушка. Больше ничего я в армии не накопил».

Военная служба объективна и справедлива по самой своей сути. Здесь не скроешься за бумагами, красивыми рассуждениями, имитацией бурной приказной деятельности, потому что в жизни каждого офицера обязательно наступает момент, когда нужно лично повести людей в бой или лично распланировать этот бой так, чтобы он завершился победой. Справедлива еще и потому, что общение людей в армии, как нигде, тесное. В армии не приходят на работу и не уходят с нее, в армии служат — если надо, без выходных, без домашнего крова, безо всяких премиальных и сверхурочных. Наша армия — олицетворение справедливости, простых и честных отношений между людьми, потому что защищать идеалы могут лишь те люди, которые сами по ним живут.

Но справедливость не синоним бесконфликтности. В армии тоже сталкиваются мнения, а порой и характеры, не всегда всем подчиненным нравятся их командиры, и не всем командирам одинаково нравятся их подчиненные. Помню долгий разговор с мудрым, заслуженным генералом в Главном управлении кадров Министерства обороны. Говорил он о том, что из круглых отличников — выпускников училищ получаются порой не самые лучшие командиры, а еще говорил, что иногда хорошего работящего офицера, который однажды споткнулся, пять лет склоняют на сборах и совещаниях и, даже перестав склонять, все равно не выдвигают: «Когда-то что-то с ним, кажется, было…»

Потому, наверно, я и слушал рассказ подполковника Занятнова о его передрягах с болью: вдруг да виноватая и одновременно чуток обиженная интонация — отголосок какого вот «было». Но нет, обижался он не на армию к даже не на обстоятельства — обижался на самого себя! зря не отстоял, не доказал сразу же свою правоту, позволил, пусть на короткое время, восторжествовать лжи.

Здесь, у мотострелков, командир части при знакомстве осторожно спросил:

— Служить будете, товарищ подполковник, или высокий гнев пережидать?

Занятнов не обиделся:

— Послужу, если не возражаете.

Скоро над палатками воинов, подчиненных Занятнову, затрепетал вымпел «Лучшему подразделению», а командиры взводов и один командир роты получили повышения. Правда, при этом они перешли под начало других офицеров, а Занятнову дали взамен совсем новичков лейтенантов, но Валентин Геннадиевич не расстроился, только чаще стал выводить своих людей в горы, повысил нагрузки, стараясь при этом везде поспевать самолично — подстраховывал молодых.

Долгие, трудные месяцы прослужил за Гиндукушем подполковник Занятнов. В справке-докладе о части я видел цифры выходов подполковника на охрану колонн: сначала записано что-то около ста, потом зачеркнуто и поставлены другие цифры, снова зачеркнуто и от руки вписано «Много!».

На рассвете позавтракали холодными консервами, выпили по глотку компота из фляг. С вершины просматривался краешек нашего долинного лагеря, все бы хорошо, да Уж очень круты спуски. Занятнов долго массировал ноги, приговаривая с непривычной для него просительной интонацией:

— Не позорьте хозяина, дошагайте до лагеря. Там я вас в баньке попарю…

Массаж и заиливание помогли примерно на час пути. За этот час солдаты снова вспотели и пропылились. Подъемов почти не было — только затяжные спуски, которые надо было преодолевать как можно быстрее.

Занятнов понемногу отставал, но снижать скорость движения запретил. Кроме оружия подполковник нес еще небольшую УКВ-радиостанцию; останавливаясь, переговаривался с экипажами вертолетов, которые попарно барражировали над нами.

На втором часу спуска остановки и переговоры участились, а потом, я увидел, что подполковник несколько раз поднимал к груди рацию, но ничего не произносил.

— Ну совсем не гнутся, болезные. Не ноги, а костыли, — заметив мои взгляды, виновато сказал подполковник. — Отдохну немного, под видом переговоров с вертушками, и догоню. Где скачками, где качками — спущусь как-нибудь…

Мне доводилось работать с телевизионщиками: писал сценарии документальных фильмов, участвовал в съемках. Эх, заснять бы вот этот мучительный спуск Занятнова, и никакого текста, никаких объяснений, ничего бы больше в фильме не потребовалось… Человек-легенда, которого солдаты зовут «наш батя», самый сильный и мужественный офицер из всех, кого мне посчастливилось видеть в Афганистане, недавний десантник — это он едва держится сейчас на ногах и все же «скачками, качками», не отдавая никому ни оружия, ни рации, шатаясь, спускается по выгоревшему, скользкому, сумасшедше крутому склону.

К Занятнову вернулись Михнов и Никитин — будто бы лишь за советом: люди устали (они действительно устали), не сделать ли привал?

— Пока висят над нами вертушки, надо идти, — ответил Занятнов. — Догоняйте, ребята, роту, помогайте молодым.

Долго ли, коротко ли, но спустились наконец в долину. Перед лагерем Занятнов остановил людей:

— Поработали мы хорошо, вернуться тоже надо красиво, такая здесь традиция. Всем заправиться, запевалам прокашляться. Нашу поем, о разведчиках. Командуй, Богданов.

— С места с песней ша-агом марш!

Песня была хорошей: «Труба, сегодня песню пой о суровой службе в разведроте…» Правда, хрипловатыми были голоса и плохо гнулись ноги. «Сколько долгих дней я мечтал о ней — о суровой настоящей жизни…»

С песней прошагали к лагерной линейке, из штабного модуля вышел командир части, поздравил с возвращением, и я ненадолго покинул новых друзей: надо было вымыться, переодеться. После обеда встретились снова. Гасан Амиров лежал в палатке на своей угловой койке второго яруса — у него оказалась нередкая здесь лихорадка, в медсанбат идти отказался. Михнов тоже выглядел простуженным, лицо покрылось мелкими каплями пота, но он продолжал шутить:

— В горах был человек человеком, а внизу стал на мухоловную ленту похож.

Никитин курил в беседке, перелистывал свой альбом. Рядом был замполит роты старший лейтенант Владимир Толстов, он тоже с интересом и уважением рассматривал альбом. Переписываю себе в блокнот первую страничку, вот эта запись: «Даже через много лет перед человеком, который прикоснется к этим листам, откроется то, что я пережил. Воскреснут бессонные ночи, подъемы, тревоги, тоска о доме, по матери и друзьям… Все это объединяет в себе слово «Армия».

А заканчивался альбом словами: «Слава советскому солдату, который оставил частицу своей юности на афганской земле».

Толстов задержал руку Никитина, готовую перелистнуть очередную страницу с записью; «Минск — встреча 1982».

— Юра, это не Кухарчик писал?

— Да, мы дали друг другу слово в Союзе встретиться. Золотой парень, верно, Владимир Алексеевич.

Старший сержант Михаил Кухарчик — бывший секретарь комсомольской организации роты, командир отделения — несколько месяцев назад уволился в запас, вернулся домой, успешно сдал экзамены в институт, вступил в партию. Никитин рассказал еще о родителях старшего сержанта: Михаил, как и положено солдату, писал им спокойные и бодрые письма, и, только увидев сына, они поняли, что ему довелось пережить. Под рассказ Никитина о Кухарчике мне вдруг вспомнилось прекрасное стихотворение Ярослава Смелякова — о матери, которая «в тонкие пеленки пеленала, в теплые сапожки обувала» своих детей и до самой войны не догадывалась, «что героев Времени растила»…

А подполковник Занятное вместо отдыха пошел за фотографиями: недавно его засняли с новыми подчиненными, вот и решил добыть в штабе хоть одну карточку — все-таки память о хороших ребятах, с которыми нежданно-негаданно довелось, пусть недолго, служить.

Заметки по истории

(Продолжение)

Правивший страной в течение двух первых десятилетий двадцатого века Хабибулла-хан родился в царской России, в Самарканде, где изгнанником жил его отец Абдуррахман. С первых же дней восшествия Хабибуллы на престол англичане в лице тогдашнего вице-короля Индии, небезызвестного и в нашей истории лорда-шантажиста Керзона, попытались ультимативно потребовать у Афганистана новые уступки. В итоге Хабибулла счел за благо продолжить политику изоляции. Европейцам по-прежнему запрещалось пересекать границу без особого, разрешения (фирмана), которое выдавал лично эмир. Афганистан оставался крайне отсталой страной с почти поголовно неграмотным населением, феодальными отношениями и неограниченностью власти эмира.

Европейские же влияния были чисто внешними и проникали только в ближайшее окружение эмира: сановники время от времени облачались в европейские одежды, играли в гольф и крикет, обзавелись американскими авторучками…

Сам эмир, правда, пристрастился еще к автомобильной езде, в его личном гараже перед началом первой мировой войны было 57 автомашин различных марок.

Первая мировая война потребовала от Хабибуллы серьезных решений. Сначала он провозгласил нейтралитет Афганистана, а затем официально опроверг слухи о своих враждебных намерениях против России. Надо учитывать, что для этого эмиру требовалось одолеть не только политическое, но и религиозное противодействие, ведь немецкая и турецкая пропаганда изображала кайзеровскую Германию бескорыстным другом мусульман, даже распространяла вымысел, будто Вильгельм II принял ислам.

Турецкий султан, религиозный авторитет которого в мусульманском мире был очень велик, посылал афганскому эмиру письма с призывом участвовать в священной войне «джихад» против России и Англии. В мае 1916 года эмир было заколебался, объявив на встрече с германо-австро-турецкой миссией, что вступит в войну, если Германия даст Афганистану 20 тысяч своих солдат, 100 тысяч винтовок, 200 орудий, а также боеприпасы и снаряжение. Но сделка не состоялась. Благоразумие эмира взяло верх, да и требования его по тем временам были слишком высоки.

Великая Октябрьская социалистическая революция, а также крупные антианглийские волнения в Индии создали благоприятные условия для завоевания Афганистаном полного государственного суверенитета. Но Хабибулла упрямо не отвечал на дружественные шаги Советского правительства, на обращения Туркестанской республики об установлении дипломатических отношений. Больше того, территория Афганистана была превращена в одну из басмаческих баз для борьбы против Советской страны. С конца 1917 года обстановка на советско-афганской границе стала напряженной.

В феврале 1919 года Хабибулла был убит в охотничьей палатке неподалеку от Джелалабада. После острой борьбы с братом убитого эмира и главой мусульманского духовенства Насруллой-ханом, вокруг которого группировались наиболее реакционные афганские феодалы, эмиром стал третий сын Хабибуллы — Аманулла-хан.

Человек сравнительно прогрессивных взглядов, поддерживавший в свое время движение так называемых младоафганцев, Аманулла провозгласил независимость своей страны.

Уже 27 марта 1919 года Советское правительство первым в мире объявило о признании полного суверенитета и независимости афганского государства. Через десять дней Аманулла направил В. И. Ленину послание с предложением союза и дружбы: «Так как Вы, Ваше величество, мой великий и любезный друг — Президент Великого Российского государства, вместе с другими своими товарищами — друзьями человечества взяли на себя почетную к благородную задачу заботиться о мире и благе людей и провозгласили принцип свободы и равноправия стран и пародов всего мира, то я счастлив впервые от имени стремящегося к прогрессу афганского народа направить Вам свое настоящее дружественное послание Независимого и свободного Афганистана».

Когда в соседней Индии развернулась широкая кампания гражданского неповиновения английским колониальным властям, Аманулла открыто выступил с одобрением повстанцев, посылал им свои воззвания: «По моему мнению, индийцы глубоко правы, когда они поднимают восстания и беспорядки».

Англия не признала независимости Афганистана и сосредоточила вблизи его границ крупные ударные силы. 3 мая 1919 года в районе Хайбарского прохода произошло столкновение между афганскими и английскими пограничными отрядами, а затем подразделения афганских регулярных войск перешли границу и заняли высоты перед английским укреплением Ланди-Котал. Началась третья англо-афганская война.

Она была короткой — длилась менее месяца, главные ее события проходили за пределами Афганистана. Правда, английские войска заняли афганское укрепление Дакку, разбили там крупные силы афганцев, но продолжить наступление на Кабул не смогли: в английских войсках вспыхнула эпидемия холеры, да и афганские племена по сложившейся уже традиции стали нарушать коммуникации с Индией. Это оказалось самым больным местом для англичан, охраной коммуникаций на Хайбарском фронте были полностью заняты две дивизии и многие кавалерийские подразделения.

В сложившейся ситуации вся сосредоточенная у границ Афганистана 340-тысячная английская армия (полный же списочный ее состав определялся в 750 тысяч человек при 450 тысячах вьючных животных) оказалась бессильной. 28 мая 1919 года англичане получили предложение Амануллы заключить перемирие и приняли его.

В сентябре того же года, когда была восстановлена железнодорожная связь с Туркестаном, на станция Челкар остановились, чтобы разъехаться на одноколейном пути, два встречных поезда. В одном ехало к афганским границам советское посольство во главе с Я. 3. Сурицем, в другом — продвигавшееся к Москве афганское Чрезвычайное посольство Мухаммад Вали-хана. Дипломаты обеих стран и одеждой, и разговорами больше напоминали фронтовиков. Противник у них был общий — империализм. Здесь, в Челкаре, афганцы узнали о победе своего народа, о заключенном перемирии с Англией…

Правление Амануллы началось с реформ. Первым делом он выполнил свои обещания армии: произвел всех офицеров в следующий чин, дал солдатам право в течение года покупать на базарах продукты по установленной более низкой цене. Затем настал черед реформ политических и социальных.

Аманулла ввел трехцветный государственный флаг Афганистана, черная полоса на котором олицетворяла память о черных днях зависимости от Англии, красная — кровь, пролитую народом в борьбе за освобождение, зеленая — зеленеющую ниву прогресса, на которую вступила страна. Был установлен восьмидневный праздник независимости, который ежегодно отмечался в дачном пригороде Кабула — Пагмане, куда перенесли и перезахоронили останки афганских воинов, павших в борьбе с англичанами.

О других реформах тех лет мы подробно говорили с майором Опариным («Калейдоскоп Опарина»), не буду их снова перечислять, лишь подчеркну, что почти любые реформы — дело болезненное. Мусульманское духовенство не простило Аманулле его борьбы за «чистоту ислама», нововведений в быте верующих; феодалы — частичного ограничения своей власти; крестьяне — изощрившегося, всепроникающего налогового обложения. В 1928 году вспыхнула крупное антиправительственное восстание, а в начале следующего года предводитель восставших — дезертировавший из армии унтер-офицер Бачаи Сакао («Сын водоноса») захватил Кабул и провозгласил себя эмиром Афганистана под именем Хабибуллы-хана.

Аманулла эмигрировал, долго жил в Италии, умер в Цюрихе в 1960 году.

Афганистан вернулся было к худшим временам средневековья, снова стал базой басмаческих выступлений против Советских республик Средней Азии.

Бачаи Сакао и большинство его людей пришли с севера, где преобладало таджикское население, недовольство их победой быстро росло среди афганских племен Восточной и Южной провинций. Вскоре Кабул был отбит у сторонников Бачаи Сакао племенными ополчениями, которые возглавил генерал Надир-хан. 15 октября 1929 года его провозгласили падишахом, то есть первым в истории Афганистана королем.

При Надире в Кабуле был заключен Договор о нейтралитете и взаимном ненападении между Союзом Советских Социалистических Республик и Афганистаном.

В 1933 году Надир, которому так и не удалось установить в стране спокойствие и порядок и который жестоко преследовал младоафганцев — соратников Амануллы, был убит. Королем стал его сын Мухаммад Захир-шах. Новый король правил около сорока лет. Для Афганистана это были годы растущего международного авторитета страны, но в то же время и годы незатихающих внутренних противоречий.

В 1934 году Афганистан вступил в Лигу наций, через два года установил дипломатические отношения с США.

Перед второй мировой войной и в ее начальный период в Афганистане существовала и активно работала разветвленная сеть фашистской агентуры. В 1941 году после представлений правительств СССР и Великобритании фашистские агенты были из страны высланы.

Ослабленный ростом цен на импортируемые товары, неблагоприятными погодными условиями, мятежами племен, обострившимися социальными противоречиями, Афганистан в послевоенные годы попал под значительное экономическое влияние американского империализма.

Займы и контракты с американскими фирмами втягивали страну во все большую зависимость от США, к тому же многие проекты так и не были завершены.

С конца пятидесятых годов в Афганистане стали вводиться пятилетние планы экономического развития. В середине шестидесятых годов, когда существенно расширилась экономическая помощь Афганистану со стороны СССР, западные страны, в первую очередь США, начали сокращать финансовое и техническое участие в строительстве объектов государственного сектора.

В те годы прокладывались современные автотрассы Кушка — Герат — Кандагар, Кабул — порт Ширхан, строились гидроэлектростанция в Наглу и Джелалабадский ирригационный комплекс, газопромыслы, газопровод, Кабульский политехнический институт…

Но даже существенная и реальная помощь со стороны истинных друзей Афганистана не могла решить за афганский народ его многочисленных внутренних проблем…

9. Долина испытаний

Уже долгие месяцы белеют в горах и долинах Афганистана палаточные городки советских подразделений, выполняющих за Гиндукушем интернациональный долг. Люди в палатках меняются: офицеры уезжают к новым местам службы, поступают в военные академии, солдаты и сержанты, как положено, раз в полгода увольняются в запас, не со всеми старыми друзьями теперь встретишься… А лагерные палатки стоят, как стояли: разве что выгорел и еще больше побелел брезент. Впрочем, внутри палаток уже не нары, а койки, временные печки до виртуозности упростились (простота — сестра совершенства), походные неудобства сменились посильным комфортом лагерной жизни.

А все же как хочется домой, как притягивает душу Родина! И распоряжается заместитель командира одного из подразделений, уступая «просьбам трудящихся», наречь походный магазинчик военторга ласковым словом «Россия»; в другом гарнизоне на фанерном заднике ангара рисуется огромное панно: березы, речка, тропинка.

Рассказывают, что некий ефрейтор сфотографировался под этими березами, послал карточку домой, невесте, и та в ответе удивилась тому, что Афганистан похож на их родную Орловщину.

В лагерях любят петь веселые, а то и шутливые песни, но все чаще на вечерних прогулках с чувством поют и другое:

Дорога ты для солдата,

родная русская земля!

…В половине шестого вечера еще заглядывало из-за отрогов в долину кроваво-красное солнце, в шесть на небе осталась только лупа — огромная, яркая, словно бы отлитая из серебра. Горы, грунтовая аэродромная полоса, само небо в лунном свете стали пепельно-серыми» Подул ветер, затрепетали мелкой листвой тополя за аэродромом. Чуть раньше с кашлем заработал движок, порозовел от электрического света брезент лагерных палаток.

С лунными сумерками лагерь оживился. Задребезжали на скамейках гитары, вышли на линейку патрульные, заторопились с ужином повара. В батальоне ожидалось событие: днем, на приеме у губернатора вийялата (провинции), устроенном в честь мусульманского праздника, Федор Борисович Гладков на смеси английского и пушту договорился с губернатором о взаимообмене фильмами. Афганцам дали видовые — документальные о Самарканде и Бухаре, а в батальон привезли коробки с «Седьмой пулей» — советским фильмом, подаренным кинопрокату Афганистана. В лагере его до этого видели лишь дважды, так что надоесть он не успел.

Зрители вынесли из палаток и расставили сколоченные из ящиков табуреты-чурбачки, сели потеснее, чтобы не продувал рвущийся из ущелья ветер, закурили. На улице было довольно светло, киномеханик без всякого фонарика вправил ленту, аппарат застрекотал, луч высветил сшитый из простыни экран, а заодно и уносимые ветром дымы сигарет. Курево кончалось, и поэтому как-то сама собой определилась норма: сделал три затяжки — передай сигарету товарищу. На экране сразу начали стрелять, без ненужной волокиты проявилась и любовная линия: восточная девушка полюбила красного командира, а не басмача. Одним словом, все увлекательно и злободневно.

Исполняющий обязанности комбата капитан Николай Демидов, худощавый, немногословный, негромкий, на фильм опоздал, замполит капитан Сергей Музычин, придвинув к нему сколоченную из трех досок скамеечку, спросил буднично:

— Дополнительные ставил?

Последнюю неделю лагерь пытались обстреливать с гор, особенно из пещер в километре-двух левее взлетно-посадочной полосы. Вот и сходил Демидов в охранения, приказал наблюдать повнимательнее. К финальной части прибежал запыхавшийся Маджид Абдурасулов — переводчик Гладкова, весь день пропадавший в соседнем афганском батальоне.

После фильма и ужина поехали с Музычиным проверять охранения. Ехать было недалеко, но долго: лагерь кинут в неглубокий котлован вокруг двух холмов. Без малого два года назад в такой же ночной час я наведывался в охранение, которым командовал замполит роты старший лейтенант Музычин. Теперь вот замполит батальона капитан Музычин сам проверяет охрану и оборону лагеря.

Фары уазика не включаем: во-первых, лишний свет здесь ни к чему, во-вторых, неплохо работает луна, а в-третьих, водитель знает вокруг лагеря каждую ямку. Все-таки поневоле едем медленно, объезжая валуны, мелкие окопы стрельбища, горки пустых снарядных гильз.

Водитель остановил машину у очередного поста. Пошли по ходу сообщения, втиснулись в блиндажик, откуда сквозь обложенную камнями амбразуру вели наблюдение двое солдат. В сон, по их же словам, не тянуло, а вот покурить бы не прочь… Что может в такой ситуации замполит? Может объяснить, что завтра прилетят с базы вертолеты, и еще, пожалуй, может отдать последние свои сигареты. Музычин так и поступил, мы выбрались из блиндажика и поехали дальше.

Пепельно, безжизненно высятся горы с оспинами пещер, чернеет рощица над близким оврагом, блестят разломами камни, сложенные на обочине взлетно-посадочной полосы, приподняла спаренные стволы зенитная установка на центральной высотке лагеря…

Через час возвращаемся в штабную палатку. На круглой печке рядом с торчащей трубой силится сбросить крышку кипящий чайник. В плетеном самодельном кресле сидит зубной врач Вера Ивановна — она вчера прилетела попутным вертолетом, успела осмотреть личный состав и сейчас жалуется своему «братику», как шутливо называет еще с давних пор Сергея Музычина:

— Пятерым солдатам зубы лечить надо, а они говорят: «Отсюда не полетим, здесь — пожалуйста». Ну как я могу здесь? Ни инструмента, ни кресла…

— Клещи прикажу выдать, а кресло забирай, на котором сидишь.

— Братик, я серьезно. Прикажи им…

Гладков — он вообще-то живет по соседству, сейчас просто зашел на огонек — безмолвно смотрит на лист фольги, по которому бегают багровые змейки — отблески огня из круглой железной печки. Это изобретение жизнелюба Музычина: повесил фольгу напротив печной дверцы, говорит, что получился камин. Никакого, конечно, камина, а все равно интересно, Демидов сидит на кровати, положил на колени фанерку, пишет письмо жене. Эпистолярное вдохновение его посещает не часто, и друзья поглядывают на Демидова с удивлением.

— Да я и сам удивляюсь, никогда со мной такого не бывало, пятую страницу добиваю, — заметив особое к себе внимание, говорит Николай. — Меня супруга растрогала, послушайте, как жалуется на дочку, она в первый класс пошла: «После продленки воротничок на одной нитке болтается, куртку за рукав по земле тащит, в портфеле ни карандашей, ни ручек».

Зампотех батальона — кудрявый, с выдвинутыми вперед мощными плечами, такой же молодой, если не сказать юный, как Музычин и Демидов, — капитан Владимир Маковей читает газету.

— Нет, я таких подписей под фотографиями не понимаю: «молодой механизатор». Во-первых, он не молодой, а старый, у меня дед моложе выглядит. Во-вторых, это вообще не механизатор, а жертва озимого поля… Зря смеетесь, товарищи, я знаю, что говорю: сам на целине родился. Отец там тридцать два года отработал, вместе с дедом первый урожай убирали!.. А вот нормально: на ЧТЗ реконструкция, так держать.

— Володя, может, ты и в Челябинске тоже родился? — заулыбалась Вера Ивановна.

В Челябинске я, товарищ доктор, делал первый шаг к академии: учился в политехническом институте.

— А с академией у тебя, зампотех, какие дела? — позевывая, спросил Музычин.

— Дела такие, что я нынче интеграл от дифференциала не отличу, но голова на плечах есть, лишь бы приказ был и на экзамены отпустили, поступлю. Вот просвистит зима — сразу в очередной отпуск. Борисычу хорошо: через пару месяцев гоголем будет по Арбату гулять.

Гладков не ответил на иронию. Не простившись, ушел. Маковей удивленно пожал плечами:

— Борода сегодня смурной что-то. А я только-только хотел его повеселить, рассказать о прошлом своем отпуске…

Федор Борисович вернулся минут через пять, принес Демидову сверток — брал накануне взаймы кроссовки, когда с афганцами в волейбол играли.

— Зачем, Борисыч? Завтра бы и отдал. Нет, вижу, что надо мне утром с тобой лететь, рацию помощнее возьму — лады?

— Ты за комбата, тебе и решать, — уходя, буркнул Гладков.

Ушла и Вера Ивановна, взяв с «братика» и Демидова обещание отправить бойцов на лечение ровно через неделю. Легли, потушили свет. Печка в тишине загудела словно бы громче; быстрее и тревожнее заплясали красные блики по фольге.

Музычин ощупью взял с кресла фонарик, осветил фотографию своего двухмесячного ребенка:

— Вернусь — дите на колени, жену под плечико. Буду сидеть и ни о чем не думать, наслаждаться семейным счастьем.

Видимо, это было продолжением какого-то неведомого мне неоконченного разговора, потому что Маковей неожиданно взорвался;

— Нет, Сергей, нам теперь чувство справедливости жить спокойно не даст! Зачем мы здесь? Ради твоего спокойствия? Я после Афганистана за всех отвечаю. Понял?

Музычин выдержал долгую паузу, ответил буднично:

— А вот со мной в отпуске был случай. Иду по родному городу, совершенно, понимаешь, спокойный. А тут на автобусной остановке двое типов к девчушке пристают, руки уже выламывают. Ну, я подошел, коротко так с этими двумя побеседовал. Девочку в автобус посадил, отправил. Правильно я поступил?

— Неправильно, — попытался сгладить ситуацию Демидов. — Если девушка ничего себе, надо бы познакомиться, домой проводить.

— Я тоже думаю, что неправильно, — серьезно подытожил Музычин. — Кулаками серьезных проблем не решишь…

— Ты все-таки хорошо о этими типами поговорил.? — задумчиво спросил Маковой.

— Умеренно, без больницы.

— Это все потому, что ты зарядку перед отпуском не делал, я помню. Завтра в шесть утра подниму, тренировать буду.

Но в шестом часу нас разбудил не Маковей, а гул вертолетных двигателей. Пока оделись, добежали до полосы, лопасти двух «ми-восьмых» уже остановились, экипажи вышли перекурить. Мне тоже разрешили лететь, торопливо записываю в блокнот фамилии первого экипажа: командир — капитан Виктор Мокрецов, летчик-штурман — лейтенант Касым Давлеталин, борттехник — старший лейтенант Петр Боровков. Сверили по картам маршрут, поднялись по откидной лесенке в машину. Уже запустили движки, когда Гладков, спросив что-то у Демидова, прокричал в мою сторону:

— Пересядь во второй, не будем скучиваться!

Фамилии членов экипажа ведомого вертолета записывал уже в полете. Едва успел это сделать: километрах в пятнадцати от лагеря, над сужением долины, вертолеты круто изменили курс, пошли было вверх, но долина и без того высокогорная, движки не тянули, ведущая машина резко скользнула вниз, потерялась из виду. Через несколько секунд прервалась связь. (Командир нашего вертолета капитан Василий Степанов позже сказал, что последней фразой в захрипевшем эфире была «Пытаюсь сесть», но ни летчик-штурман Владимир Чередник, ни борттехник Виктор Тамилов ее не слышали. Пока было ясно одно: ведущего мы потеряли.)

На третьем круге от увиденного внизу сжалось болью сердце: пятнисто-зеленая, краснозвездная тушка родного вертолета лежала на правом боку в глубоком, кривом и узком ущелье, сплошь усыпанном огромными валунами. Сесть рядом было невозможно…

Больше часа, пока не замигала тревожная лампочка топлива, а главное, пока не пристроилась в хвост пара свежих, вызванных с базы вертолетов, водил над ущельем свою машину капитан Степанов, затем повернул к лагерю. Сели с трудом, повреждены лопасти и стойка правого колеса. В салон с разбегу загрузились десантники, десять человек.

Старший десятки Сергей Музычин отчаянно кричит, превозмогая рев двигателей:

— Они живы? Живы или нет?!

Вертолет снова взлетает. Да, в ущелье сесть невозможно, а над ущельем крутые холмы, но надо выбросить группу Музычина ближе, как можно ближе к упавшему вертолету. Командир ведет машину прямо на склон ближайшего холма, резко гасит скорость. Это не посадка, это удар, падение, оправданный лишь трагизмом ситуации риск. Вертолет катится по склону вниз, все ближе к земле опускаются лопасти. Борттехник Виктор Томилов выбрасывается из двери, хватает огромный валун, успевает подсунуть его под колесо. Вертолет накреняется, разворачивается, останавливается. Лопасти вспарывают воздух в двадцати сантиметрах от грунта.

Музычин выпрыгивает первым, за ним — радист, за радистом — Маджид Абдурасулов.

На последних литрах топлива вертолет Степанова снова возвращается в лагерь. Здесь, на холме, у палаток уже стоит раскладной стол с картой, возле стола сгорбился радист, сидят на табуретках из ящиков офицеры, ходит, часто смотрит в небо, пытаясь сдержать душащие ее слезы, Вера Ивановна. Пока Степанов высаживал десантников, Демидов из упавшего вертолета сумел пробиться по своей рации в эфир, но почти сразу связь снова прервалась: горы, проклятые горы! Несколько секунд слышен доклад Музычина: группа продвигается к ущелью, скоро начнет спуск…

Владимир Маковей мечется от рации к короткой колонне машин, выстроившихся на лагерной дороге. Нет, техника напрямик по единственной горной тропе не пройдет, вся надежда на группу Музычина. Загудел в небе еще один вертолет, вышел в эфир Демидов: группы соединились, начинают подъем из ущелья, в упавшем вертолете погиб Гладков…

…Федор Борисович, как мы мечтали с тобой, что встретимся зимой в твоем Лаврушинском переулке, поднимем стаканы за тех, кто в Афганистане. Федор Борисович, я не верю в то, что случилось, и все мы, твои друзья, не верим. Взгляни, как плачет в ночном лагере весельчак Сережка Музычин — он дважды терял сознание в нечеловеческом спуске в твое ущелье, он был впереди, вместе с Маджидом. Смотри, как шатается, не может снять с плеч рацию Коля Демидов, как ткнулся лицом в борт боевой машины Володя Маковей — он делал все, что мог, но не все пока может техника…

И снова вечер, снова над лагерными палатками, над затерянной в афганских горах долиной повисла тяжелая дымчатая луна. Утром взойдет солнце, и как же хочется, чтобы оно засветило наконец над спокойной, мирной страной! Ради этого здесь служил и погиб Гладков, ради этого здесь еще остаются служить наши прекрасные ребята.

10. В небе и на земле

Корреспонденты охотно и много летают, но перед летчиками нередко остаются в долгу… Написал эту фразу и задумался. Авиаконструкторы утверждают, что если самолет красивый, то он полетит. Но слово не самолет. Красивая фраза часто вызывает недоверие, потому что на ее красивость истрачена какая-то часть смысла.

Итак, корреспонденты охотно летают, охотно и много пишут о летчиках, но, к сожалению, мало и редко пишут о тех экипажах, с которыми летают почти постоянно, — редко пишут об авиаторах-транспортниках. Чаще их воображение занимают летчики, которых они встречали на земле, с которыми сумели подробно, без тряски и гула движков потолковать о небе.

Самое большое расстояние, пожалуй, я пролетел о вертолетчиком капитаном Валентином Швыдким. Правда, сюда включаю и совместное путешествие из Союза в Афганистан на транспортном реактивном самолете, когда мы оба были пассажирами. А познакомился с Валентином еще раньше — на земле, перед отлетом. Справедливее говоря, не познакомились, а были представлены ДРУГ другу кипучим, неудержимым Эдиком Беляевым, сотрудником газеты одного из наших южных военных округов. Эдик, тоже бывавший в Афганистане, вручил мне на дружеской церемонии проводов добрый десяток рекомендательных писем, а на аэродроме, похоже, задался целью перезнакомить со всеми попутчиками. Впрочем, люди сами тянулись к Эдику, обвороженные его веселой энергией, властностью и дружелюбной иронией. Что уж скрывать: завидовал тогда и завидую сейчас Беляеву — я-то схожусь с людьми медленнее, а в нашем журналистском деле это помеха.

Вторично встретил капитана Швыдкого дней через пять, уже в Афганистане. Надо было спешно лететь на северо-восток, а юркие, непоседливые, как обычно, «ми-восьмые» успели рано утром уйти на юг. К обеду на вертолетной площадке, покрытой громыхающими под ногами железными секциями, сутулились лишь два огромных «ми-шестых», бессильно опустив длинные лопасти ниже кабин. Не верилось почему-то, что эти огрузневшие махины, похожие на захмелевших запорожских казаков с замоченными и обвисшими усами, оторвутся когда-нибудь от земли. Но командир местных вертолетчиков майор Валерий Беличенко без лишних слов черкнул на страничке моего блокнота их бортовые номера, лихо расписался после слова «разрешаю» и посоветовал не медлить с посадкой.

Грузовой салон «ми-шестого» размерами и акустикой напоминает заброшенную церковь. Высоко над головой сходятся стропила-шпангоуты, сквозь распахнутые грузовые створки задувает ветер. В «церкви», однако, попахивало бензином: посреди салона стояли железные бочки. Ну, а роль царских ворот играет двустворчатая дверь со стеклянными окошками, задернутыми зелеными шторками. Дверь скрывала от неверующих в чудеса авиации кабину пилотов, в которой кроме двух летчиков помещались еще радист, борттехник и впереди внизу, в стеклянном закутке, — штурман. Штурман показался знакомым, я спросил, где мы виделись.

— Да с Эдиком Беляевым, он провожал, помните?

Как не помнить Беляева…

Командир экипажа — черноволосый, худощавый, очень спокойный майор Виктор Красиёв неторопливо оглядел приборы, надел и расправил черные перчатки, надолго задумался о чем-то своем, потом спросил:

— Сколько у нас топлива?.. Чего тогда ждем?

Мне дали шлемофон с ларингами, слышу в наушниках переговоры Красиёва с ведомым вертолетом и руководителем полетов:

— «Ромашка»… запуск группе.

Очень медленно пошли лопасти, на третьем обороте начали подрагивать и приподниматься, через несколько секунд вместо лопастей замелькали только их тени.

— Контрольная!

Вертолет оторвался от земли, повисел на малой высоте, снова опустился, рванулся вперед по железным секциям. Потом кабина как бы нырнула вниз это был взлет, уже не контрольный, а настоящий.

— В стороночку отойди, — попросил Красиёв ведомого.

— Добре. Отошел, — откликнулся тот.

Сижу на табуретке между Красиёвым и правым летчиком — молодым усмешливым красавцем лейтенантом Игорем Степновым («Ты, конечно, Игорек, лучший правый летчик в ВВС, но не забывай, что сделал тебя таким твой родной командир», — говорил Красиёв Степнову, когда я переписывал в блокнот состав экипажа). Капитан Швыдкий сразу уткнулся в карту, сплошь коричневую. Высовываясь из своего стеклянного штурманского закутка, он оказывался на уровне педалей управления, рядом с ботинками летчиков, просунутыми под резиновые ремешки.

Что и говорить, полет над горами очень красив. Мерцает рассеченное лопастями солнце, тяжелый вертолет гудит, дрожит, укачивает, горы на горизонте кажутся цементными, а под нами — коричнево-красными, по низинам и невысоким хребтам тянутся белые тропы. Очень эффектны и летчики. Степнов на фоне солнечного окна вообще выглядит живым памятником в честь героев афганского неба. Красиёв в полете отбросил солидную медлительность — то повернется к радисту, то запросит бортмеханика из грузового салона, потом, отстегнув ларинги, прокричал что-то вниз Швыдкому. Валентин в ответ заулыбался, стукнул себя кулаком в грудь, приподнял коричневую карту, ткнул в нее для наглядности пальцем.

После посадки спросил Валентина, что кричал ему командир.

— Что он маршрут и без карты назубок знает, нечего мне, мол, копошиться. «Разберись, — кричит, — лучше со своими бумагами» Я ведь секретарь партийной организации, бумаг действительно много скопилось.

Совпало, что в день, когда мне еще раз нужно было перебазироваться, экипаж Красиёва вновь направили на северо-восток, и я опять летел с ними, но опять же после посадки они быстро взлетели, и мы не успели поговорить подробнее. Встретились и в третий раз, в другом углу страны. Швыдкого в экипаже тогда не увидел: допекли-таки секретаря бумаги.

— …Все перевозим да перевозим, а к нам никто не взглянет, никто про нас не напишет.

Грустную эту жалобу высказал при прощании другой мой небесный знакомый — капитан Анатолий Мозговой, командир экипажа транспортного самолета Ан-26. С ним, волею случая, перелетали дважды и тоже разговаривали лишь наспех — под крылом.

Экипаж Мозгового за три последних месяца сделал полторы сотни вылетов. А это много и небезопасно, ведь аэродромы в Афганистане не слишком хорошие, над горами трудно летать — велика турбулентность воздуха, в долинах трудно садиться — долины маленькие, на посадку надо заходить очень круто, а еще афганец задует или вертолеты напылят. Бывают и другие сложности, о которых со временем, верю, расскажут сами участники: им сверху видно все…

Два эпизода из нашего короткого знакомства с Анатолием запомнились особо. Первый — скорее картинка, чем эпизод: зашел при взлете в кабину летчиков, удивился расположению сидений — высоко подняты над узким проходом, удивился непривычным штурвалам — черные, похожие на рога, «труба», на которую они насажены, уходит не вниз, как обычно, а вперед, словно желая кратчайшем путем выдавиться из самолета; у пилотов на голове — огромные левые наушники и плоские правые; из-за всего этого не узнал на командирском сиденье Мозгового, и правильно, что не узнал, потому что Анатолий в этом полете работал на месте правого летчика — сдавал экзамен командиру отряда на право летать пилотом-инструктором; еще запомнилось, что при взлете Анатолий потянул на себя штурвал и вытащил стальную отшлифованную трубу чуть ли не на полметра.

Второй эпизод произошел немного раньше — при загрузке самолета. Перевозили тогда ящики и нескольких бойцов, строго по списку Анатолий самолично контролировал погрузку, сличал документы со списком, затем свернул бумажный лист трубочкой, расставил руки шлагбаумом:

— Кого могу и имею право, всех посадил. Загружены под завязку. Придется, товарищи, подождать, скоро еще борт подлетит.

К Мозговому протиснулся пожилой прапорщик:

— Сынок, возьми, пожалуйста, моего бойца, ему скоренько в часть надо: там выправит документы и в Союз…

— Не могу, отец. Говорю, перегружены, да и в списке его нет.

— Возьми, командир. После госпиталя парень, каково ему на аэродроме высиживать.

— Ладно, пусть документ покажет — предписание или что там медицина дает…

— Зачем документ, командир? Ты посмотри на его плечо, сразу понятно… Леша, расстегни куртку.

Стоявший за прапорщиком ефрейтор смутился, неловко, одной рукой начал расстегивать хэбэ, под которым забелела повязка. Мозговой быстро шагнул к нему, обнял, повел по трапу, в салоне оглянулся:

— А ты, отец, сам чего стоишь? Бери его вещмешок и бегом на борт. Знаю вашу пехоту: напутают, встретить забудут. Всё, ни одного человека больше, ни единого! — повернулся он к остальным желающим.

При всем том авиаторы самые взыскательные к журналистам люди: не дай бог перепутать в очерке элерон с элевоном или кнопку триммера с самим триммером! Засмеют, полтора года будут показывать друг другу газетку или журнал: какую муру, мол, печатают, чокнулись совсем! Обиды, в общем-то, справедливые, но подставляться под насмешку лишний раз не хочется, почему и перехожу от небесных встреч к земным, болев подробным и выверенным.

Грохочет, гудит в день учебных полетов военный аэродром. Время» от времени за одним из стоящих на краю бетонки афганских истребителей вспыхивает пламя двигателей. Огонь из сопла бьет в стальной закопченный трамплин отбойника, уходит вверх, плавит воздух, в котором искривляются антенные мачты, ангары, близкие заснеженные горы. Крутятся локаторы, снуют автомобили-заправщики, поднимаются и садятся вертолеты. Торопливая, шумная, горячая, а в общем-то обыденная для военных авиаторов жизнь.

…За этим летчиком я «охотился», еще не установив ни его фамилии, ни звания, ничего о нем не зная, потому что этого летчика пока еще не было, но появиться он должен был обязательно. Сутки назад слышал в штабе, что один из наших транспортных вертолетов совершил вынужденную посадку далеко и высоко в горах, сел почти на вершине в снежный котлован, похожий на кратер вулкана, и после приземления повалился на бок. Экипаж жив, но ситуация сложная: не взлетишь, рядом не сядешь, на сотни километров вокруг — угрюмые, труднодоступные горы. Выслали пешую спасательную группу, но пробивается она медленно: на высоте ветер и тридцатиградусный мороз. Сбрасывать экипажу грузы нельзя: снег на склонах после посадки опасно сдвинулся.

Все же послали пару вертолетов, они долго кружились над вершиной, один даже попытался сесть. Вихрь от лопастей взметнул облако снега, ослепил летчиков — с тем спасатели и улетели.

Вот почему я поспешил из штаба на этот раскинувшийся у подножия гор аэродром. Ведь именно здесь служат товарищи потерпевшего аварию экипажа. Конечно, сесть в котлован невозможно, но разве авиаторы оставят друзей в беде? Стольких афганцев в этих горах выручили, неужели не выручат своих?

Поспешил, но все же чуток опоздал. Приземлившийся десятком минут раньше вертолет пилотировал именно тот, кому удалась-таки рискованная посадка, — подполковник Владимир Павлович Апполонов. Мчавшаяся на моих глазах по взлетной полосе от командно-диспетчерского пункта санитарная машина везла спасенный экипаж вертолета. А невысокий, медленно идущий от вертолета пилот в синем линялом комбинезоне, со шлемофоном в бессильно опущенной руке как раз и был Апполонов.

Догоняю его почти у ангаров, спрашиваю, как удалось сесть в котловане.

— Не знаю. Там невозможна была посадка. Сам не верил, что сяду. — Владимир Павлович извинительно, слабо улыбнулся: — Простите, сейчас не могу разговаривать, переволновался. Приходите завтра, все расскажу.

Успеваю заметить, что подполковник немолод, лицо широкое, морщинистое, с доброй, видимо, но сейчас неотчетливой, вымученной улыбкой. И все же за усталостью проглядывает волевая энергия, эмоциональность.

Встретились на следующий день в домике-общежитии летного состава неподалеку от аэродрома. Апполонов лежал на солдатской койке в маленькой комнате, где возле окна едва помещался стол со стулом, а вся остальная площадь была занята железной, обложенной камнями печкой с трубой, раскрашенной под березу. Над кроватью висели вырезанные из бумаги снежинки и детский рисунок акварелью: румяный, в чалме Дед-Мороз.

Подполковник листал детектив. Из-под матерчатой выцветшей синей летной куртки выглядывал воротник коричневого свитера, грудь и ноги были укутаны фиолетовым армейским одеялом, выглядывали только ступни в грубых шерстяных носках.

— Не поверите, но простудился впервые в жизни. Ни разу меня доктор от полетов не отстранял. А тут такое дело… Ничего, денек погреюсь и буду как новенький.

Друзья Апполонова уже сообщили мне, что температурящий Палыч все же прибегал утром на вертолетную стоянку, проверил машину и уж только после этого снова отправился хворать.

А вчера в горах он действительно сделал невозможное. Честно говоря, нарушил все инструкции, поэтому не буду расписывать технологию того полета и той посадки [(хотя в блокноте она у меня на всякий случай сохранена). Всего одна деталь: двадцать шесть минут вертолет Апполонова стоял на двух точках опоры — острых камнях, и лопасти крутились в полуметре от скалы. Из-за этого полуметра машину приходилось не просто удерживать горизонтально, а даже отклонять назад. Топливо в баке тоже слилось на одну сторону, и приборы показывали «ноль». Вот такой была эта посадка.

— Если напрямик, то я не из храбрецов, — говорит Апполонов. — В горах летать страшновато. Когда в шестидесятом году переучивался с истребителя на вертолетчика, то поначалу старался не напрашиваться на сложные вылеты. Начинал с холмика, с сопки, до настоящих же гор много позже добрался!..

По-разному складываются судьбы профессиональных военных. Иные офицеры проводят всю службу в одном-двух недальних гарнизонах. Правда, таких офицеров меньшинство. Большинство же кочуют по стране, меняют гарнизоны, климатические и часовые пояса, общежития и квартиры, начальников и подчиненных, друзей и недоброжелателей. И самая кочевая судьбина, пожалуй, у вертолетчиков. Особенно у тех, кто, как Апполонов, летает на транспортных машинах. Эти люди помимо боевой учебы в местах постоянной службы бороздят небо в разных углах страны, помогая народному хозяйству, выручая население в дни стихийных бедствий. Перелетают они порой и границы дружественных, попросивших помощи стран: там ведь тоже бывают стихийные бедствия, ответственные стройки, сложные ситуации…

На долю Апполонова таких воздушных приключений выпало в избытке. Однажды Владимир Павлович сажал свою машину… на минное поле, больше десятка лет назад много летал в Чехословакии. О тогдашних его полетах военная газета напечатала очерк с примечательным названием: «Бортовой 31 уходит в ночь». Вырезку Апполонов бережно хранит и гордится тем очерком, почти как своими, орденами, мне его тоже давал почитать.

Спрашиваю, не жалеет ли, что когда-то пересел с истребителя на вертолет: скорости в винтокрылой авиации поменьше, разлуки подольше.

— Из вертолета я отчетливее вижу мир! Лечу и любуюсь! — оживился Апполонов. — А что касается разлук… Честно скажу: не заметил, как дети выросли. Это наш общий грех, всего военного люда…

Разговор идет многослойный. Владимир Павлович порывается рассказать о сослуживцах — братьях Владимире и Георгии Хачикьянцах, майоре Геннадии Белове. Мне же хочется побольше узнать о самом Владимире Павловиче, о вчерашнем полете, в успех которого накануне мало кто верил. Ухватываюсь за то, что Белов тоже участвовал в полетах — и в первом, когда неудачно пытался сесть сам, и в успешном втором, когда Апполонов взял его в свой экипаж левым летчиком.

Любопытная деталь, кстати. Левое сиденье — место командира, почему же Апполонов его уступил? Но ведь Владимир Павлович — опытнейший летчик, он «вывозит» пилотов после перерывов в их полетах, причем нередко пилотов высокого служебного ранга, которым привычно занимать левое, командирское место. С годами Апполонов обжился на правом сиденье, теперь ему сподручнее летать справа.

Итак, в первом полете машина Белова опускалась в котлован и едва там тоже не повалилась, чудом вырвалась из облака взметенного снега. Попытка подтвердила: сесть невозможно. Интересно, что думал в те минуты, барражируя над котлованом, Апполонов?

— Думал: надо же ребят все-таки вытаскивать! Представлял себя на их месте. Они ведь тоже профессионалы, понимали ситуацию. Продукты, патроны распределили на много дней. Но еще сутки — и лететь за ними на вертолете не было бы смысла: даже если сядешь где-нибудь на склоне, продержишься несколько минут, они все равно не дойдут — сил не останется. И когда я высмотрел те самые два камушка, стал торопить Белова домой — дозаправить машины, чтобы поскорее вернуться.

В рассказе Владимира Павловича меня интересовали не столько технические тонкости, сколько психологическая мотивировка его действий. Ведь иной подвиг можно совершить в состоянии нервного возбуждения, не, думая об опасности, может быть даже не сознавая ее. Владимир Павлович отлично понимал, на что он идет, это был подвиг профессионала. Как же, наверно, трудно решиться на то, о чем знаешь, что сделать это невозможно!..

Поэтому в Апполонове меня интересовало все, и все, кстати, оказалось интересным. Вот его краткая анкета.

Происхождение. Старший сын в многодетной семье. Отец, Павел Феофанович, — знаменитейший в Башкирии пчеловод, прошел всю Отечественную, дважды был ранен, инвалид войны.

Своя семья. У Владимира Павловича две дочери, о которых говорит с нежностью. Младшая — студентка, старшая уже закончила институт, вышла замуж. «За военного?» — «Конечно!» — «Летчика?» — «Нет, за техника. Они тоже авиаторы».

Философия службы. Основной постулат Апполонов сформулировал коротко и четко: «За уважение народа служу».

…Еще одна наземная встреча — в Кабуле, в афганском, высокого ранга штабе. Там сначала упомянули при мне полковника-летчика, с которым связана какая-то необычная история, но сказали, что об этом человеке и об этой истории надо писать очень осторожно, потому что вообще-то такому человеку по служебному рангу летать уже не положено, да и возраст у него велик, и голое изложение событий может создать впечатление, будто техника у нас отстает, а это неверно — просто так уж сложилась конкретная ситуация…

На прямой вопрос, что же все-таки совершил этот высокопоставленный пожилой летчик, помявшись, ответили:

— Мост мешками взорвал.

Дальше сработал элемент журналистского везения. Узнав, что полковника в штабе не предвидится, я все же задержался, зашел к знакомым авиаторам — их многолюдный кабинет был как раз напротив полковничьего, мы попили по местной традиции чайку, поговорили «за жизнь», а через полчаса на пороге вдруг выросла высоченная могучая фигура полковника Б.

— Ага, сказал он. — Чай пьете, про штабные подвиги рассказываете.

Сказал это по-русски, успев, видно, узнать, что в штаб пришел советский журналист.

Маленькое отступление. Меня спрашивали и до сих пор спрашивают, как удавалось общаться с афганцами, не зная афганского языка. Приходится объяснять, что единого языка в Афганистане не существует, а есть целых три группы языков — иранская, индийская, тюркская. Правда, около четырех пятых населения говорит на двух, самых распространенных языках: на пушту — это язык чисто афганских племен, пуштунов, и на дари — литературном новоперсидском языке. Пушту имеет около пятидесяти территориальных и письменных диалектов. Множество диалектов и говоров есть и у дари. Языковая ситуация столь запутана, что, по логике вещей, из нее просто обязан существовать какой-нибудь простой выход. И он для советского человека действительно прост: распространенный в Афганистане дари в силу ряда исторических причин очень близок к языку нашей Таджикской ССР. Так что если в командировках неподалеку оказывался солдат-таджик, то языковая проблема переставала существовать. Помогало и приличное знание многими афганскими офицерами, особенно летчиками, русского языка. Помню, как летчик-истребитель капитан Мухтар Голь остроумно возразил однажды на мой комплимент, что он-де отлично говорит по-русски:

— Я по-русски не говорю, я по-русски шпарю!

Полковник Б. тоже «шпарил», не спотыкаясь даже на идиоматических оборотах, — сказывалось долгое, а теперь и постоянное общение с нашими авиаторами.

Должен, однако, заметить, что свое знание русского полковник поначалу использовал для словесных маневров: мало ли чего с кем случается, в печати надо говорить о типичном… Неожиданно помогли хозяева кабинета, которым тоже хотелось послушать Б., начали меня демонстративно убеждать, что историю слишком раздули, что мост и без мешков бы упал — такой слабенький мостишко… Полковник на это обиделся:

— Записывайте. А вы, молодежь, слушайте и учитесь.

Излагаю рассказ В. по блокноту, без рассуждений и комментариев.

«Мы проводили операцию против душманов, дело было на северо-востоке, в горах. Там над рекой стоял длинный узкий мост. Душманы по этому мосту туда-сюда ходят: ни окружить их, ни от базы отрезать. Вызывает меня генерал-лейтенант, руководитель операции: надо, говорит, мост взорвать, после операции восстановим, другого выхода нет. «Есть, отвечаю, взорвем».

Посылаю пару вертолетов, они под обстрелом заходят, бросают по две бомбы — прицельно бомбят, рассеивание минимальное, но в полотно моста не попали. Посылаю еще четверку — та же история. Больше вертолетов нет, да и сумерки уже. Прихожу на командный пункт, генерал-лейтенант спрашивает: что с мостом? «Завтра займусь, — говорю, — лично». Он головой качает, хмурится. Ну, не станешь же пехоте объяснять, что летчики отработали, как могли, просто дело весьма деликатное: американцы во Вьетнаме на един мост четыре с половиной тысячи бомб сбросили и все равно не разбили. Тем более что наш мост особенно вредный; единственный каменный бык посреди реки, от него к берегам железные рельсы положены, на рельсах доски — если даже попадет бомба, то доски прошьет насквозь и всё.

Назавтра так и случилось: опять посылаю пару за парой, вечером доложили, что попадания есть, а толку нету. К генералу даже не пошел: без меня расскажут, что и как, стыдно лишний раз на глаза показываться.

Утром третьего дня иду сначала в пехоту. «Взрывчатка есть?» «Есть, — отвечают, — два мешка, да зачем вам?» «А бикфордов шнур?» — «И шнур есть, но вам-то зачем?» — «Трех саперов дадите?» — «Дадим, а для чего?» Пожалуйста, говорю, лишнего не спрашивайте, я к вам еще зайду.

Генерал-лейтенант на меня уже и не смотрит. «Когда мост взорвешь?» — бурчит сердито. Сегодня, отвечаю, взорву Занимаюсь им лично. Ну, он немножко порассуждал о моей личности, но я и без этого был на нервном взводе. Бомбить никого не посылаю, приказываю вертолетам ждать, бегу в пехоту. Там связываем два мешка взрывчатки веревкой, прилаживаем бикфордов шнур, грузим все это в машину, садимся с саперами, мчим к вертолетам, перегружаемся, летим. Попутно еще прикрепляем к мешкам веревку подлиннее, вяжем на ней узлы, чтобы в руках не скользила.

Четверку вертолетов пускаю вперед и, пока они по берегам работают, подкрадываюсь вдоль русла и над мостом зависаю. Двое бойцов меня за ноги держат, я из вертолетной двери мешки выталкиваю. Вытолкнул, а веревка как заскользит! Еле удержал. Вот, пожалуйста на пальце шрам, можете посмотреть. Но это еще полбеды: хуже, что в конце концов веревка оборвалась и мешки наши грохнулись. Упали удачно, на мост, прямо около быка, но ведь бикфордов-то шнур мы поджечь не успели!

Летчики ситуацию поняли, кричат, из кабины;

— Садимся?!

Спрашиваю лейтенанта-сапера:

— На сколько минут у тебя шнур?

— Минуты на три, может быть, на пять, не больше.

Крутнулись к берегу, сели на гальку, у самой воды.

Беру лейтенанта и одного бойца — второй по ближним кустам из автомата лупит, бежим что есть духу к середине моста, перекладываем мешки поудобнее, кричу лейтенанту:

— Поджигай!

А он по карманам себя хлопает, глаза круглые: спички у того солдата, который стреляет. Плохо мы еще воспитываем лейтенантов, не понравился мне беспечный лейтенант этот. Командую:

— Бегом к вертолету, пришлите сюда, который со спичками, я прикрывать буду!

Строчу из автомата по противоположному берегу, там ведь тоже кусты, аллах разберет — может, и оттуда по мне стреляют: грохоту вокруг много. Одновременно пячусь к своему вертолету. Пронесся мимо солдатик со спичками, чиркнул, обратно бежит.

Поднялись, отлетели, кружимся в стороне. Три минуты, пять минут, десять — нет никакого взрыва. Спрашиваю бойца:

— Сынок, ты точно поджег? Пальцами чувствовал, когда загорелось?

Божится: все сделал, как надо, и пальцами чувствовал.

— Если, — говорю, — через две минуты не рванет, летим к мосту, но садиться не будем: обвяжем тебя, сынок, длинной веревкой и опустим — снова подожжешь.

— Есть! — отвечает. — Сделаю, товарищ полковник.

Готов выполнить приказ, не задумывается даже. А в вертолете, ясное дело, никакой веревки больше нет — ни короткой, ни длинной. Только поговорили с бойцом — ба-бах! Обрадовались, обнимаемся, летим к мосту: стоит, проклятый, как и стоял. Да что же он, заколдованный?! Снизились, сбоку зашли — отлегло от сердца; конструкции обломились, рухнули от быка в воду, просто сверху-то кажется, что линия ровной осталась…

Прилетели, пошел я на КП. Генерал-лейтенант хмурый:

— Разве тебе летать разрешается?

— Так точно. При назначении на должность получил разрешение командующего, потому что теоретиков много, а практиков мало. Он, правда, на меня посмотрел как на сумасшедшего, но в исключительных случаях летать позволил.

— Сумасшедший и есть… Так ты самолично бомбу влепил?

— Не было никакой бомбы. Мешками отработали.

Переждав наш смех, полковник шутливо закончил:

— Такие крепкие люди, как я, по пословице только в Сибири рождаются. Хотя, конечно, без исключений никакого дела не бывает…

11. По старому адресу

Самолет зарулил на дальнюю стоянку. В салоне торопливо отстегивали растяжки от уазика, у которого недоставало брезентового верха и наверняка чего-нибудь внутри: при погрузке его кое-как завели с попытки этак пятидесятой. Но в Н. знали, что борт доставил машину, и лишний транспорт на стоянку решили не гнать. Простился с летчиками, пошел напрямик: через рулежную полосу, потом через взлетно-посадочную.

Сюда, на этот относительно близкий аэродром, попал сам не пойму как: то ли случайно, то ли неотвратимо. В первую афганскую командировку провел три дня у наших десантников, стоявших лагерем на краю аэродрома, подружился и побывал в кое-каких внелагерных экспедициях с майорами Вячеславом Жуковым и Николаем Мамыкиным, работал (как журналист, конечно) в местных охранениях, несколько раз выбирался к афганским летчикам и зенитчикам — короче говоря, информацию и впечатления собирал добросовестно, с запасом. В нынешней поездке планировал посетить другие гарнизоны, далекие углы страны, что и выполнял без отклонений. И вдруг, высаживаясь из одного самолета, чтобы спешно бежать в другой, улетающий именно в «угол», услышал переговоры экипажа: обед откладывается, приказано срочно перебросить людей и груз в Н. Стал в тенек под крылом — плоскостью, как чаще говорят летчики, и занервничал: так захотелось вдруг рвануть по старому адресу!..

Мой товарищ по газете однажды рассказывал: до сорока лет неудержимо тянуло в памятные места, туда, где много пережито, а после сорока — как отрезало, не тянет. Я решил, что мне в Афганистане не обязательно дожидаться, пока перестанет тянуть по старым адресам…

Выпрыгнул из люка борттехник: «добро» на взлет получено, убрал тормозные колодки. Махнув рукой на свои рефлексии, влез следом за борттехником в самолет.

И вот шагаю по громыхающим железным секторам рулежки, по бетонным плитам взлетно-посадочной полосы знакомого аэродрома Н., ориентируюсь по интуиции — вроде бы лагерь десантников там, за полосами, а спрашивать неудобно, да и не у кого: авиаторы почти не вылезают из самолетов и вертолетов, взлетают, садятся — работают, в общем. Между взлетно-посадочной и предполагаемым лагерем промчался по грунтовой дороге грузовик, поставил высоченную пылевую завесу. Сквозь оседающую пыль постепенно, не сразу, узнаю приметы лагеря. Трудно дышать, даже когда уже форсировал пылевую завесу. Не сразу понимаю, что тяжело дышится от волнения.

В лагере те же палатки — выгоревшие, выцветшие, но стоят они теперь на фундаментах. В глубине замечаю ряды деревянных скамеек, белый экран с дощатым навесом, голубую кинобудку под шифером — все аккуратно, красиво. На солнечной стороне, на возвышении, в аккуратно сбитой загородке сушится лук, в двух десятках метров левее сверкает под полуденным солнцем стеклянный фасад маленького походного магазинчика военторга, похожего на игрушечный сказочный домик, встречные солдаты и офицеры одеты в добротные, хорошо выглаженные хэбэ. Короче говоря, по всем внешним признакам чувствуется, что Вячеслав Жуков — он у десантников был тогда заместителем командира по тылу — никуда не уехал.

Дежурный охотно подтверждает, что Жуков здесь, ведет меня к домику командира. В домике, в правом от входа углу коридора, на половике стоят израильский автомат, английская винтовка БУР и старинное инкрустированное ружье — мултук, как называют в Афганистане. Сразу после знакомства спрашиваю командира (он человек относительно новый, с ним раньше не встречались) о Жукове.

— Слава! Покажись на минутку! — весело кричит командир.

Розовая занавеска, перекрывающая вход в соседнюю комнату, мгновенно взлетает, и я попадаю в могучие Славины объятия, отрываюсь от пола — сила у Жукова прежняя, десантная.

— Ну как?

— Нормально. А ты?

— Хорошо, к тебе вот приехал.

Спрашиваю несколько фамилий. «Иных уж нет, а те далече…» Да, и в неполные тридцать случаются печали по старому адресу… Спрашиваю, по какому случаю выставили в коридоре чужеродное оружие. Оказывается, получили его на время от афганцев, недавно стреляли из-за дувала по нашему часовому, возможно, пуля вылетела из этих стволов, экспертиза покажет.

Вглядываюсь в Жукова. Некогда синие глаза выцвели до блеклой голубизны афганского неба, больше морщин, меньше волос, плечи чуть приподнялись, словно от долгого удивления, заметнее стала сутулость. Но энергия отнюдь не иссякла, скоро почувствовал это на себе.

— Командир, предупреди караулы: корреспондента сегодня на объекты не пускать, — обескуражил меня он. — Вечером баня и ужин. Расслабимся, повспоминаем, как здесь начинали. Санкционируй, командир, я отслужу Верой-правдой!

— Согласен, дело святое. Хочешь, прямо сейчас бросай все дела, действуй по личному плану.

— Бросить не могу, командир, — подумав и вздохнув, ответил Жуков. — Борт из Союза надо встретить. К медикам опять же обещался заехать. Призов на завтра тоже пока нет…

В итоге через пять минут сели вдвоем с Жуковым в ГАЗ-66, помчались на самолетную стоянку, куда с другой стороны синхронно заруливал брюхатый транспортник Ан-12. Жуков энергично поговорил с летчиками, организовал перегрузку. Ящики еще скользили по наклонным доскам из кузова грузовика в чрево лагерного склада, а мы уже пересели на легковой уазик и мчались к дальним палаткам медиков. Там Слава резко замедлил разговор: медицину он издавна уважал, к тому же знакомая медсестра что-то напутала и сообщила, будто от десантников поступили утром сразу пятеро больных. Жуков, ошарашенный, присел в палатке на койку. Опомнившись, потребовал книгу приема больных, открыл ее не сразу, после некоего внутреннего усилия, а прочитав, по-детски обиделся на сестру:

— Наших ни одного нет. Разве что меня теперь положите — с инфарктом…

Обижался, однако, недолго, начал расспрашивать медиков, в каких именно палатках и на сколько времени пропадало ночью электричество, пообещал прислать электромонтера, чтобы поменял проводку, осмотрел печки, которые готовили к надвигающейся зиме, спросил, нет ли других пожеланий, и мы уехали за призами. Дело в том, что на утро в лагере планировался спортивный праздник, а кубков и вымпелов для победителей в округе не сыщешь. Поэтому Жуков добыл на продскладе сладостей — сгущенки, конфет, на кухне приказал испечь торт и даже рассказал и показал, как нужно печь и какой примерно торт должен получиться.

До вечера побывали еще у аккумуляторщиков и связистов. В баню, естественно, не успели, наскоро окатились холодным душем, после чего Жуков переключился на ударную организацию ужина.

Сейчас уже трудно объяснить, почему в тот вечер мне вдруг стало так хорошо и надежно. Видимо, причиной тому Жуков, его самозабвение, желание и умение сделать все возможное для своих солдат и офицеров, для их службы, быта, отдыха. Пока в нашей армии есть такие люди, служба не будет воинской повинностью, как говаривали в старину. Если о человеке заботятся, он горы свернет, по крайней мере не убоится никаких гор, останется счастливым и сильным духом, перенося даже самые тяжелые нагрузки.

Утром на просторном плацу лагеря я увидел именно таких людей — немного усталых, но мужественных и веселых. Праздник начался, как и водится в армии, построением. На правом фланге поблескивали идеально начищенными хромовыми сапогами, пластмассовыми пуговками отглаженных до хрусткости рубашек офицеры штаба, рядом стоял оркестр, его медные трубы под ярчайшим афганским солнцем казались белыми, за оркестром в колоннах по четыре выстроились подразделения. Солдаты были в панамах, в черных, тоже начищенных до блеска ботинках. Все — с зачехленными флягами над правым бедром. Замполит — преемник Мамыкина усатый майор Сергей Кудинов энергично прокричал с трибуны короткую речь, начав ее словами: «Дорогие товарищи, ратные друзья…» После речи, во время построения к торжественному маршу, успеваю прочитать на стенде возле одной из ближних плацу палаток «Боевой листок 1-го взвода». В листке описываются события двухдневной давности, когда взвод занимался делами вдали от лагеря: сначала что-то у взвода не ладилось, но потом «расчеты действовали слаженно и умело, и поэтому у нас все получалось очень быстро и хорошо!»

Торжественный марш сменился прохождением с песней. Впрочем, песен звучало много, разные куплеты и припевы догоняли, подбадривали друг друга и полновластно звучали, стараясь заглушить пение друзей-соперников, только напротив трибуны. Командир гордо и счастливо улыбался, наклонялся вперед и подбадривал отличившихся:

— Молодцы! Лучше всех!

В итоге лучше всех прошли сразу несколько подразделений, но, как я почувствовал, одобрение командира было для десантников весомей «чистого» первого места. Возможно, поэтому спортивные состязания начались в атмосфере полного взаимопонимания и энтузиазма. Зрители сгрудились на пологой земляной стене и крыше длинного домика, сняли хэбэ и бело-голубые десантные тельняшки, загорали, подбадривали участников, обменивались мнениями и предупреждениями:

— Сейчас Леха Барсуков вашим замочит!..

— Как будто сам пятисотку бежал, еле дышу…

— А почему они бросают, а не бережно кладут? Это же, по идее, раненый. Нечестно!..

На крыше так засвистели, что я, оглушенный, пошел вниз. В небольшой толпе у судейского столика неожиданно столкнулся с афганским военным летчиком капитаном Мухтаром Голем.

Вот уж кто не изменился за прошедшие месяцы: столь же нарядная летная куртка, фуражка с традиционно высокой тульей и красной кокардой-гербом, щегольской белый шарфик вокруг шеи, черные короткие усы и мальчишеская улыбка. С виду и по манерам — счастливчик, баловень судьбы. Даже имя капитана переводится на русский довольно игриво: «Свободный Цветок». Правда, можно перевести и иначе: «Цветок Независимости». За независимость родины Мухтар почти ежедневно взлетает во фронтовое небо. За независимость родины погибли после революции два его старших брата — командир полка и командир дивизии. Мухтару двадцать восемь лет, а партийный стаж — тринадцать лет, ему доводилось посидеть в тюрьме и поработать в подполье. В тяжелые месяцы аминовского правления Мухтара отстранили от полетов, сослали в учебный полк на север страны. Перед отъездом он со слезами на глазах жаловался своему советскому учителю и другу Николаю Дмитриевичу Орлову: «Летать не дают, работы нет, а делать для революции что-то надо!..» Кстати, и в той ссылке Мухтар оказался полезным для революции: в день декабрьских событий участвовал в операции по задержанию сподвижника Амина, пытавшегося бежать за границу.

Когда я впервые был в Н., Мухтар Голь вернулся из ссылки в родной полк, быстро восстановил летные навыки, снова летал на задания, а вечерами любил погостить у советских десантников. И вот новая встреча по старому адресу. Согласно афганскому обычаю, троекратно расцеловались в щеки, Мухтар спросил, как дела, я в свою очередь тоже, и сразу начались воспоминания.

С улыбкой припомнили вечер дружбы афганских и советских летчиков, когда заместитель командира афганского «полка старший лейтенант Расул поминутно подбегал к Орлову советоваться: чего бы еще сделать хорошего для гостей, и Орлов его успокаивал, потому что и так все было прекрасно. Вечер проходил в летной столовой, летчики — наши и афганские — выступали взволнованно и кратко. Впрочем, были выступления и подлиннее — признанные афганские асы делились боевым опытом, объясняли любимые, отработанные приемы, вычерчивали на доске схемы пилотажа. Затем сели ужинать, играл афганский оркестр. Мухтар не выдержал — пошел танцевать, за ним и другие: афганцы любят и умеют плясать. Начальник гарнизона пошептался с оркестром и вдруг самолично исполнил народный афганский танец. После такого потрясения оркестр уже не слушали, в разных углах запели разные песни, в большинстве русские, которые афганские летчики знают и любят: «Подмосковные вечера», «Дождливым вечером», «Перелетные птицы»…

Орлов на вечере рассказывал мне, как в Афганистане становятся летчиками. Кандидатов отбирают в обычной школе среди отличников учебы, нередко выходцев из бедных семей, переводят в военную школу, где они заканчивают двенадцать классов. Затем — военное училище. Такой путь в полку, где служит Мухтар Голь, прошли восемьдесят процентов летчиков, в том числе и герой революции старший капитан (есть такое звание в афганской армии) Тимур Шах. В день апрельской революции он первым взлетел с аэродрома И. на Кабул. Погода была сложная, гремела гроза, шел дождь, обычным порядком пробиться к столице оказалось невозможно, и самолет Тимура Шаха, едва оторвавшись от взлетки, лег на правое крыло, резко ушел в сторону обступивших аэродром гор. За те памятные сутки Тимур Шах сделал двенадцать (!) боевых вылетов, а всего после революции вылетал на боевые задания 146 раз. 31 июля 1979 года самолет Тимура был сбит в Пактии, душманы взяли летчика в плен, расстреляли уже на земле.

Орлов рассказывал и о присутствовавших. Вот старший лейтенант Дауран, командир эскадрильи: чуть выше среднего роста, двадцатипятилетний. Как и Мухтар, потерял в ходе революции близких людей: в августе 1979 года убили отца, в октябре — брата. Сделал после революции восемьдесят боевых вылетов, бесстрашен.

Старшего лейтенанта Расула я уже знал. До и после аминовского правления Расул был замполитом полка, в аминовские времена чудом остался жив. Предан революции, непоколебим в убеждениях. Пожалуй, один из самых уважаемых среди афганских летчиков человек — при всей своей скромности, даже внешней тихости. Ему тоже еще далеко до тридцати…

Да, очень молоды защитники афганской революции. Порою удивляешься — нет, не их возрасту, а насыщенности, крутому взлету жизненных судеб. Недавно встречался после боя с младшим лейтенантом пехотинцем Имамом Назаром. Ему двадцать два года, в партии уже пять лет — вступил в 1355 году, по мусульманскому солнечному летосчислению, как он объяснил, подбирая русские слова. Русский учил в горно-нефтяном техникуме в Мазари-Шарифе. Техникум закончить не удалось, надо было защищать революцию. Воюет третий год. Отец Мирза Назар, семилетний брат и четыре сестры были вынуждены (родственники революционного офицера!) уехать, бросив хозяйство, из родного Баглана и поселиться в Кабуле — как я понял, на частной квартире. Имам Назар воевал и на юге, и на севере, дважды штурмовал знаменитую в Афганистане «Гору воров» — Санги-дуздатт под Файзабадом, укрепленную базу мятежников. Совсем молодой, тонколицый, смущающийся паренек — и он же опытный воин, замполит роты, воспитывающий бойцов революции, поднимающий их в атаки. С любовью и болью рассказывал он о погибших героях:

— Был у меня солдат, Мусой звали. Из бедной семьи, очень бедной. Воевал всегда первый. Погиб десять месяцев назад в Урузгане, около Кандагара, его басмач из пулемета убил. На его друзей смотрю — их глаза плачут…

Наверно, когда доживу до сорока лет, начну вычеркивать из записных книжек и, если получится, из памяти старые адреса. Впрочем, кто знает, какими мы станем после тридцати, если нам двадцать, и после сорока, если нам сейчас тридцать…

Заметки по истории

(Окончание)

1 января 1965 года в Кабуле состоялся учредительный съезд Народно-демократической партии Афганистана (НДПА). Первым секретарем ЦК партии на съезде был избран Нур Мухаммад Тараки, его заместителем, секретарем ЦК стал Бабрак Кармаль.

Н. М. Тараки родился в 1917 году, он талантливый писатель, один из основоположников реалистического направления в афганской литературе. Печататься начал в 1951 году, опубликовал ряд рассказов о жизни крестьян, затем написал повесть «Скитания Ванга», которая со временем была переведена и на русский.

НДПА, работавшая в крайне сложных условиях, не избежала болезней роста. Через год в ней обнаружились внутренние разногласия, в 1967 году партия разделилась на две параллельные группировки: «Хальк» («Народ», лидер — Н. М. Тараки) и «Парчам» («Знамя», лидер — Бабрак Кармаль). Обе группировки признавали единые программу и устав партии.

НДПА имела свои печатные органы: газеты «Хальк» (всего вышло шесть номеров, затем ее издание было запрещено властями) и «Парчам» (выходила в 1968–1970 годах, затем также была запрещена).

Учитывая, что рабочий класс в стране составлял лишь немногочисленную прослойку, партия сосредоточила внимание на идейно-политической работе среди демократической части интеллигенции и патриотически настроенных офицеров, которые не хотели мириться с крайней отсталостью Афганистана и бесперспективностью королевского режима.

Решив спасти то, что еще можно было спасти — свою власть, свою семью, свой клан, — двоюродный брат короля принц Мухаммад Дауд летом 1973 года, используя движение антимонархически настроенных офицеров, произвел бескровный государственный переворот (король Захир-шах находился тогда за границей). В печати замелькали слова: «июльская революция», «республика», «аграрные реформы». Дауд даже сделал демонстративный шаг, переедав государству более полусотни гектаров своей собственной земли в Пагмане.

Но на деле оказалось, что принятый закон об аграрной реформе оставил для феодалов множество лазеек: землю получили всего около 7 тысяч крестьян, да и то на условиях дорогого выкупа.

В экономике ставка по-прежнему делалась на иностранную помощь, причем Дауд расширил связи с международной реакцией. Скоро президент объявил о создании собственной партии, новая конституция узаконила однопартийную систему.

Республиканская внешность режима и некоторое неизбежное представительство демократических сил в органах государственного управления вызвали оппозицию как в правых, так и в ультралевых кругах. Все чаще устраивали заговоры и даже открыто выступали «братья-мусульмане».

Хуже всего, что катастрофически падал жизненный уровень народа: перед свержением монархии он составлял около 100 долларов в год, а после пяти лет правления Дауда сократился до 72 долларов, став одним из самых низких в мире.

В июле 1977 года на нелегальной объединительной конференции НДПА было принято решение о восстановлении единства партии.

Переломным стал апрель 1978 года. Сначала в Кабуле прошла массовая демонстрация, организованная НДПА в ответ на коварное убийство видного партийного руководителя Мир Акбар Хайбара. В демонстрации участвовало более 20 тысяч человек, произносились антиимпериалистические речи, полыхали красные флаги — и никаких беспорядков, которые, кстати, были привычным явлением для Кабула тех дней. Но правительство решило использовать мирную демонстрацию в качестве повода для расправы над лидерами НДПА. Арестовав их, Дауд собрал своих министров и заставил каждого поставить подпись под смертным приговором арестованным. В то же время Дауд назначил у себя во дворце на 27 апреля большой концерт популярных артистов.

Концерт не состоялся — помешала апрельская революция.

Главную роль в захвате правительственных учреждений, радиостанций, президентского дворца сыграли танкисты бригады, где служил М. А. Ватанджар. Утром 27 апреля они подготовили к маршу свои машины, находившиеся на консервации, в 9.30 прервали телефонную связь между министерством обороны и бригадой, в 11.30 выступили к Кабулу.

Против восставших были брошены гвардия и десантники — «командос», которых танкистам удалось блокировать.

Восставшие обстреляли здание министерства обороны, но главный бой разгорелся у президентского дворца, охрана которого отклонила предложение о сдаче. В 16 часов начался обстрел дворца с воздуха.

Все это время в городе, продолжались поиски арестованных руководителей НДПА, их нашли и освободили только в половине шестого вечера. Через полтора часа городская радиостанция, где находился штаб восставших, сообщила о победе революции. Текст сообщения зачитали на языке пушту — М. А. Ватанджар, на дари — А. Кадыр.

Когда на сторону патриотов перешла еще одна армейская бригада, охрана дворца капитулировала. Но бывший президент, его родственники и слуги продолжали сопротивление. В перестрелке Дауд был убит.

…Осенью 1981 года на кабульском аэродроме я столкнулся со своим старым знакомым афганским военным летчиком Мухтаром Голем. Он прилетел в столицу повидать родственников, одет был в синий гражданский костюм, не расставался с темными очками: накануне заходил к авиационным ремонтникам, неосторожно нахватался у них «зайчиков» электросварки.

Мухтара встречала машина. Договорились, что он добросит меня до отеля «Спинзар», где я оставил свой чемодан и куда заглядывал то на час, то на день в перерывах между поездками по нашим военным лагерям. По дороге от аэродрома к «Спинзару», когда проезжали президентский дворец, Мухтар снял очки, вглядываясь в площадь перед дворцом:

— Какой это был день! Если б ты видел, какой это был день! Вчера еще — Дауд, темницы, а сегодня уже революция, по-нашему «инкилаб», сегодня свобода! Вся эта площадь — тысячи людей. Поют, обнимаются, пляшут. А тут прилетаем мы и на форсаже, в ста метрах над землей с разворотом уходим вверх. Какой полет, какой день! Если б ты видел!..

Вслед за праздником революции, о котором вспоминал Мухтар Голь, наступили трудовые будни. Новый высший орган государственной власти — Революционный совет провозгласил Афганистан демократической республикой. Председателем Ревсовета был избран Н. М. Тараки, его заместителем — Бабрак Кармаль.

Как и прежде, пять раз в день сзывали правоверных на молитву с кабульских минаретов муэдзины, в лавочках городского базара привычно дремали босые торговцы, по узким проулкам «зеленного», где продается зелень, рынка катили тяжелые тележки, налегая голой грудью на деревянные перекладины, бритоголовые хазарейцы; стайками бегали за европейцами, прося бакшиш, мальчики, ночами в центре города надоедливо выли бездомные собаки. Внешне после революции все оставалось как прежде. По сути же все до единого афганцы ждали перемен — одни с надеждою, другие со страхом.

Правительство Тараки не спешило с немедленной перестройкой сложившегося в течение веков уклада жизни. Опубликованная в мае правительственная программа «Основные направления революционных задач» наметила ряд социально-экономических преобразований, но осуществлялись они планомерно, без перегибов. В июле был принят декрет № 6, облегчивший для 11 миллионов крестьян многолетние задолженности ростовщикам и феодалам. В октябре — декрет № 7, предоставивший женщинам равные права с мужчинами, отменявший уплату калыма и ранние браки. В ноябре — декрет № 8 о земельной реформе, практическое осуществление которой началось в следующем, 1979 году.

Революционный настрой народа вызвал и ряд инициатив снизу: население добровольно вносило средства на строительство школ, молодежь безвозмездно работала по пятницам — в выходной для мусульман день, на некоторых предприятиях зародилось соревнование.

Важно было не оттолкнуть колеблющиеся слои народа, не оскорбить религиозные чувства верующих, не превратить инициативу самых сознательных в принудительную обязанность для всех.

Узурпировавший в сентябре 1979 года государственную и партийную власть Хафизулла Амин поступал по-другому.

…Часто вынимаю эту фотографию из своей «афганской» папки, подолгу рассматриваю. Обычное любительское фото — тускловатое (наверно, не хватало света или неправильно установили выдержку), белые поля волнисто обрезаны: тоже признак любительства. На белом — грязноватый след солдатского сапога, край фотографии надорван. В таком виде я и нашел ее, вытащив из кучи мятых бумаг на полу аминовского кабинета, в первые дни 1980 года. На фотографии, сделанной, наверно, кем-то из родственников или близких людей, Амин пожимает руку немолодой усталой женщине, передавая ей какой-то документ. Всматриваюсь в лица, но вспоминаю аминовский дворец, все то многое, что теперь с ним связано. Не только лично для меня связано…

Прежде этот дворец по праву назывался загородным, ныне же Кабул придвинулся к нему вплотную. 27 декабря 1979 года здесь, в трехэтажном, поднятом на крутые каменные террасы доме, завершилась авантюристическая карьера Амина. Говорят, что прожил он в специально отремонтированном и перестроенном для себя и своих многочисленных родственников дворце всего четыре дня. Ну что ж, страной он управлял тоже недолго, дел же успел натворить много.

Во дворец меня доставил офицер Фридрих Михайлович Бокарев, который, к моему удовольствию, оказался поэтом. Познакомились мы случайно, но потом почитали друг другу стихи, разговорились о литературе. Час был поздний, утром Бокареву надо было ехать в Кабул, а непрочитанных стихов оставалось еще много. Решили ехать вместе, заодно договорились, что Бокарев покажет мне дворец.

И вот асфальтированная дорога через шлагбаумы и посты спиралью поднялась на площадку перед главным дворцовым входом. Здесь стояли афганские грузовики, доверху груженные мебелью: здание освобождалось для нового ремонта. Внутри было холодно, в разбитые окна задувал ветер. Оба лифта не работали.

В правом крыле здания — просторный кабинет. Неровно висит люстра с каскадами граненых хрустальных подвесок, под нею большой письменный стол, на полу валяется множество бумаг, щепки, карандаши, книги.

Большинство других помещений невелики по размеру, но есть еще несколько просторных. И все с претензией на роскошь. Например, бывшая библиотека. В ней тоже беспорядок. Печать сообщала, что во дворце были убиты не только предатель революции Амин, но и некоторые его приспешники, оказавшие вооруженное сопротивление.

Постояв на окружающих дворец террасах, решили снова зайти внутрь, чтобы закрепить главное впечатление. Оно получалось двойственным. С одной стороны, великолепие, роскошь отделки. С другой — ее бутафорская фальшивость, мещанская тяга к яркому и эффектному.

По узенькой крутой лестнице поднялись на чердак. Он оказался неожиданно грязным, неустроенным. Беспорядочно валялись ящики с пыльными плафонами и лампочками. Шаткие дощатые мостики поднимались к люкам ржавых водопроводных резервуаров. Стропила подгнили, местами их поддерживали такие же трухлявые подпорки.

Там, внизу, — показная мещанская роскошь. Здесь, наверху, — затхлое убожество. Противоречиво выглядела последняя резиденция Амина, противоречивым было и его правление. Позер, широкоплечий лысеющий супермен, он никогда не скупился на эффектные, «революционные» фразы, пытаясь оправдать ими убийства своих политических противников, преступления против партии и парода. Его родственники получали высокие государственные должности, чиновники из ближайшего окружения — вдвое, втрое превышающие прежние оклады. Например, офицерам своей личной охраны Амин увеличил жалованье в десять раз! И все это делалось якобы на благо революции.

Новое руководство Афганистана возвратило многим гражданам незаконно изъятое у них в дни диктатуры Амина имущество. Осуждена аминовская практика безоглядных, не учитывающих местные условия репрессий по отношению к духовенству.

Нет, Амину не было дела до реальной жизни парода, он не видел, не хотел видеть трудностей, порожденных его безответственной политикой. Построить справедливое общество, конечно, в тысячу раз сложнее, чем выстроить или хотя бы приспособить для себя уже построенный дом. Амин не сгодился ни для той, ни для другой работы. И когда карточный домик его диктатуры начал разваливаться, он готов был на любое предательство, не прикрытое даже «левой» фразой. Не успел. Помешали.

…Поздним вечером, возвратясь в палаточный лагерь, долго стояли с Бокаревым под звездным куполом, курнули. Над горами плыла большая луна. Бокарев читал сочиненные недавно стихи, в которых резанула слух строчка: «Луна, кровавая Селена…» Да, я тоже видел в Афганистане, что кровавая.

12. Без отметки на календаре

Тяжело дни напролет ходить в мокрых сапогах, урывками спать в уазике или в вертолете, мерзнуть в окопах сторожевого охранения, поджидать попутной машины или летной погоды, мучаясь тем, что где-то без тебя происходит самое важное и интересное. Но труднее всего — доехав, долетев, встретившись, снова прощаться. И никто не скажет, на сколько.

А сами встречи бывали порой очень коротки. Листаю блокноты: чья-то случайная фамилия, судьба без фамилии, эпизод без обстоятельств, пейзаж без всякого эпизода, а вот совсем личное, к делу вроде бы не относящееся, но не случайно же записал именно в тот день, в ту минуту — значит, относится к делу.

…Не курить мне теперь сигареты «Ту-134». Не смогу, раз, на свою беду, пожадничал.

Летели долго, сделали несколько запланированных посадок и еще одну, по просьбе летевшего с нами офицера-танкиста — незапланированную. Здесь, в этих глухих местах, недавно прошло наше танковое подразделение. В пути один из танков был поврежден. Буксировка тяжелой, многотонной машины в горах — дело практически невозможное. Командир подразделения приказал экипажу остаться, поджидать ремонтников.

…Еще крутятся по инерции лопасти, но борттехник уже дергает меня за рукав: пора, сейчас снова запустят движки. Четверо очень молодых ребят в застиранных танковых комбинезонах стоят в глубоком снегу, через силу улыбаются. Забрать бы их сейчас в вертолет, добросить до родного лагеря. Но нельзя, да и сами они, конечно, не согласятся — служба. Спрашиваю, есть ли еда, патроны, курево.

— Есть, есть… Спасибо… Все нормально!

— Сигарет, конечно, маловато, — признается командир экипажа, сержант. — Но по паре штук еще осталось.

Отправляясь в этот полет, положил в бушлат две последние пачки «Ту»; одну отдаю ребятам, вторую решаю сберечь: бог его знает, сколько еще мотаться, где приземлимся. Борттехник снова дергает за рукав, торопливо записываю в блокнот фамилии ребят из экипажа: сержант Харчев Виталий, рядовые Мухаметкалиев Оралбек, Шайкамалов Тимур, Шуминов… Имя Шуминова записать не успеваю — уже вовсю раскручиваются лопасти. Ничего о тех ребятах больше так и не сумел узнать, остались только фамилии в блокноте и зло на себя за то, что сигарет пожалел. Афганский старожил этого бы не сделал.

…В некоторых лагерях есть между палаток землянки, их часто называют бункерами. В землянках, честно говоря, ни разу не ночевал, но бывать приходилось.

Спускаюсь по крутым, очень узким ступеням, открываю дощатую дверь, затем откидываю брезентовый полог. В проходной комнатке на столе — телефоны и рация, во второй и последней — четыре кровати. Стены задрапированы белой сеткой, на тумбочке в углу стоит маленький телевизор «Юность-Р603». Майор Валерий Нестеров, посмеиваясь, рассказывает, как горячился командир части перед Московской олимпиадой: собрал связистов и всех, разбирающихся в электронике, произнес речь о славе советского спорта, пообещал пятнадцать суток отпуска тому, кто наладит телеприем. Тогда это оказалось невозможным, но скоро телевизионной проблемы для наших людей в Афганистане не будет: на Кабул через специальный спутник уже транслируется отечественная программа, на повестке дня — расширение зоны приема. Телевизоры, работающие и не работающие, в лагерях уже припасены…

В том бункере запомнилось и множество фотографий над кроватями. Вот подполковник Артуш Татевосович Арутюнян стоит у газетного киоска, обняв за плечи двух сыновей, у младшего на голове — отцовская форменная фуражка, все трое очень счастливы и, по всем признакам, горды тем, что снимаются в такой хорошей компании. Рядышком — целая фотогазета: Арутюнян сфотографировался с каждым из своих родственников, а их много…

Над кроватью майора Николая Андреевича Терещенко тоже строго семейные снимки. На одном из них двое мальчишек в школьной форме, с цветами. Наверняка сыновья, но Николая Андреевича видел лишь мельком, уточнить не успел.

Нестеров повесил над койкой всего один снимок и одну картину — увеличенную копию этого снимка. А засняты его близнецы Кирилл и Димка, они же для наглядности перерисованы. Розовые, беспомощные, голые — лежат на животиках, прогнулись, демонстрируют один из первых навыков: умение держать голову.

Родились Кирилл и Димка два года назад, когда их отец уже шел через горы в Афганистан. Валерий Нестеров повидал сыновей однажды в отпуске, а затем получал известия об их подвигах только в письменном виде. В последнем по времени письме жена сообщала о трагической судьбе дорогого пианино, к которому близнецы долго не могли подступиться, но затем нашли гвоздь, вставили в замочек, стукнули молотком, подняли освобожденную крышку и начали лупить молотком по клавишам.

Для Нестерова рождение близнецов было делом престижа в то время он командовал батальоном, и его заместители — начальник штаба, замполит, зампотех уже имели двойняшек.

…Для ощущения ночи нужна земля. Эта фраза пришла ко мне в ночном вертолете. На аэродром прибежал в последние секунды, когда, сверкая фарами, отъезжали от вертолетов машины, а сами вертолеты ревели, гудели, и из открытых дверей вырывался включенный в салопах свет. После взлета свет выключили, глаза не сразу привыкли к темноте, и вдруг показалось, что так и надо: мир вокруг есть, был и всегда будет черным, ночи и дня попросту не существует. Лишь через три — пять минут, когда мы были уже высоко над горами, глаза начали угадывать землю: она была тяжело-серой. И я ощутил ночь.

Пока в салоне горел свет, успел записать фамилию своего соседа: старший лейтенант Юрий Татаринов, временно исполняет обязанности командира 9-й роты. О, это не простая рота! Когда-нибудь о ней сложат поэмы и повести, напишут песни. Впрочем, песни уже есть, но пока они понятны только тем, кто был в Афганистане в декабрьские дни 1979 года и знает о первых героях. С тех дней и до нынешних 9-я рота — особая рота.

Полет чрезвычайный, непредвиденный. Далеко в горах бандиты напали на объект, охраняемый нашими и афганскими солдатами, оттуда успели передать в лагерь, что положение критическое, потом связь прервалась. Командир части поднял по тревоге разведчиков, да не учел, что помощником дежурного стоял сержант из 9-й роты… Разведчики перекрыли норматив выдвижения к аэродрому, но их опередила 9-я. Пообещав Татаринову строгое наказание за «самодеятельность», командир все же отправил на последнем вертолете и его отборных парней.

Юрий успел при свете назвать мне фамилию своего солдата, которого очень просил упомянуть: рядовой Цолак Синдоян. Цолаку однажды в горах повредило ногу, но он остался в строю до конца марша, а потом, подлечившись в госпитале, приговоренный военно-врачебной комиссией к увольнению по состоянию здоровья в запас, всеми правдами-неправдами пробрался в родную роту, продолжает служить, да еще как!..

Пилоты дверь в свою кабину не закрыли, там, как красные угли, светились приборы — впереди, по сторонам, даже на потолке. В салоне на левой стене тоже алела россыпь циферблатов и стрелок — приборная доска бортмеханика. В ее скудном, тревожном, зыбком свечении взгляд различал, а может только угадывал, смутные контуры сидящих людей, короткие автоматы на коленях, подсумки, ящики, пулеметные и гранатометные диски на полу вертолета.

Солдаты невероятно быстро уснули. В этом не было даже намека на равнодушие к судьбам друзей, которые запросили с гор о помощи. Мужская солдатская дружба честна и не сентиментальна. Не переживания, не волнения, не сочувствие издалека, а только дело подтверждает солдатскую дружбу. Ну, а до дела еще с полчаса лету, почему бы эти полчаса не вздремнуть — во сне, говорят, человек растет…

Татаринов зашел к летчикам, прокричал им, что хорошо бы обогнать переднюю пару и приземлиться раньше разведчиков, не обиделся на отказ, потому что просил о несбыточном, вернулся на сиденье, откинулся головой на бортовую обшивку и затянул какую-то знакомую мелодию, от которой мне стало вдруг не по себе.

…Припомнился российский маленький город, пыльные улицы, яблони за заборами, высокая, чуть надменная девочка, которую мы, ее одноклассники, звали то Людой, то Люсей. Все мы были влюблены в нее, а на танцы и на проводы ходили с девочками попроще. Потом был ее день рождения; да, кажется, именно день рождения, который справляли у нее дома. Я был среди одноклассников самым молодым, потому что год назад от нечего делать экстерном сдал экзамен за восьмой класс и перескочил из седьмого сразу в девятый, еще я занимался тогда спортом, вил только шампанское — очень помалу. И я выпил шампанского, сел в углу на диван, и вдруг она позвала меня танцевать, самовольно объявив белый танец. Магнитофон (мы называли его между собой «бормотографом») играл мелодию, которую через столько лет залалакал над ночными афганскими горами старший лейтенант Татаринов: «Как это все случилось, в какие вечера?..»

После вечеринки гулял с ней по ночному пустому городу, который, я сейчас это понимаю, и есть родина. Я был поражен, что если остановлюсь, то останавливается и она, а если захочу, то поправлю ее взметнувшиеся от ветра волосы и поцелую. Но в ту же ночь я горько плакал и переулками, чтобы никто не увидел, возвращался к военному городку, домой. Плакал потому, что, когда поцеловал ее по-настоящему, в губы, она с застенчивой глупостью сказала, что целоваться ее научил мой приятель Мишка, кудрявый балбес, который после школы пошел, конечно, в медицинский.

Но какое же это было все-таки счастье — останавливаться у каждой водопроводной колонки, придавливать железную рукоятку, подставлять заплаканное лицо под холодную шумную воду! Не верю, что в юности человек глупее, чем в зрелости: я уже тогда понимал, что эти слезы — один из вечных моментов моей жизни, миг ее полноты, слияния с миром…

Вертолет летит над ночью. Здесь, наверху, тоже темно, а все же ночь там, внизу. И в той ночи уже скоро летящих со мной ребят ждут настоящие испытания, а меня — привычная, немного суетливая работа военного журналиста, который волею судеб чаще всего остается в таких ситуациях чем-то средним между военным и журналистом.

Татаринов все-таки уснул, а мне не спится, повторяю одно и то же: «Как это все случилось, как это все случилось?..» Очень хочется заплакать, как когда-то, но уже разучился.

Далеко внизу вспыхивают и гаснут фонарики, разреженным пунктиром вычерчивают наш путь костры. Чужие горы, чужие огни…

Получилась бы совсем другая, не эта книга, если бы позволил себе сосредоточиться на собственных ощущениях и собственной памяти. Может быть, я возьмусь когда-нибудь за такую книгу, но напишу ее для себя: читателям же хочу рассказать о прекрасных людях, с которыми посчастливилось встретиться.

…Жду на военном аэродроме попутного самолета в Кабул. Вечер хороший: безоблачное звездное небо, розоватая полная луна, слегка покалывающий кожу морозец, таинственная чернота гор за огненным пунктиром взлетно-посадочной полосы. Провожавшие меня до аэродрома мотострелки вернулись в лагерь: по ночам передвижение пока еще ограничено, да и диспетчер твердо обещал, что самолет не задержится, через час-другой будет.

Иду пока во временное общежитие летчиков. Большая, сплошь уставленная двухъярусными койками, слабо освещенная комната. На дощатой стене — красочный откидной календарь с фотографией стюардессы, рекламирующей Аэрофлот. В календаре шариковой ручкой зачеркнуты прожитые дни и все будущие воскресенья, над последними надписаны понедельники. В дальнем темном углу кто-то заливисто, но нервно храпит, раза два, не просыпаясь, вскрикивает.

За самодельным, грубо сколоченным столом сидит авиационный майор, читает толстую книгу. На вид ему лет сорок, лицо мясистое, добродушное. Одет в расстегнутую кожанку. Читая, время от времени что-то выписывает на клочок бумаги. Оторвавшись от книги, майор предлагает мне чай — большой, солдатского образца чайник попыхивает на раскаленной «буржуйке». Пить не хочется: мотострелки, провожая, вдоволь напоили другими горячительными напитками.

— А я вот люблю чайком побаловаться, — говорит майор, ставя на стол железную кружку. — Давайте познакомимся. Шаповалов Александр Николаевич.

Обжигаясь, пьет из кружки, вздыхает. После затянувшейся паузы спрашивает:

— В Кабул?

— Туда.

— В Кабуле сейчас хорошо…

Опять молчит, снова вздыхает:

— А еще бы лучше домой на денечек попасть.

— Семья?

— Семья само собой. Семьи у всех. Всех домой не отпустишь. Мне в институт позарез нужно.

— Сын поступает, дочь?

— Никто не поступает, сам учусь. Шестой год на истфаке, заочником. Раньше экзамены за счет отпуска сдавал, а сейчас не до отпуска. Три экзамена, два зачета осталось. Диплом — вот он, близко, а не дотянешься…

Предлагаю Шаповалову поговорить в Кабуле с кем нужно: пойдут навстречу, разрешат коротенький отпуск.

— Да я верю, что разрешат, спасибо. Только сам не соглашусь: мало нас здесь, каждый на счету… Домой вернетесь — приветы передавайте.

— Кому?

— А всем, кого встретите. Пусть иногда про нас вспоминают.

Отчего-то неловко сознаваться, но врать тоже не хочется: те немногие недели, которые провел среди наших солдат и офицеров в Афганистане, вспоминаются сегодня как самые счастливые в жизни. Возможно, это не совсем точное слово — счастливые. Надо бы сказать: насыщенные, памятные, волнующие… Нет, не надо. Все-таки счастливые. Для чего мужчины живут на земле? Для чего и в мирные дни армейские люди денно и нощно учатся воевать? Разве может быть солдат счастлив покоем, когда где-то тяжело друзьям? В Афганистане на все эти такие обычные на первый взгляд и такие непростые на самом деле вопросы дает ответы сама жизнь.

Отлично понимаю, что испытания, выпадающие журналисту, несравнимы с испытаниями, выпадающими бойцам. И все же есть у меня еще одно счастье — причастность, пусть косвенная, к нашим воинам-интернационалистам, к «афганцам», как они сами себя называют.

В январе 1980 года мы разминулись с Леонидом Хабаровым всего на час-полтора. Московские слухи о нем оказались преувеличенными.

Хабарова в Афганистане знали многие: «Рыжебородый такой капитан, он на Перевале сидит…» Перевал тоже знали многие, да и как не знать эту высокогорную седловину на важнейшей дороге Кабул — Ширхан с многокилометровыми тоннелями и галереями! Ее и охранял вместе с афганскими подразделениями батальон Хабарова. Снег, холод, ветер, разреженный воздух… Однажды я встретил машину, которая везла на Перевал хлеб, передал Хабарову через командира взвода обеспечения прапорщика Валерия Бауэра московские приветы. Хотелось и самому на Перевал, но были какие-то неотложные дела, а потом подвернулся самолет в далекий труднодоступный район.

Когда через полгода свиделись в Москве, правая рука Хабарова была упрятана в какую-то немыслимую железную конструкцию. Беда случилась уже после Перевала, когда батальон выдвигался по ущелью и его обстреляли душманы. Первая пуля, попавшая в Хабарова, была разрывной, вторая — обычной, обе ударили в одну руку, раздробили кость.

Больше года провел в госпиталях Леонид, перенес десять сложнейших операций. Ему предлагали инвалидность — отказался, предлагали спокойную штабную работу — отказался. Сейчас Хабаров — командир части, заочно учится в академии имени М. В. Фрунзе. Мы встреча: емся, когда он приезжает в Москву на экзамены или на сборы, любим вспоминать, как торопился посланный им с гор за мной бронетранспортер, пока я, такой-сякой, смывался на самолете…

Недавно прочитал в одной из центральных газет письмо-наставление школьникам к новому учебному году, подписанное «Гвардии майор В. Манюта». Так это же Володя Манюта, тоже десантник, с которым встречался в первые афганские дни и разминулся через год: он уехал сдавать экзамены в военную академию, а я приехал в его батальон, в ту долину, где навечно попрощался с Гладковым… О Федоре Борисовиче Гладкове, о последних часах его героической жизни и в меру возможного рассказал в главе «Долина испытаний». Не упомянул там его родословную: он внук известного советского писателя Федора Гладкова, сын фронтовика, капитана 1 ранга в отставке Бориса Федоровича Гладкова, встретившего Великую Отечественную войну командиром торпедного катера на Черном море. У отца — восемнадцать боевых наград за мужество в борьбе с фашизмом, у сына — два ордена за мужество в выполнении интернационального долга.

С Борисом Федоровичем мы встретились позже, в Москве, долго и откровенно говорили о солдатских судьбах, о великой цене, которой достигается мир в этом непростом мире, о памяти. Священна память героев прошлого, но не должны оставаться безвестными и подвиги их сыновей.

И снова встречи, снова воспоминания…

В коридорах ГУК — Главного управления кадров Министерства обороны — столкнулся с Женей Скобелевым. Солидный, представительный, с повой звездой на погонах. Да полно, с ним ли накручивали десятки горных километров в боевой разведывательной машине, множество раз взлетали на вертолете в тревожное афганское небо, до рассвета говорили о семьях, о друзьях, о любви?..

На учениях «Запад-81» в заболоченном белорусском лесу случайно выехал к лагерю мотострелков. За офицерской палаткой, приладив на столбике зеркальце, брился мощный, красивый, голый по пояс парень. Ба, да ведь тоже старый знакомый: орденоносец старший лейтенант Виктор Ананьев, был замполитом разведроты на севере Афганистана. Виктор отлично отработал на учениях, и в политотделе прославленной Рогачевской дивизии его успех прокомментировали весьма коротко: «Так ведь «афганец»!»

А совсем уже недавно ездил в учебный центр Военной академии имени Фрунзе, где в офицерской гостинице каждый год собираются на традиционную встречу слушатели академии, служившие в Афганистане.

Был воскресный, хороший солнечный день. С первого этажа гостиницы доносился перестук бильярдных шаров, на кухне чадила пережаренная и уже отправленная в мусорное ведро картошка, мы отсиживали за столом, напоминавшим по богатству сервировки студенческий. Конечно, были рады вновь увидеть друг друга или познакомиться, если ни там, за южной границей, ни здесь, на Родине, пока еще не встречались. И, конечно, грустили, потому что не все дорогие друзья собрались за нашим столом.

В одну из таких грустных, тихих минут уединились в дальнем углу с Александром Цыгановым — ныне заместителем командира полка, слушателем-заочником академии, а в начальные афганские дни командовавшим парашютно-десантным батальоном — одним советским подразделением, прибывшим в ДРА для выполнения интернационального долга. В Афганистане мы мельком встретились, даже куда-то вместе выезжали, но не запомнили друг друга в лицо, и теперь с некоторым удивлением восстанавливали в памяти, как пересекались на афганской земле наши дорожки, а мы-то думали, что знакомы лишь опосредствованно, через общих друзей. Стали перечислять общих, и на одном имени я споткнулся, вздрогнул:

— Саша, а ведь он говорил, что ты…

— А я, как видишь, цел и невредим. Хотя и сам еще не всегда в это верю.

Тем временем снова загремел магнитофон, и мы с Александром вышли на улицу — договорить, проветриться. Обогнули здание гостиницы, увидели бредущую по аккуратной зеленой травке корову с теленочком.

— Мой маршрут, — с усмешкой сказал Цыганов.

— Когда проложил?

— После госпиталя…

О Цыганове хочется говорить подробно и много. Он из тех людей, кто своими руками делает и свою собственную жизнь, и нашу общую историю. Человек действия. Но действие само по себе не всесильно. Еще нужна любовь — к жизни, к родной стране, к людям. Обязательно нужна любовь.

Мы, журналисты, пишем. Это наша профессия. Нам тоже иногда пишут — по следам публикаций. В моей «афганской» папке читательских откликов добрая треть рассказывает именно о любви, о любимых людях.

«Вы писали о вертолетчиках, и он тоже вертолетчик. Может, вы видели его?» Так начинается письмо от Ольги Н., молодой учительницы с Дальнего Востока. Честно говоря, я его перечитываю, когда мне и самому бывает трудно. А ведь ничего особенного: четыре листка в клеточку со строчками про любовь.

«Вначале я ждала, он скоро приедет. Потом закралось сомнение — нужна ли я ему? Для такого сомнения было много оснований. Я сейчас вам все расскажу, потому что больше мне некуда обратиться.

Мы познакомились в прошлом году. Я училась на последнем курсе педагогического института. Одиннадцатого ноября ехали с подругой в автобусе. В центре зашли два офицера-летчика. Один — в кожаной куртке, другой — в длинной шинели, высокий, совсем еще молоденький, глаза сияют. Он спросил: «Как нам доехать до Большого аэродрома?» А это как раз наш район, где мы жили. «Вместе поедем», — сказала я и встретилась с его глазами. Ребята сели позади нас. Автобус, почти пустой, мчался в темноте.

Мы с подругой смеялись, громко разговаривали; они тоже говорили о чем-то своем, но мне уже было ясно, я затылком чувствовала, что мы уже связаны. Вышли на остановке, вместе пошли от автобуса. Познакомились. Под ногами был белый пушистый снег. Мы еще катались. Извините, я увлеклась.

В общем, мы были знакомы два вечера, ночь и утро…»

Читая письмо Ольги впервые, я на этих строчках не споткнулся и не остановился. Сейчас остановлюсь. Любовь или есть, или ее нет. Когда ее нет, о ней говорят осторожно, подробно описывают пробуждение и развитие, трясутся над тем, чтобы не показалась она кому-нибудь быстротечным романом. Когда любовь есть, о ней или вообще не говорят, или говорят откровенно.

«В первый вечер он сказал — они здесь на сборах, временно. А потом разъедутся по разным местам, его самого, скорее всего, направят под Б. Я обрадовалась: ведь в Б. живут мои родители, значит, мы будем рядом.

А на следующий вечер он сказал: «Ты знаешь, Шуру (его друга) отправляют в Б., а меня — Вафган». Он так это и сказал — слитно. Я не поняла, где этот «Вафган», переспросила, но еще раньше, чем он произнес, догадалась: Афганистан… Странно, ведь я Виктора почти не знала, но уже чувствовала, что он самый близкий человек. До сих пор я не задумывалась о том, что происходит в Афганистане. Слышала, знала, но не понимала. А тут я вдруг все-все поняла…»

И опять должен признаться, что при первом чтении Ольгиного письма эти строчки я не выделил, не остановился на них. Но ведь трудно поверить, что Ольга после месяцев незаинтересованности и, наверно, даже равнодушия к далеким событиям вдруг поняла в них «все-все» за несколько секунд! Нужна человеческая и гражданская зрелость, чтобы переживать события, в которых участвует твоя страна, так, словно ты участвуешь в них лично. Но до зрелости — долгий и трудный путь. Сократить его может только любовь.

«А утром он ушел. Если бы вы видели, как он изменился: повзрослел лет на пять. Он так старался быть мужественным. И не жаловался. Ничего не говорил, не обещал, не спрашивал, буду ли я его ждать. А когда я сама спросила: «Почему ты не говоришь мне, что хочешь, чтобы я тебя ждала?» — он усмехнулся. Наверное, не верил, что такое может быть, не хотел обмануться или разочароваться. А может, не хотел связывать меня обещаниями…

Так это или нет, но он улетел неожиданно, не успев забежать перед вылетом, только записку прислал с Шурой. Там были слова: «Обещают отпуск сразу, тогда буду». Вот и думай, когда это — сразу. Я ждала все это время. А теперь я уехала из города, где мы встретились, и он не знает моего адреса. Я все боюсь: он приедет, а меня там нет. Есть подруга, но она вот-вот уедет по распределению».

Дальше в письме — фамилия, воинское звание, наименование летного училища, которое окончил Виктор, новый адрес Ольги.

«Я сейчас буду работать учительницей в селе. Если бы вы знали, сколько сил прибавится, если я буду знать, что он приедет! Я готова ждать, сколько надо. Простите за такое длинное и нескладное письмо.

А если вы увидите его, передайте, что я никогда его не забывала и жду… Витя, милый мой мальчик, приезжай!»

Не знаю отчего, но, перечитывая эти последние строки, я каждый раз едва сдерживаю слезы.

И еще одно письмо — солдатское — хочу коротко процитировать. Его прислали за неделю до своего планового увольнения из армии и возвращения на Родину старшие сержанты Николай Михнов и Юра Никитин: «Обязательно приезжайте на встречу. Она будет у Михаила Кухарчика, бывшего нашего комсорга, в г. Минске, 10 июля 1982 года».

Обнимутся, вспомнят боевых друзей, потом возьмут, наверно, гитару и споют нашу, «афганскую»;

В декабре есть еще одна дата

без отметки на календаре.

Я тебя целую, как брата,

на кабульском чужом дворе…

Примечания

1

Маркс К. Хронологические выписки по истории Индии, Госполитиздат, 1947, с. 140.

2

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд., т. 34, с. 71.

Content

Виктор Верстаков
Афганский дневник

1. «Не обещайте деве юной…»

2. Дворцы и палатки

Заметки по истории

3. О странностях любви

Заметки по истории (Продолжение)

4. В гостях у хозяев

5. Последний бой

6. Почта полевая

Заметки по истории (Продолжение)

7. Калейдоскоп Опарина

8. Герои времени

Заметки по истории (Продолжение)

9. Долина испытаний

10. В небе и на земле

11. По старому адресу

Заметки по истории (Окончание)

12. Без отметки на календаре

Примечания