Пралин, Фредди

Тайны парижских манекенщиц

© А. М. Григорьев, перевод на русский язык, 2010

© А. А. Васильев, предисловие, фотографии из личного архива, 2010

© ООО «Издательство «Этерна», оформление, 2010

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Предисловие к русскому изданию

Из всех женских профессий – профессия манекенщицы в сегодняшней России, на мой взгляд – самая манящая для юных созданий. Тысячи, сотни тысяч юных дев, живущих в больших и малых городках бескрайней России, думают всерьез о подобной карьере. Пределом мечтаний многих бывает победа на конкурсе красоты, контракт с маленьким модельным агентством. Ну а потом? Переезд в большой город, в Москву, пожалуй, работа на Неделе моды, участие в фотосессиях для модных журналов, приглашение в известный Дом моды. Вдруг повезет, и модельер станет шить новую коллекцию специально для Вас, и Вы станете звездой показа, фотографы будут ловить Ваши позы, повороты, улыбку, так редко, увы, теперь посещающую лица моделей. А на одном из таких звездных показов к Вам подойдет представитель парижского или миланского модельного агентства и предложит месячный контракт. Увы, деньги не большие, но шанс упустить никак нельзя.

И вот Вы, уже признанная в России модель семнадцати лет отроду, пройдя все административные формальности и получив шенгенскую визу, ранним утром приземляетесь в парижском аэропорту «Руасси – Шарль де Голль». Вас встречает негритянка или арабка из модельного агентства, отвозит на небольшую съемную квартиру, где живет уже молоденькая польская и юная шведская манекенщицы, и так для Вас начинается парижская жизнь.

Есть и другой вариант. В аэропорту Вас встречает молодой мужчина, один из совладельцев модельного агентства, и в роскошном автомобиле привозит на большую съемную квартиру, роскошно обставленную, там уже живут три девушки, молдаванка, украинка и сибирячка. И так начинается Ваша «не модельная» жизнь в Париже или, может, в Стамбуле?

Оставим первый, более скромный вариант. Девушку привозят на фотопробу к молодому фотографу. Если съемка будет удачной, есть шанс найти какую-то работу – от рекламы шампуня до скромного показа молодого начинающего дизайнера с Мадагаскара или из Ливана. Вы не говорите ни слова по-французски, а французы, как выясняется, не сильны в английском. Не беда, у Вас с собой русский мобильник, и Вы названиваете по нескольку раз в день маме, иногда отправляете СМС-ки Вашему единственному Игорьку или Марку, плачете и грустите в этом самом Париже, которого не знаете, боитесь и избегаете. Вас неприятно поражает небрежность в одежде современных парижанок, Вы ищите глазами привычные силуэты тюннингованных блондинок на шпильках и в супермини в кафе и ресторанах. Их даже нет в ночных клубах, куда вы попадаете со своими новыми коллегами по профессии. Вас тянет на сладкое, а в агентстве Вам предлагают есть больше морковки, яблок и сельдерея. Уфф…

Но вот кастинг за кастингом, Вас начинают чаще выделять из манекенной толпы, которая в сезон коллекций в Париже составляет около 20 000 девушек, из них смогут заработать этим трудом на жизнь лишь 2 000 моделей, и только 200 избранниц будут успешными, а 20 – знаменитыми. Контракт за контрактом, Дом за Домом. Вы внезапно становитесь фавориткой известного фотографа из Vogue или Harper's Bazaar, Вас букируют на показ в Милан, Токио, Нью-Йорк. Косметическая фирма предлагает Вам рекламную съемку на Маврикии или Багамах. На показах фотографы начинают Вас замечать, а публика внезапно аплодировать тем модным нарядам, в которых выходите Вы… Успех модели, кроя, цвета, формы, а может, и Ваш личный успех. Постепенно вы становитесь настоящей профессионалкой. Ваша походка обсуждается. Молоденькие, еще неопытные девушки начинают копировать Вас, и, как не странно, Вам меняют имя. Вы теперь не Людмила, не Даша, не Таня – Вы стали Сесиль, Ванда или Сибирь… Ой, сколько нового!

Постепенно Вы входите во вкус к профессии и начинаете оценивать Париж. После долгих и мучительных попыток начинаете с удовольствием есть устриц, отличая их по размеру и вкусу. Полюбите эскарго – виноградных улиток, а позднее и ракушки «було». Начинаете судить о винах и шампанском, но в ресторанах заказываете себе только салаты и вареную свеклу, словно Ниночка Якушова в исполнении Греты Гарбо. Официант напоминает: «Мадемуазель, Вы не в поле, Вы в ресторане!» Но Вы за свое – фигурку надо беречь… она денежная, Ваша фигурка! И евро, и доллары начинают Вас радовать не на шутку… Вы постепенно овладеваете секретом снисходительной улыбки и из «русской буки», как Вас называли в том первом, маленьком парижском агентстве, куда попали три года назад, становитесь долгожданной феей подиумов. Знаменитое агентство берет за Вас большие гонорары, буккеры постоянно предлагают новое. И вот, Вам приходится заводить одновременно две квартиры: одну – в Нью-Йорке, другую – в Париже, и Вы мотаетесь по три раза в неделю через Атлантику на самолетах. Жаль «Конкорд» упразднили, быстрее было бы лететь!

В Россию удается попасть только летом, для продления визы, потом и новые романы. Он старше Вас, но богат, у него трое детей от первого брака, но он щедр и аристократичен, бонвиван, одним словом. Сказочная жизнь! Жаль, что сказка так быстро проходит. Наступает возраст, когда работы становиться все меньше, приходит новое десятилетие, и Ваш тип лица, увы, больше не в моде. Ищут брюнеток с карими глазами… а Вы блондинка 27-ми лет. Если не сложилась семейная жизнь, то Вы можете вернуться в Россию и преподавать в школе моделей или торговать в элитном бутике, а может стать и его управляющей. А может, Вам удастся написать блистательные мемуары, как это умело сделали манекенщицы середины ХХ века Пралин и Фредди! Удивительно, но их рассказ будет перекликаться с моим описанием среднестатистической успешной карьеры модели. Просто у них не было языкового барьера – они француженки – и не надо было делать два старта: один – в России, другой – в Париже. Уверен, что эти воспоминания Вам не только понравятся, Вы влюбитесь в них! Они станут гидом, настольной книгой для тех, кто мечтал о подобной карьере, но не сделал ее; для тех, кто мыслил себя красавицей, но не был оценен по заслугам; для тех, кто мечтал жить в Париже, но не сумел; и для всех, кто любит моду! Ее тайны, загадки, закулисье этой гламурной индустрии, которую французы окрестили haute couture.

Истории Пралин и Фредди схожи и различны. Схожи эпохой – обе работали в моде в 1940–1950-е годы, обе были успешны, востребованы, любимы. Огромный опыт человеческого общения, путь к успеху и подноготную подкладку моды они изложили на бумаге. Их воспоминания впервые выходят на русском языке в серии «Mémoirs de la Mode», и они необходимы. Полное отсутствие подобной мемуарной литературы из уст манекенщиц, если не считать разрозненных журнальных публикаций, позволят нашим читателям, и любителям и профессионалам, узнать этот мир под иным углом зрения.

Узнать истории превращения грошовых мидинеток в королев красоты. Удача и упорный труд должны сопутствовать Вам! Эти воспоминания – прекрасная возможность погрузиться в закулисье великих парижских домов моды – Люсьена Лелонга и Жермены Леконт, узнать о начале карьеры Кристиана Диора и Пьера Бальмена, начинавших вместе, но создавших свои Дома порознь… Прекрасные картины Парижа тех лет, и всех городов и стран, куда нашим героиням довелось попасть с век пароходов, а не самолетов: Нью-Йорк и Голливуд, северная Африка и Скандинавия. Большое количество иллюстраций сделает приятное чтение еще и пиршеством для глаза.

А сколько полезных уроков вы извелечете из этих мемуаров! Чужой опыт прекрасен тем, что позволяет нам не набивать шишек там, где их уже набили другие.

Интеллектуальный уровень манекенщиц оставляет желать лучшего, это неоспоримо. Но, прочитав довольно легкомысленные воспоминания красотки Пралин, Вы будете приятно удивлены аналитическим складом ума Фредди, которая не только стройно излагает свою профессиональную жизнь, но и посвящает Вас в тайны копирования моделей haute couture, в мир шпионажа от моды. Очень интересны будут новые дополнения из истории парижской моды от ее основания Чарльзом-Фредериком Вортом до середины ХХ века. Читатель узнает много новых имен, фактов, биографических деталей, и радости от чтения этих книг не будет конца.

Итак, приятного чтения!

Александр Васильев,

Париж-Москва, 2010

Пралин[1]

Парижская манекенщица

Близкой подруге

МАДАМ МАЗАРАКИС,

побудившей меня написать эти строки

Часть первая

I. Сорванец

Быть может, я слишком молода, чтобы писать воспоминания? Но кто из нас знает, когда приходит эта пора?

Родилась я, похоже, в Вандоме, где прожила до шести лет. Особых воспоминаний не сохранила. Отец, занимавший пост на предприятии «Дебер» (чудный запах шоколада!), решил отправиться в Париж, где один из его дядьев предложил «положение с будущим» в T.C.R.P[2]. Там он работает и сейчас. Сначала мы жили у Восточного вокзала, потом окончательно устроились в Бурже. Бурж – это и есть моя родина! Главная улица с отвратительными мостовыми, состояние которых не улучшалось от гужевого транспорта, связывающего Париж с северными районами. Аэродром. Он на моих глазах расширялся, обрастал зданиями, посадочными огнями, наливался светом и собирал в дни героев-пилотов Коста[3] и Мермоза[4] шумные толпы пешеходов, множество мотоциклов и автомобилей, сбившихся в пробку, что отвлекало нас, местных ребятишек, от игр с веселыми воплями.

Некоторое время мы жили в хижине. Но наша семья была не без амбиций! Уже мечтали о небольшом доме, куда мы и въехали, когда мне исполнилось десять. Старая приятельница помогла приобрести его, хотя потребовались ежедневные жертвы. Мама пошла работать «к перчаточникам», чтобы не просрочить платежей, – сколько еще лет приходилось экономить! Но все же мы «у себя»! Каковы бы ни были палаццо и дворцы, где я позже бывала, «у себя» всегда будет этим одноэтажным домиком с четырьмя комнатами, небольшой лужайкой перед крыльцом и крохотным огородом позади, который мой отец, садовник от Бога, превратил в уголок наслаждений. (Какими вишнями мы там объедались!)

18 месяцев

5 лет, на свадьбе

10 лет, торжественное причастие

У меня два младших брата: Бернар, умница – куда мне до него! – немного молчун, и Жанно, младше меня на семь лет, «воспитанием» которого я горжусь – в то время, когда он едва выбирался из коляски! Каждый раз, когда мне хотелось поиграть в классики, я официальным тоном объявляла, что «отправляюсь прогулять Жанно». Как забыть тот день, когда, прыгая на одной ноге, я вдруг заметила, как коляска с привязанным малышом покачнулась и покатилась в сторону ру…

Я с воплем бросилась вслед. Коляска нырнула в воду, глубина семьдесят сантиметров. Жанно в какой-то растерянности трет глаза, но не ревет, а пыхтит… Местная мегера обругала меня и выдала папе, а тот в приливе справедливой ярости схватил меня, чтобы отшлепать по заднице… но просто подбросил в воздух, едва не плача от угрызений совести, что «плохо обошелся со мной»!..

Я поступаю в коммунальную школу в Курневе. Четверть часа ходьбы. Учительницы, быть может, еще помнят о «здоровой козе», полном ничтожестве в арифметике, хорошистке по французскому, середнячке в прочих науках (!), но любительнице пошуметь и устроить розыгрыш. Я прячу кроличьи лапки в парты соседок, а те, коснувшись их, начинают вопить.

– Кто принес эту дрянь? – спрашивает мадемуазель.

– Я.

Или мадемуазель отбирает у меня (десятый раз) тюбики губной помады, которую я называю ячменным сахаром.

Я переболела всеми детскими болезнями: свинкой, краснухой, скарлатиной. Меня оперируют, чуть не умерла (три месяца в больнице), когда проглотила гвоздь, который держала губами, пока мама прибивала к стене рамку. При этом крепко стою на ногах, благодаря конскому фаршу, которым меня потчуют, всегда готова играть в чехарду, в прятки, даже в войну, во все игры мальчишек и драться с ними, когда они дразнят меня за мои пристрастия: «Булочные закрываются, спички (мои худые ноги) появляются?»

Ноги служат, чтобы врываться во двор, лазить на чердак, крутить педали велика, их было много в моей жизни, и я буквально срослась с ними с трех лет.

Мама, я еще была малышкой, однажды повела меня вместе с теткой, мадам Пуссен, на какое-то дефиле в дом моды… Вот это да!.. Сказочные платья, восхитительные женщины, с показной небрежностью курящие сигареты… Мой крохотный мозг потрясен: «Мама, хочу стать такой же!»

Мать пожимает плечами. Манекенщица? Разве это профессия?! По крайней мере, для Саньи! А что скажет отец! Однако она прививает мне, девчонке, любовь к тряпкам. Она будет одевать меня до двадцати лет. Ее страстью были обувь и плащи с капюшоном. По поводу шляпок у нее была масса оригинальных идей. Сколько раз я таскала старые отцовские рубашки и бабушкины платья, чтобы наряжать кукол и Жанно!

В день первого причастия, несмотря на то что в приступе благочестия точно знаю – облатка[5] превратит меня в «другую девочку», я горжусь своим самым красивым платьем из органди[6], украшенным старинными кружевами (увы, излишне коротком, ибо из-под подола торчат мои ноги). Платье взяли напрокат за большие деньги. Белое мне идет. Но этот цвет можно упрекнуть за то, что он требует постоянного ухода. Не помню вечера, когда не приходилось бы стирать, латать или чистить чулки или белые туфельки, чтобы они выглядели свежими.

Я получила аттестат. Мне исполняется тринадцать лет. Чем заняться? Вести жизнь «маленькой светской девочки»? Мама склонна к такому варианту, ибо любит меня наряжать и часто отказывается от моей помощи в хозяйственных работах, чтобы не портить мои руки. Но у меня иной настрой. Видя семейные трудности, когда «надо откладывать» (три ребенка растут и рвут одежду!) на трехмесячный взнос:

– Мама, я хочу работать.

– Работай здесь.

– Я хочу зарабатывать, чтобы вносить свою лепту.

Тетя Пуссен[7], о которой я говорила (не семья, а птичий двор! Мать, урожденная Коломб, потому отец зовет ее «своей голубкой»), начальница одной из служб на заводе Картье-Брессона в Обервиле, обратила внимание, что у Жаннин – это я – хороший почерк и грамотное письмо: «Устрою тебя в нашу контору!»

II. На побегушках

Увы, у Картье-Брессона не нуждаются в «писарях». Меня сажают перед машинкой для крепления уголков коробок. С половины восьмого утра до половины шестого вечера.

Я не раз падаю в обморок: «Эй, Жаннин, очнись!» После четырех месяцев работы я однажды, почувствовав себя плохо, обратилась (впервые) в медпункт.

– Лучше? – спросила меня медсестра.

– Да, – ответила я, припудриваясь.

Мне стало настолько лучше, что, пропустив обеденный перерыв, я ушла и заказала себе еду в бистро. И спокойно вернулась домой:

– С меня хватит!

– Что скажет тетя?

Мадам Пуссен обиделась. И дулась на нас три месяца.

– Я поищу что-нибудь другое!

Где? Объявления в Paris-Soir печатаются не для слепых. Газета выходит к шестнадцати часам. Надо приходить заранее, следить за появлением продавцов. Нас собирается человек пятьдесят: девушки с впалыми щеками, старухи, которые выглядят еще печальнее! Заглянув в рубрику «Работа», надо садиться в метро – я чаще вскакиваю на велосипед, – чтобы оказаться первой у работодателя. Странно, но, как бы я ни спешила, меня всегда опережают. Словно другие претенденты сговариваются с газетными торговцами! (Понадобились годы, чтобы это понять.) После множества неудач я наконец становлюсь «помощницей секретаря» в фирме пишущих машинок. Денег не платят, но дают уроки (редкие) стенографистки-машинистки. Два месяца на этом месте, и я ухожу, получив кое-какие зачатки секретарской работы.

Утром и вечером сажусь в метро вместе с толпой учеников и шутников.

– Бьюсь об заклад, ее зовут Николь!

– Нет. Сюзанна!

– Может, спросим?

– Мадемуазель, у нас пари, как вас зовут?

Я называюсь, едва шевеля губами, но в глубине души польщена. С ухажерами надо подождать.

И вот мне четырнадцать. Я выгляжу на шестнадцать и горжусь этим. Я смешиваюсь с толпой безработных, изучающих «Табло» на улице Шато д’О.

«…Личная секретарша… Явиться в 9 часов…»

Утром нас сто пятьдесят, за порядком следит полицейский. Меня сопровождает мама. Работодатель, импресарио, посредник по случаю, который явно интересуется… моими ногами.

Он берет меня на 800 франков и на следующий день объявляет:

– С вашими ножками я вижу вас скорее манекенщицей… или танцовщицей!

– Я секретарша, месье.

Несколько недель, пока длится наше сотрудничество, я слышу один и тот же припев: «Можете зарабатывать 1000 франков. Мы могли бы совершить небольшое путешествие…»

Ага! Притворяюсь, что ничего не понимаю. Но девчонка из Буржа вовсе не так глупа. Я с восьми лет обладаю знаниями в некоторых деликатных вещах. Еще тогда я узнала, что поцелуй в губы – источник всего, а главное, детей… особенно если обнимаешься и лежишь вместе. Приятели мне рассказали многое… хотя я ни в чем не уверена да и питаю к этому невероятное отвращение.

Господин Ремон славный человек. Он совладал с собой и через шесть недель заявил: «Малышка, вы стоите большего, чем прозябать у меня. У вас задатки стать “настоящей секретаршей”!» Даже малышкой я была ему крайне благодарна за возможность вносить в семейную кассу чудесные стофранковые банкноты!

Вынужденное безделье, я упрекаю себя. Потом становлюсь няней – да, няней! – у двух детишек по адресу Порт де СенКлу. Все было бы неплохо, если бы не тяжелые ночи. Родители твердо верили, что я работаю секретаршей-машинисткой, ночую в городе, чтобы не пересекать Париж каждый вечер… Мы были в сговоре с хозяйкой. Но я уставала. Слишком тяжелая работа: ломались ногти, трескалась кожа рук, и я их прятала от матери по выходным, когда возвращалась в Бурж под радостные вопли Жанно.

Что еще? Работа курьером, когда я весь день моталась по городу, перевозя пишущие машинки, и не всегда портативные. Другая работа – беготня по банкам для инкассации чеков. Представьте себе тощую клячу, продувную бестию (ее дела налаживаются) с сотнями тысяч франков в маленькой сумочке от Lancel[8], которая съела все мои сбережения. (К счастью, тогда вооруженных ограблений было меньше, чем сегодня!)

С небрежным видом вхожу в шикарный магазин: «Сколько стоит этот пуловер? Можно померить этот жакет?» Невзначай приоткрываю хранилище банкнот. Иногда у меня даже бывает задаток… с которым готова расстаться с легким сердцем.

Туннель длиною в год, когда, немного отчаявшись, вынуждена заниматься маленькими «жанеттами», чтобы доставить удовольствие кюре Курнева[9] (хотя не особо верю в Бога). Никакая не синекура[10]. Мы отправляемся с малышами в Луару или Уаз. Какая жара в июле! Тридцать мальчиков и девочек, требующих постоянного присмотра, с которыми надо играть, которых надо кормить и поить, содержать в чистоте, прятать от солнца и грозы и учить катехизису. Ощущение безделья. Мне скучно, папа пытается развеять меня, обучая после ужина вальсу и фокстроту.

Объявление на улице Шато д’О:

«Требуется помощница швеи…»

14 лет, с ребятами из прихода

Я прихожу, и меня принимают на работу в Дом Suzanne[11] в старом квартале в районе Восточного вокзала. Ни с той, ни с другой стороны нет особого энтузиазма. Мать:

– Это тебе действительно нравится? Пойдешь?

– Все же это шитье!

Вовсе нет. Лишь грязная работа: подмести мастерскую, уложить пакеты, перетаскать их – и все время на ногах. Даже не дают петлицу прошить.

Швеи обращаются ко мне начальственными окриками:

– Ученица, подай булавки!

– Ученица, очисти это!

– Ученица… Я отвечаю:

– Меня зовут Жаннин.

– Твое имя нас не интересует.

Однако атмосфера мне нравится. Особенно когда с каким-то барахлом в руках я отправляюсь в Шатийон-Мули-Руссель[12] за образчиками или подборкой бархатов на улицу Этьен-Марсель. Меня манит запах с привкусом пыли магазинов, когда разворачивают рулоны тканей, неприметный аромат канифоли. Жесткие и мягкие ткани словно разговаривают с пальцами, волшебно красочные, как крылья бабочки. Так и хочется кричать: «Я часть этого!» (Этого мира шитья и моды, к которому стремлюсь.)

И конечно, посвящение в легкие нравы мидинеток, хотя разговоры не переходят за грань обычных пересудов. Большинство девушек постарше уже обзавелись Марселем или Жан-Пьером, которые вечером ждут у выхода. Одна из девушек, начав толстеть, покидает нас.

– Какую закалку она получила!

– Как ей теперь жить?

Комментарии впечатляют меня. Я нервно сжимаю корсаж вокруг растущей груди.

Набираюсь храбрости – демон отрочества! – показать всем, что добилась права… танцевать. Родители подтверждают: «Верно». Семейные балы в округе у Сурда, в Бараке. Там по субботним вечерам и воскресеньям собираются все местные девчонки порезвиться и пофлиртовать под снисходительными взглядами мамаш. Моя выглядит совсем молодой – красивая, без макияжа, с тонкой талией, – многие принимают ее за мою сестру, льстя этим больше мне, чем ей.

Я тоже пользуюсь успехом. Мне нашептывают, что я мила и потрясающе танцую (спасибо, папа!), что я самая элегантная. Мы с мамой потрудились. Вскоре – бах! – я обзавожусь настоящим кавалером. Как он хорош! Его зовут Рене. Профессия? Она кружит голову всем – авиатор! Пилот! Из скромности умалчивает o своих подвигах, но звание старшего капрала, отлучки в некоторые вечера, несколько оброненных слов («Мое такси…», «Мой механик…») весьма красноречивы. Я сразу же влюбилась! Как же он заставит меня страдать, этот ловелас-подросток!

Ему всего девятнадцать; но в этом возрасте уже Гюнемер[13]…

У него есть друг Рауль, неразлучный спутник, в чьи обязанности входит подогревать страсти. Рене ухаживает за мной.

Он «любит» меня! Но не заговаривает о браке, что втайне беспокоит меня. К счастью, он не очень предприимчив, хотя вскоре добивается права поцеловать меня в губы, что едва не заканчивается рвотой.

Что я для него? Однажды замечаю у него на пальце… кольцо! Неужели женат? И даже не удосужился сказать мне! Я подумываю о самоубийстве. В следующую субботу его нет. Нет и в воскресенье. А должен был прийти… Ужасное беспокойство, которое лишь усиливается, когда Рауль показывает телеграмму:

«Отправился в испытательный полет. Думай обо мне…»

– Рауль, это опасно!

– Жаннин, он просит вас думать о нем.

Короче, этот красавчик Рене потрепал мне нервы – я даже пожелтела от злости, увидев его с другой девушкой. Я очень ранима, чтобы не испытывать боли, но слишком горда, чтобы упрекнуть его в измене.

У Suzanne для меня нет будущего. Оставаться на побегушках? Я, как говорил господин Ремон, достойна большего. В один прекрасный день я беру расчет.

Семья не ругает меня. Как же я люблю свою семью! Но по прошествии месяца бездействие начинает меня тяготить. Терзает мысль, что семье «в нагрузку» малыши, которые растут и требуют расходов, а мама вновь собирается идти работать!

В тот день я, вырядившись в маленькую принцессу-буржуа, сажусь в парижский автобус, обедаю в ресторане: «Надо выбиваться в люди!»

Прогуливаясь рядом с церковью Мадлен, застываю перед объявлением в витрине на улице Тронше:

«Требуется начинающая продавщица, представленная родителями».

А если войти?

– Я хочу это место.

Это бутик модельного мастера – и ткани, ткани! Хозяин, темноволосый мужчина с рокочущим акцентом, доброжелателен, мило улыбается: «У вас есть рекомендации?»

Господь вдохновляет меня: «Месье, я ищу работу уже долгое время. Если хотите, моя мать завтра придет к вам. Я делала тото и то-то. Возьмите меня. Я в отчаянии».

Славный Сапорта[14] взял меня на работу.

III. Художник-оформитель

У Сапорты у меня обширный круг обязанностей. Идет 1937 год. Платят мне, дебютантке, очень мало, но обещают небольшие подарки.

Единственная служащая. Хозяин командует и берет на себя «крупные продажи». Мне поручена повседневная торговля, а также подбор тканей, поэтому утром я появляюсь у торговцев шелком, тканями, лентами и роскошными пустяковинами. Меня знают по работе у Suzanne, но теперь я со страстью торгуюсь.

– Ну и хватка у этой малышки!

Я обедаю вместе с Сапортой (и очаровательной мадам). Я буквально слилась с делом и запомнила директиву хозяина: «Надо, чтобы женщина, зашедшая купить шляпку, ушла с отрезом ткани на манто».

Торговля превращается в увлекательное дело, когда ощущаешь себя энергичной продавщицей с хорошо подвешенным языком. Я вхожу во вкус, торгую выкройками, слегка полинявшими платьями, шляпками, залежавшимися в витрине. Покупатели меня знают; торговые посредники приходят ко мне, чтобы я не бегала по поставщикам, говорят:

– Не стоит утруждать такие ножки!

– Не волнуйтесь! У меня есть велик.

На этом велике я начиная с весны проделываю свои три лье из Буржа.

Я зарабатываю. Сапорта повышает мне зарплату на сто франков в месяц.

Среди основных клиентов множество милых «девчонок», фланирующих по соседству. Я болтаю с ними, они мне нравятся.

В мире всего хватает! Быть может, они… «расклеются» на моих глазах. (Проклятые болезни!!) А пока во время полицейской облавы я прячу парочку из них в туалете.

Субботы и воскресенья по-прежнему отдаются Бараку. Идиллия с Рене продолжается без изменений, что крайне бы удивило врача из предместий, которого цитирует автор романа «Влюбленные женщины»[15]: девственниц старше семнадцати не бывает. Доктор! Быть может, потому, что девственницы не нуждаются в ваших услугах! Я без всякого стыда остаюсь таковой. И множество моих подруг! Наше примерное целомудрие зависит от целомудрия наших воздыхателей (они видят, с кем общаются), от наших дремлющих чувств (пробуждение будет только прекраснее!), а в моем случае – и от наставлений папы: «Малышка, теперь ты работаешь и вращаешься среди разных людей. Тебе надо ковать свое будущее. Если оступишься (понимаешь, о чем хочу сказать?), сама скинешь себе цену. Мужчины – свиньи. Берегись их, особенно обходительных. Стоит начать, как уже не остановиться. Так и покатишься по склону прямо до потаскушки. Стыд, нищета, больница. Твоя мать была настоящей девушкой. Хотелось бы и о тебе говорить те же слова».

Дорогой папа! Его откровенный урок, словно из других времен, звучит в моих ушах в минуту легкого искушения. Его подкрепляют предупреждения (по поводу болезней) молодого кюре, который некогда напугал меня скрытым намеком на «опасность потерять зрение» из-за кое-каких неосторожностей. Сам он был красивым мужчиной. Глаза его сияли как свечи. Единственный раз, когда он выслушал мою исповедь, я хотела признаться ему в своих псевдокриминальных мыслях. Один из его вопросов привел меня в ужас.

– Нет, нет, никогда! Нет, отец мой… И, словно по наитию, я придумала:

– Я украла десять франков у мамы!

В ту зиму пополз слух, что готовится большой конкурс на звание Мадлон четырех коммун: Дранси, Буржа, Бланшмениля и Курнева. Я прихожу в восхищение, которое тут же охватывает всех местных девушек. Но конкурсантки должны иметь обязательно «не менее шестнадцати лет» (мне еще нет и пятнадцати), быть «дочерьми ветеранов» (у папы званий хоть отбавляй), «быть красивыми» (вот так!..).

– Мама, записываемся?

– Наденешь свое платье в обтяжку из оранжевого плюша! Когда я появляюсь в мэрии, понимаю, что одним из моих болельщиков будет мэр: «Тебе всего четырнадцать, но думаю, тебя все же запишут».

Вскоре меня начинают считать одной из фавориток, а главной соперницей становится хорошенькая мадемуазель Симон, которой, быть может, не повезло, что ее не «представили».

Великий вечер. Конкурс проходит в Праздничном зале, заполненном отцами и матерями, братьями и сестрами, в присутствии жюри, которое возглавляет начальник авиации Буржа.

В зале множество людей со сверкающими галунами.

Я вытянула 23-й номер (это число станет для меня счастливым). Ощущаю свое везение, когда выхожу с цветами в руках, обтянутая платьем, которое подчеркивает (я уже не краснею) округлости груди. Борьбы не было – выбирают меня. Президент Союза ветеранов взмахом руки останавливает крики «браво»: «…Мадемуазель Жаннин Саньи… Дочь ветерана войны… Ее победа – успех для нее и для нас».

Какая радость! Больше! Я потрясена, тем более что в уголках глаз папы сверкают искорки. Все наши знакомые окружают его: «У вас красивая дочь!»

По громкоговорителю объявляют: «Наша Мадлон открывает бал!»

Вот так, запросто, с «президентом», за ним следуют – как я горда! – начальник авиационного лагеря, руководитель группы «Журавли», а потом множество галантных офицеров, которые спешат записаться в кавалеры. Рене нет. Тем лучше! «На задании», – предупредил он. Я уже не так наивна и предполагаю, что он попал в полицию. Кстати, он в последние дни довел меня. Я приревновала, но сумела совладать с собой! Нельзя опускаться до мужчин, особенно когда твоя грудь обтянута великолепным сине-красным шарфом, на голове красуется пурпурно-золотая шапочка и ты шествуешь по залу, словно королева среди своих подданных.

Мне вручают чек от кассы взаимопомощи: 300 франков, не пустяк! Также я получаю право на воздушное крещение. Это мне нравится меньше; и я выставляю это право в лотерею, чтобы подарить маме новый шарф.

15 лет, Мадлон

Фотограф тут как тут. «Я» появляюсь в Anciens Combattants (газете ветеранов). Моя первая фотография! Я восхищена ею! Добываю три экземпляра, чтобы повесить в своей комнате, в салоне и бутике Сапорты, где радуются моему успеху.

В прессе Буржа, где у меня есть завистницы, успех скромнее, быть может из-за собственной оплошности. Показывая подружкам похожий на меня набросок в одном журнале моды, я неосторожно похвасталась: «И это я. Меня однажды попросили позировать. Меня уже знают в Париже». И мечтаю вслух: «Вы услышите о Жаннин до того, как мне исполнится тридцать. Увидите, я буду знаменита, как кинозвезда!»

Сейчас мне понятны раздражение окружающих и прозвище «хвастунья!», несущееся вслед, когда я, принаряженная и причесанная – положение обязывает, – сажусь во второй класс трамвая.

Конец Рене! Вот так! Он слишком разозлил меня: месье снова появился с другой. Чаша терпения переполнена! Теперь он встречает меня под руку, будто я влюбилась, с местным галантным ухажером. Рене пытается вернуться. Но я отворачиваюсь от него. Занятно! Несколько лет назад, находясь с мужем в Австрии, я получаю письмо из Инсбрука, которое переслали из Буржа.

От кого? От Рене, который любезно осведомляется обо мне и сообщает новости: женат, охранник, двое детей.

Как, черт возьми, он узнал, что я живу по соседству!

С удовольствием (невинным или извращенным?) я отвечаю ему, приглашаю к себе. Он приезжает – и выглядит неловким в темной форме. А я, в платье из красной чесучи[16], спускаюсь навстречу по лестнице нашего палаццо, как Сесиль Сорель[17].

И встречаю его с максимумом простоты и любезности. Он бормочет: «Ты! Ты стала такой! Быть того не может!»

Господин Сапорта, которому все уши прожужжали о моем вкусе, идеях, шике, говорит: «Будешь торговать у прилавка». Что соответствует новой прибавке в сто франков. Подобная обязанность вдохновляет меня. Быть может, я сделаю карьеру художника-декоратора. И снова окунаюсь в тонкость и богатство великолепных тканей, по ним физически схожу с ума, как сходят с ума некоторые мужчины от кожи девушки. Если они лежат навалом, они не очень красноречивы! Другое дело, когда на ткани есть складки, создается гармония тонов, каждая деталь подчеркивает волнующую красоту шелка, атласа, крепа, узорчатого штофа, тафты, переливающегося панбархата. Удивительные картины, хрупкое ежедневное достижение идеала – я страстно влюблена в ткани!

У меня прибавилось забот. Отныне бутик для меня – все. Уже нет часов ухода и прихода. Бесконечное удовольствие, когда клиентки останавливаются, пораженные выложенными тканями, когда слышишь присвист брата хозяина, задающего вопрос: «А кто раскладывает ткани?», и свой ликующий ответ: «Я!»

Никаких амурных увлечений с момента исчезновения Рене, но я ничем не отличаюсь от других.

Сын владельца соседней студии, красавчик-блондин, ежедневно появляется словно по расписанию, чтобы выпить аперитив. Стараюсь оказаться на пороге. Мне нравится думать, что на него производят впечатление моя фигура, ниспадающие на плечи золотые волосы. Однажды он обращается ко мне:

– Месье Жильбер хотел бы сделать несколько ваших фотографий.

– Почему сам не спросит?

– Вероятно, робок.

Я не столь робка и даю согласие. Два часа утомительного позирования. (А ведь такой будет вся моя жизнь! Как не стать… натурщицей!)

Фотографии удались. Семья в восхищении. Жильбер приглашает на кофе. Он мне очень симпатичен. Однако в пятницу следует продолжение: «Завтра отправляюсь на уик-энд. Поедете со мной?» Уик-энд?! Вероятны последствия!.. Что сказать родителям? В голове слышатся наставления папы. Нет, я точно не поеду. Жильбер больше ни разу не взглянул на меня и не обратился ко мне.

Другое «приключение».

Однажды около пяти часов вечера замечаю юного аристократа, который бросает в мою сторону взгляды с противоположного тротуара. Сколько времени он простоял там! Он ждет моего выхода и храбро следует за мной по пятам. Сегодня у меня нет велосипеда, значит, автобус. Я тащу его за собой до моста Фландр, а потом и дальше, до Порт-де-ла-Вилетт. Направляюсь к автобусу 52-го маршрута.

Он не отстает.

– И как далеко вы меня увезете?

– Вы и так далеко зашли!

– Зачем я оставил машину на улице Тронше!

Я запрыгиваю в автобус. Он отстает. Хоть бы завтра пришел! Он приходит к семи часам.

– Может, на этот раз позволите проводить вас до дому? Какая машина! «Хочкисс»![18] С радио и всем прочим! Его зовут Жан. Настоящий Месье! Любезный, веселый, уважительный, хотя чувствуется, что горит желанием стать иным. В Бурже я не решаюсь высаживаться у дома. Семья не поймет! А он! Наша «вилла» вряд ли впечатлит его. Когда мы проезжаем мимо больницы, я прошу остановиться:

– Здесь.

– Ваш дом?

17 лет, попытка показа автомобиля

– Да. Благодарю вас.

(Быть может, я дочь директора, хирурга!)

Небрежно попрощавшись, прижимаюсь к воротам, делаю вид, что звоню, моля небо, чтобы он не задерживался.

Через день мы вместе обедаем. На следующий день:

– Послушайте, Жаннин, может, проведем воскресенье вместе?

– Невозможно. Я обвенчана.

– И ваш жених не приходит вас встречать?

– Он служит в полку.

– Придется выбирать: он или я.

Неужели он думает о браке? Мое воображение разыгрывается. Такой благовоспитанный молодой человек! Богатый! А чем он, кстати, занимается?

– Ничем особенным. Пописываю стишки. Гуляю. Изучаю людей. Буду писать.

Я не знаю его фамилии и не осмеливаюсь спросить. Стать его любовницей? Никогда. Женой? Было бы сказочно!

Он вдруг отправляется в путешествие. Получаю телефонное послание:

«Вынужден на n-ное дней отлучиться. Надеюсь встретить вас по возвращении такой, как оставил… и так далее и тому подобное».

Служащий в спешке записал «n-ное дней», а я (надо же быть такой глупышкой!) прочла «99 дней»! Такая точность убивает меня. Уверена, Жан издевается надо мной!

Я плачу. Вижу, как рушится моя мечта. Как-то Жан дал мне номер своего телефона… Я решаюсь сказать в трубку:

– У меня есть только номер. Могу ли я узнать адрес?

– Авеню Мак-Магон.

– Дом господина Жана?

– Господина Жана де Б. Но сейчас он в отъезде.

Аристократ! Это поднимает его в моих глазах, наделяет короной! Безумная надежда, что!.. Уехал на 99 дней! Жан де Б. не для меня.

А главное, однажды блестящая актриса из театра на Бульваре, с которой я сдружилась, признается мне на генеральной репетиции, что вскоре выйдет замуж.

– За кого?

– За Жана де Б.

– Забавно! Она удивлена:

– Почему забавно?

– Просто так.

IV. Война

А война приближалась. Будучи беззаботной девушкой, я мало бы думала о ней (я уже тогда почти не читала газет), если бы отец в доме не служил рупором всех новостей в мире. Папа не занимался политикой, но в нашем «красном» предместье не пропускал собраний коммунистов, чтобы знать, что так тревожит этих людей. Он знает, что такое война, и считает полезной только борьбу за мир. Но с 1938 года, после истории с Судетами[19], все задаются вопросом: а не посыплются ли бомбы на нас? И не станут ли нас травить газами? Когда мы получаем противогазы, я развлекаюсь, надевая свое устройство, похожее на свиное рыло, чтобы попугать Жан-Луи:

– Не шутите с этим, – повторяет папа. – Это слишком ужасно!

– Папа, расскажи про войну!

Воспоминания о 1918 годе срываются с уст ветерана-артиллериста, награжденного Крестом за военные заслуги, военной медалью. Он вновь собирается, как говорит, пойти в армию сержантом тяжелой артиллерии. Мы слушаем его разинув рты.

Через несколько месяцев, летом 1939-го, события ускоряются. Всеобщая мобилизация! Война идет, но свирепствует пока в далекой Польше. Говорят «странная война»! Но мы вплотную соприкасаемся с ней: мимо нашего дома по железной дороге идут эшелоны, часто останавливаясь на станции. Мы носим вино и еду парням, которые на минуту вылезают из вагонов для перевозки лошадей.

Отец ушел в армию в октябре, потом вернулся, но не демобилизовался. Позже он получает от Управления национальных железных дорог предписание на перевод на автобусные перевозки. В мае следующего года начинается настоящая война, и тут же поступают тревожные новости, в которые едва верится. Париж под угрозой оккупации! Господин Сапорта, еврей, не хочет пытать судьбу при нацистах и уезжает, оставив на меня все – подборку тканей, торговлю, как, впрочем, и бухгалтерию. Я буду отчитываться в конце каждой недели перед его шурином, который щедро оплачивает мою работу. Так продолжается недолго. В начале июня все летит кувырком. Оставшись в одиночестве в замечательном бутике, каждый день вглядываюсь в безоблачное небо над церковью Мадлен, затянутое тучами сажи, от которой надо оберегать светлые ткани.

18 лет, у Сапорты

Однажды вечером папа сообщает нам, что между армией и Т.С.R.Р. достигнуто соглашение и служащие готовы спасти автобусы при условии, что, уезжая, могут забрать с собой семьи.

Сбор назначен утром 12 июня на складе Фландр. Надо учитывать тот факт, что возвращения не ожидается. Стоит забрать с собой все, что возможно, считает мама, и прежде всего животных – и любимых, и полезных, – а именно маленькую собачку, сучку Зору (которая вскоре принесет щенков), трех кроликов, двух кур, не считая семи канареек с запасами семечек. Кроме того, необходимые вещи. Мой багаж – мои платья. Я набиваю в чемодан штук пятнадцать, в том числе и наряд Мадлон, три платья напяливаю на себя – вот уж попотею в дороге!

Не буду рассказывать об исходе. Жуткие пробки на дорогах. Монтаржис вечером, в 12; Жьен-сюр-Луар на следующий день. Мы умираем от жары и жажды (бутылка воды стоит пять франков). Встреча с военным конвоем, который буквально осаждает наш автобус. Парни, узнав, что я стенографистка-машинистка, непременно хотят представить меня своему командиру. Тот любезно просит о помощи.

Конвой отстает от нас в Бюже (Коррез). Нас семь или восемь семей, мы находим приют в уютном владении. Но ни у кого в кармане ни гроша! Никаких вестей от папы, а это уже страшно!

Я – самая старшая. Надо зарабатывать на хлеб для семьи. Как? Я продержалась пять месяцев в Военном бюро, исполняя обязанности секретарши майора Д. (немного влюбленного в меня).

Все идет нормально, но мы живем впроголодь. (Моя единственная зарплата на четверых!) Жизнь проходит в печатании «секретных» писем и докладов, некоторые из которых мне приходится возить в город Тюль.

– Никому ничего не сообщать! Даже дома! Клянетесь?

Я восхищена своей ролью, уже мечтаю о сенсационном продолжении: шпионаж в пользу Франции – как Фейере[20] в «Марте Ришар». Двойной агент… Я справлюсь! Кокетливая, развратная, я буду сводить с ума немецких офицеров, чтобы добыть «документы»… Правда, случается, что шпионкам приходится спать с врагом – фу!

Наконец приходит весточка от папы. Полегчало. Он приезжает! Переживания от недолгой встречи. Он оставляет немного денег. Я ношусь на велосипеде по коррезским деревням в поисках яиц и муки. Близится конец лета. Письмо от Сапорты с просьбой вернуться в Париж «любыми средствами» и открыть бутик. Правда! Может, в Париж возвращается жизнь. Под бошами! Быть может, они и не так страшны. Моя истинная профессия вновь тянет меня. Мама одобряет мое решение. Мы собираем последние деньги, чтобы нанять большую машину, которая повезет всех четверых. Оплата – четыреста франков за каждого.

Разочарование! Послание Сапорты давно устарело. Его шурин получил письмо и от меня, где я рекомендовала одну из подруг в продавщицы. Та устроилась на работу. Для поддержания дела (я замечаю на ней каракулевое манто) она собирается замуж и не хочет уходить. Я без ропота оставляю место за ней. Тяжелая зима. Почти нищета. Живем на жалкие крохи, которые продолжает получать папа. Выживаем… На брюквенной диете легко и отправиться на тот свет. Мы тоскуем по настоящей пище.

По вторникам и пятницам, зачастую в холод, ветер и снег, уезжаю с четырьмя приятелями по курневской школе на велосипеде. Направление – окрестности Бове, где мы посещаем каждую ферму, пытаясь разжалобить хозяев. Если бы вы видели, как мы возвращаемся (75 километров пути): навьюченные как ослы, с заполненными багажниками и авоськами по бокам, которые нещадно царапают икры. Особенно тяжело, когда ветер дует в лицо. Нас заносит, прокалываются шины. Мы ждем, переминаясь с ноги на ногу и размахивая руками, чтобы не замерзнуть. Вновь садясь на велосипед, едва не разбиваю лицо.

Я хоть и девушка, но выносливости у меня хватает, а парни не отпускают меня от себя, тем более что я ценная спутница со своей порозовевшей мордочкой, когда (такое случается часто) немецкий патруль требует предъявить документы. (Нам вообще нужны спецпропуска.) Я играю в наивную девочку и рассказываю о трех маленьких братьях (одного добавляю). Нас пропускают, иногда даже дарят американские сигареты – откуда только их достают фрицы?

Запасы тают. А если снова начать читать объявления в Paris-Soir? Комитету Мермоза требуются продавщицы. Я сразу соглашаюсь.

Нас семь женщин-служащих под руководством красивой русской дамы, у нее отличные отношения с хозяевами. Хозяев двое, они живут на площади Сен-Жорж. Майор шестидесяти лет и красавец Ремон М., с которым я прекрасно ладила – за исключением ночей, как ему хотелось.

Комитет Мермоза собирает средства на создание в Дакаре филиала имени погибшего великого авиатора. Нам выдали книжки с двухфранковыми бонами, которые мы должны продавать (пятьдесят сантимов скидки). Мы разделили Париж между собой по округам. Дела идут неплохо. В 40 су нельзя отказывать человеку, ратующему за популярное имя. Однако в один прекрасный день, помню на «пятом» коммунисте, дверь распахивается, слышится брань, мне наносят удар ногой, и я отлетаю к лестнице. Мермоз был членом «Огненного Креста»[21].

Исход в Коррез

Золотая жила – это поездки, которые организует для нас комитет. Один раз Виши. Два раза Клермон-Ферран, Лион, Гренобль. Несколько раз группу возглавляет Ремон М. Документы у нас в порядке, никаких затруднений на демаркационных станциях. Останавливаемся в хороших гостиницах, приемы, иногда с шампанским, ослепительные праздники. Летом некоторые из этих поездок проходят на ура, а мы, фривольные воробушки, занятые своим делом, пока еще не имеем (в сорок первом) четкого понятия об ужасах немецкой победы и растущих бедах Франции. Все ухаживают за нами. Все смеются, пока не приходится говорить: «Лапы прочь!» Приятные и веселые подруги. Русская красавица окутана какой-то тайной.

Исход в Коррез

Как-то вечером она приглашает меня к себе (странно, гости сплошь мужчины!), после ужина замечаю, как приглушается свет и все укладываются на диваны; я спрашиваю, где укромный уголок… и сбегаю.

Комитет распускается. (Выполнил ли он свою задачу?

И есть ли в Дакаре «филиал Мермоза»?)

Я снова оказываюсь на улице.

V. Обучение

Немного заработанных денег дают передышку на несколько месяцев. Семья чувствует благодаря папе, что решается исход войны. Однажды немцы уйдут. Париж снова станет Парижем, столицей моды. Любая сфера деятельности, не связанная с элегантностью, будет для меня неполноценной. Мне восемнадцать лет. Настало время пикировать на цель.

Фотограф Табар[22] из Marie-Claire, встреченный мною в студии Тронше, как-то останавливает меня на площади Этуаль:

– Почему бы такой девушке, как вы, не поступить в дом моды?

– Я не очень люблю шить.

– Не портнихой. Манекенщицей.

Манекенщица! В этом слове сконцентрированы все мои устремления. Примерки, показ платьев, своя небольшая партия в концерте парижского великолепия! Боюсь, родители плохо воспримут эту идею. Манекенщица для их поколения равнозначна падшей девушке. Но нет! Я уже доказала свою мудрость. Манекенщицы Высокой моды (целить надо высоко!) образуют элитную касту. Могу ли я войти в нее? Одни амбиции не всегда помогают. Изучаю себя в зеркале: приятная мордашка, допустим; хороший рост, фигура… А манера носить туалеты? Мне делают комплименты. Но в королевстве слепых… Однако я чувствую, у матери есть вкус. Я его унаследовала. И ведь была Мадлон-37!

Табар посоветовал «ходить и представляться повсюду». Так и надо поступать: скромная и сдержанная осанка, туфли без каблуков, коротенький плащ, обычная юбка, плоская шляпка с вуалью.

С кого начать? Обложка модного журнала с очаровательным костюмом от Баленсиаги[23] гипнотизирует меня. Авеню Жорж V. Кабинет, перед которым расхаживают несколько продавщиц. Мертвый сезон.

– Я хочу увидеться с господином Баленсиага.

– С какой целью? Горло мое сжимается.

– Может, ему нужны манекенщицы?

– Его не беспокоят по таким пустякам.

Остается лишь удалиться. Пара девушек разглядывают меня, не скрывая иронии. Я настаиваю:

– А ты скажи!

– Наглости у нее хоть отбавляй!

Появляется директор Дома, он же шеф-мастер (господин Атенвилль, которого позже я, как и все, буду называть Тантан).

– Вы не совсем в нашем духе.

Сквозь витрину вижу два волшебных создания, которые разгуливают в белых мехах с сигаретой в зубах. Третья в обычной блузке, но какая линия! Я еще далека от этого!

Господин Атенвилль:

– Поймите, вас еще нужно обучать. Надо, несомненно, перекраситься в черный цвет. И сделать шиньон.

И поскольку не лишен доброты:

– Примерьте на нее коричневый костюм.

Нет! Этот костюм мне не идет. Господин Атенвилль сожалеет, что дал мне надежду. «Не наш стиль». Я ухожу.

У Скиапарелли[24] на площади Вандом меня даже на порог не пускают. Стоило изложить просьбу, как какая-то женщина без лишних разговоров захлопывает дверь у меня перед носом: «Не наш стиль!»

Не больше успеха у Бруера[25], где одна сострадательная продавщица шепчет: «Жаль малышку… Она могла бы быть очаровательной».

«Могла бы!» Мне чего-то не хватает? Несомненно, раз и навсегда. Горизонт сузился! Я строила иллюзии. Я всего лишь жалкая девица с претензиями из предместий. Но не теряю надежды целых три дня.

«Лелонгу требуется начинающая манекенщица».

Как всегда Paris-Soir. Попытка не пытка! Ради чего! Однако… Лелонг[26], королевский дом! Я даю пинок под зад самой себе.

В роскошном салоне толпятся тридцать кандидаток с испуганно бьющимися сердцами. Смотр устраивает импозантное жюри. Седоватый мужчина, к которому каждый обращается с подобострастием, вдруг подает мне знак:

– Мадемуазель… Подзывает костюмершу:

– Наденьте на нее вечернее платье.

Волнение захлестывает меня, ощущаю себя неловкой и не в своей тарелке. Демонстрирую платье, руки болтаются…

Я понимаю, что услышу «нет, не то», уверена в приговоре: «У вас не тот стиль…»

Господин Лелонг три секунды разглядывает меня:

– Она нуждается в обучении. (Повторно!)

– Мы ею займемся.

Русская манекенщица Варвара Раппонет в платье от Скиапарелли, 1943

Директриса отводит меня в сторону: «Вы понравились. Но сначала отправляйтесь на улицу Шоссе-д’Антен, 51. К господину Ренвиллю[27]. От господина Лелонга». Куда меня посылают? Похоже, во второстепенный дом. Удача для меня! Мне показалось, что мои конкурентки были очень крупными. Без спросу беру у мамы туфли на высоких каблуках.

Господин Ренвилль доброжелателен, мило улыбается: «А! Вас прислал господин Лелонг? Отлично. Почему бы вам не быть той, кого я как раз ищу? Приходите завтра в три часа».

Я прихожу. Нас с десяток. Среди них я выгляжу… не самой безнадежной.

Короткое вступление господина Ренвилля:

– Девушки, за один день манекенщицей не становятся… Есть вещи, которые кажутся естественными, но им надо обучаться. Прежде всего – ходьбе.

Он смотрит на меня:

– Вот вы…

– Но я умею ходить!

– Можете показать мне свой плащ и платье?

Я, как мне кажется, с честью выхожу из испытания.

– Вы не умеете ходить.

– Мне говорили, что у меня красивая походка.

– Недостаточно хорошая здесь.

– А где я?

– В школе манекенщиц, которой я руковожу.

– Я не буду зарабатывать?

– Скорее немного тратить. Видя мое разочарование:

– Решите сами, стоит ли игра свеч.

Быстро и с невероятной уверенностью господин Ренвилль берет свой плащ и «показывает» его нам. Мы поражены!

Какая гибкость! Какая простота! Какой актер! Боже, воспользоваться – обязательно! – этими потрясающими уроками, даже если это будет стоить мне… из расчета трех раз в неделю… (У меня перехватывает дыхание от цифры в четыреста пятьдесят франков в месяц.)

Надо где-то заработать эту сумму – даже чуть больше!

(У меня будут расходы.) Провидение! Paris-Soir приводит меня к Suzanne и Irene на улицу Понтье.

Меня берут из любезности. Предоставляют свободу в нужные часы, чтобы я могла ходить на курсы. Двадцать работниц – одна из них я – трудятся в одной комнате. Я шью, как и остальные, а иногда – всем известны мои амбиции – показываю платья клиенткам (мадам Жорж Карпантье).

Но вся моя жизнь отныне проходит на курсах. Ренвилль подружился со мной и рекомендует приходящим фотографам. Уже польза! Прежде всего нас учат уверенности в себе:

– Чаще смотритесь в зеркало. Скромно, но с гордостью. Повторяйте себе, что вы красивы и что это дар Божий.

На полу с полуметровым интервалом начертаны две линии:

– Привыкайте ступать между ними, слегка покачиваясь. Не переваливаясь, как индюшки!

Азбука макияжа:

– Немного сливочного масла в качестве фона. Яичный белок на лицо перед сном.

Я следую советам. Мама снисходительно шутит: «Дочь становится кокеткой!» (Она не знает, что это «профессионально». Я для нее продавщица, и не более того.)

– Не держите руки постоянно в перчатках. Следите за питанием!

Туалеты, которые я шью и представляю

И тихо добавляет:

– Ешьте кашу.

Всем:

– Держитесь «взрослее»!

Всем, чей рост на грани:

– Повисите на перекладине; добавите лишние два сантиметра.

Советы по физкультуре:

– Ложитесь на спину. Вот так! Поднимите ноги и крутите педали. Изготовьте себе пояс на живот.

Красивой толстушке:

– Меньше хлеба, малышка. Вас подстерегает целлюлит. Укрепляйте мышцы. Надо вас потоптать.

И принимается ходить по ее бедрам и животу, не причиняя боли.

Хитрые приемчики:

– Клиентка спрашивает вас о цене платья. Что вы ответите?

– Я манекенщица, а не продавщица.

– Прекрасно! Именно то.

Месяц заполнен до отказа. Даже два. Никакой «частной жизни». Я отдаляюсь от приятельниц… они отсеиваются. Никакого флирта. Работа! Работа! Однако у Suzanne и Irene бывает прыщеватый посредник, впрочем вполне милый испанец! Однажды он уходит и вдруг возвращается:

– Забыл зонтик. Не передадите? – обращается он ко мне.

– Я не прислуга. Я манекенщица Дома.

– Мои извинения, мадемуазель.

Появляется на следующий день:

– Не могу ли в искупление оговорки пригласить вас на обед? В конце концов я соглашаюсь, отказавшись от крохотного ресторанчика, где едва утоляю голод (идет 1942 год) и трачу целое состояние. Манюель приглашает меня снова. Но любовные приключения не для меня. Моя настоящая жизнь сейчас проходит в прихожей, она преамбула к опасному испытанию, о котором думаю день и ночь.

Наконец, школа позади! 5 февраля. Ренвилль звонит Лелонгу.

Нас трое, три испуганных замухрышки в громадном салоне, где собирается тот же штаб. Пытаюсь узнать людей, надеюсь, кто-то подбодрит меня. Все сидят с непроницаемыми лицами. Прислушиваюсь, вроде слышу, что есть место, поскольку одну из ведущих манекенщиц назначили директрисой.

А вот и хозяин. Как он хорош! Какая властность! Какая осанка! Его одобрительный взгляд останавливается на мне:

– Ладно, попробуем ее…

Он подходит. Я начинаю дрожать:

– Не бойтесь, малышка. Представьте себе, что здесь нет никого. Забудьте обо мне.

Синее платье из органди, которое я буду помнить всегда (огромные розы на юбке)! Показываю его. Ощущаю себя юной девчонкой – не забыть приподнять запястья. Господин Лелонг:

– Смотреть остальных не надо. Она будет новичком коллекции.

Он произносит эти слова достаточно отчетливо, чтобы я их расслышала, все согласны с его выбором. И тут я начинаю рыдать, повторяя: «Меня приняли!»

Господин Лелонг:

– Что случилось, малышка?

– Простите меня, господин Лелонг. Я так натерпелась! А вы только что сказали… Меня взяли?

– На тысячу четыреста франков в месяц. Директриса берет меня за руку:

– Приступаете завтра.

Я благодарю, теряясь в словах. Выхожу на улицу как автомат и иду предупредить Suzanne и Irene. Меня поздравляют.

Вновь обретя право на полноценную жизнь в семье, не могу сдержаться:

– Все! Я работаю. Я манекенщица у Лелонга. Тысяча четыреста франков в месяц!

– Что ты сказала? – Отец едва не поперхнулся.

– Тысяча четыреста!

– Можешь оставить себе! Уходи! Манекенщица, на мой взгляд, это шлюха! Я воспитывал тебя для другой жизни. Проведу ли я ночь дома? Мама плачет, заставляет остаться. Жан-Лу тайком приходит ко мне, словно к прокаженной, и целует меня на прощание.

Утром, накинув плащ, держа в руке чемодан, где лежат мои «три шикарных платья», покидаю дом с болью в сердце, но ощущая счастье.

Часть вторая

VI. Дом моды

Меня часто спрашивают, как работает Дом моды. Я начинаю разбираться в этом, но не льщу себя надеждой, что достаточно глубоко изучила хитрости «сераля»[28]… который, впрочем, не является таковым! Манекенщица-дебютантка у Лелонга, я уже вступила на борт судна. Но только по прошествии многих месяцев ощутила способность проследить создание платья от первоначального наброска, именно он означает рождение, до его триумфа на плечах… американки.

Однажды кутюрье берет бумагу и делает рисунок. Обычно главный модельер – сам хозяин. Лелонг, располагавший хорошими мастерами-модельерами, умел спорить, улаживать разногласия, даже делать наброски. Редко случается, чтобы набросок мастера-модельера крупной фирмы отвергался с первого взгляда. Такой мастер уже личность. Чтобы занять свое место, он должен после окончания какой-нибудь школы сделать определенную карьеру, доказать, что обладает вдохновением. Обычно он переходит из второстепенного дома в другой, более крупный, и в каждом становится заметным. Даже добившись успеха, ему есть смысл менять место работы ради расширения горизонта.

Чтобы добиться действительного признания, его «идея» должна быть реализована. Иными словами, набросок передается в первую мастерскую, где он обретает существование в виде макета. Оккупация заставила использовать… грубое полотно, ткань, в которую заворачивали влажные куски масла.

В нормальное время макеты делаются из хлопчатобумажной постельной ткани.

Именно над макетами работает модельер вместе с первой мастерицей (а иногда и с манекенщицей). Примерки, исправления на исправлении… Иногда такая предварительная работа идет в корзину! Напротив, если макет удается, модельер указывает ткань для воплощения идеи.

Ткань, которую надо выбрать из десятков и сотен образцов – от лучших производителей, – лежит на полках заготовительного цеха. Заготовительный цех, тайное убежище, куда я заходила выпросить кусочек ткани или одолжить отходы от кроя по случаю праздника Святой Екатерины[29]. Начальник или начальница, властвующие там, играют важную роль, поскольку им поручены закупки (совершенные, полагаю, обычно в срок) и пополнение ассортимента. Небольшому количеству служащих этого цеха скучать не приходится.

После выбора ткани, своей для каждой модели, макет и ткань передаются в одну из мастерских. Сколько их? Как мне кажется, количество мастерских колеблется от четырех до девяти.

В каждой работают тридцать работниц под руководством первой портнихи, которой помогает вторая портниха. Вся эта иерархия устанавливается от ученицы (девочки на побегушках, какой я была у Suzanne) до подручной и второй швеи; потом до первой швеи, которая мечтает стать второй портнихой («звание» у Эдит Пиаф в «Малышке Лили»[30]).

Как восходят по ступеням? Не стоит верить в блат, «в лапу»… или подобное. Работница зарабатывает деньги, конечно, усидчивой работой, совестью и заслугами, я бы даже сказала – талантом! Подобная швея быстро выделяется среди остальных своим вкусом, умелой отделкой работы, неким личным шиком!.. Случается, если повезет, стать первой мастерицей в двадцать пять лет.

Примерка платья от Бальмена для пьесы Марселя Ашара «Малышка Лили» на музыку Маргерит Монно. Манекенщица Пралин и Эдит Пиаф, театр ABC, Париж, март 1951 г. (IrfanView/East News)

Швеи у Лелонга отмечают праздник Св. Екатерины. Пралин в центре

Первая портниха мастерской – не пустой звук! Лакомый титул, место, каких мало на рынке труда Парижа. Если хотите, оценим количество первоклассных фирм в пятнадцать домов, по пять – семь мастерских в каждом. Мастерские бывают двух видов: мастерские верхней одежды, где шьют костюмы, манто, спортивную одежду; и мастерские для пошива вечерних, коктейльных платьев, пляжных нарядов, шорт и т. д. Вторых мастерских примерно вдвое больше.

Платья наконец готовы! Пробил наш час, час манекенщиц. Собранные в кабине, большой или маленькой комнате, по четверо-пятеро, а то и по девять человек (Бальмен[31], Фат[32]…), даже по двенадцать (Диор[33] после войны), у Лелонга до тридцати, мы быстро раздеваемся, надеваем платья и переходим в студию. Это прекрасное помещение, иногда громадный салон для примерок, доделок, тщательной отделки, которые многие считают бесконечными, но они уже не кажутся долгими в опьянении красотой и совершенством.

В кабине, манекенщицы со своей директрисой

Именно в студии модельер изучает, размышляет, ищет, комбинирует, день ото дня улучшая платье на покорной манекенщице… если только внезапно не передает его другой манекенщице. (Тут-то и наворачиваются слезы на глаза!)

Так выглядит показ коллекции, зимней коллекции, с 5 июля по 5 августа. Последняя дата и есть дата выхода в свет коллекции, которую вначале представляют прессе и иностранным покупателям (невероятные дни лихорадки, роскоши, славы), а через две недели демонстрируют клиенткам. Так продолжается до конца ноября, когда открывается показ летней коллекции, ее представляют с начала февраля до конца июня в том же порядке.

В отпуск мы уходим сменами, с конца апреля до начала июля.

Вечернее платье от Пьера Кардена, 1959

Я всегда говорю о манекенщицах «мы». Остальные службы вкушают отдых такими же волнами, но у них все регулируется дирекцией. Дом не закрывается никогда.

Я не говорила о продавщицах (их от пяти до десяти, иногда двадцать, и у каждой есть помощница), доброжелательных подругах, занимающих самые интересные рабочие места, где требуется такт, опыт, знание психологии. Ими управляет директриса, подлинная «хозяйка дома». Под ее властью и служба рекламы (у Бальмена три очаровательные девушки), разделенная зачастую на два отдела: американский и французский, чьи обязанности для меня теряются в небесах. Связи с журналами, агентствами, рекламными агентами, обмен опытом, запоздалые расчеты… либо оплата платьями, признаюсь в своем неведении… Коммерческий директор, который также парит в заоблачных сферах, знает об этом лучше меня.

Сложилось ли у вас представление – примерное, общее – об организации каждого из ведущих домов? Домов, которые представляют вам (таков наш случай!) от ста пятидесяти до двухсот платьев в коллекции!

Я забыла об отделе «Духи», который у многих (Шанель[34], Карвен[35], Ворт[36], Бальмен, Молино[37]…) превратился в настоящую первоклассную фирму со многими отделениями, и прежде всего парфюмерной фабрикой.

Я забыла об инновации, ставшей ныне всеобщей, – о бутике, расположенном рядом с фирмой, где каждый владелец марки отныне продает платья второго класса или остатки коллекции, различные аксессуары, зачастую созданные для нее. Это перчатки, сумочки, шарфы, футляры, веера, клипсы, фантазийная бижутерия и прочее. Клиентки сходят по ним с ума, и они служат для поддержания реноме дома.

Сколько шестеренок! И все они пустяк. Лишь мертвая механическая часть, а жизнь в нее вдыхает один из небожителей, представителей французской элиты, рискну даже сказать, гениальных творцов, по праву заслуживших славу, сравнимую со славой наших лучших художников. Эти люди суть истинные парижане, живущие и дышащие духом столицы. Одновременно они – граждане Мехико, Каира, Стокгольма… Таковы наши дорогие и августейшие хозяева!

VII. Манекенщица

Дебют состоялся без особых происшествий. Директриса Лиза Бьерле взяла меня под свое крыло и представила другой модельерше, мадемуазель Кристине, а также первым мастерицам. Последние постарались отыскать платья (коллекция показывалась через две недели), соответствующие моему «типу красоты».

«Тип юной девушки», у которой коктейльное платье «Марии-Зейнобии»[38], на мой взгляд, излишне подчеркивало мою грудь (как мне сказали, ее оценил сам господин Лелонг). Я немного стеснялась, хотя в кабине были только свои, натягивать на себя довольно вызывающие, как мне казалось, шорты. Примерка за примеркой пляжных платьев из полотна и небольших чепцов. Идет февраль, мы мерзнем, теснясь у едва греющих радиаторов.

Я показала свою первую коллекцию, не снискав ни славы, ни позора.

Первое представление шляпки

Ее демонстрируют ежедневно. Много народа, известные личности, чьих имен я пока не знаю, фотографы, иллюстраторы. Множество женщин разных возрастов, у которых – в 1942 году! – нет иных забот, кроме элегантности. Ни одного мундира. Немцев мало, хотя иногда появляется группка серых мышек, похожих на школьниц-прогульщиц, но они выглядят серьезными, словно на уроке. А! Вот и заметная женщина, к ней относятся с подобострастием.

Знаменитое платье «Мария-Зейнобия»

Она подошла ближе, чтобы рассмотреть мой купальный костюм. Это мадам Отто Абец[39].

Один человек неоднократно появляется на дефиле и возмущается моим дезабилье. Это, представьте себе, Манюель, с которым я часто встречаюсь, и наши отношения день ото дня теплеют.

Он обожает меня, а я не отвергаю его ухаживаний, только бы он не проявлял излишнюю… предприимчивость. Стоит мне только подать знак, чтобы стать его любовницей. Но папина дочка, хотя и изгнанная семьей (постепенно ее отношение ко мне меняется), нахальства не потерпит.

Вначале я получила убежище у Полетты Нигу на улице Фонтен, с ней работала в Комитете Мермоза. Потом меня «удочеряет» Доминик Франс (магазины белья на Елисейских Полях).

Я уже часто выхожу в свет, а что вы хотите! Каждый день открываются ночные заведения, где бываю с Манюелем или без него, ибо тот готов посадить меня под стеклянный колпак! Танцую, смеюсь, кокетничаю, быть может, становлюсь динамисткой, но не воспламеняюсь! Впрочем, особенно не рискуя, как может показаться, ибо господа с положением, старающиеся вас соблазнить, болезненно боятся «девственниц». (Таково мое прозвище у Лелонга!)

Я ею остаюсь и готова кричать об этом во весь голос. Однако – вот невезение – я впадаю в немилость. Кристина озлобилась на меня: «У тебя манеры сумасшедшей! Отправляйся в кабину!»

В августовской коллекции я показываю всего два банальных платья, и не каждый раз. Платья не нравятся. Низведенная до ранга дублерши, я вяжу в своем уголке, расстроенная, униженная, переживающая потерю пресловутого «стиля», пока мои подруги красятся, расхаживают взад-вперед, переговариваются, выходят из кабины и возвращаются. Организуется небольшой конкурс «Элегантность на велосипеде». Велосипед – это мой конек! Я представляю Дом. Выигрываю Кубок. Никто, похоже, этого не замечает.

Первый приз на конкурсе «Элегантность на велосипеде»

Господин Лелонг? Ему есть чем заниматься. И совершенно нормально, что он находится под влиянием своей модельерши.

Моей отдушиной на время становится Манюель.

Ноябрь 1942-го. Решительный поворот в войне. Но высадка в Северной Африке[40] волнует меня меньше, чем собственная судьба, печальный исход которой кажется мне неминуемым. Никакой «Свободной Франции». Однако это не мешает проведению в Лионе смотра всей французской моды, куда каждый крупный Дом должен прислать двух манекенщиц. Нужны высокая и низкая. Чудом становлюсь «низкой». Идея нового модельера, призванного заменить Кристину (та уходит). Некто по имени Пьер Бальмен.

Бальмена действительно мало интересуют модели, созданные не им, а унаследованное мною бело-розовое платье представляет собой нечто особое. Столь особое, что после лионской репетиции «халифа[41] на час» оставляют меня за кулисами.

Еще одно разочарование. И какое! Ибо здесь весь Лион, очень похожий на весь Париж. Показ состоится после праздничного представления di primo cartello (Серж Лифарь[42] и К°).

Когда я возвращаюсь в Париж в отвратительном настроении, семья начинает осторожно сочувствовать мне: «Отец предупреждал тебя, – говорит мама. – Поганая профессия! В ней пробиваются только шлюхи!» Неужели правда? Хм! Не все мои подруги весталки. Я внутренне краснею: а я? К счастью, у папы (я привела с собой жениха) не совсем современные взгляды на жизнь! Манюель великолепен, хорошо воспитан, по-настоящему влюблен, не скуп, осыпает меня подарками; водит в бистро за тысячу двести франков. Быть может, излишне ревнив. У Dominique France его не любят:

«Иностранец! Не станете же вы выходить за иностранца?!»

Семья оценивает жениха довольно высоко. Но папа инстинктивно недолюбливает «пингвинов»!

Наконец, приятный приказ:

– Жаннин, в студию! Остальные удивлены не меньше меня.

В студии ожидает Пьер Бальмен, который отправлял меня в Лион. Молодой, высокий, крепкий, красивая голова, веселый и динамичный здоровяк.

Рядом с ним еще один господин[43]. Они разговаривают на равных. Этот мужчина чуть старше, заостренный нос, крепыш, брюнет с намеком на лысину, красивые глаза, очень мягкий выговор:

Ансамбль Дома моды Бальмена, 1957/1958

– Малышка, о которой я вам говорил.

Светлые волосы, рассыпавшиеся на блузке из белого полотна, облик юной девушки, похоже, им нравятся.

– Вы уже показывали коллекцию?

– Да, в прошлом году.

– Чем занимались с тех пор?

– Дублерша.

– Ходить умеете?

– Думаю, да.

Они кивают. Бальмен:

– Да, действительно! Я видел вас в Лионе.

Диор:

– Из нее надо что-то сделать.

На следующий день у выхода из студии ко мне подходит посетитель:

– Мадемуазель, мы заметили вас во время репетиции в Лионе. Считаем, что вы хорошо показываете.

Это модельер от Нины Ричи[44]. У меня заходится сердце, неужели! Я такая скромная, меня…

– Сколько вы зарабатываете?

– Тысячу четыреста.

– Нина Ричи предлагает тысячу семьсот.

– Месье, я должна подумать.

Я вся в сомнениях. Ведь здесь с Бальменом и Диором…

Я поднимаюсь в студию, где сталкиваюсь со своим «врагом» Кристиной, пришедшей с визитом. Я не знаю, что делать:

– Мадемуазель, мне предлагают…

(Я всегда действовала ей на нервы.)

– Идиотка, влезай в профессию! Вроде не хромоножка, не безрукая. Разве здесь у тебя нет шансов? Сядь и не пудри нам мозги!

Я звоню к Нине Ричи и говорю, что Лелонг «гарантирует мне больше».

Январь 1943-го. Вот уже год, как я прозябаю в Доме! Летняя коллекция вызревает, ее покажут через месяц. Большинство манекенщиц Лелонга уже задействованы. Я немного взбодрилась… Что сделают для меня мои защитники?

– Пьер, я подумал о платье для малышки Жаннин.

– Забавно, дорогой! Я тоже.

Сеансы в большой студии, где снова властвует холод. Склоняясь надо мной или ползая на коленях по листам со своими набросками, Бальмен и Диор колдуют. Иногда к ним в качестве арбитра присоединяется Лелонг.

Сейчас, спустя какое-то время, эти недели превратились для меня в сказку. Представьте себе начинающую актрису, которую заставляют работать одновременно Деланнуа[45] и Карне[46]. Диор задумал для меня платье «Сильвия» из черной шерстяной ткани с большим декольте, с лифом в обтяжку, красивыми складками, расширяющееся после бедер. Потрясающая линия!

Бальмен трудится над «Маржолен», черным прямым платьем, из-под которого выглядывает вышитый жилет из кремового атласа с цветочками по краям.

– Поздравляю! – одобряет господин Лелонг. – Это дитя вдохновило вас.

Сам хозяин, как и полагается, в последний час (таков обычай!) решает проблему «свадебного платья»:

– Также возьмем малышку.

Простенькое платье из белого сатина, застегивающееся на пуговицы сверху донизу. Шедевр вкуса!

Великий день! В четыре салона набилось две тысячи человек: три ряда стульев, а сколько стоячих мест!

Какой страх… и какие надежды! Я во всеоружии вот уже час в перегретой кабине, где звезды в руках швей, перчаточниц. Слышны слова:

– Я видела Пиге![47]

– Похоже, здесь Жак Фат!

Рисовальщики, художники, фотографы, первые портнихи, вооруженные булавками, вторые портнихи, шляпницы у зеркал. Напряжение растет, все в лихорадке. Я жду, ноги подкашиваются. «Первая» прошла, «вторая»… Меня оставили, чтобы заполнить первую паузу.

Я иду восьмой в платье Бальмена, его мягкое облегание придает мне силы. Советы господина Ренвилля: мелкие шажки без покачиваний; голову держать высоко, но без зажатости; улыбка, но не цепляющая. Спонтанные аплодисменты, одобрительные кивки.

Быстрее надеть платье «Сильвия»! Так быстро! Слишком быстро! Мне уже кричат:

– Пауза! Быстрее, малышка!

На этот раз аплодисменты кажутся более бурными. Слышу шепотки:

– Мила!

– Восхитительна!

– Хорошо сложена!

Возвращаюсь, задыхаясь от счастья. Господин Лелонг на ходу подмигивает мне.

Полчаса спустя, когда я надела «свадебное платье», происходит нечто странное! Ощущение мира и спокойствия. В кабине все столпились вокруг меня! Подружки невесты – им не надо завидовать мне, ведь на них платья из синего пике[48] с отворотами ярко-голубого цвета, а в волосах гнездо голубки – складывают руки на груди:

– Посмотрите! Как она очаровательна! Бальмен и Диор чуть ли не рвут на себе волосы:

– Почему мы не сшили для нее больше платьев!

Когда объявляют: «Невеста», я, возглавляя небольшой кортеж, вновь и вновь повторяю про себя советы Ренвилля, переступаю порог салона и перестаю видеть окружающее. У меня кружится голова.

В первом салоне стоячих мест бурные аплодисменты… Медленно шествую вперед… вскоре второй салон… Потом третий… Я в слезах. Как завершить это шествие? И вернуться? Я словно раздвоилась. Слышу только «браво», целый хор «браво». Тушь течет, слипаются веки. Наверное, я выгляжу уродиной! Никто ничего не замечает. Буря. Я замедляю шаг, забыла о величественной поступи, боюсь упасть, запутаться ногами в шлейфе. Думаю о маме, сидящей в зале: «Мама, расскажешь папе, все нормально, я добилась успеха…» Потом мой мозг пустеет. Я на Небесах. И уже никаких мыслей!

На выходе попадаю в объятия господина Лелонга, он целует меня:

– Вы были превосходны! У вас будет своя коллекция!

Я убегаю в кабину, чтобы выплакаться, пока… пока целый час с четвертью мою дверь осаждают репортеры, рисовальщики Тушаг и Мург, директора журналов L’Officiel de la Couture, L’Art et la Mode, туча фотографов.

Приятельница доносит слова Пиге, только что сказанные Лелонгу:

– Ничего особого вы не сделали… Отдадите мне эту малышку? Те же слова произносит Жак Фат.

Лелонг непреклонен:

– Я держал ее в резерве. Она станет моей звездой.

VIII. Ошибка

Когда я утром явилась на работу, меня тут же вызвал к себе господин Лелонг:

– Мы ошибались, не дав больше платьев для показа. Ошибка Кристины. А Нина Ричи действительно предлагала вам тысячу семьсот? Вы их получите и здесь.

Когда я вышла, меня окружили подруги:

– Тебя уволили?

(Когда вызывает хозяин!..)

Я принимаю таинственный вид:

– Напротив! Костюмерша:

– Теперь Жаннин получит право носить все модели.

Вот оно, везение! Фотографы (некоторые уже влюбились в меня) не дают прохода. Они создают мне такую рекламу в прессе!

Последнее приготовление

Саад из L’Art et la Mode делает ставку на меня и публикует тридцать снимков в разных видах. За ним следует Cover-Girl.

В Доме завидуют, мама разоряется на журналах. Меня требуют для рекламы бижутерии, перчаток, сумочек. Художники вдохновляются моей фигурой. Тушаг, Боск, Пьер Симон и еще с десяток приглашают меня в свои мастерские. Я робко отвечаю: «Лучше приходите к Лелонгу». Они приходят, делают наброски. Я на седьмом небе. Приличные гонорары, кроме одного раза…

Один светский портретист заманивает меня в свою студию и начинает восхищаться: какая модель! Какие идеальные очертания! Греческий канон времен Перикла! Не хотите снять костюм, чтобы выглядеть еще лучше? Не решаетесь? Истинное дитя!

Он мстит, пичкая (!) меня во время трех длиннющих сеансов (хотя я затыкала уши)… казарменными шуточками: «Понимаете! Понимаете? Мы вовсе не так добродетельны, а?» Я, естественно, пошла на это испытание ради славы, ведь портрет писал мастер, но… и надеясь на приличное вознаграждение.

В последний день: «Дитя, мы не договорились о цене. У меня столько добровольных моделей… Но мне не хочется, чтобы вы попусту потеряли время». И протягивает мне свернутую шестнадцать раз банкноту. Я сую ее в карман. По крайней мере тысяча? На улице разворачиваю… всего сотня.

Я не сказала Манюелю об этом инциденте. Промолчала и о других. Я опасалась его стремления управлять моей жизнью. Испанец! Иногда он грубым голосом спрашивал меня: «Откуда явилась?» Стал приезжать за мной на площадь Мадлен. Все отдавало нарочитой «любовной связью», а я это ненавидела. Терпела лишь его появление, когда он в семь часов вечера распахивал двери студии: «Ее отпустят, да или нет?» В остальном он пока не выходил за рамки любезности.

Я превратилась в любимицу хозяина. И какого хозяина! Кем был тогда Люсьен Лелонг? Не только президентом Синдиката Высокой моды, где занимался добрыми делами (непростая задача во время оккупации), но и оставался неоспоримым мастером в профессии. Маленького роста, худой, но тщательно ухоженный, пахнущий духами, вежливость и стать настоящего сеньора. Его обожали все служащие. Они были готовы идти на смерть ради его улыбки, комплимента. Избегая фамильярности, обращения на «ты», он умел расположить к себе:

– Ходите, малышка. Меня здесь нет.

Робким:

– Вы красивы. Вы творите красоту. Именно поэтому вы на земле. Настоящим вознаграждением было, когда он во время позирования проходил позади вас и своей квадратной кистью касался бедер, чтобы «выделить талию». И все без задней мысли спрашивали:

– А он до талии дотянулся? Честь быть его фавориткой! Как я была ему признательна!

Какое уважение! И даже чуть больше… Представьте, он приглашал меня к себе домой, познакомил с дочерью Николь, студенткой медицинского факультета, и та тоже благожелательно относилась ко мне. Летом 1943 года коллекции не было. Но вовсю шли показы в провинции. Как Лелонгу и его группе удавалось такое? Думаю, парижская мода ослепляла немцев. Мы всегда быстро получали необходимые документы. Никаких затяжек, никаких обысков и долгих ожиданий. Мы имели успех в Лионе, Туре, Бордо. Меня уже окружал небольшой ореол славы.

На сцене

Эти месяцы запомнились веселым времяпровождением в воскресные дни в компании с Доминик Франс. Обычно мы бывали в Иль-Адам, где перед нами распахивались двери гостиницы, которую держал один из ее приятелей. Вторая половина дня – на пляже в шикарных купальниках, загорая, играя в волейбол или слушая пластинки. Купалась мало. Я всегда противилась обучению плаванию, хотя все наперебой спешили научить меня.

Отъезд из Буржа на авеню Матиньон

В то лето мы вчетвером совершили настоящий подвиг: проехали из Парижа в Биарриц на велосипедах за четыре дня. Оцените среднюю скорость! Три недели фарниенте[49] на берегу океана, которого я еще ни разу не видела.

Горжусь ли я таким подвигом? Никогда не забуду, что за время оккупации мои прекрасные «каррары» (ибо у меня украли три таких велосипеда) были моими верными друзьями, которых не обменяла бы даже… на окорок!

Мы продолжали светскую жизнь. Ночные заведения, кино, театры. Я носилась по ночному Парижу, черному как топка печи, на велосипеде, который оставляла (всегда побаиваясь лишиться его) в каком-нибудь проходе. Чаще всего на велике приезжала и в Бурж, где вновь обрела дом. В костюме или меховом манто, в модной шляпке, я неслась вперед, не обращая внимания на шуточки и комплименты.

Наступила осень. Лелонг решил готовить февральскую коллекцию. (Что будет в 1944-м?) Мною занимаются Бальмен и Диор. Но еще больше внимания оказывает хозяин, вдохновившийся на десять платьев из двадцати, которые я буду представлять.

Летняя коллекция стала триумфом для Дома, и, осмелюсь сказать… для меня. Вспоминаю придворное платье из розовой парчи с длинным шлейфом. Пришло мое время стоять в окружении консилиума первых портних, перчаточниц, меховщиц, следящих за каждой мелочью. Невероятно быстрая в одевании, как и в раздевании, я продолжала затыкать дыры в дополнение к своим эксклюзивным обязанностям. Я вновь была «невестой», стыдливой… и уже пробужденной. И долго ею оставалась.

Искусство Лелонга! Хроникеры могли бы написать об этом целые тома. Одному Богу известно, через руки каких талантливых модельеров я прошла! Но, наверное, никто не одевал меня лучше Лелонга. Сдержанный творец, противник любого вызывающего шика, он был гением пастельных оттенков, коричневого, бутылочно-зеленого и зеленого цветов. Ему не нравились противопоставления красок. Но он оставался современным, не держал в узде своих модельеров, чей дар хвалил, без нажима влиял на них, сдерживал, вдохновлял, давая пример чудесных творений, которые никогда не выходили из моды.

Можно удивляться, что накануне высадки[50] заботы маленького мирка, в котором я вращалась, не изменились. Историки свидетельствуют, что Париж гордился тем, что продолжал свою привычную жизнь даже под угрозой смерти. Театральные залы не пустели, несмотря на воздушные тревоги. Заказывались пьесы. Тогда состоялось открытие Руссена[51]. Продолжались танцы (втихую) на вулкане!

Боши![52] Стало хорошим тоном их ненавидеть (ведь их уже здорово потрепали), хотя знаю, в 1940-м многие без ужаса рассматривали возможность стать немцами. И даже лучше – «европейцами»! У нас дома (у меня их было два) их ненавидели. Манюель, хоть и испанец, не раз приводил меня в дрожь, ворча «грязные боши!» в кабаре. А мой отец был истинным патриотом! Он регулярно в семь часов слушал ВВС, и его глаза загорались, когда говорили Мари[53], Шуман[54]. Он не входил в Сопротивление. Знал ли он, что это такое, будучи совершенно аполитичным? Однако, когда однажды утром обнаружил в нашем саду экипировку парашютиста, сказал: «Бедняга! Надо его отыскать, накормить, спрятать!» Он провел скрытные поиски в окрестностях, но никого не нашел.

У Доминик Франс одна молодая женщина приводила иногда своего приятеля, то блондина, то брюнета, то с бородой, то без бороды, то в очках, то без, который не приходил на свидания, исчезал, возвращался. Только после освобождения я узнала, что он герой. Как-то вечером, когда нас всех пригласили в Перигор[55], он уехал на роскошном открытом автомобиле. Боши! Я уже говорила, что мир моды почти не считал их слишком враждебными. Когда немцы встречались в ночных кабаках, они не приглашали меня на танцы, поскольку рядом был ревнивый кавалер. Но как-то ночью, когда Манюеля рядом не оказалось, меня пригласил на танец юный парень, красивый как Бог. Он был в штатском, но только после слов мадам Доминик Франс я сообразила… кто он. Тем хуже!

Но когда он во второй раз с поклоном пригласил меня, я отказалась, сославшись на усталость.

Я сказала ему, чем занимаюсь. На следующий день на авеню Монтень меня ждали корзина цветов, замшевая сумочка, шелковые чулки, сигареты и флакон духов Bourjois.

И записка:

«Я имел честь познакомиться с вами. Вы одна из чистых француженок. Я прекрасно понимаю ваш отказ. Буду всегда хранить память о вас…»

И подпись: Отто.

Я не буду говорить о некоторых поездках в свободную зону, состоявшихся прошлой зимой. Во время одной я посещала свою тетку в Пюи-де-Дом и имела все документы. Вторая поездка была тайной. Ее организовали ради передачи удостоверения личности одному еврею (тайный переход границы в окрестностях Мулена, три часа барахтанья в глине и километр бега, вдвое согнувшись позади изгородей. Больше такое не повторялось!). Усиливались бомбардировки. Тревоги меня развлекали, в отличие от многих приятельниц, буквально впадавших в истерию. Те бросались в бомбоубежища и были правы. А я ненавидела эти провонявшие селитрой подвалы, где можно было запросто утонуть или быть похороненной, как крыса. Бо́льшую часть воздушных тревог я проводила у окна, насмехаясь над беглецами, любуясь вспышками ракет и взрывов.

Высадка не остановила Париж в его пристрастиях к развлечениям. Но семья запретила мне по ночам возвращаться домой в Бурж на велосипеде. Пришлось садиться в метро до Порт-де-ла-Вилетт (конечная остановка, 23.30), а оттуда топать пешком семь километров, иногда вместе с попутчиками, иногда в одиночку, если только не удавалось вчетвером поймать последнее такси. Случалось пропустить роковой час, полночь, но без особых происшествий. Однажды ночью подозрительные часовые остановили нас около Форт д’Обервиллье и потребовали отсутствующие пропуска. Пока мои спутники объяснялись с ними, я укрылась в темноте и, крадучись вдоль стены, попыталась уйти, но, когда уже считала себя спасенной, раздалось «Хальт!»… Я плюхнулась в грязь, услышала, как взводят затвор винтовки. Выстрел (полагаю, в воздух!). Ползу и прячусь в каком-то огороде. Колени в крови. Стоит ли упоминать о порванных чулках, запачканном платье из фая[56]. Я пролежала три часа, уткнувшись носом в грязную ледяную ботву, пока боши прочесывали авеню. Они могли бы похвастаться тем, что сумели уложить меня на брюхо! На рассвете, уходя от них, я наткнулась на наших полицейских. Они довели меня до дверей дома. Мама, ждавшая меня до часа ночи, не сразу открыла дверь.

Но уже в девять часов ровно я, прихрамывая и с перебинтованными ногами, села в автобус, идущий в Париж. Чулки и платье были зашиты, выстираны и отглажены мамой.

Случится ли августовская коллекция? Союзники накатывались на Францию, как прилив! Что выживет в Париже? Дом был наполовину открыт. Из любви к искусству продолжались показы летних костюмов в присутствии четырех кошек. Облегающее платье «Париж» из черного бархата, с обнаженными плечами типа сирены, с тремя крупными голубыми песцами и шляпкой из черного фетра (не был ли разворот к стилю женщина-вамп?). Изящный костюм «Париж – Нью-Йорк». (Какой вызов!)

Манюель стал несносным. Тиран, наглец, он оскорблял меня за столиком в присутствии друзей. Несомненно все более и более влюбленный, он заявлялся в Бурж, к семье, когда от меня не было вестей более трех суток, а такое случалось.

А когда находил:

– Знаешь, в твоей стране нормальные женщины говорят, что ты загуляла.

– Плевать.

– Потому что они больше не видят тебя со мной?

– Гулянки… с немцами, вероятно?

– Помолчал бы!

Середина августа. Бронетанковая дивизия Леклерка[57] находится в нескольких часах хода. Всю ночь слышны ужасные взрывы. Днем бомбардировки. Начинаются уличные бои. Всю неделю провожу то у Доминик Франс, то у Лелонга, где в конце концов решают закрыть Дом. Потом освобождение, провозглашение победы – чересчур рано – по радио.

Манюеля все эти дни нет! Я разозлилась на него из-за сцены, которую он учинил чуть раньше на обеде у Доминик Франс перед одним из своих испанских друзей, очень красивым парнем, похожим на Иисуса Христа из-за своей бороды.

25 августа. Триумф де Голля. Поверьте, я две недели не решалась вернуться в Бурж из-за грязных сплетен, ходивших обо мне! Вновь встретилась с Манюелем. Он вернулся из Биаррица! Что за выходка! Зачем он туда ездил? Когда мы садимся играть в бридж, я различаю (у меня тонкий слух) шелковистый шорох в его кармане. Терпение, малышка! Мне вскоре удастся порыться в его пиджаке – без угрызений совести.

«Дорогой Манюель,

Я тщетно ждала вас… Какое впечатление осталось у меня от того великолепного вечера!..» И так далее и тому подобное.

Больше он меня никогда не увидел.

Напрасно он плакался в жилетку папы, напрасно часами расхаживал перед домом Лелонга. Хозяин – он его не терпел – неоднократно спасал меня (девочки не раз предупреждали меня!), охраняя, увозя, переодевая и гримируя. Сажал в свою «симку»[58] и быстро уезжал, накрыв меня одеялами, шалями, шарфами!

IX. Мишель

Как случился этот прорыв? Еще никогда господин Лелонг не был столь очарователен. Я уже не «служащая», а почти «дитя Дома», которой звонит Николь: «У нас лангуст. Ждем тебя!» Хозяин увеличивает мне зарплату, одалживает свою машину. У меня нет постоянного дома. Фирма предлагает оплачивать мне жилье. Нет, это слишком! Одна из подруг приводит меня к себе на обед в Нейи. За столом парень, пилот Королевских ВВС (бедняга Кристиан Мартель, он недавно разбился!).

И Софи Демаре[59] со своим тогдашним мужем Фруассаном. Я заговорила о квартире, сказала, что именно ищу.

– Послушайте, Мартель, может, сдадите вашу в субаренду Жаннин?

– Ей нужно? Вот ключи.

Улица Жан-Мермоз в двух шагах от площади Этуаль.

Элегантная и хорошо меблированная гарсоньерка, где я за смешные деньги прожила несколько месяцев. Немножко странная квартира. Мартель признается, что он не «настоящий съемщик». Повсюду валяются курительные трубки, флаконы с духами и прочая парфюмерия. Не всегда они лежат на одном и том же месте. Мне казалось, что стоит мне отвернуться, как тут же появится сожитель. Понятно, что мои дружеские взаимоотношения с хозяином плодят слухи. Правда, при мне повторять их опасаются! Все знают, что я выпущу когти!

Дела потихоньку идут в гору. Пресловутые американцы, чью щедрость нам хвалили, пока занимаются другим, а их жены еще не прибыли.

Благословенный отдых – господин Лелонг организует для нас троих поездку в Монте-Карло. Встреча со Средиземным морем, которое мне позже придется бороздить вдоль и поперек. «Отель де Пари». Господин Лелонг дает нам несколько банкнот, чтобы побаловаться в рулетку.

Я проигрываю на 5. И на 23! Не везет! (Как не везет и в любви!) Однако ближе к полуночи я соглашаюсь стать амулетом одного богатея, перед которым вскоре растут груды фишек и пластинок.

– Более ста тысяч! – шепчет мне Мод Фейдо.

Каковы обычаи? Может, следует подождать?.. Но удостаиваюсь только поцелуя руки.

После ссоры с Манюелем все мои друзья пытаются избавить меня от одиночества.

Как-то на ужине я встречаюсь с испанским художником Карлосом. Он только что закончил декорации пьесы, которую все хвалят, – «Наташа» в театре «Ла-Брюйер».

– У нас есть один паренек, – говорит он, – но какой паренек! Хотите с ним познакомиться?

Почему бы и нет?

Шотландское платье от Лелонга, черный лакированный пояс, тканые чулки, обувь из крокодиловой кожи.

Карлос оставляет меня в вестибюле:

– Пойду за билетами.

Возвращается, хохоча:

– Знаете? Он сказал… что не очень доверяет. Действительно, я однажды вечером представил ему одну… но это было не то. И он сказался занятым.

– Я ухожу!

– Не глупите!

Удар в сердце, как только он выходит на сцену…

– Нет! Что, это он?

– Что «он»?

– Он играл в «Романсе втроем»[60] с Гравэ[61] и Блие[62].

Мы наносим ему визит в антракте. Я попалась. Он легко передвигается по уборной в своем бирюзовом халате. Улыбка с ямочками на щеках:

– На этот раз, думаю, освобожусь.

Вечер заканчивается в «Армориаль»[63]. Мишель не только красив, но и ловок в обхождении.

Карлосу:

– Пригласите ее на танец.

Когда возвращаюсь на место, в ведерке с шампанским дюжина красных роз (язык цветов!).

– Вам нравится?

– Мне еще больше понравилось бы…

– А именно?

– …потанцевать с вами.

Какой апломб! Или я немного пьяна? Вальс. Как он вальсирует! Надо же! Около часа в его объятиях. Нас наконец замечают. Аплодисменты… тихие, потом громкие со стороны американцев. В три часа ночи мы даем нечто вроде спектакля.

Обмениваемся номерами телефонов. Жду звонка весь следующий день. Молчание.

Тихо и на следующий день. Никаких вестей целую неделю. Я в ярости. Еще ни один парень так не поступал со мной…

Ты ли это, Жаннин? Поверите ли, но я унижаюсь и возвращаюсь как-то вечером в театр «Ла-Брюйер», покупаю откидное место, где, увы, меня почти не видно! Ничего удивительного, что он меня не замечает. Идет снег. Он не помеха, и я отправляюсь к артистическому выходу, чтобы удостовериться, что он уходит один.

Он выходит вместе с Пакитой Клод, партнершей по пьесе, и директором Эрбером[64].

Даю себе клятву порвать с ним.

Через двенадцать дней – двенадцать дней! – звонок от Мишеля. Беззаботно спрашивает, не поужинаю ли я с ним.

– Увы, занята.

(А была свободна.)

– Тогда завтра? Подходите прямо к театру.

Конечно, я прихожу! Ужин в «Перроке», скромный, утонченный. Обволакивающая речь. В беседе несколько намеков – без напора – на обожаемую им семью: отец, известный врач, мать, красавица аристократического рода.

Смеется:

– Мой дед говорил, что наша родословная – через графов Тулузских – восходит к Карлу Великому. Похоже на шутку?

«Сын знатной семьи!» Великой семьи! И при этом есть деньги, ибо снова угощает шампанским. «Редерер»!.. Забыть!

Кое-какие надежды возвращаются, когда Мишель, расплачиваясь, говорит метрдотелю (который, похоже, хорошо его знает), что он на мели («Не было времени заскочить в банк!»), и оставляет в залог часы.

Так начинается наша идиллия. Мишель с самого начала покоряет сдержанностью, отсутствием настойчивого напора.

Он относится ко мне иначе, чем к другим! Его ухаживание, нежное и почтительное, словно предназначено для удовлетворения желаний героини Делли[65], какой я себя считаю.

Он не говорит в открытую о браке, но не увиливает от ответа, когда я… Опасаюсь противодействия его близких. Мать, пришедшая однажды навестить его в уборную, была любезна, сделала мне комплимент по поводу костюма из коричневого велюра с вышивкой старым золотом, позволила мне проводить их до двери дома, но не сказала ничего и ничего не сделала, чтобы укрепить мои надежды.

Мы видимся каждые два-три дня. Завтракаем или ужинаем вместе. Болтаем. Раскрываем свои души. Он мне нравится все больше и больше от встречи к встрече. Похоже, чувство взаимно.

После работы, с Мишелем

Новый год. Радуемся, что встретим его вместе.

– Зайди за мной после спектакля.

Воскресенье, утренний спектакль. Я прихожу в 18.30, и мне говорят… что он только что ушел. Я жду его почти целый час.

Что случилось? Я в печали отправляюсь в Бурж, где родители и не ждали меня. Провожу праздник с ними.

Мама отводит меня в сторону:

– Ты что, не была с Ним?

(Она знает, что есть Он.)

– Мы разминулись. Или…

В отчаянии:

– Хочется умереть!

– Ты так его любишь? Не делай так, чтобы отец стыдился тебя!

– Скажи папе, что я не нанесу урона его чести! Никогда! А он в этот час в свою очередь ждет меня у театра.

(Разминулись по недоразумению.)

Он несется на улицу Жан-Мермоз, ничего не понимает, в отчаянии отправляется в привычное бистро, где хозяин изо всех сил старается развлечь его.

Утром следующего дня, в одиннадцать часов, телефонный звонок рассеивает взаимные подозрения.

Но…

Во вторник, когда я в кафе на площади Этуаль пью с приятельницей кофе, замечаю через окно Мишеля, который сопровождает… Боже, я тут же узнаю ее, хотя видела только в кино (где она особенно эффектна!). Она, одна из величайших звезд той эпохи! На ней простой спортивный костюм, брюки. Словно она собирается в Шамони. Но как шикарно выглядит! Вообще я знала. Симона меня предупредила, что мой красавчик Мишель (я прожужжала ей все уши про него)… Я была слепа! Слухи? Быть может, старая история?! Или…

Я слишком горда или слишком робка, чтобы требовать объяснений, когда вновь встречаюсь с ним. Клянусь себе, что наши встречи будут реже. Он не знает почему. И страдает от этого.

Две недели я избегаю его. Потом любовь, целомудренная, возвращает меня в его объятия.

Жизнь у Лелонга продолжается. Изменений мало, если не… Когда в день святой Екатерины господин Лелонг по-отечески пригласил меня на ужин, я спросила его: «Можно прийти с женихом?»

– А! Вот как? Ну конечно! Но… но надо было мне сказать!

Чуть позже после вопроса Николь: «Папа, какой подарок сделаем ей на свадьбу?»

– Что за вопрос. Она так хорошо носит свадебные платья!

В студии работаю с необычным рвением. Идет ускоренная подготовка летней коллекции (февраль), которая станет для нас первой послевоенной коллекцией. (Словно все сражения уже выиграны!)

Вместо семидесяти пяти платьев будет представлено сто двадцать; для меня готовится двадцать пять нарядов, рекорд, которому беззлобно завидуют остальные восемь манекенщиц Дома. Похоже, изобилие возвращается.

В домашнем костюме

Ткани, отличные набивные ткани, которые похоронила война. Суматоха в мастерских, где первые мастерицы мечутся, пытаясь наладить порядок и тишину. Встречи. Сколько служащих, прятавшихся, находившихся в бегах, в ссылке, вернулись и вновь приняты на работу. Они рассказывают о своих приключениях. Увы! Лагерники не вернутся.

Невероятный успех. Атмосфера этих дней показа, знакомых мне только по войне, стала торжественнее и свежее. Приток публики, зажиточных людей. Покупательницы приобретают больше. Коктейли, приемы, марочное шампанское. Великие обозреватели моды, Брюнофф[66] (Vogue), Лешель (La femme chic), Люсьен Франсуа[67] и прочие, вновь на вершине; им предоставляются лучшие места. Наконец, появляются американцы! В Париж, где прекратились бомбардировки, слетаются американки. Они собираются целыми стаями, зрелые и молодые, юные (из девичьих колледжей), шумные, приветствующие нас криками «ура», называющие нас по именам, приглашающие на чай в «Ланкастер» или «Бери». И звезды, в том числе и международные, к примеру моя любимица Марлен Дитрих[68].

Всю весну я занята по горло. Днем у Лелонга (здесь пока мирятся с моими опозданиями), вечером в компании Мишеля, который безостановочно снимается в кино: «Ангел, которого мне подарили», где играет с Симоной Ренан[69], «Враг без лица» с Луизой Карлетти[70].

– Что скажешь, если я начну ревновать?

– Но только не к этим большим приятельницам!

Мысль: «А другая, как он поступил с ней?» На самом деле там все закончилось.

В спортивном костюме

Сколько раз по вечерам я даю ему приют на несколько часов!

Готовлю легкий любовный ужин (Он столько работает! Может похудеть!): устрицы, холодная курица, вино «Монбазийак». Наряжаюсь в волшебное домашнее платье (купленное со скидкой). Мы болтаем, подкалываем друг друга, целуемся до полуночи.

Жениться на мне? Таковы его намерения. Но не сразу! Надо дать родителям время свыкнуться с этой мыслью, ибо моя профессия не из тех…

Утром звонит телефон:

– Ты свободна сегодня вечером? Заходи ко мне на улицу Пьер-Шаррон. Мы там ужинаем.

– С кем?

– С дядей, братом мамы.

– Маркизом?

– Да, увидишь, какой отличный тип! Он воевал у Леклерка. Недавно его ранило.

Вот это семейство! Маркиз Роббер – действительно отличный кавалер. Прихрамывает, ходит с палочкой. В прошлом месяце одним из первых ворвался в Баккара.

В дневном платье

После изысканного ужина (маркиз платит за всех десятерых) мы объезжаем все ночные заведения. Я танцую с ним, хотя у него побаливает нога. Роббер тут же переходит со мной на «ты». Неужели уже считает меня членом семьи или просто партнером по гулянкам? Мы расстаемся в пять часов утра. На улице десять градусов ниже нуля.

Мишель у двери моего дома:

– Могу подняться?

– На последний бокал!

Наверху:

– Ну и жажда у меня! Виски.

– Можно позвонить домой?

– Ради чего?

– Сказать, что не вернусь.

– Только без глупостей!

– Серьезно, можно у тебя поспать?

– На диване?

– Клянусь!

Он укладывается на диван. Пытается заснуть. Как и я. Едва-едва смежила веки. В семь часов он встает. Вижу, как он занимается гимнастикой. Он просто дрожит… Я упрекаю себя за эгоизм.

Ему было так холодно!..

X. Бегство

Боже, несколько месяцев счастья! Мы любили друг друга. Жили вместе. Так мне предложил Мишель в день, когда владелец лишил нас квартиры. Мишель признался: «У меня всего три сотни в кармане».

Вот уже несколько недель он ничем не занимается. Когда он зарабатывал много денег, мы почти ни в чем себе не отказывали. Он был готов скорее умереть, чем просить o помощи родителей, которых некогда разочаровал, бросив обучение медицине.

С Богом! Даже любопытно вспомнить о нищете!

Мы посетили квартиру на первом этаже на площади Ламартин. Мрачное помещение. Единственное окно выходит на ряд гаражей. Молодость скрасит все! Переносим сюда все наше достояние: одежду и несколько тарелок. Квартиру именуем «небольшая черная дыра».

– Слушай, на инаугурацию…

– Может, устроим небольшой обед?

– Отправляйся за покупками, – говорю я. – Особо не траться. И пожалуйста, появляйся не раньше чем через час.

Когда он вернулся, немыслимый беспорядок был устранен. Сама не знаю, как мне это удалось. Самолюбие, просто любовь удесятерили мои силы. Ванная сияет, как новенький сантим, мебель (не такая уж плохая) натерта, постель застелена шелковым покрывалом, стол накрыт на две персоны (приборы, бокалы!), несколько цветков и засохшие листья на скатерти и комоде. Он принес баночку фуа-гра[71] (крохотную), зеленую фасоль. Обойдемся без вина. Смех! Богемная жизнь, здоровье и чуть больше двадцати лет!

Мишель вновь на тропе войны. Его приглашает Пьер Фронде[72], чтобы создать Голливуд! Речь идет о съемке фильма в Австрии, как только туда можно будет выехать.

(Ее только что освободили).

Я по-прежнему на плаву. Журналы, модельные мастера (дорогая Жанетт Коломбье!) и меховщики, перчаточники, парфюмеры…

В вечернем платье

Оплата за каждый сеанс – приличные деньги для того времени. Единственное темное пятно – загадочное поведение семьи. Меня принимают на площади Лаборд, даже пригласили на ужин. Я одолжила по этому случаю платье, настоящее сокровище. Все крайне любезны, мать, невозмутимая высокая дама, доктор, славное и красивое французское лицо, светящееся снисходительностью и добротой. На мне туфельки, я боюсь любой оплошности, чтобы меня не сочли грошовой мидинеткой![73] Особенно в этот день…

…Младший брат Мишеля, Клод, возвращается после десяти лет со дня мобилизации и пяти лет плена. Где нас застал его телефонный звонок? У Жана Шеврие[74]. (Да, я еще не сказала: этот радушный хозяин «маленькой черной дыры» оказал нам гостеприимство.) О чем я? Стоило раздаться голосу Клода, как я перестаю существовать для Мишеля! Он словно в бреду:

«Малыш Клод! Где ты? Несусь! А родители? В Виллье-ле-Бель? Они тоже едут? Еду!» И убегает, бросив мне: «А ты?»

Я на велике добираюсь до площади Лаборд. Все обнимаются. Похлопывают друг друга по спине. Плачут. Целуются. Вот она, семья! Мне наскоро представляют Клода, и все четверо уезжают на машине в семейное поместье, где будут праздновать его возвращение, оставив меня в одиночестве. Рука моя лежит на руле, а на ресницах повисли слезы. Меня не считают за равную? Однако Мишель не бросает меня, значит, дорожит? Клод вначале относится ко мне с показной вежливостью. Неужели я ошиблась? Серьезные дела! Семья осудит мое поведение!

(«Он был бы отличным мужем» и т. д.)

Чтобы оценить собственные чувства, прислушиваюсь к другим соблазнителям! Соглашаюсь на один или пару ужинов. Богатые и красивые, молодые и знаменитые, ни один ничего не обещает, ни у одного нет ни обаяния, не сравнить с Мишелем! А их взгляды, почти тут же настойчиво красноречивые. Мишель терпел полгода!

Хоккейный матч в Сен-Дизье, куда я пришла для рекламы одной модельерши. В перерыве какой-то фотограф просит меня сняться рядом с несколькими звездами кино (Марсель Деррьен[75] и т. д.).

В саду семейного пансиона

В группе также два хоккеиста… Нас много! Некуда отойти!

– Жаннин, вы такая легкая… Может, сядете на колени месье? Хм! Я соглашаюсь. Этот месье – один из игроков – иностранец (судя по голосу), затянутый в хоккейные доспехи, лицо его залито потом. Я с облегчением покидаю его колени.

На следующий вечер сюрприз – я получаю от него записку с просьбой навестить в раздевалке… У двери, согласна! Но не входить! Мне навстречу выходит великолепный северянин, пшеничные волосы, пахнущий духами, опьяневший от радости, что может пригласить меня выпить стаканчик в его «бьюике»[76] шестиметровой длины. Приятель примерной обходительности и скрытности, с которым я и сегодня иногда выхожу в свет и который никогда не оскорбит меня! (А что думаете вы, французы?)

Мишель пробивает себе путь! Уже идет подготовка к реализации предложения по Австрии. И партнершей у него будет Иветт Лебон![77]

– Дорогая, неужели надо расставаться!..

– А разве я не могу приехать к тебе?

Конец июня. Канун зимней коллекции. Сообщаю господину Лелонгу о желании отправиться на две недели к «жениху».

– Две недели, не больше! Рассчитываю на ваше участие в дефиле.

Беру (одалживаю) с собой кучу платьев и манто. Я должна поддерживать свой статус, не тушеваться перед женщинами из кино. Сказочное пребывание! Мишель представляет меня всем женой. (Какое прекрасное слово!) Как я мечтала об отдыхе! Бегство в феерический Тироль, где мы скитаемся по маршруту съемок фильмов «Белоснежка и ее странствующие рыцари» и «Ледяная симфония», которые из-за ряда технических ошибок, увы, не удались. Цурс, Кингсбулл и его озеро, Инсбрук, гостиница «Мариабрунн» на высоте 1800 м над уровнем моря у самой кромки вечных снегов, куда добираются на фуникулере. У Мишеля прекрасные друзья, обходительные, женщины считают меня своей ровней, не завидуя моим туалетам. Приемы, труппу приглашают почти повсюду и везде устраивают празднества. Мы ведь представители искусства, Парижа, а я представляю моду! Мы «платим той же монетой». Коктейли по поводу начала, середины и завершения съемок. Официальные рауты, парады, званые ужины. Генерал Бетуар, за чьим столом я сижу, любезничает со мной. Еще один большой начальник! Какая гадюка ему нашептала, что у меня связь с Мишелем… Он дает бал, но меня не приглашают.

– Не пойду, – возмущается Мишель.

– Надо, дорогой! Крайне полезно!

– Раз так, то поженимся сразу после возвращения!

После этих слов, согласитесь, пятнадцати дней, о которых я договорилась… оказалось слишком мало! Даже не осмеливаюсь послать открытку господину Лелонгу. Провожу восемь дней августа в Париже, даже не известив его. Короче, какой стыд, я взяла себе четыре месяца отдыха. Куда подевался мой профессионализм! Простите, я влюблена!

В конце октября Мишель почти приказывает мне вернуться (у него еще дел на несколько недель).

– Подумай о своей карьере, – говорит он.

А наша свадьба? О ней снова нет разговоров. Это меня тревожит, и потому, вернувшись в Париж, позволяю себе по вечерам выходить в свет с поклонниками.

Один, два раза с одним и тем же. Третьего раза никогда не бывает!

Блудное дитя возобновило свою службу у Лелонга (отныне скорее любезный, чем благожелательный). И сегодня я краснею от стыда за свое поведение, просьбы, уступки, которыми злоупотребляю. Что творится в моей голове? Амбиции? Жажда независимости? Потребность в переменах? После освобождения Пьер Бальмен покинул авеню Матиньон и основал собственный Дом – он всегда стремился к независимости. В феврале представил блестящую коллекцию, которая поставила его во главе модельеров. (Вскоре за ним последует Диор.)

Мне очень хорошо у Лелонга. Он сотворил меня. Неужели я такая неблагодарная? Однажды утром я прошу встречи с ним:

– Господин Лелонг, я многим вам обязана и всегда буду вам признательна. Но мне надо помогать семье. Надо больше зарабатывать.

– Малышка Жаннин, мне неприятно обсуждать с вами денежные вопросы. Поговорите лучше с моим братом. (Административный директор.)

Встречаюсь с Пьером. Требую немыслимых уступок. Он соглашается почти на все: платье в каждой коллекции, разрешение не приходить по утрам. Но увеличение зарплаты, которого я требую, слишком велико.

– Сожалею. Я могу получить больше в другом месте.

– Где?

– У Бальмена.

– Идите к Бальмену.

Я почти случайно обронила это имя, ибо Лелонг мог позвонить ему. И они быстро бы сговорились за моей спиной!

– Жаннин, советую вам подумать.

– Я уже подумала.

Господин Лелонг и все остальные, мужчины и женщины, будут обходительны со мной до расставания. Прощальное шампанское. Поцелуи, милые слова, пожелания удачи.

Я покидаю их с какой-то опаской, испытывая укоры совести…

Права ли я?

XI. Летучая манекенщица

Возвращается Мишель и не высказывает особого удовлетворения моей выходкой. Но мы давно договорились никогда не влиять на решения друг друга в том, что касается наших профессиональных занятий:

– Идешь к Бальмену?

– Не сразу. Могу зарабатывать и в качестве летучей манекенщицы.

Летучая манекенщица – манекенщица-звезда, которую ценят как хозяева, так и модельеры, первые мастерицы. Она не связана с конкретной фирмой, поддерживает связи со всеми, помогая во время кризисов, авралов, болезней, переездов. Она следит за всеми презентациями, состоит в деловых отношениях с агентствами и руководителями рекламы.

Суетливая, утомительная жизнь (добавьте праздники, ночные заведения). Такой образ существования я буду вести полтора года.

После разорительного проживания в гостинице случайная встреча Мишеля с лицейским приятелем приводит нас в пансион на улице Лежандр, который рекомендую всем. Это пансион для артистов, его владелец, друг Мишеля, сам бывший актер, молодой, светловолосый, веселый и очень симпатичный – Андре Маар! Квартира у него с ванной комнатой – истинное удовольствие! Недорого! Место как раз для нас! Кроме старых жильцов, вечно недовольных буржуа, здесь живут люди театра. Их карьера только началась, но они уже на взлете: режиссер Робер Верней[78], Габи Андре[79], Жан-Жак Дельбо[80], Жорж Ульмер[81], который женился на звезде Ноэль Норман[82], прелестная Габи Брюйер[83], тогда еще брюнетка, она часто водит нас в гости к своей сестре, писательнице Маги Федора. Все любезны, понимают друг друга, свободны. Кто только не поносил актеришек, не говорил об их мелкой вражде, крабьей жестокости? Мы встретили здесь только снисходительность и стремление помочь.

Я тоже с подмостков (между ними и мною нет никакой разницы), собираемся за одним столом, шутим, препираемся, крепко выпиваем, а потом разыгрываем невероятные мистификации. Без особых затрат, как я уже сказала. Андре Маар, верящий в счастливую звезду всех, готов предоставить кредит в случае временных затруднений.

Мы с Мишелем возвращаемся в эту гавань только к завтраку (не всегда!) и вечером. Мало частных уик-эндов. Для меня начинается время официальных перемещений в конце недели, с чем я никогда так и не покончила. Цюрих, где показываю платья от Лелонга (с радостью!) и от Роша[84]. Нас посылает Синдикат Высокой моды. Мне, как Гаврошу, любая поездка придает сил. Я демонстрирую великолепное платье «Париж» (в обтяжку, из черного бархата, обнаженные плечи, большое декольте, но столь узкое в коленях, что едва позволяет двигаться). Большой успех как всегда в Швейцарии. Комфорт и шик. Гостиница «Пьер»! В качестве награды неожиданная встреча с моим шведом, который дарит мне клипсы и организует поездку по озеру.

Новые поездки, одна за другой. Да, и Париж не отпускает.

Я уже не знаю, кому отдать предпочтение. Не бездельничает и Мишель.

В феврале я бы злилась на себя, если бы не нашла времени посмотреть новую коллекцию Бальмена на улице Франциска I, 44. Заведение высшего стиля, только что закончено, но здесь уже все дышит успехом. Мишель, сидя рядом: «Послушай, настоящий мастер!»

Пралин, Мишель и Пьер Бальмен

У Лелонга Бальмен, несомненно, придерживал свой талант. Наконец он показал себя! Пляжные костюмы, легкие меховые оторочки по низу жакетов! Словно все наряды сошли со старинных картин! Желание добиться сдержанности и ощущения молодости. Разнообразие! Все цвета палитры. А вечерние платья: одно из золото-розовой парчи, белое со складками… Все девочки усыпаны дорогими украшениями. Меня трясет от искушения… Я не остаюсь незамеченной. Я – член содружества и не хвастаясь скажу, что принадлежу к сливкам товарищества, а потому некоторые манекенщицы (Соня[85], баронесса д’Анжель) дружески приветствуют меня. Продавщицы перешептываются: «Вон там, Жаннин Лелонг!»

Я аплодирую, аплодирую до боли в руках. Аплодируют прелестной «невесте», закрывающей дефиле. Два года назад ею была я! Директор, господин Серен, подходит поздороваться с нами. Мы его поздравляем.

– Стоит ли предупредить господина Бальмена?

– Нет, не беспокойте его! Но какой успех! А салон! Я очень довольна!

– Вы тоже преуспеваете. Господин Бальмен говорил о вас! Я погрузилась в такую теплую атмосферу, что произношу:

– Господин Серен, знаете, что доставило бы мне удовольствие? Если вы мне одолжите на воскресные бега ваш тополиной зелени костюм со складками и манто три четверти такого же цвета. (У меня даже потекли слюнки.)

– Без проблем! Заходите для примерки.

Тополиный костюм сидит на мне… как влитой. (Бальмена не видно.) Мне доставляют костюм в пансион. Я облачаюсь в него к ужину. Теплые поздравления. Они подбадривают меня, а я имею в виду совсем иной ужин!

Ужин в Его семье в субботу. (Я пока еще не замечаю обнадеживающего энтузиазма.) Костюм производит впечатление. Меня называют «кокоткой»! Я прекрасно расслышала слова его родных!

Воскресенье. Прекрасный апрельский полдень, хотя еще прохладный. Костюм встречен с триумфом. Фотографы рвут меня на части. Моя фотография на половину страницы Paris-Soir появляется на следующий день. Меня предупреждают, что она отобрана для l’Album du Figaro.

Когда я приношу костюм к Бальмену:

– Господин Серен хочет вас видеть.

– Хочу сказать, что этот костюм ваш. Подарок господина Бальмена.

– Как его отблагодарить?

– Приходите в один из ближайших дней на показ его коллекции.

– Хотите, приду завтра?

На этот раз появляется сам хозяин:

– Значит, все в порядке? Вы у нас? Я смеюсь:

– Пока, чтобы заткнуть дыры. Он хлопает в ладоши:

– Серен, соберите всех девушек. Девушки, вот… Надо, чтобы каждая из вас рассталась с чем-нибудь, чтобы составить коллекцию для Жаннин.

По его словам можно судить о власти и дружеском отношении хозяина к своим служащим. А Жаннин по-прежнему на высоте. Ни протестов, ни недовольных гримас. Каждая отдает, и не обязательно насильно, то, что может: Дани – спортивное пальто, Гильда – бело-синее платье, Соня – пляжный костюм. Только одна… (Это меня не удивляет!)

Со среды я участвую в дефиле, отдаваясь делу всем сердцем, используя все свои ресурсы. Спрашиваю у Бальмена:

– Я не все еще позабыла?

– Нет. Каковы ваши амбиции? Я в сомнении. Он смеется:

– Хотите стать первой манекенщицей Парижа?

– Конечно.

– Будем работать.

Его средства разнообразны. Никакого вызывающего протекционизма, только невероятная любезность и уступчивость, что позволяет мне участвовать во всех других показах, необходимых для заработка, – только возвращаться я должна вовремя. Дабы не обмануть доверия подобного хозяина, моя личная жизнь, и так уже заполненная до предела, превращается в блуждающий огонек. Зачастую два показа в день, радио (а еще меня тянут на зарождающееся телевидение) и рекламный фильм! Власть шляпных мастеров надо мной: уже известная вам Жанетт Коломбье, Роза Валуа, Легру, Клод Сен-Сир, Симона Канж, Альбуи, Лемоннье[86], ради которых я готова на любые испытания! С условием… Как любая девушка, я в голове храню мечту – выйти замуж за зачарованного принца под звуки органа, с изобилием цветов, в переполненном ярко освещенном нефе[87] и ковром перед порталом церкви. Увы, зачарованный принц (все более и более очаровательный!!) со мной… но все происходит обыденно 5 февраля 1947 года в 11 часов утра, сразу после показа, и при двух свидетелях – свекрови и шурина (моя семья давно считает, что я замужем). У нас едва хватает времени (а я так люблю семейные банкеты!) выпить по аперитиву, так как уже пора возвращаться в студию.

– Простите. Я опоздала. Я только что вышла замуж. (Кстати, шепотом. Делюсь новостью только с Дани и остальными близкими подругами. Здесь почти все считали, что я давно замужем.)

В сентябре мой временный контракт превращается в постоянный. Мне надоело замещать всю весну отдыхающих манекенщиц в ленивых дефиле перед запоздавшими покупателями. Любопытно, но это именно так, «великий сезон Парижа» считается у нас мертвым сезоном.

Накануне августовской коллекции начинается новая глава. Никто так, как Бальмен, не любит путешествия. Премьера в Лондоне вместе с ним. Нас четверо. Проливной дождь.

Но само присутствие хозяина подобно солнцу. Его веселость и остроумие! Он сажает нас за свой столик. Показ проходит в холле отеля «Савой» после званого обеда. Неужели я дебютирую под дорогим мне флагом фирмы в иностранной столице?! Неужели я открываю бал?! Я умираю от страха! Я должна выйти на сцену, спуститься в зал, пройти с улыбкой и достоинством между столиками, за которыми сидят лондонские элегантные дамы и мужчины во фраках.

Бальмен у микрофона. Я еще никогда не видела его на этом посту. Ослепительный (я отдаю себе отчет в этом, хотя ни слова не понимаю по-английски), раскованный, искрящийся юмором. Многие его реплики вызывают смех в зале. Его голос подбадривает, поддерживает меня. Позади благожелательный ропот. И вдруг в микрофон: «I must translate for Janine… Перевожу для Жаннин, у которой затруднения с языком…» Слышны любимые мною «браво». Партия выиграна.

Мое «крещение». (Ибо до сих пор я оставалась Жаннин!) Бальмен готовит к ноябрю показ в своем имении в Экс-ле-Бен. (Я уже говорила, что он сын своей страны.)

Во время репетиции, которая проходит в парижском салоне перед тридцатью посвященными: продавщицами, модельными мастерами, первыми мастерицами и рекламщиками, – на мне платье из белого пике. Оно удивительно подходит к моим пышным светлым волосам: большой прямой передник, а от передника к бедрам тянется гирлянда огромных розовых бутонов.

Бальмен:

– Похожа на пралине! Всеобщий рев:

– Браво! Ее надо назвать Пралин! Обязательно!

– «Крещение» состоится в Экс-ле-Бен!

Бальмен придумывает формулировку. Сегодня вы уже встретите «Подснежниц», «Маргариток»… Хозяин сосредотачивает рекламу на понравившейся ему идее. Все анонсы в газетах Лиона и Савойи, которые мы прочитываем по прибытии, говорят о Пралин, манекенщице-звезде, которую окрестят в субботу вечером.

Я в прекрасной форме, показываю все платья, внутренне ликуя, с каким-то мальчишеством, нетерпеливыми ударами ногой по шлейфу, которые принимаются публикой – собралось много народа – на ура. И в заключение я – «невеста», с очаровательной крохотной вуалькой, с ног до головы усыпанная розами. Объявление Бальмена в микрофон: сейчас произойдет крещение невесты. Приближаются «крестные» отец и мать. Это главные лица местных властей. Мне на язык кладут соль. Гримаса «крещеной». Объективы нацелены на меня!

Вернувшись в Париж, я удостаиваюсь особой чести, мне посвящена целая страница фотографий в Somedi-Soir, на обложке Noir et Blanc (Эрве Ловик, всегда такой предупредительный!). А в прессе просто: «Пралин», «Пралин»… Так я стала Пралин! И буду отныне Пралин. Обожаю это имя. Время летит, пожирая недели. Путешествия всю зиму и следующую весну: Монте-Карло, Биарриц на Пасху, Довилль на Троицу. Обычно в качестве манекенщицы-звезды Бальмена, иногда отданная в аренду его верноподданным, Роша и Диору. Довольна ли я? У меня в колоде немало козырей. Замужем, очаровательный муж, достоинство это я ставлю превыше всего. Дружба подруг (за исключением одной), благоприятное отношение всего мира моды.

«Крещение» Пралин. Бальмен стоит в глубине

Вечернее платье работы Дома моды Бальмена, 1953

Чего мне еще не хватает? Многого. Напоминаю, я амбициозна: Бальмен попал в точку со своим даром медиума… Хочу стать «первой манекенщицей Парижа». Это правда! И стремлюсь к этой цели! Однажды гадалка говорит мне: «Вам везет не больше, чем другим. Но ваше везение в том, что вы сами его создаете».

Волшебница? «Не верю!» И все же не отказываюсь гадать на картах. Вспоминаю гадалку с бульвара Мажента, когда еще служила у Лелонга: «Вы пока еще птичка на ветке. Но вскоре ваш горизонт прояснится. У вас будет большой успех. Вас станут узнавать на улице».

В начале 1948 года я оглядываюсь вокруг себя… Лелонг, неожиданный шанс! Но не стоило там застревать. Остальные модельеры? Фу! У Баленсиаги мало шутят. Диор – такой нежный – проявляет какую-то опаску. Этот считается скупердяем.

Тот страдает «творческими запорами». Бальмен, несомненно, единственный, который творит своим талантом, напором, жизненностью и создает атмосферу, умножающую возможности каждого. Но как идти вперед, даже у него? Подняться выше? Куда? Девчонка вроде меня, вышедшая из низов, не знает и не умеет ничего! Ну что ж, подождем.

XII. Мисс Синемонд

Как-то вечером в ресторане «Диаман» мой приятель «Софрон» (Фруассан) спросил:

– Послушайте, Пралин, я занимаюсь рекламой «Синемонда»[88]. Хотите удовольствия ради прокатиться в Америку?

– Почему бы и нет!

– Н-да! Проговорился! Но вам не выиграть их конкурс. Прежде всего вы слишком известны! И замужем! Но есть нужда в хорошо одетых красивых девушках. Можете сослужить нам службу.

– Хм! Странно участвовать и не выигрывать! Утром звонок во время аперитива:

– У вас есть с собой фотографии? Для «Синемонда». Что требуется? Показать платье и купальник.

Фотографии в моей сумочке не самые лучшие. Тем хуже! Их показывают Моклеру, директору журнала.

– Она вовсе не красавица, ваша Пралин!

Однако я «появляюсь» в «Синемонде». Кости брошены, и я предупреждаю Пьера Бальмена.

– Зачем вам этот жалкий конкурс? Странная мысль!

– А что скажете, если я поеду в Америку?

– Никаких надежд.

– Это как посмотреть. Одолжите мне платье?

– Нет. Не хочу выставлять себя на посмешище.

– Спасибо. Попрошу у Фата.

В моем окружении эта история никому не нравится. Родители мужа воротят нос. Мишель относится к идее прохладно.

По его мнению, в этих конкурсах есть что-то карнавальное!

– Вовсе нет! А последствия будут!

Когда я возвращаюсь с коктейля у Аркура, где «Синемонд» принимал тридцать отобранных кандидаток, я раскалена добела от эмоций: «Потрясающе. Весь Париж! Девушки съехались со всей Франции. “Синемонд” оплачивает пребывание в столице. Кстати, многие из них просто прелестны. Чистая красота, не то, что я! Один знаток долго разглядывал меня и подозвал Бесси. Потом подошел и сказал:

– Это вы Пралин?

– Да. А вы?

– Я Ренан Симон. (Знаешь, это он спонсирует всех актрис!)

И добавил:

– Вы умеете ходить! Будете полезной для остальных, показав, как нужно проводить представление.

Я, конечно, в сомнении, стоит ли так вылезать вперед. Но меня умоляли все. Тогда я провела небольшую демонстрацию, после которой Симон поймал меня и сказал:

– Выберут вас, хотя, как мне сказали, многие будут недовольны, а в “Синемонде” начнут кричать о подтасовке. Поймите, их бизнес – продвижение девчонок из провинции!»

Новые фотографии лучше. Я начинаю понимать, какие нешуточные волнения вызывает этот конкурс.

У Моклера и Бесси много приятелей. Все газеты лебезят перед ними. Даже иностранная пресса. Мне показывают заметки из Нью-Йорка. У них договоренность с Америкой!

Я сказала Бальмену о Фате наобум (хотя я его знаю и делала для него несколько показов). Почему не Диор? Я не решилась.

Директриса приводит меня к Фату:

– Пралин собирается стать Мисс Синемонд!

Жак Фат просит меня повернуться:

– Ей надо подрезать волосы. Размышляет:

– У меня есть одно белое платье…

Я тут же примеряю его. Платье в обтяжку из белого атласа «дюшес» со складками на бедрах и огромным бантом на спине. Корсет на шнуровке.

– Я не слишком толстая в нем?

– Подождите, надо затянуть шнуровку!

Меня пеленают, как в 1900 году. Зато какая осанка! А спереди парчовая полоса с бриллиантами и жемчужинами!

(Хотелось бы увидеть покаяние Бальмена!)

Прическа! Я бы не доверила уход за своими волосами никому, кроме… своего братишки! Жанно становится художником в своем деле.

Репетиция во второй половине дня накануне праздника на сцене театра «Пигаль» перед шишками из «Синемонда» и их гостями. Всего сорок человек. Мы идем цепочкой друг за другом, огибая сцену по краю.

– Вечером будет подиум, выходящий в зал.

Все конкурсантки разглядывают меня, многие враждебно, поскольку только у меня сделана прическа. Многие из них очень красивы, и все прекрасно одеты (стараниями Жермены Леконт[89]).

Бесси и Моклер подходят ко мне:

– У вас преимущество, вы умеете ходить, поэтому надо все предусмотреть. Лучше бы вы не выиграли, мы уже говорили почему. Но если выиграете, освободитесь ли вы для поездки в Америку?

– Безусловно.

– А ваш муж?

– Пока в конкурсе участвую я! Надо избежать сглаза:

– Но я не выиграю, а потому спокойна.

– Кто знает! Вы упрямица.

Один из показов будет в купальнике. Упрекаю себя, что не подумала об этом заранее. Несусь к Реару[90]:

– Ничего не осталось, дорогая Пралин. Конкурсантки забрали все.

Я убита горем. Директор:

– Если только!.. Есть один, заказанный Эстер Уильямс[91]… (Пловчихой! Считается «женщиной с лучшей фигурой в мире».)

– Покажите, умоляю. Хотя… Уверена, он мне не подойдет! Это цельный купальник (он окажется единственным), хотя я предпочитаю бикини, но он чудесно меня облегает!

Вечер. Театр блистает. Папа, мама, брат Бернар покидают меня, чтобы занять свои «далекие места». Мишель также прячется на галерке. У него отвратительное настроение: «Что я тут только делаю? И ты?!»

Жан-Лу следует за мной за кулисы. У меня совместная уборная с конкурсанткой из Лимузена, очень любезной девушкой, пораженной обстановкой.

Мы спешим, поскольку столкнулись с красующимися в задней части сцены соперницами. Все они в раздельных купальниках и плащах, у всех одинаковые прически, безупречный макияж от Max Factor[92].

Занавес взмывает, открывая гирлянду девушек, стоящих полукругом. Зал переполнен. Важные персоны в ложах. Мне сказали, что это жюри. Назову несколько имен: Эдвиж Фейер[93], Симона Синьоре[94], Ив Монтан[95], Жан Маре[96]… Моя летящая светлая грива, хитро собранная, лежит на плечах, прикрытых плащом от Реара, и я выгляжу американской женщиной-вамп и чувствую уверенность в своих силах.

Разыгрываются номера. Когда я вытягиваю 23 (мое число! Как и в конкурсе «Мадлон-37»), я практически уверена: «Дело сделано!»

Но нет, как я глупа! Что за неосторожность, эти слова! Во время первой части представления, когда Прежан[97] представляет актеров (Жан Вебер[98] и др.), я ловлю на себе яростные взгляды. Я же… Пралин! У меня блат! Никакой интриги!

Наконец вызывают номер 1. Мы все стоим у выхода на сцену, заставляя себя смотреть на подиум. Прежан неутомим:

«Как вас зовут? Снимите, пожалуйста, плащ. Ваша любимая актриса? Писатель?» Одни скованы волнением. Другие дают кое-какие ответы, у некоторых ответы откровенно гротескные (но аплодируют всем).

Один и тот же вопрос: «Вас выбрали Мисс Синемонд. По приезде в Америку какую первую покупку вы сделаете?»

– Куплю нейлоновые чулки.

Легкая сутолока. Мой номер выскальзывает у меня из руки. Я наклоняюсь… и вижу, как он исчезает в щели пола! Невезение! Предупреждение небес? Соседки зло усмехаются. Что делать? Надо обратиться к электрику в спецовке. Меня трясет, ведь уже проходит номер 16. Тот качает головой:

«Где вы были? Там внизу такой бардак!»

Я готовлюсь уйти. На сцене номер 18, 19… Я ругаюсь вслух.

Остальные требуют, чтобы я замолчала. Вдруг парень в спецовке:

– Вот он!

Спасена! Силы вернулись! Пожарный шепчет мне:

– Вы самая-самая!

Угощает меня сигаретой, я закуриваю, чтобы собраться, хотя наверняка это запрещено (снова осуждающие взгляды).

– 23.

Мой выход! Я уже привыкла к залам! Иду словно на дефиле, запахнувшись в плащ (многие оставляли его распахнутым).

– Ваше имя?

– Пралин Марсэ.

(Легкое перешептывание среди публики, кое-кто узнает меня.)

– Вы довольны своим пребыванием здесь?

– Да… То есть… У меня мандраж!

– Не сказал бы.

– Поверьте, это так.

– Сколько вам лет?

Я колеблюсь, знаю, что считаюсь одной из «старух»: двадцать четыре.

– Сообщу… если буду выбрана.

Прежан отступает на шаг:

– Представьте нам свой купальник!

Именно здесь надо зарабатывать очки. Я уже заметила, что многие скованы, не знают, что делать с плащом. Смелей, Пралин! Настал момент оказать честь корпорации!

Я по-царски сбрасываю плащ с плеч, вам ловить… Шквал аплодисментов. Самый мощный.

– Благодарю, мадемуазель. Можете идти и наряжаться в вечернее платье.

Слышу громкие «браво».

Быстрее в уборную. Там ждет Жан-Лу. Его трясет больше, чем меня.

– Прошло?

– Да, неплохо. У тебя есть время причесать меня? (Ни одна другая на это рассчитывать не может.)

– Конечно! Все готово.

Он в мгновение ока причесывает меня (какая помощь, брат – виртуоз!).

Мы быстро спускаемся. И видим, что мне ничто не угрожает. Идет короткометражка, потом выступит певец.

Атмосфера накаляется. Начинается «подсчет очков», иными словами, объясняет Прежан, сравниваются мнения членов жюри. Пауза еще на двадцать минут. Голосование тайное. Мы снова выстроились в вечерних платьях. Все идеальны, многие очаровательны. (Талант Жермены Леконт!) Мне кажется, что белые платья (такие на шестерых) придают больше «молодости».

Подходит мой черед. Я охвачена волнением, слыша восклицания:

– 23! Это 23!

– Тихо! – говорит Прежан, взмахивая рукой. Аплодисменты усиливаются.

– Мадемуазель, можете…

Мой выход! Надо показать свой опыт, профессию – свой смысл существования! Необыкновенно «царственной» походкой, вздернув голову (мой носик!), я делаю круг по сцене. Вамп… без жестокости. Королева… без надменности. Ощущаю, что серьги и большое бриллиантовое колье, одолженные Жаком Фатом, прекрасно дополняют общую картину.

Зал ревет. Я вся в переживаниях. Трясутся губы. Я вот-вот разревусь.

– Мадемуазель, прошу вас к микрофону. Предположим, вас изберут Мисс Синемонд…

(Наконец! Вопрос!..)

Публика бушует:

– Да, да.

– Вы едете в Америку. Какой будет ваша первая покупка? За кулисами я ответа не нашла, хотя обдумывала ответ. Мое «подсознание»(!), сказал бы Мишель. Слышу свой собственный голос (он вовсе не похож на мой):

– Найду табачный киоск, куплю открытку и марку для мамы и напишу ей: «Мы совершили чудесное путешествие. Я счастлива тем, что нахожусь в Нью-Йорке».

Слова буквально вырвались из меня. Проделки дьявола, и мой ответ попадает в точку.

– Ваш любимый актер?

– Вы смущаете своим вопросом, ведь хороших актеров много. Я люблю их всех. Пусть Жан Маре на меня не обижается… если он здесь! Я предпочитаю Пьера Френе[99], особенно в фильме «Три вальса».

Зал взрывается овациями.

Прежану пора отпустить меня, но он продолжает игру. (Из расположения? Или хочет найти слабое место в моей броне?)

– Вы возвращаетесь из Америки… Скажите, что вы о ней думаете?

О-ля-ля! Это ловушка!

– Вы слишком спешите! Дайте сначала съездить. По возвращении обязуюсь…

Прежан улыбается:

– Большое спасибо. Не знаю, как решит публика. Но я желаю…

Из кресел доносится восхищенное: «Да, да! Мисс Синемонд». Я ухожу обнадеженной.

Перерыв, затем объявление, что отобрана десятка конкуренток. Я в их числе, но у меня вырисовываются две опасные соперницы: номер 9, потрясающая брюнетка, темноволосая девушка алжирского типа с огромными горящими глазами, в белом платье со складками, и номер 18, рыжеволосая красавица с громадной гривой лесной дикарки, с чуть выдающимися скулами и зелеными глазами. Она очень сексуальна.

Обе сорвали свою долю бурных аплодисментов.

Еще одно дефиле. Еще одно… Третье.

Каждый раз выделяют меня! Но 9 и 18… опасны.

В жюри идет обмен мнениями.

Вопли из зала: «23!»

Несколько минут на выступление певца. Люди в ложах встают, поздравляют друг друга, обмениваются бумажными листками.

Каково будет их решение? Какие интриги? «Синемонд» меня не хотел! Но разве не стоит учитывать голосование публики?

Наконец, торжественное мгновение. Прежан возвращается к микрофону. Бросает мне: «Вы среди трех». Потом подает знак нам троим. Троице, которая переглядывается оловянными глазами! Глаза брюнетки готовы расстрелять.

– Дамы и господа, представляем вам Мисс Синемонд.

Крики:

– 23!

Он берет меня за руку:

– Мисс Синемонд.

Я ждала этого. Однако… меня словно поразило током, я вот-вот рухну. Думаю, что таких эмоций больше никогда не испытаю. Даже если президент республики… Море аплодисментов, я тону в них! Слышу словно из раковины:

– Первая мадемуазель свиты – мадемуазель Мириам. (Рыжая.)

– Вторая… (Брюнетка разъярена.)

Подходит Мишель Морган[100] с огромным букетом в руках, протягивает мне: «Надеюсь, вы навестите меня в Голливуде».

Я потеряла голос. Только бы не подвели меня к микрофону! Букеты для двух остальных. Брюнетка отказывается принимать свой, бросает его на пол. Ее освистывают. Фотографы не перестают нас снимать. Прежан вновь берет меня за руку: «Вы должны что-нибудь сказать…»

Мисс Синемонд. Три последние конкурсантки

Поздравления Мишель Морган и Альбера Прежана

Я вся сжимаюсь. Надо! Я выбрана! Издержки титула!

– Я так взволнована, что… Меня назначают послом… Надеюсь быть достойной вас… Я приду сюда после возвращения…

Ухожу с охапками цветов в руках и слышу за кулисами возмущенные крики:

– Какой стыд!

– У нее блат!

– Никакой справедливости!

– Вам не свело живот?

Мать девушки из Бордо бросается ко мне: «С одной стороны, я рада за вас! Но расстроена за свою дочь. Она заслуживала победы. Вы замужем… Теперь и она найдет себе мужа!» Подмостки заполнены звездами. Эдвиж Фейер целует меня.

Жан Деланнуа изучает. Жермена Леконт поздравляет: «Я одену вас для Америки!»

Матери с братьями едва удается пробиться ко мне. Они плачут от радости. Я поднимаю руку Жана-Лу: «Он неплох, мой братец. Смотрите! Это он причесывал меня».

Более часа я остаюсь добычей фотографов. Они снимают меня со всех сторон. Появляется Мишель:

– Присоединяйтесь!

– Нет, нет!

Он хочет увести меня. Paris-Soir требует еще один снимок.

Я отвечаю: «Умираю от жажды».

Есть лишь вода Pе́rier, я никак не могу напиться.

– Ну что, пошли?

Появляется полицейский: «Это вы мадемуазель Пралин? Если не хотите, чтобы ваши поклонники вас линчевали, сделайте вид, что выходите. И тут же обратно. В бар внизу, видите?!»

Мишель не верит. Отправляется взглянуть. Возвращается: «Шесть полицейских пытаются сдержать толпу. Такси даже не сможет подъехать. Я выйду первым? Ты проскользнешь за мной. Бар – это мысль».

Нас едва не линчевали, как сказал полицейский, друзья, сторонники! Манто разорвано, цветы растерзаны… Мишель исчез в давке… Паника… словно в метро во время бомбежки!

Наконец мы добираемся до бара. Его дверь немедленно запирают. Чернокожий официант тут же просит у меня автограф, а хозяин угощает шампанским.

Последняя примерка Жермены Леконт

Все это пустяки, согласна с вами… Мисс Синемонд не оставит особого следа в истории. Но пока, поверьте мне, я есть некто!

Аплодисменты этой ночи, опережающие или следующие за мной в разных заведениях, речи, произнесенные в микрофон: «Мы имеем честь принимать…»

Мишель, повеселев и чуть возгордившись, также наслаждается минутой славы.

В пять часов утра:

– Послушай, дорогой, ты знаешь, что в 10 часов у Бальмена я показываю коллекцию?

Часть третья

XIII. Боевые будни

В своей короткой жизни я знала дни и недели необычайной спешки. Скажу даже, что таково ее нормальное течение.

Но такой гонки, как в эти два месяца до отъезда, не упомню. Бальмена, похоже, немного задела моя победа, для которой не выделил платья:

– Значит, состоялось! Вы довольны? Едете в Америку? Бросаете меня!

– Вовсе нет! Рассчитывайте на меня всегда, когда я буду свободна.

Мои слова его успокоили:

– Кто вас одевает?

– Жермена Леконт. У «Синемонда» договор с ней.

Дзинь! Дзинь! Первый фотограф, требующий, чтобы я явилась в салон.

– Начинается!

А я должна была быть в «Синемонде» в 10.30. Уже полдень.

– Отпустите великую звезду!

– Вернусь во второй половине дня, господин Бальмен!

До работы заскочила к Жаку Фату, чтобы вернуть платье Мисс Синемонд. Хозяина на месте не оказалось. Я встретилась с ним лишь через две недели в «Георге V»[101], где он дружески помахал мне, сидя за отдаленным столиком.

В первые дни пришлось сотни раз пересказывать события того памятного вечера. Комментарии сводились к трем фразам:

– Мы были уверены!

– Только не задирай нос!

– Будешь сниматься в кино?

Штаб «Синемонда» все еще слегка разочарован:

– Провинция нам еще аукнется!

Вскоре Моклер занимает твердую позицию: «Ты, – говорит он мне, – с твоим хорошим характером, бойкой речью и блеском можешь добиться бешеного успеха!»

Бесси представляет меня моему фотографу. Задание Ривуару (старый знакомый) ни на шаг не отпускать меня. Мне вручают список домов, которым выпала честь – по контракту – нарядить меня!

Жермена Леконт принимает меня любезно, но с холодком:

«Не знаю, подходит ли к вашему типу то, что я делаю. Если согласны, будем сотрудничать». Пресловутый «тип» преследует меня. Неужели его вновь вводят в обиход?

– Хочу, чтобы коллекция вам понравилась.

Стиль Жермены Леконт иной, чем у Бальмена. Он сторонник платьев, обрисовывающих силуэт. У нее платья свободнее, но наше сотрудничество, как она сказала, сотворило чудо.

Вовсе не пустяк довести до ума тридцать платьев, утренних, коктейльных, обеденных и вечерних! Мы поставили себе срок – две недели. Последнее будет мне доставлено в 11 утра накануне моего путешествия.

Черное платье в обтяжку, с воротом из черной тонкой шерсти, облегающее фигуру до колен, а затем широкая юбка типа кринолина, обшитая черным тюлем: «Симфония в черном». Испанское коктейльное платье из черного фая, юбка, обшитая черными раковинами, с декольте и кручеными бретельками, начинающимися у плечевых впадин и завязывающимися посредине спины. А что скажете об утреннем коричнево-белом костюме «куриная лапка», с просторным спортивным жакетом и воротом, требующим шарфа? В этом костюме я отправляюсь в путь. Есть еще большое вечернее платье из розового набивного муслина с отделкой из черных кружев (оно мне нравится меньше всего. Но именно оно снискало наибольшее количество похвал).

Теперь к другим поставщикам! Для многих я – «клиент». Бо́льшая часть моих заработков обычно уходит в их руки. Десять – двенадцать пар перчаток от Александрины[102], улица Обер. Шесть пар обуви от Казаля[103], который восхищается моей «маленькой ножкой» (не такая уж и маленькая – 36,5).

Два любезных брата из Canada Furs ограничиваются тем, что одалживают мне (это понятно!), во-первых, черное манто из каракульчи (широкие меховые полосы), к которому небрежно пристегивается болеро из серебристого песца, во-вторых, накидку из белого песца, в-третьих, манто из коричневого каракуля. И это еще не все! В дополнение прилагается манто из золотистого мутона.

Maud et Nano создают около десяти шляпок для моих туалетов. Я в восхищении примеряю их:

– Пралин, мы их вам отдадим, но хотим, чтобы вы представили нашу коллекцию в июне.

– Если американцы отпустят меня вовремя.

Сумочки от Suvian, нижнее белье (тончайшее!), над которым трудится все предместье Сен-Оноре, четыре дюжины нейлоновых чулок (проект Sitiba).

Подумать обо всем! За несколько дней до отъезда выясняется, что у меня нет ни сундука, ни чемоданов, «достойных моих нарядов»! Отправляемся в Innovation, где мой титул служит талисманом. Ухожу с большой картонной коробкой, двумя чемоданами, будильником и роскошным сундуком-кабиной – я давно мечтала купить себе такой.

Все это не позволяет расслабиться. Верная обещанию, я не забыла о Бальмене (в разгар летней коллекции), к которому прихожу как на церковную службу с 11 до 12 и с 15 до 18. Победа подняла мою популярность среди продавцов, дистрибьюторов, журналистов. Я ношусь в такси с показа драгоценностей на рекламный фильм.

Мишель, занятый то на съемках, то снова в роли «молодого офицера» в фильме «Сверкающая река» одновременно, как хороший муж, радуется моему бьющему через край счастью и раздражен статусом «мужа Мисс Синемонд».

Его семья проявляет холодность. Моя же, наоборот, радуется новому повороту судьбы, вознесшей меня на небеса. Респектабельность соблюдена, ведь я же замужем! Жан-Лу, поступивший на работу к Антуану[104], пользуется моей популярностью!

Забыла сказать, мы покинули, с сожалением, пансион Маар, где мой успех не повредил великолепному общему согласию. Шампанское в день, когда это стало известно; шампанское в день нашего отъезда.

«“Идеальная пара” отбывает!» – мило замечает Габи Брюйер.

Бегут недели, а мы с Мишелем удивляемся, что шум вокруг этого почти шутовского избрания усиливается, а не стихает.

«Мисс» избираются всякие – от Парижа до Лазурного Берега, от Кружев до Чрева Парижа! Множество фотографий красивых девчонок, на которые никто не обращает внимания. А моя слава уже… пересекает границы. Швейцария, Голландия, Египет продолжают печатать мне дифирамбы.

Начальство из «Синемонда» вместо того, чтобы забыть обо мне, держит в ежовых рукавицах, приносит еженедельно для просмотра десятки коробок с пленками, где запечатлен мой облик.

– Вы работаете над своим английским?

– Эээ… Немного. (Нет дара к языкам!)

– Напрягитесь! Язык окажется вам полезным! Мишель приносит охапки статей:

– Смотри, и американцы туда же. Целое интервью о тебе, сделанное типом, которого я встретил только вчера. Глянь-ка! Какая фотография!

Моя фотография! Больше, чем фотография Шумана!

– Похоже, конкурс был организован вместе с фирмой R. K. O. Значит, «Парамаунт». У этих людей такие средства!

А поддержка! Меня приглашают, вроде таков обычай, на чай в американское посольство. Как зовут посла? Джефферсон Кафри? Да, я где-то читала. Что он мне скажет? А что я ему отвечу? Эта проблема мучит меня весь день, который я провожу с репортером. Ему поручено следовать за мной, вместе с фотографом, «от моего пробуждения до отхода ко сну».

Я гуляю по Парижу не только за покупками, но и захожу туда, где мое присутствие кажется «нужным», к примеру в физкультурный зал Нади Шипиловой и театр «Амбассадор», где делают фотографии Мишеля.

Самым большим потрясением для журналиста станет его неспособность угнаться за мной на «шевроле», когда я на велике уношусь от Бальмена.

Прием в посольстве! Я в платье от «своего» Дома. Моклер, Бесси, репортеры, фотографы сопровождают меня. Короткая остановка в вестибюле, затем появление в гостиной, больше похожей на кабинет. Это и есть кабинет его превосходительства. Сам посол – красивый мужчина, достойный и шикарный.

Париж, прием у Джефферсона Кафри, посла США

Несколько приветственных слов по-английски, на которые я отвечаю в своем стиле. Фотографов становится все больше. Благоприятные кивки головой в мою сторону. Минут через двадцать мистер Джефферсон Кафри удаляется, оставив меня на растерзание полудюжине секретарей посольства, которые тараторят со странным акцентом, но уважительно, сверкая прекрасными зубами.

Моклер у выхода:

– Хоть что-нибудь поняла?

– Увы… ничего!

– Будешь выглядеть идиоткой.

Машина запущена. Двадцать первого числа меня принимает де Голль. Не сам генерал. А глава муниципального совета.

В городской ратуше. Огромные гостиные, множество известных лиц. (И все это ради «мидинетки»!)

Пьер де Голль напоминает мне, что «представлял меня» во время премьеры в «Мариньи». Вручает два рукописных письма, которые я должна передать от его имени мэрам Нью-Йорка и Лос-Анджелеса. Просит их перевести для меня, чтобы я знала, что стала посланницей Парижа… И представляю французскую элегантность… «Мы надеемся, что она окажется на высоте своей миссии… Ей поручено передать вам также…»

Платье из креп-сатина голубого цвета, отделанное декоративными лентами, работы Дома моды «Ворт», 1930

Работы Поля Пуаре разного периода

Стиль Мадлен Вионне, 1930

Вечернее платье от Исидора Пакена, 1943

Вечернее платье от Жанны Ланвен, 1955

Ансамбль от Жана Пату, 1957

Вечернее платье от Эльзы Скиапарелли, созданное в сотрудничестве с Сальвадором Дали, 1937

Дамская шляпка от Робера Пиге, 1940

Что именно? Напрягаю слух: «…шампанское “Мутон-Ротшильд”». (Я и так уже обременена чудовищным багажом!)

– Как я его повезу?

– Не беспокойся! – шепчет Бесси. – Всего пять коробок.

– Высотой с меня?

Он поднимает руку на уровень моего плеча. Я в ужасе.

Вижу себя в тот вечер двадцать третьего числа, после последнего безумного дня, когда укрылась в гостиничном номере, похожем на блошиный рынок в разгар переезда. Клод и Мишель помогают собрать мои личные вещи. Запихнуть все, что висит (а это немало!), в чемоданы, картонки, сундук, которые и так уже почти невозможно закрыть! Пять ящиков с шампанским перекрывают вход в ванную комнату. А это еще что за бутылки?

– Опять шампанское, «сувениры» от «Синемонда», которые я должна вручить звездам по своему выбору.

– Жаннин, я часть твоего выбора? – спрашивает Мишель. Он вскрывает одну бутылку, вторую. Мы поднимаем тосты! Этих бутылок мне не хватит. Пусть «Синемонд» никогда об этом не узнает!

На следующее утро вокзал Сен-Лазар, отход поезда в 11 часов, «трансатлантический рейс», о котором я с религиозным пылом читала не раз. Толпа, фотографы, пресса, Noir et Blanc, Point de vue и десятки других, Моклер, Бесси и прочие.

И все это ради меня? А! И, похоже, ради другого. Ибо господин Франциск Гэ, крупный политический деятель, отбывает в Канаду.

Нас просят позировать рядом друг с другом. «Посланница» рядом с… Это льстит самолюбию! Мишель отходит в сторону. Мама и Жан-Лу приезжают в последнюю минуту, едва успевают на ходу поцеловать меня. Они не присутствовали на съемках.

– Почему, – вздохнет моя мать через несколько месяцев после моего возвращения, – почему люди в Бурже кривятся, поздравляя меня с твоим замужеством?

– Как именно, мама?

– Почему они спрашивают: «Она вышла замуж за этого бородатого старика?» Не понимаю. Мишель ведь молод.

Только позже я наткнусь на подпись: «Посол отбывает в Новый Свет одновременно с Посланницей». Мадам Франциск Гэ! Какая честь!

В Гавре на набережной толпа людей: «Вон она! Мисс Синемонд!»

Репортер: «Ваша фотография сегодня вечером появится в New York Herald!»

Пора признаться во всем, я не знаю Ла-Манша! И никогда не видела такого трансатлантического монумента, как пароход «Грасс».

Мы взбираемся по трапу. У меня каюта № 9, суперлюкс. («Синемонд» и R.K.O. прекрасно знают свое дело!) Меня удивляет запах смолы. Неприятно. Я вспоминаю о горючих материалах. (Эх!)

Комиссар Нафрешу галантен, разрешает Мишелю позавтракать со мной на борту.

Мисс Синемонд имеет право (она одна) осмотреть свой багаж в трюме.

За столом Мишель вглядывается в меня:

– Что с тобой, Жаннин? Меланхолия?

– Дорогой, мы же надолго расстаемся.

А ведь мы привыкли к «До свидания!» Я никогда не признаюсь ему в охватившем меня страхе. Это громадное судно… такое маленькое в море! Те же подмостки! В детстве меня потрясли катастрофы «Титаника», потом «Лузитании». А если моя звезда погасла? Представляю себе реакцию прессы, фотографии и тексты в черной рамке: «Она ушла в радости…», «Она прошла по жизни…»

Пришел поздороваться капитан. «Посланница…» Я едва слушаю его. Думаю об акулах. Колокол. Последние прощания. Долгое стояние у перил. Мишель на набережной. Его взмахи рукой, воздушные поцелуи. Корабль вздрагивает, но я ничего не замечаю. Он отходит от берега.

Я осталась одна. Маленькая бедная девочка. Незнакомка. Не знаю ни слова по-английски и отправляюсь, чтобы открыть огромную страну, которой нет дела до какой-то блондинки! Денег нет. Плыву на ореховой скорлупке! Жизненные силы покидают меня. Я, десять раз заплутав, добираюсь до своей каюты и долго-долго плачу.

XIV. Нью-Йорк

Плавание проходит без особых событий. Девять дней в море. Чудесная погода, если не считать качки на второй день, подкосившей некоторых пассажиров.

Меня знают как Мисс Синемонд, особо не пристают, вручают цветы от комиссара. Получаю приглашение, «когда мне доставит удовольствие», к столу капитана. Бросаю кости на малых скачках (это не зависимость). Часто ем в одиночестве. Иногда вместе с испанским семейством с тремя надоедливыми детьми, которых мать отправляется укладывать спать во время десерта, что позволяет мужу проявлять ко мне подчеркнутое внимание. (Испанцы неравнодушны ко мне!)

Долгие прогулки по палубе быстрым шагом. Шутки, характерные для всех широт: «Вы сходите на следующей?» Встреча с Фернандо Боском (я знакома только с ним!), художественным директором l’Art et la Mode. Очарователен, остроумен. И его знаменитый акцент: «Это же чюдо!»

Юный отпрыск Франциска Гэ тайно ухаживает за мной. А также «большой скромник» – он быстро обнаглеет, – сын бывшего министра, «покончившего с собой». (Саленгро? У него другое имя.) Хорошо танцует. Тщетно пытается увлечь меня в спортзал. Я ненавижу коллективную гимнастику, но никогда не забываю размяться после пробуждения.

Кто еще? Обувщик Пинэ[105] как-то за ужином приглашает меня за свой столик. Как и представитель коньяков «Хенесси». В знак благодарности даю обед, в завершение которого открываю (в полной беззаботности!) одну из пресловутых бутылок шампанского, которое везу с собой для передачи. Будь что будет!

Утром девятого дня суета в связи со скорым прибытием, всеобщие поздравления. Моя сумочка пухнет от визиток:

– До скорого!

– Мы свяжемся с вами!

– Не забудьте о встрече!

– Организуем коктейль в вашу честь!

(Я больше никогда не встречусь с этими людьми.)

Проходим мимо статуи Свободы. В тумане вырисовывается Нью-Йорк со своими небоскребами, ставшими привычными по кино. К нам подплывает крохотное суденышко. В бинокль вижу, что оно забито фотографами.

– Ради Франциска Гэ и вас. Комиссар добавляет.

– Не двигайтесь.

Вскоре включается бортовой динамик:

– Миссис Марсэ просят пройти в каюту капитана.

Я немного побаиваюсь, хотя горжусь, что уже не «просто человек».

Первый американец на бегу хватается за поручень рядом со мной и, задыхаясь, представляется: «Мистер Пренс».

Понимаю, что он представитель R.K.O. Едва-едва владеет французским. Приехали! За ним следует толпа фотографов, киношников и носителей необычных аппаратов, ручки которых они крутят, со вспышками.

Репортеры и интервьюеры говорят все одновременно. Я собираю все свои знания английского: «Sorry. But I don’t speak English»[106]. Все разом застывают. Поражены! Неужели бросят меня? Нет! Профессиональный долг! Они обрушиваются на меня с новыми требованиями. Вновь осыпают вопросами, трогают мою одежду. Приходится защищаться от тех, кто пытается схватить меня за колени. Мистера Пренса не видно и не слышно. Так продолжается три часа. Три часа! С ума сойти можно! Меня больше всего заботит багаж.

Потом, как по сигналу, мои мучители исчезают. Мистер Пренс ведет меня на таможню, ее считают здесь свирепой, но у меня письма от «французских властей». Таможня любезно склоняется в поклоне.

Меня поселили в гостинице «Уолдорф Астория» на 24-м этаже (24-м!). В сверхскоростном лифте у меня после одиннадцатого этажа начинает звенеть в ушах. Апартаменты заказаны R.K.O. Мистер Пренс должен заполнить многочисленные формуляры и дождаться разрешения принять меня с почестями.

Короткий вестибюль переходит в студию, заполненную цветами и скрытыми и открытыми лампами. Не говорю уже о корзинах с фруктами. Императорская спальня сообщается с ванной комнатой с множеством сложных приборов.

(Придется потратить немало времени, чтобы понять, что некое туалетное устройство расположено в ванной, а шкафчики набиты мылом, салфетками для снятия грима и прочим.)

Прибытие в Нью-Йорк

Мистер Пренс оставляет меня. Тут же звонит телефон, в трубку я могу повторять лишь: «Sorry… I don’t…» – и обреченно трясти головой. Вешаю трубку.

Эка важность! Жизнь прекрасна! Я напеваю, меняя туалет. Сундук-кабина уже прибыл. Коробки с шампанским едва заметны в этом огромном пространстве. Все, на что я надеялась! Меня принимают как звезду.

Обед в ресторане-дансинге «Сторк-Клаб». Меня сопровождает мистер Пренс. Я не без удивления вижу на экране телевизора… прибытие «Грасса», идущего пока далеко в море. Высадка Франциска Гэ. Потом… надо же! Нет? Это же я! Пралин на палубе, Пралин в каюте капитана. Мистер Пренс представляется ей. Она выдерживает натиск фотографов. Она возвращается в свою каюту. Ее багаж проходит таможню. Телевизионная камера, похоже, следовала за мной по пятам! Если бы я знала! Хорошо еще, что я выкрутилась без особых потерь!

– Хотите потанцевать? У вас есть бой?

– Может быть.

Пытаюсь по телефону связаться с кем-нибудь из корабельных псевдоухажеров. Ни один не отвечает! Дозваниваюсь до Фернандо Боска. Он приедет!

Я почти не ощущаю, что попала в другую страну, с удовольствием перекидываюсь несколькими словами с одним из официантов бара, чистокровным бельвильцем, невероятно счастливым, как говорит, от своего пребывания в Нью-Йорке, где есть работа. В демократической стране! Доказательство – он угощает нас! (Видели ли вы такое в «Фуке»![107]) Возвращаюсь, чтобы переодеться. Вечернее платье и плащ из белого песца. Я «прекрасна». Вечер заканчивается в «Клубе 21» (вроде «Максима», но закрытый), где я наконец знакомлюсь с очаровательной миссис Пренс. Фернандо Боск, во фраке и с орхидеей в петлице, присоединяется к нам. Танцы, шампанское. Звездная ночь.

Возвращаюсь в номер в два часа ночи. На ногах с пяти утра. Постель жестковата. Я бы заснула, не будь утомительной жары и тщетных попыток открыть окно.

В Нью-Йорке я проведу двенадцать дней, торопливых, одуряющих. Ритм жизни в три раза быстрее, чем в Париже. Буквально сваливает с ног!

Визит, к счастью вместе с мистером Пренсом, к мэру Нью-Йорка для передачи ему пресловутых бутылок шампанского. (В пути разбилась еще одна бутылка, что наполняет меня нехорошими предчувствиями.) Я на ломаном английском произношу три слова. Он благодарит меня, хотя я ничего не понимаю. Двадцать фотографов. Потом статьи, мое лицо во всех газетах почти каждое утро во время моего пребывания. Один или два раза мне посвящается первая страница в их альбомах, которые называются здесь газетами, те же форматы, что для глав государств или знаменитых убийц.

Посещение студии R.K.O. Гигантское здание. Путешествие по тридцати шести кабинетам, где каждый любезно пытается хоть что-то объяснить мне на английском. Я улыбаюсь с умным видом, подписываю множество фотографий. Каждый соперничает в обходительности. Таково предписание!

– Ну не совсем! – уверяет меня Пренс. – Вы очень нравитесь!

Похоже, все из-за контраста. Те, кто приезжал до меня, злоупотребляли ситуацией, торговали своим позированием, получали за рекламу из рук в руки (что запрещено у нас).

Я опасаюсь этого, кроме того, в качестве карманных денег мне дают всего несколько долларов. С этим не разгуляешься, вынуждена ограничить себя в тратах, покупаю сувениры, почтовые открытки, звоню Мишелю в ответ на его звонки. Краснею от стыда: «почтовая открытка для мамы» была не первой покупкой.

Пренс разрешает принять предложение магазина «Массис». Я должна представить перед публикой их коллекцию. Снова гигантское здание, вдесятеро больше «Самаритена»[108]. Их коллекция (шикарное готовое платье) показывается в каком-то холле перед несколькими сотнями лиц, то и дело меняющихся (женщины приходят на представление после совершения покупок).

Показ длится с 11 до 15. (Никакой еды. Умираю от голода.)

О моем участии сообщают плакаты. Остальные манекенщицы разглядывают меня без какой-либо враждебности. Безупречные девушки, словно созданные по одной выкройке. Показывают честно, без выкрутасов. Платья приятные, но банальные. И никакой одежды на разное время дня. Американская женщина, когда уходит из дома, отправляясь в бассейн, уже не возвращается. (Слишком далеко.) А потому с утра одевается, как если бы шла на званый обед. Ересь!

Показываю все без ропота: и симпатичные, и уродливые модели. Добиваюсь настоящего успеха (похоже, здесь вовсе не аплодируют) в муслиновом платье, полностью покрытом белыми перьями и с вызывающими рукавами, похожими на крылья.

Директриса не знает, как меня отблагодарить. Соглашусь ли я в дополнение к гонорару взять вечернее платье из белого фая, обшитое белыми кружевами? Конечно, я с удовольствием соглашаюсь, хотя оно мне чуть-чуть велико. И туфли из золотой парчи на плоском каблуке вместе с купальником?

– Невозможно! Благодарю вас! Как это будет смотреться во Франции?.. Для купания нужны…

Чтобы она чувствовала себя обязанной:

– Я предпочла бы черные лаковые туфли.

С трудом выбиваю их из директрисы, та немного обескуражена.

Жизнь состоит из посещений ночных заведений, коктейлей, празднеств. Я всех удивляю: от начала до конца своего путешествия требую завтрак в 13 часов, тогда как там пьют только фруктовый сок или стакан некрепкого чая. Официанты смотрят на меня с удивлением (как наши хозяева и соседи!), когда я заказываю «бифштекс с фруктами» (их жареная картошка не такая, как во Франции). Верх скандала – кьянти (в карточке нет французских вин), полбутылки кьянти, которые я запросто выпиваю! До чего странные животные, эти французы!

И все время меня сопровождает пара любезных Пренсов, ставших близкими друзьями, и постоянно сменяющиеся янки, тут же переходящие на приятельские отношения («Хелло, Пралин!»), с радостью приглашающие меня за свой столик или в «кадиллак» для рукопожатий, едва не заканчивающихся вывихом плеча.

Остаюсь «честной»! Нужна определенная сила характера. Десятки раз модельеры подсылали ко мне эмиссаров, прекрасно говорящих по-французски: не могу ли я одолжить им свои платья? Прямой ответ: «Чтобы снять копии?» Я могла бы заработать кучу долларов! Можно сделать небольшое состояние – многие, наверное, так и поступили!

Знаете, что меня грызет эти полторы недели? Мысль о самолете, который унесет меня в Голливуд.

Морское путешествие для меня… Голова полна ужасных снимков, я вижу изуродованные тела, которые едва можно идентифицировать. И снова – не показывая вида, кроме как Жермене, секретарю R.K.O., переводчику и доверенному лицу, – пересказываю отрывки некрологов: «Она понравилась в Нью-Йорке… Ей не удалось завершить свое чудесное путешествие…»

Повторяю себе, что американской технике следует доверять. К примеру, если у летательного аппарата всего два двигателя, ничто не поможет, я в него не сяду! Лучше поеду на велосипеде!

Аэропорт. 17 мая. Снова привычная свита фотографов и киношников. Представители R.K.O. Чудесные Пренсы. Жермена. Я улыбаюсь. Ноги предательски дрожат. Гигантский самолет на 30 мест. Меня сажают в середине. Прощания, поцелуи.

Никакой свободы! Моя судьба! Быть может, прощайте! Одна в этой адской машине. Сердце колотится. Я умерла! Немая молитва: «Боже, сотвори, сотвори!..» Все покидают самолет. Ожидание. Я тупо пялюсь в иллюминатор. Двигатели некоторое время ревут, но самолет не движется, и вдруг ощущение, что земля удаляется. Состоялось!

Ох уж это путешествие! Первый полет на этом проклятом транспортном средстве. Надо мной будут смеяться, но от начала и до конца я была в состоянии полного ужаса. И нахожу в этом ужасе какое-то мрачное удовольствие. К черту пассажирку, которая садится рядом и предлагает на французском составить мне компанию!

– Thank you. Very спать!

Вспоминаю о стаде черных «зверей» в пустыне, над которой мы пролетаем, о бесконечных равнинах, о безгранично раскинувшемся Чикаго. Я так глупа, что предпочла бы вынужденную посадку среди сельских домов, где на меня могут напасть «звери»!

Перед моими глазами двигатели, я за ними неотступно слежу. В какой-то момент появляются красноватые выхлопы на обшивке, сердце двигателя пламенеет. Я долго сдерживаюсь, потом зову стюардессу, чтобы указать ей – спокойно, – что этот двигатель «начинает загораться» Она пересаживает меня. Посещение пилотской кабины. Просьба занести свое имя в «Золотую книгу». Я расписываюсь. Старший пилот, второй пилот, их помощник прекрасны, как архангелы! Но очень молоды. Слишком молоды! Предпочла бы старых воздушных волков! Эти Адонисы беспечно шутят, болтают со мной (хотя я ничего не понимаю), не занимаясь делом, от которого зависит наша жизнь.

Ночь наступает, когда мы подлетаем к горам. Несколько минут я задаю себе вопрос, не в эту ли скалу мы врежемся. Наступает полная темнота! Что я здесь делаю?! Зажигаются стрелки.

Мы поднимаемся на 6000, 7000 метров, знаками показывает мне стюардесса (может, речь идет о ярдах). Дышу с трудом. Уши заложило. Ничего не слышу. Слюнные железы работают на всю катушку.

И вдруг под нами океан огней.

– Look at right and left![109]

Это Голливуд. Я ожидала увидеть город на водах, американские Виши. Я поражена масштабом! Не Париж заслуживает звания Города Света! Гигантские ослепительные рекламные щиты, названия любимых магазинов невероятными огненными буквами, солнечное сияние городского освещения. Мы спускаемся! Скорое приземление! Я помню о газетной статье, где говорится, что это самый опасный этап… Тем хуже! Уйти красивой! Я пудрюсь, прихорашиваюсь. Моим хладнокровием можно восхищаться! Я представляю Францию! Беспокойство не отступает: «Ждут ли меня? А как быть с багажом?»

Уф! Мы катимся по полосе. Пока спасена! Остановка. Стюардесса вызывает меня: «Миссис Марсэ!» Меня просят выйти последней.

Ладно! Начинаю к этому привыкать. Несомненно, фотографы, репортеры… Вот и они! Десяток! Нет, куда больше! Я единственная «знаменитость», прибывшая этим рейсом. На меня наседают, все задают вопросы. Я ничего не слышу – оглохла. Стюардесса приглашает поступить, как она: зевнуть до ушей, с силой на них нажимая. Слух тут же возвращается. Мне представляется (хоть одна говорит по-французски!) любезная женщина, немного суховатая, в духе Армии спасения, в канотье с цветами. Ее прислала R.K.O. быть моим проводником.

XV. Голливуд

Голливуд! С чего начать? Останавливаюсь в «Франклине Рузвельте», еще одном отеле высшего класса. Всего на пятнадцатом этаже. Ни с чем не сравнимый комфорт и оконные створки, которые опять не могу открыть. Быть может, так лучше? Стоит ужасающая жара. Примерно как в Ницце в июле. Едва войдя в комнату, я уже вынуждена отвечать по телефону: «Sorry. I don’t…»

На второй день мне дают повара, соотечественника, он отвечает на большинство звонков.

Хозяева поражают роскошью: получаю в пользование шикарный олдсмобиль с водителем. На следующий день после приезда меня знакомят с городом. Начинаю понимать разницу между самим Голливудом, столицей с высоченными небоскребами и переполненными товарами магазинами, и безграничным Лос-Анджелесом с гигантскими авеню и парками, где располагаются студии.

В Голливуде

Конечно, в программе прежде всего предусмотрен визит в студии R.K.O. Целый мир ярко-белых от солнца зданий, которые тянутся до горизонта. Нас приглашают на ланч (без вина). Я с удовольствием бросаю назад, как и соседи, стакан из-под ананасового сока.

Хочу ли я увидеть съемки? Конечно. Нам везет, мы смогли полюбоваться на Джозефа Коттена[110] с партнерами в шикарных белых костюмах, работающих под руководством режиссера.

Служащие и рабочие (их не счесть) столь же элегантны в синих спецовках и перчатках. Я задумываюсь над небрежностью и грязью, которые царят вокруг.

Гид предупредил, что не стоит рассчитывать на встречу с боссом, главным хозяином. Я без ропота приняла информацию. Сенсация! Нас предупредили, что он все же желает встретиться со мной. У гида перехватывает дыхание. Я, наоборот, чувствую себя нормально. Синий костюм с каемкой из синего пике, синяя шляпка, синие сумочка, перчатки, туфли. И душа в унисон с этим цветом. Я окунулась в синее. Ощущаю себя «звездой на прогулке среди звезд».

У босса пронзительный взгляд. Весьма симпатичен. По-французски не говорит:

– How are you?

– I don’t speak… Он поражен.

– Но она может понять, – говорит ему (полагаю) гид.

– Обожаю Америку, – заявляю я.

Гид переводит. Улыбка босса. Произносит фразу. Переводчик:

– У вас американский тип внешности. Хотите остаться здесь?

– Ненадолго, – отвечаю я.

– Даже ради съемок в кино?

– Кино меня не привлекает. И приехала я не ради него.

На этот раз босс разглядывает меня с откровенным любопытством. Крошка-француженка его поражает! Наверное, лет десять он не встречал человека, чьи амбиции не были бы…

А будь его предложение серьезным? Инстинкт выручает меня. Похоже, именно по этой причине босс общается со мной целых четверть часа. «Я думаю, что…», «Надеюсь, что…», «Все, что вы пожелаете!»

Гид, вы уже поняли, ведет себя идеально, но не любит шуток! Как бы хотелось иметь не столь сухую спутницу!

Удача! Мишель в письме сообщает, что в Голливуде находится… кто же? Один из наших хороших друзей, почти родственник: Жан Т., с которым я не раз танцевала и играла в бридж. Врач. Здесь он продолжает свои исследования в биологии. Боже, пусть он спасет меня от скуки!

И от таких завтраков (кофе с молоком, фрукты, зеленый салат), каким меня потчует миссис Гид в клубе для старых леди!

Мне предстоит выступить по радио. Не витай я в постоянной эйфории, меня бы ужаснула мысль о «сердечной речи» – на английском! – которую должна произнести. Готовлю ее в номере с помощью словаря. Кажется, я справилась с задачей. Поскольку миссис Гид советов мне не давала, обхожусь без них. «I am glad to be in United States. I am happy that the R.K.O. pictures offered to me this opportunity. I am sorry to[111]… и так далее».

С хозяином R.K.O.

Здание радио. Мраморный (или гипсовый) дворец. Лифт. Закуток, в который меня тут же загоняют. Через витраж вижу небольшую толпу служащих обоих полов в белых блузах. Все с горящими глазами стоят перед посланницей Парижа. Достаю свою бумажку и по красному сигналу (мне он известен!) начинаю с апломбом читать.

Удивленные лица, все насторожились. Вскоре начинаются толчки локтем в бок, подмигивания и… все присутствующие начинают корчиться от смеха… Смех добродушный, обезоруживающий, но пока для меня необъяснимый. Заразительный смех охватывает и меня. Безумный хохот до слез! Я заканчиваю речь с мокрыми глазами.

Все держатся за животы, даже диктор рядом со мной. Но он восхищен. Когда я заканчиваю говорить, он хватает меня за руку и с силой трясет:

– So charming![112]

За пределами закутка бешеное веселье, все хлопают в ладоши, но ничего не слышно. Появляется директор радио, поздравляет меня. Как понимаю, приглашает прийти еще раз. Короче, триумф… основанный на том, что никто не понял ни слова.

Встречаюсь с доктором Т. Он не читает газет и не знал о моем приезде.

– Теперь не расстанемся!

Настоящий парижанин из Парижа! Мы вместе ужинаем в «Лэрью», отправляемся танцевать в «Мокамбо», заведение, похожее на «Сирос».

Консул Франции, господин де Манзиарли, выразил желание встретиться со мной. Мы встречаемся в столовой R.K.O.

На завтраке присутствует Т., а также фотограф (истинное подобие моего чудесного Ривуара), которого хозяева с первого дня приставили ко мне. К счастью, он тоже француз, сын Дранема, старый приятель О’Нил.

Появляется господин консул. Невероятно! Этот господин де Манзиарли истинный двойник… кого бы вы думали? Никогда не поверите! Двойник Бальмена. Тот же рост, та же стать, те же черты. Такой же весельчак, шутник, блистает остроумием!

На завтраке (если так можно его назвать) в просторном проветриваемом зале нас усадили за столик вместе с Джозефом Коттеном, Кери Грантом[113] (можно ли верить своим глазам?), Робертом Монтгомери[114]. И все эти обитатели олимпа исключительно вежливы, извиняются, что не говорят на моем языке, поздравляют меня с сокрушительным успехом на радио. (Представьте себе, газеты буквально на все лады обсуждали мой подвиг! Мое лицо красуется на газетных страницах. Вот я с микрофоном в руке. Интересно, каким чудом! Нас в кабине было всего двое!)

Похоже… Да, но… я узнаю ее. Одна из наших клиенток – Мария Монтес![115] Направляется ко мне. Ее взволнованный голос: «Жан-Пьер рад встрече с вами». Жан-Пьер Омон[116] следует за ней, моложавый, светловолосый: «Представляю вам Жака Франсуа[117]». Еще один молодой французский актер, соблазнитель, которого я, увы, не заметила на экране. Кто-то пересаживается, освобождая место рядом со мной для важной личности, режиссера Робера Флорея[118], высокого, худощавого мужчины благородного облика, который добился в Голливуде подлинного успеха.

С Джозефом Коттеном

Я восседаю между Манзиарли и режиссером, оба – само воплощение любезности. Какое колдовство этот завтрак, где все изъясняются на «кое-что значащем» языке и шутят, как у нас дома! Почти все проходящие мимо – в каком темпе! – знаменитости бросают на нас доброжелательные взгляды, кивают головой. Манзиарли рассказывает всякие истории. Наклоняется ко мне:

– Могу вам поведать: если я еще не приглашал вас в консульство, то только потому, что некоторые ваши предшественницы… Но то, что я слышал о вас… Скажите, вам хотелось бы пообедать в один из ближайших дней с величайшими звездами?

– С кем, к примеру?

– С Чарли Чаплином.

– Готова вас расцеловать!

– Целуйте!

Забыла упомянуть о визите на второй день к мэру Лос-Анджелеса. Я привезла… одну из коробок шампанского. (Она едва влезла в багажник олдсмобиля!)

Мэр принимает нас, рассыпается в комплиментах (так мне кажется). Выглядит смущенным. Миссис Гид говорит мне:

– Мэр просит сказать, что огорчен, так как не может принять шампанское. Потому что… потому что его согласие повредит калифорнийскому шампанскому.

– Ну что ж, оно доставит удовольствие другим. Не так ли, Жан-Пьер Омон?

Супруги приглашают меня на импровизированный ужин.

«Знаете, по-дружески». Отлично. Мое испанское коктейльное платье будет к месту.

Они живут в доме, укрывшемся между двумя чудесными садами. В холле лежит роскошный красный ковер – он бы поразил меня, не будь встреча дружеской. Жан-Пьер лучится обаянием. Проводит нас в кабинет. А это бар? Сколько бутылок!

– Привет, дор-р-рогая!

Мне навстречу выходит Мария Монтес, горячо целует меня. На ней светлое домашнее платье, отделанное серебряной парчой. От… Жака Фата.

Семеро гостей. Среди них господин де Манзиарли, Жак Франсуа, певец с подружкой, крупный голливудский модельер. Мария Монтес не может удержаться, чтобы не показать нам дочь, очаровательную черноволосую девчушку. Потом мать надевает другое платье от Фата.

«Импровизированный» ужин проходит в лучших традициях французской гастрономии. Стильный слуга. Живой разговор. Во время десерта Мария Монтес снова исчезает и возвращается в платье от Бальмена. Такое внимание меня поражает.

Вечер. Жан-Пьер сидит у камина, где пылают дрова (вечера еще прохладные), варит кофе. Манзиарли садится за пианино, он прекрасно играет, не обращая внимания, слушают его или нет. Я болтаю с Жаком Франсуа. Тот делится со мной своими обидами на Голливуд! Подумайте только: он уже четыре года на контракте, но еще ни разу не снимался. Чего они ждут?

И с финансами туго. Жан-Пьер по-дружески успокаивает его. Манзиарли шутит:

– Скажите, эта очаровательная Мисс Синемонд могла бы быть отличной консульшей?

– Вряд ли, господин консул. К тому же я замужем.

– Какое разочарование! Это меняет все!

Вы думаете, фотографы – не столь сдержанные, как полицейские, – складывают свое оружие ночью? К одиннадцати часам появляется целая свора. Бессмысленно сопротивляться. Они у себя дома, мы их рабы. Множество снимков для завтрашних газет. Я немного опьянела. Напеваю. Манзиарли просит Р. Д. сыграть в четыре руки. Господин М. соглашается спеть.

У него глубокий, проникновенный голос. Все очарованы! Можно ли мечтать о лучшем?

Я говорю Манзиарли о Т. Хотелось бы, чтобы его в будущем удостаивали приглашения.

Он рассеянно спрашивает: «Вы знакомы с Шарлем Буайе?[119]» Неужели он имеет что-то против моего дорогого доктора?

Я ошиблась. Ничего подобного! Т. будет на этом званом обеде, организованном консулом. Он состоится на следующий день в отдельном зале кабаре.

Я наверху блаженства! Мне заранее назвали приглашенных знаменитостей (ни один не отказался): Грир Гарсон[120], Соня Хени[121], конечно супруги Монтес-Омон, «королева сплетен» Голливуда, местная Кармен Тессье[122], чье имя я не запомнила, Мишлин Шейрель[123], Флоренс Марли[124] (ее плохо знают в Париже, а в Америке она высоко котируется).

А Он? Действительно ли он придет? Да, и ждет именно меня. Пятьдесят восемь лет, убеленный сединами, но так молод лицом и духом! Чарли Чаплин, кого во Франции – и, вероятно, во всем мире – считают богом все, кто занимается кинематографом.

Я буду сидеть рядом с Ним, робкая до предела, потом понемногу «оттаивающая», настолько он добросердечен и любезен. Он едва говорит по-французски, но его радость жизни, искрометность, чистый смех так противоречат печали большинства его фильмов. Неутомимый человек! Он много говорит, обращаясь в основном ко мне, хотя я не могу… За десертом он без всяких просьб показывает мне танец булочек.

Жан-Пьер Омон с блеском подыгрывает ему. Очаровательная Мишлин Шейрель производит впечатление чуть испуганной молодой светской дамы. Только Соня Хени, похоже, смотрит на меня без особой любви. С сердечным почтением гляжу на Флоренс Марли, красивую, сверкающую драгоценностями. Жан Т. вначале держится в тени, потом обращается ко мне, убеждая откровенно описать страхи, испытанные в самолете. Я млею, чувствуя ту же любезную снисходительность, которую ощутила на радио.

Когда после обеда мы переходим в соседний зал, жена Чарли Чаплина, похожая на Рене Клеман, подходит ко мне, чтобы поболтать. Затем меня под руку берет Манзиарли: «Вы очаровали Чаплина. Он находит вас удивительно простой и говорит, что такое встречается редко. Он остается. Такое случается еще реже». Он остается и начинает допрашивать меня: помню ли я, пою ли я эту «чюдную френч-песню»: «Маленький домик, вы зна… Жаворонок… Я зарежу твою голову!»

Хм! Я в растерянности. Но Т. (ох, уже эти французы!)… он затягивает припев, Чаплин радостно подхватывает его, к ним присоединяются остальные. Получается хор:

Жаворонок, милый жаворонок,

Я тебе отрежу голову,

Я тебе отрежу хвост!

Раздаются вопли. Все поднимают бокалы. Студенты! Школяры! Я вместе с Грир Гарсон, Флоренс Марли, Чарли Чаплином! Боже, возможно ли такое! Я оглядываю всех. Щиплю себя. Пережить такое! И не забыть! Рассказать обо всем обеим семьям! О’Нил наготове, делает снимок за снимком. Его искусство и через год и через полвека будет свидетельствовать, что мне ничего не приснилось!

Голливуд! Он подтверждает, что я ему понравилась, поскольку меня держат намного дольше предусмотренного срока. Экскурсия на целый день за пятьдесят миль от гостиницы, в сердце Скалистых гор, в край, где еще много краснокожих. Мы присутствуем на ежегодном представлении «Рамоны».

Поем хором с Марией Монтес и Ж.-П. Омоном

Перекусили по пути. Дорога петляет вверх по похожим на Пиренеи горам. Под жгучим солнцем (единственный недостаток) проходит ни с чем не сравнимый спектакль. Вместо декораций горы, амфитеатр на открытом воздухе, сцена, вырубленная в скале, на которой разворачивается драма, как я поняла, из времен завоевания. Ковбоев исполняют местные парни. У них развевающиеся волосы, и они бросаются за небольшими серебристыми лошадьми, останавливая их на краю пропасти. Конечно, я ничего не понимаю, но околдована и сижу, не сходя с места, долгие часы, пока не воспламеняется запад. И наслаждаюсь фантастическими образами, акустикой, благодаря которой хрип агонизирующего внизу могиканина слышен за двести метров.

Летят дни. Вихрь обедов и коктейлей. «Воздание почестей» (!!!). Ночное заведение, где, переступив порог, мы ждем (вход воспрещен во время танцев), как вдруг из динамика доносится: «…удовольствие встретить здесь посланницу…» (Эти слова я уже понимаю.)

Тут находится еще одна шишка из R.K.O. Несмотря на нашу скромность (меня привел Т.), он хочет, чтобы мы сели за его столик. Там уже сидят Грир Гарсон, божественная, очаровательная, Соня Хени, которая ограничивается коротким: «Good luck»! Мы объедаемся монументальным тортом. Торт испечен по случаю годовщины нашего хозяина.

Неужели завтра утром я иду на чай к Джоан Кроуфорд?[125] Да, эта царственная особа выразила желание…

На этот раз мы едем на машине за сто километров, полтора часа езды. Одноэтажный дом, позади ухоженная лужайка, разбитая, наверное, с помощью компаса. Чернокожая прислуга (как везде) ведет нас вдоль бассейна (как везде) к россыпи типично голливудских небольших столиков с зонтом.

Мы, Т., О’Нил, миссис Гид и я, ожидаем в просторном салоне, пока хозяйка закончит купать детей. Наконец она появляется, в черном облегающем платье с широким поясом. Ее прекрасно одевает Адриан[126], модный местный модельер, о котором нельзя сказать ничего дурного. Она просит прощения. Я пожираю ее глазами (сверкающий взгляд, бесподобные зубы. Чуть ниже ростом, чем я думала).

Она извиняется с грацией: увы, дети! Приводит их: три блондинчика (все они приемыши). Джоан Кроуфорд немного говорит по-французски. Надеюсь, что меня поймут: «Эти духи для вас, мадам, – говорю я, протягивая ей ларчик. – Привезла для вас из Франции». Типичный подарок, такой же, каким я наградила от имени знаменитых парфюмеров Грир Гарсон, супругов Пренс, Флоренс Марли и прочих…

Едва открыв ларчик, Джоан Кроуфорд начинает смеяться. Ужас! В нем бутафория!

Я смущена. В отчаянии! Беру из ее рук ларчик:

– Позвольте мне завтра?..

– Но, – говорит она, – можно сделать проще. Стоит только позвонить.

– Это будет слишком долго. Я…

– Пока мы будем перекусывать.

К какой «службе» она обращается? К каким сверхбыстрым людям?

Мы в ста километрах. Появляется мотоциклист (полицейский штата). Я вручаю ему ключ от номера, объясняю ему…

– О’кей.

Может, он поехал напрямик? Или использовал эстафету, и каждый из участников должен был бы нестись со скоростью 170 км/ч и выше? Едва мы начинаем обед, как прибывает настоящий флакон. Гонщик отказывается от денег. Полиция на службе звезд!

Джоан Кроуфорд провожает нас:

– Хотите ли вы, Мисс Синемонд, сниматься в кино?

– Вовсе нет. Но вернуться сюда с визитом хочу. Ее лицо светится.

– О! Так даже лучше!

Забыла рассказать о поездке в студию Уолта Диснея. Я уже свыклась с американскими масштабами, сказочными владениями, порядком, дисциплиной и не особо удивляюсь. Визит продолжается четыре часа. До изнеможения. Остается воспоминание – кроме гектаров студий художников и фотомастерских – о знаменитом незнакомце, кругленьком пятидесятилетнем человеке, эксклюзивном голосе утенка Дональда. Он окликает нас голосом именно такого тембра и ни на минуту не отойдет от нас. Такова его обязанность, иначе на студии можно заблудиться.

В R.K.O. моя популярность такова, что Уолт Дисней решил лично встретиться со мной, чтобы подарить мне двух черно-желтых Дональдов, один из которых метровой высоты.

«Художественный руководитель» вручает мне один из рисунков, подписав его. Этот рисунок займет почетное место в моей витрине. И конечно, фотографии.

Как-то я видела Дину Дурбин[127] и Ширли Темпл[128] во время съемок в студиях, разделенных буквально расстоянием в пять метров. Ширли оправляется после беременности, выглядит усталой.

А как устала я! Почему бы не сказать – умираю от усталости? Какой ритм! Переезды, бодрствования, банкеты, ленчи со сладостями и кремами, тропические ночи, когда плохо спится (проклятые оконные створки!).

– Пралин, надо все же познакомиться с Тихим океаном. Что скажете об уик-энде в ПальмСпринг?

– Готова.

Дина Дурбин, Лондон

Это не так далеко. Деревня для небожителей Голливуда. Тихий океан умирает крохотными волнами на песке, где нежатся привилегированные мира сего. Здесь царят снобизм и сумасшедший шик. Скалы обросли такими живописными цветами, что они кажутся искусственными.

«Туринг-Клаб» (ничего похожего на наш) – модный центр, где хорошим тоном считается игра в теннис, гольф или сквош, а также барахтанье в бассейне, а не в океане, что было бы верхом вульгарности. Юные девы, парни в шортах или домашних платьях лениво валяются на песке. Все словно отлиты в одной форме. Однако мой купальник привлекает внимание. Владелец «Туринг-Клаба», магнат, разбогатевший на производстве шампанского (у калифорнийского шампанского нет соперников, мы уже это знаем!), угощает нас совсем не американским завтраком. Цветные фотографии.

С Диком Пауэлом[129]

С Дани Кеем[130]

Я не устаю твердить про себя:

«Скоро уеду! Гляди! Набирайся впечатлений! Пользуйся “самыми прекрасными днями в жизни”!» На обратном пути мне показывают поразительно элегантные бунгало в самом сердце пустыни. В случае прокола шины здесь можно остановиться, хорошо перекусить, провести ночь (с прекрасной дамой). Эти заведения называют мотелями.

Вновь сажусь в самолет, нагруженная цветами, обласканная дружбой и поцелуями.

Полет происходит ночью. Можете надо мной издеваться, но я так и не сомкнула глаз… по уже известной причине. Если умру, то в бодрствующем состоянии!

Нью-Йорк. Идет проливной дождь, но он не пугает фотографов. Приехали Пренсы, Жермена. Все мною гордятся, похоже, я была «чудесной». Меня селят в «Уорик Отель». В холле на меня обращает внимание Полет Годдар[131]. Новые поздравления мэра Нью-Йорка, нашего консула.

Буквально ливень цветов. Торжественная делегация от R.K.O.

Осталось всего два дня. Тем лучше! Я уже не только не в силах стоять на своих двоих, но и не влезаю в платья. Набрала целых четыре килограмма. В США меня будут вспоминать как мастодонта!

Я надеялась отдохнуть на борту «Мавритании», британского морского колосса, где мне заказали каюту. Каникулы затянулись. Мне уже скучно. Ни одного француза, за исключением встреченного в последний день ювелира из Марселя, который обнаруживает меня по моему частому вопросу: «Который час?» Очень любезен. Но что с ним делать?

Саутгемптон. Можно быть скромной, как фиалка… но молчание, равнодушие, это уже слишком! Я радуюсь, что меня ждет встреча в Дьеппе. Дала телеграмму, что прибываю. «Синемонд» сделает все необходимое. Мишель будет свободен! «Посланница» возвращается в родные пенаты.

На причале ни души. Меня не ждут. Что случилось? Багаж исчез. Когда я его наконец получаю, грузчики едва не доводят меня до сердечного приступа. Таможенники ничего не соображают. И в довершение ко всему – ни гроша в кармане! Мне на время плавания дали три фунта, но они быстро испарились. Даже билет купить не на что. Серый день, туман. Порт окружен руинами. Ни единого друга.

Конец сказки… Тоска. Вот тебе и возвращение домой. Вглядываюсь внутрь себя, раздумываю над пережитым приключением. Во что я поверила? Что произошло? Была я принцессой или звездой? Когда я не манекенщица, то просто-напросто вознесшаяся вверх мидинетка. Амбиции, разочарование, чудо! Какое-то мгновение я кого-то изображала. Не осталось ничего.

Часть четвертая

XVI. Швеция, Египет

Все мои неприятности произошли из-за отвратительной связи. Один ювелир помог мне, одолжил денег на поезд и вагон-ресторан. Боже! Как отстала Франция! Пыль, грязь! Даже бумаги нет там, где… ну, вы догадываетесь!

Тучи рассеиваются на Северном вокзале. Возвращается улыбка праздничных дней, когда я замечаю мать, братьев, Мишеля.

С ними Идзиковски и весь «Синемонд».

– Пралин, ты была сногсшибательна. Ты умно отвечала, высоко несла знамя Франции. Нам написал мэр Нью-Йорка. Шутка? Нет. Вот письмо с шапкой и печатью: «…На высоте своей задачи… безупречна…» и так далее… «Мы желаем, чтобы каждый год…» Ну как тут не возгордиться!

Усталость! Усталость и боль в сердце, ибо… что я узнаю? Через два дня после моего возвращения мой Мишель улетает в Южную Америку. Трехмесячное турне! Профессия! Наши профессии, которые держат нас и за которые мы держимся. Только не сходить с ума! Мне обеспечен заработок на хлеб и чуть-чуть на масло. Значит, надо спокойно вернуться к Бальмену, помочь ему показать модели, если он согласится доверить их мне. Общий хор: «Как она мила! Слава не испортила нашу Пралин!» Бальмен тронут, все меньше упрекает меня за постоянные отпрашивания, но: «Послушайте, мамаша Пралин, все это следует растопить!» Речь идет о четырех килограммах жира, которые исчезают после трехдневной диеты. Достаточно ли утренних упражнений для поддержания физической формы? Я смело отправляюсь к Лизетт Парьанте.

Я опасалась, что моя популярность пойдет на убыль. Теперь думаю, что это не так. Для части Парижа я остаюсь Мисс Синемонд. Немного растут заработки; вновь множество поездок. Я отчиталась о своей «миссии» в «Ампир» перед Клубом «Синемонд». Живо пересказала забавные происшествия: как отказалась купаться из боязни намочить волосы, как видела индейцев-артистов, как выступала на радио и проч., и проч.

В заключение откровенно призналась: «Там все происходит на огромной скорости. Двадцать минут на завтрак, и какой завтрак! Короче, Америка – это хорошо. Но Франция лучше!»

Я привезла безделушки Кароль, Дану, Соне и Эрику. «Как вам удается, – иногда спрашивают меня, – заполучить столько друзей?» Не знаю. Даже девушки редко ненавидят меня.

Отдых в Париже. Жан-Лу переходит от Антуана к Жерве[132]. Отныне за ним следят все парикмахерские салоны. Несмотря на лето, запросы на мою персону не уменьшаются, и не оставляет без внимания пресса: Elle, Marie-France, l’Art et la Mode… У меня множество хороших друзей. Они словно поклялись публиковать почти еженедельно мое звание и фотографии: «Мисс Синемонд сделала то-то!» Меня требуют радио и телевидение, но не стоит заниматься рекламой. Это урон престижа! Репортажи на современные темы. Именно меня призывает бедняга Жан-Мари де Премонвилль (я только что узнала o его смерти), чтобы сделать репортаж для Paris-Match o ночных купаниях.

Я зарабатываю и вовсю трачу. Сколько бессмысленных покупок, когда речь идет о родных! Мой порок, не могу от него избавиться. Пуловер, песец… У меня набиралось до пятидесяти трех пар обуви.

Июльская коллекция Бальмена проходит с блеском. Я на первых ролях, но уже нет «невесты». Это платье передано двадцатидвухлетней Полетте.

Мишель возвращается в начале сентября в полном восхищении от турне. Триумфальный успех в двенадцати пьесах своего репертуара. Анри Роллан[133], Жюльен Берто[134], Мадлен Сильвен[135], Лили Муне…

На этот раз «мы больше не расстаемся». Пьянящее чувство. Второй медовый месяц. Мишель собирается обосноваться в Париже. Он снимается вместе с Морисом Клошем[136], все чаще берет меня на генеральные репетиции, на матчи боксеров.

Я вожу его на кинопремьеры, куда меня постоянно приглашают. Его родные немного оттаяли, удовлетворенные тем, что Мисс Синемонд не подмочила репутацию. На площади Анри Бергсон меня учат играть в канасту[137].

Несколько слов о «коротких поездках». Я почти каждый раз в конце недели уезжаю в провинцию или Швейцарию.

Не только для Бальмена, но и для Рафаэля, Жермены Леконт, Пакена[138]. Летом – Довилль, Туке; в зимний сезон – Биарриц, Лимо, Лион, Аннеси, зимние курорты Ароза, Вал д’Изер, Супербаньер…

Мы уезжаем в пятницу вечером, в четыре или пять часов. Настоящие развлекательные прогулки. Ложимся спать поздно.

Я не могу заснуть в спальном вагоне и беспрестанно рассказываю всякие истории, шучу, подкалываю ту или иную девушку. По приезде – фотографы, цветы, интервью, местное радио. Остаток дня сплю или провожу короткую разведывательную прогулку. Вечером показ в казино или крупном ночном заведении. Восхищение! Аплодисменты! Редко случается, чтобы диктор не сказал несколько слов обо мне. Все заканчивается в половине первого. Ужин, танцы. Отход ко сну в два часа. Ленивое пробуждение в воскресенье. Новый показ в три часа, затем приглашения друзей или людей, мечтающих стать ими. Возвращение на работу в понедельник.

Спросите: «А… риски? Ах да… сомнительные предложения?» Прежде всего манекенщицы уже совсем не те, какими их считали наши бабушки. Большинство из них весьма респектабельные женщины. Замужние или нет. С чем им приходится сталкиваться!.. О! Не только со сплошной добродетелью! Спросите у капитана Соважа[139], который в тот день, когда подписывал книгу «Один из “Нормандии – Неман”, мог бы… Ба! Это их дело! Они не давали монашеского обета. Но большинство даже и не думают о «случаях».

Вспоминаю, как в Голливуде – я не упоминала об этом известном режиссере – он стал ухаживать за мной, пригласил на ужин в тот вечер, когда Т. был занят. А после ужина под предлогом, что стоит полюбоваться огнями города с высоты холмов… Феерическое зрелище. Но почему мне надо снимать шляпу?

– Чтобы я вас поцеловал, дитя мое.

– Попробуйте.

Попытка закончилась пощечиной. Я вложила в нее всю силу, но на меня не разозлились, а по телефону каждое утро предлагали повторить прогулку.

Маленькие профессиональные опасности, на которые особого внимания не обращаешь. Многие мужчины теряют уверенность, стоит их только упрекнуть, что «их поведение оскорбительно, когда они думают только об этом». Некоторые не мечтают ни о чем существенном. Ангелы! Мой дорогой швед! А кое-кому надо крепко врезать.

Телефонный звонок после дефиле:

– Меня зовут господин Х… (Легендарное состояние!) Могу ли я с вами встретиться?

– Для чего?

– Выпить по бокалу.

– Я вас совершенно не знаю.

– Вот мы и познакомимся.

И тут же делает промах, добавив:

– Могу ли я попросить вас, мадемуазель, встретиться тайно. Потому что… потому что я женат.

– И я замужем. И очень хорошо знаю вашу жену. Поторопитесь повесить трубку, иначе я кое-что скажу ей.

Добавлю, что нам неприятны мужчины, которые не представляются.

Расскажу немного о моих «возможностях» путешествий. 10 октября ко мне подходит незнакомка: могу ли я освободиться, чтобы поехать в Швецию?

– Вероятно.

Организуется поездка. Это мадам Смайл из «Конгресса шерсти», которая приглашает в Стокгольм десять манекенщиц. Честь возглавлять группу возложена на знаменитую троицу: господина Жана Гомон-Ланвена, президента Синдиката Высокой моды (где он сменил господина Лелонга), господина Горена, его генерального секретаря, и хроникера Калдагеса[140], старого приятеля. Какие воспоминания!

Меня беспокоит лишь одно – надо лететь самолетом, и над морем. Ладно! Двум смертям не бывать. И умру не в этот раз. Стокгольм. Ветер сбивает с ног. Очаровательный город.

– Ну, если вы знаете Голливуд!

Автобус. Порт. Предместья. Небольшие домики на берегу цвета нереальной нежности. Прилив гордости, когда швед, проверяющий паспорта, вдруг восклицает: «Это вас зовут Пралин? Вы были Мисс Синемонд?» Моя слава долетела до полюса!

Субботний вечер, зал, «где вручают Нобелевские премии!», – красный кирпич в мраморной облицовке. Наш показ превращается в настоящую сенсацию. Я показываю в основном платья Бальмена.

Никаких заблуждений: Мисс Синемонд известна, как серый волк из «Красной Шапочки». Именно меня снимают фотографы. Один из них приглашает меня и Фабьенну сняться для рекламы шведских духов.

– Почему бы и нет?

Предлагают хорошие деньги. Но мы ощущаем, что на это «плохо посмотрят», а французские парфюмеры, вручившие нам дорогостоящие флаконы, будут недовольны.

Лучше отказаться!

Шведы! Морис Бедель[141] лет двадцать назад создал им дурную репутацию. Еще хуже говорил о шведках. Но возражая ему, напоминаю о моем сверхделикатном шведе, встреченном в Париже.

И когда в «Отель де Франс» мы присутствуем на ужине, накрытом на возвышении, один красавец во фраке знаками спрашивает разрешения подняться к нам:

– Конечно!

Мы танцуем. Он говорит по-французски. Исключительно корректен. Девочки шутят по поводу моего «флирта». Флирт продолжается на следующий день, когда мы в его «меркьюри» совершаем прогулку по рейду. По возвращении в гостиницу он предлагает мне остаться на неделю: «Это вас ни к чему не обязывает, мадемуазель». Ага! В конце концов, все возможно! Это же не француз. А моя респектабельность… Мишель… Нет! Sorry. Он выражает сожаление, хотя его поведение не меняется ни на йоту. Самое главное, что невольно едва не осталась в стране. Утром в аэропорту не могу найти паспорт, тщетно роюсь в чемодане: чулки, бюстгальтер, свитера, туфли валяются на бетонном полу. Ничего. Посылают искать в гостиницу. Ничего! Мадам Смайл заламывает руки. Эта Пралин! Ее же предупреждали! Воздух в голове! «Безнадежное» создание!

Появляется неумолимый директор аэропорта:

– Мы вас задерживаем.

– У меня нет денег.

– Швеция будет вас содержать. (Неужели он всерьез?)

– Научите наших девушек быть парижанками. Смеется:

– Да ладно, шведы не такие уж злюки!

Год заканчивается. Рождество и Новый год попеременно в каждой семье.

Во время февральского дефиле одна из наших продавщиц подводит ко мне египетскую модельершу.

– Не хотите съездить в Египет?

– Оплачивается хорошо?

– Еще бы! И вас будет всего трое. Есть одна милая девочка – Симона от Диора…

– И Дани? Может, я приглашу ее?

Речь идет о Даниель от Жанны Лафори[142], с которой у меня полное взаимопонимание.

– А… что скажет Бальмен?

– Он скажет… Ты поступаешь с хозяином как тебе вздумается!

– Но только не это!

И Бальмен действительно кривится:

– В самый разгар коллекции! Я считал вас девушкой серьезной.

– Каких-то восемь дней, господин Бальмен?

Мы уезжаем. Площадь Инвалидов, потом Орли, рейс в семь вечера. Меня уже трясет. Отчего? От Средиземного моря. Это вам не Скагеррак! Не в силах сомкнуть глаз, во всю светит луна. Мы затеряны в небе над морем. Мой взгляд тщетно рыскает по поверхности: ни судна, ни лодки. Только необъятное серебряное зеркало. Надо взбодриться, насвистывать, напевать, хотя в горле пересохло, подшучивать над перепуганной Дани. На рассвете Триполи. Короткий визит в пилотскую кабину: пилот из своих, муж манекенщицы от Магги Руфф[143].

– Во второй половине дня, – говорит он мне, – я сделаю небольшой крюк, чтобы вы могли насладиться панорамой Каира. Лучше бы сократил полет хоть на минутку.

Африка, пустыня. Вдали хижины, домики. А эти муравьи? Неужели стадо верблюдов? Воздушные ямы, в которые мы проваливаемся. Брр!.. Возвращается страх вынужденной посадки, меня обязательно сожрут «звери» (здесь водятся львы!).

К счастью, Дани отвлекает меня. Она в ужасе, но пытается шутить: «Мне это не нравится!»

Я лицемерно хихикаю.

Нас пригласила в Каир местная модельерша для запуска новых моделей, поселила во второразрядную гостиницу, потом, раскаявшись, перевела в «Пирамиды», в двух шагах от настоящих пирамид, которые мы горели желанием осмотреть.

Показ в ее Доме перед сливками каирского общества. Я демонстрирую Бальмена и Диора. Горячие аплодисменты, особенно понравились платье в обтяжку из белого атласа, обшитого стразами, и второе платье из серого фая, с широкими нашивками на плечах.

В Алжире

Вновь хождения по ночным заведениям. Под всеми небесами они походят одно на другое! Каждой из нас дали по рыцарю-гиду. Приличные ребята, обычно их берут из студентов: мой учится в T.W.A. и самый бедный из троицы.

Недостаток системы в том, что компаньона поменять нельзя, ибо будет кровная обида, означающая, что ваш чичероне не оказал должного внимания или был некорректен.

Коктейль в нашу честь в частном игорном доме. Сплошные эмоции…

С момента, как мы ступили на египетскую землю, нам осторожно намекали на требования некоего должностного лица при дворе к красивым иностранкам, особенно француженкам. Не говорю о короле – мы мельком видели, как он проезжал мимо в своей «испано»[144], высокий, мощный, залысины на лбу. Он мимоходом обласкал нас взглядом.

Но другой куда опаснее. Нам обрисовали его. Седеющий колосс! И… соответствующие аппетиты! Ему сопротивляться бесполезно. Не должно, иначе… Истории про девочек, зашитых в мешки, про англичанку, выброшенную из машины на полном ходу за неподчинение. Слухи передаются шепотом. И когда мы сидим перед нашей анисовкой, расфранченные, мило болтающие, вдруг начинается шумок… Люди встают.

Потом тишина. Важное лицо вошло в зал, где все застыли от подобострастия или страха. Он делает несколько шагов, обводит зал удивленным взглядом, словно ошибся дверью. Я бы сказала, он прекрасно знает, что ищет. Он ищет нас.

Нас трое. Я единственная блондинка и знаю их страсть к блондинкам… Я… я дрожу. Прикрывая лицо перчатками, прячусь за головы других. Чувствую тяжелый взгляд… Боже праведный! А если выбор падет на меня! Что делать? Во что превратиться? Маленькая женщина в этой авторитарной стране! Важное лицо, покидая зал, бросает своему визирю нечто вроде: «Их кто-нибудь сопровождает?»

Тому не остается другого ответа: «Нет».

Я помертвела. Проходит несколько минут. Оркестр играет в полную силу. Появляется официант в феске с подносом в руках. Спрашивает: «Мадемуазель Пралин?» Подходит. Кладет на мой столик конверт. Я не шелохнулась. Даниель толкает меня локтем. «Бери!» Надо брать! Мишель!.. Машина-убийца, зашитый мешок – в моей голове настоящий вихрь ужасающих мыслей. Открываю конверт. Почти ничего не вижу. С трудом читаю. Потом… Ах! Но… Женский почерк: «Буду в вашей гостинице в 11 часов утра». Уф! Это от покупательницы, которой я предложила встретиться… Да благослови ее Боже! Мне кажется, я готова отдать всю коллекцию задаром! Улыбка облегчения: «Это не то, что вы подумали».

Для нас организуются визиты, как мне кажется, классические экскурсии. Пирамиды (наконец!), сети коридоров, гробницы. Я читала книгу Барбарена[145]. Жаль, что не выучила наизусть!

В Каире

Прогулка на верблюдах? Симона и Дани отказываются.

Я, поддерживая корпоративную честь, храбро усаживаюсь в седло. Едва привставшее животное пытается сбросить меня головой, потом внезапно встает. Я вскрикнула, хотя запретила себе кричать. Он трогается с места, набирает скорость.

Араб-проводник отпускает его, меня несет в сторону пустыни. Быстрым шагом верблюд бежит в сторону безводной страны. Араб хохочет. По возвращении я становлюсь признанным вожаком верблюдов.

В связи с успехом показов хозяйка предлагает нам остаться еще на восемь дней. А Бальмен? Я даю ему телеграмму, что полеты самолетов прекращены. Телеграмму не передают, меня едва не арестовывают.

Предполагается прогулка к Нилу, надо проехать полсотни километров. Прекрасное асфальтированное шоссе тянется вдоль великолепных поместий: роскошные парки, белые здания под сапфировым небом, черные деревни, распевающие или нищенствующие женщины, сидящие за их спинами малыши. Скот с тучами мух у глаз. Река, не столь широкая, как я представляла (примерно Сена в Шату). Прекрасный вид с террасы знаменитого ресторана вроде «Каскада». Закат разбрасывает все краски палитры по западному небу, на сине-зеленые воды.

Ночное заведение, где я сталкиваюсь (она падает в мои объятия) – с кем бы вы думали? – с приятельницей по пансиону Элианой Амбрен. У Андре Маара ее чудный голос покорял нас. Здесь она продолжает карьеру, ведущую ее к зениту славы.

Наконец – на закуску! – настоящее путешествие (уик-энд) к истинному дворцу, который отделяет Каир от пустыни. Вдоль дороги эрги, дует ветер (быть может, самум?), (вонючие) озера, сверкающие как черепица. Опускаешь в воду руку. Она горячая. В ней плавают тухлые рыбы.

XVII. Южная Африка

Бальмен особо не куксится. Замечательный хозяин! Смирился с выходками своей «безумицы». А «безумица» послушно возобновляет работу и показ коллекции.

Он повез меня в Алжир. Нас сопровождают еще четыре манекенщицы. Лежащее между странами Средиземное море по-прежнему пугает меня. Но я решила всю дорогу болтать, чтобы перебороть страхи.

Все действо, и пребывание, и показ, состоялись в «Алетти». Нам устраивают праздник, ради нас собираются самые верные почитатели. Как-то в 6 часов утра меня разбудил (я с бранью взяла трубку: мы легли в три утра) низкий певучий голос. Один из наших соседей, каид[146], чье белоснежное одеяние поразило даже Бальмена:

– Мадемуазель, вы меня покорили.

– Месье, я спала.

– Можем ли мы пообедать вместе?

– С моими друзьями и господином Бальменом?

Он согласен. Щедрый господин. Очаровывает всех сидящих за столом. Как-то вечером приглашает меня на ужин одну (относится ко мне с большим уважением. По-видимому, все понял). Он отослал «додж»[147], и мы возвращались пешком. На улице свежо. Мой кавалер снял свое одеяние, под которым было нечто вроде черной камчатной куртки (какая стать!), набросил его мне на плечи эдаким царственным жестом. Утром Бальмен отчитал меня.

Свадьба брата Бернара. Я мало говорила о нем. Однако он отличный парень, ас своего дела, занимается промышленным дизайном. Здесь же и Жан-Лу, молодой мастер волнистых локонов.

Мишель привозит новобрачных в «паккарде»[148] Клода. Какое зрелище! Моя скромная семья умеет устраивать широкие празднества: обед накрыт на семьдесят пять человек!

На отдыхе

Отдых. Мы отправляемся наконец вместе, Мишель и я, на юг, где его родители только-только получили наследство в Кап Ферра, одно из прекраснейших имений на побережье. Жизнь «хозяйки замка» и купальщицы. Я расхаживаю в модных черных шортах, которые не пришлись по вкусу моему тестю, дорогому «Пупуту», где-то за месяц до его кончины. Несколько недель ленивого времяпровождения, нечто новое для меня. Неподдельная радость от присутствия в Ницце хозяина, которого мы приглашаем в Мальмезон[149] на коктейль. Собралось несколько известных личностей: Жан Дави[150], Жаннин Криспен[151], Сюзи Прим[152], Джуни Астор[153], Жаклин Каде[154], Робер Верней, Морис де Канонж[155]. (Вчера еще был Анри Роллан.)

Что написано в моей записной книжечке?

В день, когда я приступила к написанию «воспоминаний», я уже их не выбрасываю. Ага, бегство в декабре 1949-го в Марокко, Касабланку.

Три дня. Оно не оставило никаких воспоминаний. Марокко стоит большего. Обязательно туда вернусь!

Возвращение в Париж с Мишелем

Несколько крайне тяжелых дней: у бедняги Мишеля умер отец (нам сообщают ночью по телефону).

Я проплакала все утро. Мишель – он играет в «Путешествии втроем» – отправляется на побережье, а между двумя самолетами Возвращение в Париж с Мишелем пропускает всего один спектакль, преодолевая ужасающую горечь утраты.

1950 год. Это было вчера. Может, пора заканчивать? Не слишком ли затянуты эти страницы? Однако мне кажется, что в голове проясняется месяц от месяца.

Февральская коллекция Бальмена как всегда превосходна, но, быть может, недостаточно публична. Хозяин хотел воссоздать моду 1920 года, а носить такие платья могут лишь профессионалки. Не жаловаться, когда показываешь от двадцати до восьмидесяти «странных» платьев!

Об этом проекте я узнала в конце мая. Слушок, к которому я с удовольствием прислушалась. Мадам Эбрар из Синдиката Высокой моды вскоре подтвердила: производители шерсти из Капа (Кап это вам не Аньер!) действительно решили пригласить из Парижа девять манекенщиц.

– Я согласна.

– Пралин, это может совпасть с отпуском и продлиться три месяца. Вы можете пропустить августовскую коллекцию. Вероятнее всего.

– Бальмен отпустит меня.

Он отпускает. Но покачивает головой. Его отношение лишь наполовину успокаивает меня.

– Не сердитесь.

– Я сержусь на себя, что слишком вам доверился.

– Но я ведь беру «вас» с собой!

Будут представлены лишь пять домов: кроме нашего, Диор, Фат, Роша и Мулине. Только платья и манто из шерсти, как и должно быть.

Все девять манекенщиц – симпатичные девчонки. Девять муз?

(Кажется, их было столько?) Среди них Нелли и Даниель, мои подруги.

Я витаю в небесах. Я часто витаю в небесах! Америка, это было неплохо. Но Южная Африка – нечто особое! Кто ездил в Южную Африку? Из моего окружения никто. Никто и из его круга, признает Мишель.

Четвертого июня мы собираемся у Инвалидов, потом Орли. Одна особенность – мы летим из Лондона!! «Эр Франс» отказывается обслуживать эти сказочные земли, как и Луну.

В Кройдоне нас ожидает самолет компании «Африка Эруэйз». Сине-серебряный мамонт поднебесья. Четыре огромных двигателя. (Я уже не могу сосчитать, на каких линиях отказывалась садиться в двухмоторный самолет.)

Лондон – Триполи. Прилетаем днем. Мы с Даниель уже знаем этот аэропорт, говорим о нем, как о Шатору. (Переглядываемся, летя над морем, как авгуры[156], хранящие свои маленькие тайны.) Четырехчасовая передышка. Пьем сок, словно купаясь во влажной жаре. К полуночи вылетаем дальше. Карта, прикрепленная к перегородке, показывает лишь бескрайние пространства без единого поселения. Забудем об этом! И о «львах»!

Манекенщицы отправляются в Южную Африку

На борту показывают кино. Мы, почти не смыкая глаз, отсиживаем три сеанса подряд. На рассвете прилетаем в Хартум, затерянный на границах обитаемого мира. Где-то здесь находится исток Нила. Эфиопия? Мы уже ничего не соображаем. Дремлем в откидных креслах. Вновь поднимаемся в самолет. Взлетаем. Пьем. Спим.

Я пообещала себе, что буду интересоваться каждой деталью путешествия. Пропускаю все: жара, высота, усталость. Тщетно британская стюардесса лаконично сообщает, что мы пролетаем над Нигерией или озером Виктория-Ньянза справа, а те синие возвышения скрывают Мандобу или Килиманджаро. Безразличие происходит от изнеможения. Мы ничего не ощущаем, нас заботят лишь мучения Жаклин и Нелли. У них болит сердце, и мы им помогаем, посмеиваясь над ними. Так проходит весь день. Под нами проносится Черный континент. Около полуночи мы садимся в Йоханнесбурге.

Манекенщица Вера Ашби (Шумурун) в свадебном платье от Молино, Париж, 1922

Я уже привыкла к приемам, но этот бьет все рекорды. Неизбежные фотографы, пресса, радио, армейский парад, приветствие консула Франции, сотни – я не преувеличиваю – громадных машин, среди которых двенадцать белых «кадиллаков», украшенных трехцветными флажками. Машины предназначены для нас. И бьющиеся на ветру плакаты:

WELCOME, МАНЕКЕНЩИЦЫ!

Впервые (историческая дата) представители парижской элегантности высадились в этом отдаленном уголке мира. Пригласивший нас человек, блондин лет двадцати пяти, мистер Джонни, которого мы сразу сочли сухарем:

– Спорю, мы его приручим! – шепчет мне Даниель.

– Не знаю. Я его не чувствую. А ты? Мы его не приручили.

Не то чтобы он злой и невежливый, но женское обаяние на него не действует. Он женат (думаю, у него удачный брак) на американской певице. Бизнес прежде всего! Мы обошлись ему недешево; мы нечто вроде наемников – пешек, а он их переставляет по доске. Никаких фантазий, никаких льгот, никакого снисхождения. Ни одной улыбки. Ни проделок! Боже, вот когда я вспоминаю о Бальмене!

Мы с Даниель занимаем прекрасный номер на девятом этаже шестнадцатиэтажной гостиницы. Йоханнесбург – столица с высотными зданиями, освещенная ночью, как большие американские города. В этом британском доминионе безгранично властвует Америка.

С утра мы в «Касбе», шикарное кабаре служит репетиционным залом. Нас стерегут фотографы. Каждая девушка, посмеиваясь, приносит ворох писем на английском, которые ждали нас в гостинице… Письма от обожателей, в основном лицеистов, заранее покоренных нашим обаянием. Письма дышат непосредственностью, уважением и страстью, над этим грешно издеваться.

Пралин и Дани в Йоханнесбурге

Встреча с представителями «Люкса», фирмы, похоже, с мировым именем, еще в Париже с ней был подписан контракт на рекламу. По двадцать тысяч франков каждой. Мы возвращаемся домой в полном изнеможении…

«…Какое удовольствие наконец помыться…» (Еще бы!)

«…наше белье с блестками от “Люкса”!»

Джонни сухо напомнил, что мы не должны рекламировать местную продукцию и машины. Жаль, ибо нам поступает множество предложений: от «Форда», «Африканского нейлона», «Корсетов Z» и прочих фирм. У нас каменные лица. Первое дефиле проходит 9 июня в театре. Обширный зал, сравнимый с «Рексом», за час до начала уже забит публикой. (Куда посадят людей из длинной очереди на площади?) Большое представление. Оркестр из двадцати известных музыкантов под управлением дирижера, быстро ставшего нашим приятелем. Он спрашивает каждую девушку, под какую мелодию та хочет выступать.

Показ начинается с утренних платьев, только я демонстрирую семь или восемь. Затем коктейльные платья. Я обратила внимание на одно: «Оставите мне?» От Бальмена. Остальных оно не вдохновляет. Представьте себе платье в обтяжку (черная шерсть от низа до талии), которое переходит в корсет из черного атласа. Единственный атлас среди шерсти. Широкий отворот на груди, широкие плечи. В нем есть что-то китайское. Поверх надевается жакет с черными рукавами и крохотным воротником с переливающейся вышивкой. Я словно в цветах спускаюсь по трапу с корабля!.. Дополняю ансамбль черным шнуром, завязываю его на голове, и вонзаю в волосы перо длиной семьдесят сантиметров. Девчонки фыркают: «Ну ты даешь, Пралин! Неужели осмелишься? Вырядилась, как на маскараде».

Как же я забыла сказать о двух наших шляпницах, мадам Летеррье и мадам Смайл. Обе любезны до невозможности.

Мадам Летеррье в роговых очках, словно сошла со страниц романа Жюля Верна! Обе дамы, с которыми советуются по поводу моей «идеи китайского платья», недоуменно переглядываются: что скажет мистер Джонни?

Я не показывала это платье на репетиции и точно не знала, что с ним буду делать. Рассчитываю на вдохновение. Оно приходит в момент объявления по громкоговорителю. Диктора я проинструктировала… Слушайте: «Мадемузель Палайн, the well known Miss Cinemonde presents to you a Chiness dress…»[157]

Я выхожу мелкими шажками, припрыгивая, как совенок. Никаких трудностей, чтобы подняться по лестнице и спуститься с нее. Незадача в другом! К несчастью, я опустила голову. «Шляпка» падает мне на нос. Ударом возвращаю ее на место. Люди смеются, считая, что это заранее подготовленный трюк.

Только в центре сцены я приоткрываю жакет, чтобы показать декольте. Это гвоздь показа. Зал, вначале развеселившийся, теперь восхищается, аплодирует. Возвращаюсь мелкими поспешными шажками, как мадам Хризантема[158].

Аттракцион вечера, некий скетч[159], за который я слышу от невероятно серьезного Джонни комплименты. Этот скетч я пронесу через тысячи километров. Общий триумф обеспечен. Даже милые билетерши, в чудесных брюках небесной голубизны, дарят нам букеты полевых цветов и – Боже праведный! – шампанское. И отказываются что-либо принять от френчбьютис[160].

Нас приглашает консул Франции, потом американский консул.

Большое празднество у Курсель, графини, вышедшей замуж за бизнесмена, оба соотечественники. Они собирают в своем особняке тысячу должностных лиц Йоханнесбурга. Привычное существование: жуткая жара и феерия. Ночные заведения, коктейли, ночные заведения. Чтобы заработать немного денег в дополнение к контракту, мы согласились (сменяя друг друга) за два фунта за вечер проводить частные показы в «Касбе». «На мели»? Думаю, читатели пожимают плечами. Парижанки без денег в этой стране набобов?

Но кроме уважения, с которым к нам относятся, Джонни устроил за нами… настоящую слежку. Его полиция ежедневно доносит ему, как мы себя ведем. Если одна из нас покинет гостиницу или примет приглашение в неурочный час, разве только пожарных не предупреждают!

Визит на ферму Босса, затерянную на природе, в полутора часах езды по пыльной дороге. Большое бунгало на вершине красного холма. Вместо цепного пса старый лев! Африканки в кофтах. Завтрак под зонтами, а перед глазами фантасмагорическая панорама. Обезьяны жмут вам руки и прыгают на шею! Посещение «Золотых рудников». Нас предупреждают, что лучше надеть «грязные» брюки и пуловеры (у нас они чистые!) Зачем, если на нас напялят бело-голубые блузы, а голову повяжут шарфами. Лифты за миг спускают нас на двести метров. Под сводом рудника запах от факелов, атмосфера золотого… тельца? Золото! Золото! Да, эта серая плита и есть золото!

– Будет ваша, если поднимете!

Хитро! Стал бы он так говорить с Ригуло?[161]

Может, и эти булыжники! Чернокожие рабочие передают их друг другу под потоками воды. Несомненно, они пожелтеют! Другие рабочие с кайлами в руках, истекающие потом, рубят стенки. Впечатление, что здесь царит рабство, а это вызывает неприятные ощущения.

Нам дали таких булыжников. Свой я храню на камине. В городе нам дарят всякие безделушки.

Шестнадцатого июня прощаемся с Йоханнесбургом.

Нас перевозят в Кейптаун, красивый город с обширными садами, грандиозными авеню. Город похож на современные кварталы Каира. Два внимательных журналиста посвятили себя Даниель и Пралин. Благодаря им – по случаю «дыры» перед показом, – мы совершаем в их машине классическую прогулку по Кейптауну, отдыхаем в парке, где много черепах и птиц, а деловые белки пересекают дорогу, как кролики. Друзья наших чичероне, владельцы одного из крупнейших магазинов, требуют принять от них подарки: «Уверяю вас… Вы нас смущаете!» Даниель, я сообщила, что она мать семейства, не смогла устоять перед сказочным электрическим поездом в подарок своему малышу.

Дефиле, устоявшийся порядок которого вам уже известен, прекрасная атмосфера, успех. Экскурсия в горы, где, как нам сообщили, живут «настоящие зулусы». Эти «настоящие», на наш взгляд, ничем не отличаются от остальных черных. Они, похоже, враждебно разглядывают нас, пока мы беззаботно вальсируем на постоялом дворе на вершине горы.

День в парламенте, где нас атакует невероятная толпа любителей автографов: «О, Франция! О, манекенщицы!» Подписываем все, что они хотят, в том числе и меню завтрака в зале заседаний. Потом, получив разрешение, отправляемся на съемку короткого фильма для известного парикмахера, что приносит каждой по пять долларов.

Новые копи – на этот раз алмазные. Вернее котлован. Снова булыжники. Забавно видеть, как их отмывают, разбивают, трут, режут… на десятке машин. Такие булыжники нам не дают. Новый завтрак в «Ротари», завтрак без женщин, только мы восседаем за почетным столом. В ответ на торжественно-благородную речь одного из президентов компаний приятельницы решают подшутить надо мной: «Пралин! Пралин! Тебе отвечать!»

Мадам Смайл растеряна. А я отвечаю своей старой шуткой – примерно с той же речью, что и на радио Голливуда. Я уже добилась определенного прогресса, а потому, быть может, мое короткое выступление не забудется.

Все о Кейптауне? Стоит сказать об удивительно волнующем энтузиазме толпы! Когда мы проезжаем мимо, слышны выкрики «Да здравствует Пралин! Добро пожаловать!» Натиск публики с требованием дать автограф. Любезность хозяев завода готовой одежды Rex Truffam (там ко мне подошел отец одного из служащих Бальмена), где нам подарили черные брюки и желтые блузки.

Мы покидаем Кейптаун.

Порт-Элизабет предлагает довольно посредственные гостиничные номера и соответствующие услуги. Дефиле состоялось в день приезда. Нет прежнего задора, по крайней мере с моей стороны. Хотите знать почему? Крохотный прыщик на подбородке раздражает меня, потом появляется второй на границе верхней губы. Дани: «Прыщик на губе – это плохо. Не стоило его выдавливать». Ба! Стоит ли беспокоиться по поводу прыщика? Из-за него не следует пропускать коктейль в «Марин Отель», где встретилось все высшее общество.

А вечерний бал! Меня вдруг начинает трясти. Какой-то соотечественник доставляет меня в гостиницу. Посмотрим, что будет завтра!

Смотрю… губа распухла. Болит. Вызванный доктор мрачно качает головой. Считаю его «нулем», ведь он явился с устаревшим набором инструментов.

Дани переводит:

– Он считает, что тебя надо отправить в больницу.

– Никогда!

– Во всяком случае, он запрещает тебе участвовать в дефиле.

– А я пойду.

Отправляюсь на дефиле, назначенное на полдень. Несмотря на пенициллин, щека у меня распухает. Лицо перекошено!

Мэр приглашает нас в горы посмотреть, «как едят слоны в дикой природе».

– Только не ты! – требует Дани.

– Ни в коем случае! – поддерживает ее мадам Смайл. – 150 километров пути. Вас засыплет пылью!

Но «питающиеся слоны» должны быть уникальным зрелищем! Я поеду, отказавшись измерить температуру.

Я равнодушна ко всему, мне так плохо! Плевать, но надо купить корзину апельсинов и взять с собой! Нет! Для слонов? Любопытно! Это подстегивает меня. Дорога лезет вверх. Горы какие-то странные, покрыты коричневой коркой. На небе бледно-голубые облачка.

Вот и вершина. Оглядываемся! Небольшой квадрат, окруженный проволокой, похоже под током. Какой-то ковбой открывает нам ворота.

– Тебе плохо, Пралин?

– До крика! – отвечаю я. – Тем хуже! Ой! Ой! Боже!

– На тебя обратит внимание Джонни!

В 5 часов, когда наступит ночь, со стороны ущелья покажутся толстокожие.

– Первому, кто их увидит!

Слышны крики на английском:

– Проклятые обезьяны! Прогоните их! Обезьяны принялись воровать апельсины.

Спускаются слоны… Стоит рассказать об этом дома! Я забываю о боли. Всматриваюсь в заросший лесом гребень:

– Вот они!

Я первой увидела их! И что мне это дает? Боже, губа!.. Посмотрите, какая щека! Я, наверное, ужасно выгляжу! Хочется сжаться, исчезнуть. Откроем глаза пошире. Вниз спускается уже два десятка слонов. Забавные слонята ходят вперевалочку!

Трое взрослых животных ссорятся метрах в ста от нас. Один, отступая, валит дерево. Несмотря на провода под током, не чувствую себя в безопасности.

Наконец животные приступают к делу и принимаются пожирать апельсины! И с какой жадностью! Вокруг нас возникает какое-то свечение. Мы словно окунулись в солнечный свет. Охранники хлопают в ладоши, и слоны убегают.

В восемь часов вечера я стону от боли на постоялом дворе «Замбез Колин», где для нас забронированы номера. Какое сумасшествие погнало меня сюда! Вены на висках и шее раздулись. Хватаю гидрофильную вату, смачиваю ее 90-градусным одеколоном и прикладываю компресс к переносице и щеке, заворачиваюсь в шарф.

Поверьте, я так и не заснула! 25-го числа, в полдень, я превращаюсь в мученицу. Доктор диагностирует сибирскую язву. Температура под 40°. Больше всего меня заботит то, что одеколон обесцветил шарф и все краски легли на щеку… Синяя щека! Вот те на! А дефиле!

– Дефиле! Ты с ума сошла?

– А ты разве не видела, что они на афишах объявили «Китайский наряд»?

Отправляюсь на репетицию, где диктор просит, чтобы мне больше аплодировали. Дефиле состоялось, и прошел ужин в «Марин», данный консулом Франции.

Я возвращаюсь в отвратительном состоянии.

Утром снова пенициллин. «Не двигаться!» – требует доктор. А надо двигаться, если хочешь посетить General Motors. Хотя мы не по своей воле отказались рекламировать автомобили, директор на нас не в обиде! Он угощает нас завтраком в ресторане, а на десерт вручает каждой ларчик с самой лучшей пудрой. На крышке изображены «бьюик», «кадиллак»…

Веская причина, чтобы не пропустить визит! Как, впрочем, и последующие дефиле.

– Знаешь, – говорит Дани, – ты можешь сдохнуть.

– Знаю.

27-го числа, после чая, которым нас леди канонического возраста угощали в клубе, еще одного дефиле, посещения мэрии, где нам демонстрируют опахала из страусовых перьев, и безумной покупки золотого браслета (воспользуемся обменным курсом!) мне становится лучше! Настолько лучше, что я почти полностью восстанавливаюсь. Теперь хватает сил для отъезда в Ист-Лондон. Довольно банальный этап, где, как я отметила в записной книжке, нас угостили горячим чаем после дефиле в огромном магазине. Потом состоялся обед в «Ротари», полное повторение обеда в Кейптауне (я вновь произнесла свой пресловутый спич), и посещение деревни, где под палящим солнцем бедные полуголые чернокожие смотрели на нас глазами битых собак.

– Какие они печальные!

– Или доведенные до отупения?

А вот и Дурбан, о нем нам прожужжали все уши.

– Город шика! Самое модное жилье! Дождитесь приезда в Дурбан.

Действительно, очень похоже на Канны. Нас селят в гостинице, ничем не уступающей Голливуду. Нас ласкает ветер с океана. Окна выходят в парк с ланями. Жуткая жара, жажда, с которой не справляются ледяные напитки: ими нас отпаивают на коктейле в консульстве.

В утро показа нам дают небольшую передышку.

– Было бы глупо не воспользоваться ею, – говорит Дани. – Мы в Дурбане. Такое случается в жизни редко. Пойдем искупаемся?

Мы уходим, никого не предупредив. Выскользнув из парка, наталкиваемся на владельца странного экипажа, который заметили еще вчера в городе. Это рикша везет двух– или трехместную коляску, впрягшись в оглобли. Рикша без особого труда по нашим жестам пловчих (с моей стороны это смешно) понимает, что нас надо отвезти на пляж.

– Садимся, поехали!

Сам рикша кажется наиболее странной частью своего экипажа: парень без возраста, черный как уголь, лицо испещрено морщинами, следствие то ли прожитых лет, то ли тяжелой профессии. На нем цветная юбчонка, пояс из тряпок, в нем гремят разноцветные камушки, старая грязная рубаха. Обнаженные плечи и руки с множеством браслетов. Но самое удивительное – его прическа, столь же высокая, как у Людовика XIV, но украшенная двумя буйволиными рогами. Он бегает именно в таком облачении. Думаю, он даст солидную фору нашим кроссменам!

Славный парень! Полагаю, воздавая нам честь, а не собираясь запугать, он тащит нас в бешеном темпе, иногда вдруг замирает на месте и кладет оглобли на землю так, что мы едва не падаем вперед. Оборачивается, смеется, вновь пускается в бег, изо всех сил кричит на перекрестках. Или опрокидывает тележку назад и движется шагом. Дани постоянно вскрикивает. Как с ним расплатиться? Дани предлагает: «Полфунта?» Огромная сумма. Я вручаю ему деньги (вместо нескольких шиллингов, как следовало. Они здесь умирают с голода).

Он пораженно глядит на банкноту, пускается в зулусский бешеный танец, напоминающий пляску русских. С тех пор он подстерегал нас повсюду днем и ночью, у разных выходов из гостиницы, на пляже, у мэрии, консульства. И мы не могли не давать ему каждый раз одно и то же вознаграждение. Глупо ли это? Эти несчастные не доживают до старости.

День на трибуне ипподрома. Жуткая жара! Алжир в августе. Я блистаю в леопардовом плаще, фотографию которого воспроизводят во всех газетах.

Вторая половина дня на пляже. Никаких кабинок. Раздеваемся прямо на песке с возбуждающей стыдливостью француженок. Прячущиеся в траве черные наблюдают за нами.

– Они бы нас изнасиловали, если… – роняет Дани.

Еще бы!

Я выдерживаю надоевшие съемки. Потом мы встречаемся с йоханнесбургскими друзьями, приехавшими нас навестить (всего-то два часа лета).

Каков практический итог турне? Я осторожно спрашиваю мадам Летеррье, она вначале пожимает плечами в знак неведения, потом качает головой: не блестяще! Нами восхищаются, но покупают мало. Чуть больше обычного. На самом деле наши блистательные и экстравагантные платья созданы не для элегантных женщин этого уголка мира, погрязшего в буржуазном достатке, в своих полуспортивных, полудеревенских привычках.

Джонни, однако, удовлетворенно улыбается. Его общество потратило тридцать миллионов на повышение престижа. Для него это то же самое, что для меня сто су!

Мы уже месяц в пути. 4 июля. В верхах рассматривается вопрос, стоит или не стоит предлагать нам «довесок» в виде Родезии.

Там дела пойдут еще хуже! Но Джонни считает, что мы заслужили поощрение.

Итак, еще несколько дней. Я помню о новых формальностях, таможне, поездках через мелкие городишки, по живописному краю, по стране, отставшей на триста лет, через заросли, похожие на девственный лес.

Гвоздем пребывания будет посещение «Парка Крюгера»[162]. Я не подозревала, что заповедник так знаменит. Не могу вспомнить ни одного репортажа об этом Национальном парке, размером, как нас уверяют, в две Бельгии.

Едем туда на машинах. Удивительная экспедиция с танцами маленьких негритят на каждом повороте.

Нас всех обыскивают, чтобы убедиться… – оружия у нас нет! Служители парка: «Go this road!»[163]

Мы въезжаем на стоянку, окруженную колючей проволокой, где надо оставить машины. Здесь их уже стоит не один десяток. Нас ведут в дома-хижины, выровненные, словно по ранжиру.

Одна комната для меня и Дани, похожая на карцер казармы, но с одной кроватью и одним столом. Электричества нет.

В пристройке деревенская ванная комната. Чернокожий слуга улыбается во весь рот, сверкая зубами, мы не осмелимся ничего у него попросить.

Ночь наступает довольно рано. Выходим, прогуливаемся, посещаем друг друга, светя себе карманной лампой, подвешенной к поясу. Вскоре в джунглях поднимается хор голосов: ревут хищники, и так громко, что мы цепенеем.

Ужинаем перед хижинами, рассевшись вокруг костра (как скауты), на котором жарят куски мяса. Мы стараемся говорить громко, чтобы перекрыть вой и рев… тот раздается совсем близко.

– Послушай, когда тигры голодны!..

– Но охранники спокойны.

– Колючая проволока, это хорошо! Но есть звери, которые умеют прыгать.

– Или ползать, – добавляет Симона.

Мадам Летеррье:

– Одного раза хватит.

Всю ночь мы умираем от страха. Звери продолжают реветь, гавкать, вопить, стонать. А если сюда заползут боа?[164] В какой-то момент в квадрате двери вырисовывается фигура.

– Какой-то тип!

– Негр!

– Да нет!

Кожа покрылась мурашками.

Пробуждение в 5 часов, нас будит расплывшийся в улыбке чернокожий, спавший у нашего порога. Холодно. Снова костры. Рассвет. Пение птиц, ночные шум и гам постепенно стихают.

– Земной рай, не так ли? – говорит мне мадам Смайл. По машинам! Распахиваются барьеры, открывая дорогу в парк. К зверям. Удивительно.

У водителя строгий приказ – двигаться медленно, со скоростью не выше 10 км/ч. Никаких клаксонов, чтобы не пугать животных. Мы задыхаемся. Хочу опустить стекло. Ни в коем случае! Опасно. Стекла, кстати, усилены. Водитель сидит в стеклянной клетке, в изоляции.

Отказываюсь описывать свои ощущения. Мы не проехали и пятисот метров, как останавливаемся: лев, львица, целое семейство пересекает дорогу. Чуть дальше пантера, она вскочила на ноги и вцепилась когтями в кору кокосовой пальмы. Притормаживаем. Водитель дает знак – гиены! Деревья высотой с храмовые столбы (баобабы?) окружают нас, спасая своей тенью. Дорога сужается, мы катим по песку.

– А если авария?

Перекусываем около полудня в «форде», не выходя наружу. Водитель бросает вокруг встревоженные взгляды. Ему надо по маленькой нужде, он исполняет ее, постоянно крутя головой. А мы? Лучше смерть! Трогаемся вновь. В какой-то момент отстаем от каравана. Догоняем его. На перекрестке все машины останавливаются, и нам разрешают сходить по нужде.

Мадам Смайл:

– Глядите в оба! Ничего подобного в мире нет.

Обмен информацией:

– Здесь есть три лагеря, но опасно даже пытаться добраться до них.

– Слоны дальше к югу.

– Один из надзирателей, ехавший на велосипеде, был найден наполовину съеденным не далее как в прошлый вторник. Сплетни? Пора отправляться обратно… Немой ужас, когда тигрица – а может, леопард? – мягкой поступью выходит из кустов, вытянув шею. «Форд» останавливается, чтобы не раздражать хищника. Зверь ставит лапу на подножку машины и с расстояния в тридцать сантиметров заглядывает мне в глаза.

Я даже не строю ему рожу… Зверь ревет, отчего у меня замирает сердце. Быть может, так он здоровается с нами, потом, словно призрак, тает за лианами.

Несколько раз гориллы (?) или шимпанзе приличных размеров сопровождают нас, развлекаются, бросая в нас кокосовые орехи. Только бы стекла не разбили!

Парк закрывается в шесть вечера. Мы успели вернуться. Запоздавшие – бывают и такие – должны провести ночь снаружи!! Мы рады, что увидели это и остались живыми. Я ведь так боялась львов! Я цепляюсь за эту нелепую мысль и не расстроена тем, что прогулка продолжится назавтра примерно в тех же условиях, вызывая те же эмоции. Теперь ощущаем себя знатоками, посвященными. И все же перехватывает дыхание при виде питона толщиной с дерево, который ползет по дороге перед нами. Мы не решаемся догнать его. А что, если ему вздумается заснуть в солнечной луже!

К концу дня все машины съезжаются к реке – речка быстрая, но покрыта водорослями, вроде больших распустившихся кувшинок. Чернокожие охранники с ружьями в руках прогуливаются по берегу. Мы стоим недалеко от крокодилов, грязных громадных бревен, лениво переползающих с места на место. Безопасны? Поговаривают, охранники редко выживают больше триместра. По другую сторону реки, метрах в трехстах… Там носороги! Эти не любят, чтобы за ними наблюдали. И гиппопотамы, горы раздутой плоти, чьи злые глазки видны даже с нашего берега.

Возвращение из «Парка Крюгера», чем еще можно удивить? Несколько городов Родезии, столица Претория, просто большое поселение по сравнению с современными городами Мыса. Дефиле в мэриях, муниципальных театрах, то же самое, что метать бисер перед… крестьянами! Однако люди очень любезны. Статьи! Фотографии! Француз 85 лет, который «ждал нас», как он сказал, с незапамятных времен (увиденных во сне!). Он делает всем нам подарки – одной коллекцию почтовых открыток, а мне, уверяет он, редчайшую вещь, пластину с отпечатком копыта газели и печатью «Парка Крюгера».

Календарь указывает конец июля. А что сейчас происходит в Париже!.. Я телеграфирую Бальмену: «Не могу представлять коллекцию. Глубокие сожаления». «Глубокие»? Немного рисуюсь. Можно ли беспокоиться о другой планете?

Однако наступает момент, когда надо возвращаться на родную планету.

Возвращение в Дурбан, прием на английском броненосце. Пышащие здоровьем красавцы-офицеры покоряют своей корректностью и обхождением, кроем белых мундиров.

Как описать «прощание с Йоханнесбургом»? Огромные заголовки в прессе: «Посланницы нас покидают». Фотографии на фотографиях, руки полны букетов, мужчины, женщины на улицах приветствуют нас, целуют, школьники умоляют подписать их школьные тетрадки. Джонни угощает нас шампанским, и это много значит: «Девушки, я доволен вами». (Наполеон на Аустерлице.) Мы выстояли, кроме одной, кто не выдержал испытания! Мы показали себя истинными француженками.

Обратный полет без всяких происшествий.

Приехав из Лондона, я с предосторожностями краснокожего отправляюсь увидеть нашу коллекцию. Меня тут же замечают.

– Тс! Тс! Я, быть может, уже не работаю в Доме.

Какое сожаление, окажись это правдой! Еще не было столь великолепной коллекции… Ведь это платье создано точно для меня!

У моей дублерши невероятный успех! Со мной покончено!

Я ухожу… путешествие стоило… Но…

Передо мной возникает Бальмен:

– А, все же явилась!

– Хозяин, поцелуемся?

Мы целуемся.

– Хозяин, у вас еще никогда не было столь потрясающей коллекции!

– Чтобы вы испытали угрызения совести.

– Какие угрызения? Они будут у вас, если вы тут же не восстановите меня. Не сожалейте ни о чем. Я вдохновляю вас больше, когда нахожусь в четырех тысячах лье от вас!

XVIII. Поездки и анекдоты

Бальмен на меня почти не сердится, и я спрашиваю себя, не укрепило ли нашу дружбу (хозяин, позвольте мне использовать этот термин?) мое долгое отсутствие. Дом постепенно стал моей… третьей семьей. Едва ли не настоящей, ибо гастролирующий Мишель часто покидает меня.

Мне созданы уникальные условия. Отношения с Бальменом больше походят на отношения с родителями. Его добродушная фамильярность, остроумное ворчание, сцены – как они оправданны! – которые он мне устраивает! Во мне не осталось ничего от прилежной служащей, а я так хотела быть ею. Я постоянно занята. До трех показов, кроме нашего, в пиковые дни. Всегда опаздываю, приезжаю в одиннадцать вместо десяти. Проскальзываю в студию.

– Ну, тебе достанется! – шепчут мне. – Настроение у него отвратительное.

Я догадываюсь, что он все посылает к черту, выбрасывает полотняные выкройки в корзину.

– А! Явились! Благодарю вас!

Пьер Бальмен в маскарадном костюме на балу в Палацо Лабиа в Венеции, 1951

– Господин Бальмен, я сделала все, что смогла. Надо заботиться о семье. Удалось заработать несколько су.

– Вижу, мне придется расстаться с вами.

Если только не наоборот. Я пишу просьбу об увольнении каждый месяц.

– А если серьезно?

Он смягчается:

– Что бы делал без своей Пралин?

Ощущение, а оно мне исключительно дорого, что я незаменима. (А бывают ли незаменимые люди?)

Он советуется со мной. Иногда тревожится:

– Что за выражение, Пралин? Вам эта выкройка не нравится?

– Больше похоже на тряпку!

– Вы правы. В корзину! Иногда он переубеждает меня.

– А! – восклицаю я. – Должна была сообразить.

Чаще я восхищаюсь, и тогда радуется он:

– Прекрасно. Вам понравилась эта коллекция.

А розыгрыши, которые я позволяю себе устраивать! Как-то случайно обгоняю его на улице Франциска I.

– Месье изволит опаздывать? Будет мне наука. Пусть он больше не ворчит, когда я задерживаюсь на четверть часа!

В другой раз я беру его прекрасный фотопортрет, стоящий у него на столе, и ставлю в кабине с посвящением, сделанным его рукой:

От чудесного дорогого хозяина обожаемым манекенщицам.

Появляется Бальмен, хмурится:

– Кто себе позволил?

– Господин Бальмен…

– Не стоит искать. Проделка матушки Пралин!

Иногда я «теща», «шутница». Злые языки, конечно, поговаривают, что я… нечто другое. Он смеется. Смеюсь и я. И смеются все, кто хорошо нас знает. И первой его грациозная мать, я ее обожаю, такая энергичная женщина и всегда дает хороший совет! Она часто приглашает в гости нас с Мишелем, и Бальмен радуется больше других, как ребенок, и постоянно шутит.

Как-то в ноябрьский день Бальмен вдруг заявляет:

– Пралин, везу вас в Америку.

– Завтра?

– Через три дня.

– Что показываем?

– Везу всю коллекцию.

– Сколько манекенщиц?

– Вы и Жанна.

– Немного.

– Возьмем местных.

В американских службах работа налажена так, что через полдня все отрегулировано, получены документы, справки о здоровье и прививках, добропорядочных нравах, непринадлежности не знаю к каким политическим сектам. Берем всего сто восемьдесят моделей, простите, если мало! Особо восхищаюсь манто из букле ярко-зеленого цвета с широким поясом и пуговицами из яшмы размером с пепельницу. Жанна покажет такое же, но черного цвета.

Ночь в самолете над океаном. Двенадцать сотен лье. Подавляю традиционный страх в присутствии человека, который, наверное, четырежды объехал вокруг земли и чувствует себя дома и в Чикаго, и на Таити, и в Токио.

– Пралин, для американцев надо придумать забавную штучку.

– Какую?

– Может, выскочите из коробки, как чертик?

– Какой коробки?

– Пошлю сообщение.

Умолчу о небольшом событии, а именно о нашем приезде: Пьер Бальмен, the great costumer[165], и Пралин. Быть может, кто-то еще помнит обо мне.

Показывать должны в полдень в «Уолдорф Астория». Местные манекенщицы (дюжина хорошеньких девушек, словно сестры) разбирают модели, примеряют их. Все подходит! Готовые размеры!

А где коробка? Ее приносят. Я надеялась, что она будет мне по пояс. Послание было подробным? Коробка широкая и плоская.

– Как я там помещусь?

– Ба! У вас хватает гибкости!

И все же! В нескольких словах мы разрабатываем скетч. Фотографов предупредили, им надо держаться у подножия сцены: сюрприз состоится там.

Огромный ресторанный зал. В нем позавтракали сто пятьдесят человек (если это называется завтраком). Оркестр играет с одиннадцати часов, чтобы люди не расслаблялись. Я смогла только заглянуть в зал: меня тут же увели боковыми коридорами. Коробка. Перешагиваю через край и должна там свернуться калачиком. Сами знаете, как это приятно! Я задохнусь в ней! Ну что ж, ради любви к хозяину!..

Слышу вдали бодрый голос. Бальмен импровизирует перед микрофоном, как опытный обольститель. Началось! Два огромных чернокожих носильщика, которым поручено нести меня, дают знак согнуться, сжаться и спрятать голову. Накрывают меня несколькими слоями шелковистой бумаги.

Мы обговорили фразу-пароль. Похоже, ее произнесли, ибо вдруг я ощущаю себя в воздухе, раскачиваясь в мощных руках. Коробка покачивается, и я боюсь, что она опрокинется. Нет! Ох уж эти идеи Бальмена!

Пралин вступает в коробку в «Уолдорф Астории»

Слышу, как один из носильщиков, чье появление в зале стало сенсацией, с комической серьезностью обругал диктора. (Ну и комедианты!)

Бальмен прерывает свою речь и выглядит недовольным:

– Что такое? Я не люблю…

– Посылка прибыла из Парижа.

– Может подождать!

– Похоже, нет.

– Что за шуточки?

Носильщики снова начинают двигаться, меня вновь раскачивает. Угадываю недоумение зала. Меня ставят на платформу, шириной с коробку. Бальмен с ворчанием приближается:

– Надо посмотреть!

Чувствую, как он поднимает крышку, убирает бумагу. Мое запястье сжимает край, мои колени… Слава небесам, я не страдаю ревматизмом! И увидев свет, я, всклокоченная и растрепанная, встаю как паяц – он был прав! – вызывая крик удивления, почти ужаса у ближайших помощников.

– Что, это она! Но… моя дорогая Пралин, что происходит? Вы с ума сошли!

Сначала слышится шепот, потом раздаются крики:

– Палаин! Палаин!

Оглушительные «браво», свист, под который мне удается привести в порядок волосы. Кладу руку на грудь… Груди… я смертельно боюсь, что одна из них выскользнула из корсета. Этот Бальмен! Еще никогда показ… Возникла атмосфера веселья и фамильярности, что вовсе не вредит парижскому духу. Коллекция принимается на ура! Невероятный успех!

В конце, когда остается только номер невесты, вновь появляются носильщики с коробкой.

– Ну нет! – кричит Бальмен. – Хватит! Лучшие шутки… Они словно не слышат, идут на сцену. Что подумать? Неужели на этот раз там… Жанна? Нет. Нельзя повторяться!

Бальмен решительным шагом подходит к платформе, приоткрывает коробку и извлекает – в то самое мгновение, когда из-за кулис появляется «невеста», девушка из Гейнсборо восемнадцати лет! – крохотный букет флердоранжа[166] и вручает ей под рев публики, сотрясающий своды гостиницы. Всю вторую половину дня Нью-Йорк говорит только о нашем представлении. Вечером поезд в Вашингтон. Крохотное одноместное спальное купе с тысячами удобств и одним недостатком, о котором умолчу.

Вашингтон. Столица с авеню, широкими как эспланады, сверкающие белизной здания. Сульфар Спрингс (точно ли я дала название?), впервые в жизни участвую в показе на открытом воздухе, на газоне перед огромной гостиницей. Одеваемся и раздеваемся в раздевалке гольф-клуба. Здесь показываем только летние платья, пляжные шорты, купальники. Изнываем от жары. Однако добрые слова (на английском) в адрес Пралин, которые, как мне кажется, я слышу, служат охлаждающим душем. Тем же вечером мы на вокзале. Возвращаемся в Нью-Йорк.

На следующее утро отлет в Париж.

Простите, забыла о Тунисе, где побывала в сентябре. Отправилась туда вместе с Дани на корабле. Нас пригласила обаятельная пара прекрасных модельеров, супруги Дамон.

Морской воздух, отличное настроение наградили меня таким аппетитом, что я поглощаю блюда всего меню (дорогие и утонченные яства) в ресторане. Невероятное удивление присутствующих, ведь они знают, что манекенщицы ради фигуры…

Вечернее платье работы Дома моды Бальмена, 1953

Мы прибыли от имени Жанны Лафори, нас ей одолжил Бальмен. Рынки, Сиди-Бу-Саид, тысячи покупок, дефиле, собрался весь цвет Туниса. Надеюсь вскоре вернуться туда.

Множество других поездок: несколько раз Лондон, Люшон, Тулуза, Женева, Лозанна, Лимож на несколько недель. Затем Цюрих вместе с Бальменом.

Один прекрасный базельский модельер приходит к нам на чай: «Господин Бальмен, могу ли я пригласить вас на ужин вместе с вашей мадам?» Хозяин даже не моргнул, но явно доволен. По возвращении говорит матери: «Представляю тебе матушку Бальмен. Швейцария от нее уже не откажется».

Пьер Бальмен со своими манекенщицами в Лондоне

Анекдоты? Моя героическая прогулка… на слоне, когда во время великой Парижской Ночи я оказалась единственной из девяти, нашедшей в себе смелость взобраться на слониху ста девяти лет, которая вовсе не выглядела добродушной.

Два воспоминания о Бельгии. О ней я почти не говорила, хотя заранее приглашена на дни, организованные Домом «Аскат». На этот раз я устроила заговор, чтобы отправиться туда тайно. Но угрызения совести охватывают меня, и я сообщаю о поездке Бальмену. Он согласен.

Одна приятельница умоляет меня захватить коллекционное манто (репс, полушелковый фай, воротник из голубого песца) для передачи одной жительнице Брюсселя: от таких услуг никогда не отказываются.

Сажусь в амстердамский скорый, пропускаю пересадку. Когда начинаю беспокоиться, сосед сообщает:

– Этот поезд огибает Брюссель.

– И что?

– Выходите в Монсе. Но…

На перроне я узнаю, что опаздываю.

Звоню:

– Дорогая мадам Мишо…

Излагаю свою проблему. Мадам Мишо не унывает:

– Вы под небесами Бельгии. А это главное, Пралин!

Что делать? У меня из-под носа уезжает автобус. Дефиле начинается в два часа! Сжалившийся надо мной служащий сообщает, что небольшой фургон для железнодорожников должен вот-вот отправиться. Быть может?..

Показ в Брюсселе

За двести франков меня усаживают в подобие кабинки на колесах. Вместе со мной едут парни в почерневших спецовках и подшучивают надо мной: «Алле! Алле! Она что, американка!» Мой облик, черт подери! Мой голубой песец! Они достали еду, угощают меня. «Ни американка, ни немка. Если я так одета, то для Дома моды. Можно ли договориться по-дружески?» Они угощают меня бутербродом. Подкрашиваю губы, одариваю их сигаретами. У них горячий кофе, они радуются, ведь я пила из их стакана: «Хорошая французска!»

Показ был спасен.

Дорогая чета Мишо, я сыграла с вами злую шутку! Не так давно.

Я ужасно старею. Боже, это же профессия для юных. Почему вдруг, глянув на свой паспорт, я ужаснулась дате своего рождения? Одной черточкой убираю два года.

Со мной верная Дани. Фени, французская граница. Полицейский, которому она предъявляет паспорт, слишком внимательно его разглядывает. Потом смотрит ей в глаза:

– Но… он же подделан!

– То есть… Это… это шутка!

– Сойдете на следующей станции.

– А я?

Полицейский возвращает мне паспорт. Я облегченно вздыхаю.

Он не отстает:

– Ваше удостоверение личности?

Я задумываюсь:

– Со мной ли оно? Подождите… Нет! Да!

Взгляд полицейского:

– Я так и думал.

Показ в Супербаньере

– Не имеет значения.

– А это посмотрим.

Бельгийская граница.

– Выходите.

Мы выходим без багажа. Поезд уходит. Мы протестуем.

– Надо было взять чемоданы с собой.

Я не особо беспокоюсь. Привыкла, что «все обходится».

– Нас приняли за шпионок, – говорю я Дани. – Прекрасно!

Звонок господину Мишо и рассказ о происшествии.

– Ужасно! Я бы приехал. Что будет с моей троицей!

Дело плохо. Французский чиновник, к которому нас отвели, не склонен шутить:

– Зачем вы это сделали?

– Затем, что в нашей профессии надо драться за свой бифштекс. Столько молоденьких!

– Ужасный проступок. Вы обманываете своих работодателей. Злоупотребляете доверием!

– Арестуйте нас!

– Уже сделано.

Пралин арестована! Ну и дела!

– Месье, вы читаете газеты?

– Никогда.

– Вы никогда не слышали о Мисс Синемонд?

– Синемонд, плевать я на нее хотел!

Хуже некуда. Просим (разрешено ли задержанным?) чашку кофе с молоком. Разрешают из жалости. Нас в полном расстройстве чувств грузят в какой-то поезд, идущий во Францию. Там мы предстаем перед высоким сухим мужчиной.

– Если бы ты могла заплакать, Дани? Намекнуть на сына!

Она плачет. Я завожу разговор:

– Месье, мы потеряли целый рабочий день. У моей приятельницы маленький сын. Ужас.

– Ничем помочь не могу. Вы вляпались. Даже не рассчитывайте ранее недели…

Неделя! Мы леденеем. И так расстроены, что чиновник по собственной инициативе звонит прокурору.

Чиновнику тоже звонят из Брюсселя. Супруги Мишо.

– Скажите, как вас опекают! Вы, случаем, не звезды?

– А как же! Если вы прочтете… На той неделе мой портрет…

– Не читал ли я статью о вас?

Господин Мишо получил свою троицу. Он приехал сам. Нас освобождают. Мод Лами, еще одна Мисс Синемонд, которую он нанял в последний момент, спасла дефиле.

Но в Париже пришлось разбираться с правосудием. Судебный работник (по-отечески) мило отчитал меня и пригрозил изъятием паспорта… с листочками, на которых отражены мои путешествия, которыми я так горжусь…

Не обошлось и без сплетен! Злые языки утверждали, что я сбросила себе целых пять лет.

XIX. По миру Высокой моды

Я достаточно много говорила о торжественных премьерах, которыми отмечается дебют коллекций, чтобы специально к ним не возвращаться. Только представьте, у нас проходит почти сотня спектаклей в год. Все дефиле похожи одно на другое. Почти везде невидимый диктор с таинственностью в голосе делает объявления; почти везде используют два языка (догадайтесь, какой второй). Это полезно и создает хорошее настроение! Почти всегда у платьев есть названия, выбираются они произвольно. Бальмен, не знаю почему, остался, наверное, единственным, который присваивает номер. Исключением стала коллекция «Бутик», хотя со своим умением и остроумием выбирать удачные названия он мог бы похвастаться многими находками.

Наши самые верные гости, самые информированные и «взращенные в серале», покупатели, фотографы, журналисты, хорошо знают и часто описывают атмосферу в студии. Тайны кабины, куда никто – даже хозяин! – не входит, охраняются наиболее тщательно.

Не буду говорить о страхах, явных, но подчиняющихся строгой дисциплине во второй половине дня праздника. Но известно ли, что любое дефиле даже по прошествии трех месяцев ставит перед нами огромные трудности? Ни минуты отдыха! Сколько нас, чтобы показать за два часа сто пятьдесят творений? В среднем пять или шесть манекенщиц. Пять или шесть!.. Каждая «прогулка» длится (я засекала время) от двадцати секунд до одной минуты, то есть мы «появляемся» каждые четыре минуты.

«Светской женщине» дается минут двадцать на завершение туалета, чтобы ничто не хромало, чтобы не выпирали застежки, чтобы нигде не вспучивало. У нас вчетверо меньше времени (правда, у нас отличные помощницы). Мы должны быть совершеннее, нет права на ошибку, ненужную складку, корсет должен быть затянут как надо, а бант сидеть с точностью до миллиметра. Иными словами, между нашими проходами, неспешными, величественными или непринужденными, мы несемся наперегонки со временем. Но разве кто-то говорит нам комплименты за это (и кое-какие другие вещи)?

ДИОР

Конечно, Дом, с которым я наиболее тесно связана после Бальмена, – фирма Диора. Я уже говорила, что он знал меня еще дублершей в немилости у Лелонга и потратил немало сил, помогая выбраться на поверхность. Почему я не пришла к нему, когда мне надоела жизнь летучей манекенщицы? Звучит странно, но он подавлял меня, как до сих пор подавляет свой персонал. Но он очарователен, снисходителен, понятлив, далек от какой-либо претенциозности. Если и выглядит холодноватым, то, быть может, из робости, ведь он возложил на себя обязанность уделять бо́льшую часть времени великим мира сего? Манекенщицы уважают и восхищаются им, а вернее, просто любят (иная ситуация у Бальмена и Фата). У него невероятные требования к ним. Позирование у Диора – период наиболее интенсивной, если не сказать экстенсивной работы. Но у него почасовая оплата, и работа дает им заработок! Мне случалось встречать манекенщиц Диора, которые позировали фотографам в девять часов вечера, а потом возвращались на авеню Монтень, чтобы отметиться на проходной.

Кристиан Диор. Фото Вилли Майвальда

Известно, что успех Диора был молниеносным. Его первое дефиле стало событием в Париже и имело мировой успех. Говорили, что за ним стоял пресловутый заказчик. Нет, за ним стоял его талант, можно даже сказать гений, и гений невероятно оригинальный, который разом раскрылся после спасительной стажировки у Люсьена Лелонга! Стиль Диора, одновременно простой и красочный, иногда граничит с вычурностью, узнается профессионалами за сотню шагов. Когда я по возвращении из Южной Африки купила на собственные деньги платье с ажурной юбкой, вернее с двойной юбкой, на которой широкие полосы настоящей чесучи ниспадали на нижнюю часть (репс), создавая при каждом движении ощущение яркой вспышки, встречавшиеся мне знатоки оборачивались и говорили: «Платье от Диора!» Они были в восхищении. Как и я!

Вечернее платье от Диора, 1957

Диор за несколько лет создал Дом, который, без всяких сомнений, находится на вершине профессионализма. У него больше всего манекенщиц, в том числе и самых знаменитых: Сильвия (говорят, она «не переносит» меня), Симона, красавица Франс и Алла, очаровательная помесь китаянки и индонезийки, тонкая, как лиана.

Диор культивирует простоту в общении: в последний раз, когда я торопливо шла пешком по площади Святого Августина, он проезжал мимо в машине вместе с мадам Ремонд: «Залезайте быстрее, малышка Пралин». И подбросил меня к Бальмену.

Диор находится под защитой Бога. И богинь! Одна из них – восхитительная мадам Брикар[167] (знакомая мне со времен Лелонга, где она была уважаемой клиенткой). Брикар отдает себя фирме и служит, если можно так сказать, связующим звеном с парижской элитой.

Диор мало путешествует, почти не организует дефиле за границей, но именно в него влюблена вся Америка. Именно его манекенщицы удостоились чести быть первыми, и единственными, которых приняли при английском дворе и которые склонились в реверансе (какие ощущения!) перед королевой Елизаветой.

БАЛЕНСИАГА, ФАТ

Звезда Баленсиаги блистала в межвоенный период. Его известность простирается далеко, я это поняла в Южной Африке.

От моей дорогой Карол, одной из его благородных сотрудниц, я знаю, что жизнь в его Доме комфортна и приятна.

Испанец Баленсиага не отринул родину и сохранил природный вкус. Что бы я делала у него, маленькая (относительно) блондинка, когда ходила по Парижу, чтобы устроиться на работу, птенец в поисках гнезда! В особняке на авеню Георг V вы встретите только роскошных высоких брюнеток с шиньоном на голове, похожих на изваяния, чья стать подчеркивает красоту невероятных вечерних платьев.

Огромной потерей для хозяина и фирмы, а также и всей моды была смерть два года назад во время поездки в Испанию господина Атенвилля, который (почти) делил с Баленсиагой ответственность за управление фирмой. Всегда улыбчивый Тантан, как его звали манекенщицы, звезды Жаклин и Жизель, пользовался всеобщей симпатией и уважением.

Пальто работы Дома моды Баленсиаги, 1952

Стиль Баленсиаги также всегда узнавался издали и практически безошибочно. Яркие цвета, удивительные оборки, сдержанность. И он, я уже говорила, блистал в мире моды без дорогостоящих экспедиций, высокопарных дефиле. Как ему это удавалось?

Жак Фат создает свои модели. Фото Вилли Майвальда

Жак Фат во многом похож на Бальмена. Такой же молодой, светловолосый, красивый и веселый, он создал свой Дом до войны, когда был младшим отпрыском корпорации, и сразу стал знаменитым. Помню, впервые увидела его у Лелонга в день, когда мне улыбнулась удача. Он собирался… переманить меня. Его сопровождала жена, замечательная Женевьева Фат, о ней он во всеуслышание говорил, что она его лучшая муза. Когда они вместе любовались платьем, изготовленным из лежащих складками шарфов из джерси, цвет которых постепенно переходил из коричневого в белый, Лелонг наклонился к ним и сказал: «Позвольте подарить его мадам Жак Фат?»

Авеню Петра I Сербского. Частный особняк Фата давно стал одной «из вершин» парижской элегантности. Софи и Беттина – его лучшие сотрудницы, их красота и осанка противостоят и взаимодополняют друг друга.

Остроумный и изобретательный, Жак Фат устраивает, кроме официальных дефиле, приемы для узкого круга, где в ходу маскарады, переодевания, развлекательные номера. Как-то вечером мы с Бальменом, с которым он спелся, как мошенник на ярмарке, присутствовали на приеме, когда Жак в наряде ковбоя встречал сливки Парижа, с удовольствием веселящиеся под его руководством! Его продукция? Прежде всего утонченность и юношеская свежесть нарядов. Создано на молодую женщину. Но разве не дарил он юность всем женщинам?!

У меня, быть может, предрасположенность к коктейльным платьям… Пишу эти строки и тут же вновь проникаюсь любовью к платьям вечерним.

У него были свои заскоки.

В частности, он требовал, чтобы я обрезала волосы:

– Пралин, вы выходите из моды!

Если помните, это было, когда он согласился одеть меня к конкурсу Мисс Синемонд.

– Ну-ка укоротите мне эту гриву!

После моего первого возвращения из Нью-Йорка:

– Пралин, вы перестали быть парижанкой! (У меня была гладкая прическа и длинные волосы.)

Как Бальмен, он беспрестанно путешествует. Его манекенщицы постоянно в пути, безмерно радуются, если он едет вместе с ними (ему нравится их развлекать), восхищены, и это понятно, когда, используя свой сад, показывает свои коллекции в тени деревьев или по вечерам под колдовским освещением.

Ансамбль от Жака Фата, дефиле 1949 года

Ансамбль работы Дома моды Баленсиаги, 1952

СТРАННАЯ ДРАМА… У КАРВЕН

С момента основания (она не так уж стара) я, естественно, восхищалась фирмой Карвен. В настоящее время я ношу в А.В.С. три платья от Карвен. Больше всего мне нравится платье в обтяжку (роль богатой американки) из белого расшитого атласа с широкими складками на спине, усыпанными стразами, разбросанными также и по верху корсета.

Оно, говорят, при поднятии занавеса производит сенсацию. И надо же, я едва не рассорилась на всю жизнь с Карвен! Рассказать эту историю? Почему бы и нет?

Это произошло два года назад. Я еще никогда не имела дела с фирмой на площади Этуаль. Мне позвонили из France Actualitе́s[168]: «Карвен снимает небольшой рекламный фильм для своих манекенщиц. Хотите дополнить группу? У Карвен в 10 часов вечера!»

О’кей! Браво! Я при полном макияже являюсь в назначенный час. Никто меня не встречает, кроме посыльного, который сообщает, что «все во дворце Шайо, что начало перенесено… на час утра».

Сопровождавший меня Мишель кривится. С нами шурин вместе с Ноэль Норманн. Мы решаем погулять и поужинать в ожидании часа.

Я прихожу в час. Меня встречают. Мадемуазель Карвен:

– Кто вы?

– Я… Пралин. Меня вызвали.

– Не я.

Приятель из France Actualitе́s знаком подзывает меня:

– Вызывали! Согласие получено! Быстрее надевайте это зеленое платье.

Я подчиняюсь приказу. Вновь появляется мадемуазель Карвен:

– Опять вы! Не пойдет! Я вас не выбирала и в вас не нуждаюсь.

Я разозлилась:

– Мадемуазель, представьте себе, что я нахожусь здесь не ради удовольствия, и не привыкла, чтобы меня принимали подобным образом.

Появляется мужчина – господин Карвен:

– А мне не нравится, чтобы в таком тоне говорили с мадемуазель Карвен!

Словно нарочно в это время в дверях возникает Мишель. За ним следует Клод:

– Что такое? Нас не желают?

– Эта мадемуазель!..

– Это моя жена.

Все нервничают. Вспыхивает драка. С моей стороны есть боксеры. Паника. France Actualitе́s упускает редчайшую возможность записать боксерский матч с нокаутом. Остальные манекенщицы в ужасе! Фабьена, моя хорошая подруга, вскидывает руки, а надо было выбрасывать полотенце!

Кто-то требует вызвать полицию. Мы возвращаемся домой в машине:

– Удачный контакт!

Конечно, было недоразумение: France Actualitе́s занимался своим делом, никого не предупредив! А я действительно не в стиле манекенщиц Карвена! Он сожалеет об инциденте.

В один прекрасный день все разрешилось наилучшим образом. Дела пошли на лад в день, когда в Санли (если память не изменяет) после конкура мне поручили вручить Мишлен Канкр… Кубок Карвен.

Директриса Карвен присутствует при вручении:

– Заключим мир, Пралин?

– Только и стремлюсь к этому. Все было глупо. Мадемуазель Карвен злится на меня?

– Она слишком умна для этого!

И действительно, отношения, возобновившиеся в связи А.В.С., сразу стали теплыми. Мы забыли об инциденте, даже с радости расцеловались в вечер генеральной репетиции. Только господин Карвен и мой муж по-прежнему чуть холодноваты друг к другу.

А я ощущаю себя в своей тарелке и наслаждаюсь в двух огромных салонах на Елисейских Полях длинными платьями с набивными рисунками и сказочными инкрустациями (два года назад была показана просторная белая юбка из грубого полотна с инкрустациями из ракушек, корабликов и прочей морской атрибутики!). Мне нравится аромат духов Ma Griff (которые я попросила Фабьену купить для меня). Я уважаю мадемуазель Карвен в деле, невысокую, верную низким каблукам, с невероятно умным взглядом, следящую за всем и отвечающую за все. Она исключительный модельер, сегодня здесь, завтра в Лондоне, послезавтра в Лиссабоне, крепкой рукой ведет свою фирму вверх и расширяет поле деятельности.

СКИАПАРЕЛЛИ И ПРОЧИЕ КНЯЗЬЯ

Мадам Скиапарелли уже давно стала крупной фигурой и поддерживает свою марку. Особый силуэт! Силуэт предводительницы авангарда. Дом, чьи идеи, обескураживающие, зачастую спорные, вызывают нешуточные эмоции и любопытство, являются темой для разговоров. Бывает, что ее изделия близки к шуткам, как купальник, запущенный прошлым летом, к которому прилагалось длинное полотенце с… четырьмя застежками по углам (чтобы в нем можно было раздеться!) Нет, только не подшучивать! Непросто подпитывать и держать на высоте долгие годы подобную репутацию! Дан Данжель, бывшая манекенщица на площади Вандом, неиссякаема, когда ее спрашивают, чему она там научилась. Она превратила мадам Скиапарелли в Кокто[169] от моды. Вот так!

Эльза Скиапарелли в своем доме, 1931

Эти заметки пишутся без особого порядка. От меня не ждут детального и уравновешенного описания парижской Высокой моды. Так сложилось, что я знаю тот или иной Дом и совершенно не знаю другой.

Рафаэль[170], с моей точки зрения, один из самых блестящих специалистов по костюму. Я ожидаю получения некоторого вознаграждения за авторские права, чтобы передать ему свой опыт!

Маги Руфф – модельерша первого класса. Я прошу прощения, что почти ничего не знаю об этой превосходной фирме, объединившейся, как мне кажется, недавно с фирмой Мендель.

Пату[171], думаю, воплощает категорию старых, но по-прежнему живых домов, которые сыграли в истории моды важнейшую роль. Жан Пату, если не ошибаюсь, был одно время лидером моды своего времени, привезший, как мне сказали, в Париж, чтобы поразить всех, американских манекенщиц (мы платим им тем же!). Его последователя, господина Барбаса, квалифицированного президента Синдиката Высокой моды, можно сравнить с Лелонгом.

Совсем молодая фирма, которая мне нравится, это «Алвин» в предместье Сент-Оноре (у него есть совладелец).

Начало наших отношений? Это случилось несколько месяцев назад. Мы с Мишелем стояли в очереди за билетами в кинотеатр «Граммон». Нам поклонился молодой человек лет двадцати семи:

– Мадемуазель, простите меня. Я создаю Дом моды. Я вас знаю. Мне очень хочется, чтобы вы запустили одно из моих платьев!

– С удовольствием!

Через несколько недель я получаю приглашение на его «премьеру» В небольшом салоне (отличного стиля) только звезды – от Дани Робен[172] до Габи Брюйер и Симоны Ренан! – и восхитительные модели! И мой восторг от сюрприза перед одной из жемчужин коллекции. Платье, названное «Пралин»!

Хотите верьте, хотите нет, но Алвин не затребовал меня вновь – скромность! А я не возобновила контакт с ним – небрежность! Или мы оба оказались слишком робкими.

В результате полная потеря связи! Я как-то вернулась к нему вместе с золовкой для покупки со скидкой одного из его костюмов. Только из этих строк он узнает, как высоко я его ценю.

ДРУГИЕ МАСТЕРА

Кто еще? К сожалению, мне известна лишь репутация Жана Дессе[173], авеню Матиньон, чья кабина считается одной из самых завершенных в Париже. Сдержанность и тонкая элегантность, как я заметила, особо ценится египетской элитой.

Один раз я встретилась с Жаном Фареллом, высоким, элегантным, исключительно умным, спортивного склада мужчиной. Это было у знаменитой гадалки, мадам Лилиан Жозен. Как мне показалось, медиумная личность этого восходящего художника не была чужда блеску его вдохновения и успеху.

Некоторое время много говорили о Кларенсе. Я мало знаю о нем. И, какой стыд, мало знакома с шикарными, старыми – но всегда молодыми – домами, как Манген[174] и Ворт, которые, к счастью, во мне не нуждались.

Мадам Гре за работой

Как и все, я заметила Робера Пиге, высокого, красивого человека, главу процветающей фирмы. Счастливый человек, он создал дело без броской рекламы, с редкими дефиле, только благодаря своей несравненной продукции, чью идею можно понять, листая его избранные альбомы. Я никогда не ступала ногой в его салоны на площади Этуаль, а там, говорят, царит немыслимая роскошь.

Я говорила о хороших отношениях с Жерменой Леконт накануне и после моего путешествия в Америку, как ради меня она слегка изменила свой стиль, сделав его более типичным и шуршащим, что соответствовало мне. Ее открытость и благожелательность привели нас к успеху, я с радостью разделила бы его с ней, будь она рядом. На самом деле ее стиль больше подходит для высоких брюнеток, каковыми были ее манекенщицы (звезда Фредди[175]), словно состоящие в семействе Баленсиаги. Обожаю ее духи Soir de Fête, которые имела честь вручить от ее имени Джоан Кроуфорд. На тему этих духов Морис Шевалье[176] сочинил в Нью-Йорке песню.

Еще одна «великая модельерша» из подруг (если она позволяла так себя называть): Жанна Лафори.

Ее особняк на улице Кентен-Бошар часто принимал меня в качестве гостьи, когда приходила поболтать с Дани, иногда по службе, когда отправлялась с ее коллекцией в Тунис, и даже… в качестве клиентки, когда отчаянно торговалась за покупку. Жанна Лафори, веселая, избыточно активная женщина с безошибочным вкусом, кажется мне настоящей модельершей, приобщившей к своей школе дочь, красивую и мудрую девушку. Эта шатенка унаследовала от матери талант и любезность.

Какое глупое приключение случилось со мной, когда я однажды, придя к ней на примерку, забыла в комнате, выходящей во двор, карточку с именем Бальмена! Хотела забрать ее, но не тут-то было! Комната закрыта, ключ исчез! А меня с карточкой ждали для фотосеанса в l’Art et la Mode. И господин Саад, конечно, заявил мне, что «я несерьезна» – хотя я сама серьезность!

Кто еще? Мадам Бруер, площадь Вандом, очень мягкая и благожелательная хозяйка. Я не забуду, с какой грацией она однажды пригласила меня для примерки (для фотографии) типового платья, в которое ей поручили одеть некоторых красивых американских билетерш. Чудесное синее платье с двумя широкими карманами и крупными ярко-красными бранденбурами.

Серьезная

Я встретилась с Жаком Грифом[177] (еще одна стремительно восходящая личность!) только в Довилле в день, когда он позвал к своему столику моего знаменитого брата-парикмахера Жан-Лу, чтобы выпить аперитив.

Я недавно позировала в его новом заведении на улице Руайяль, прославленном Молино, в сенсационном шелковом платье, чей серый цвет постепенно переходил в цвет пламени.

Я хотела бы рассказать хозяину об успехе в Йоханнесбурге его костюма цвета морской волны, отороченного белым, а также о своей склонности к духам Griffonnage, которые я покупала (слишком часто).

Кто еще? Кого-то я, несомненно, забыла. Уважаю Жанну Ланвен[178], чисто классический стиль с великолепными и тут же признаваемыми творениями. Класс Пату и Лелонга!

Боже! А Марсель Роша! Виртуоз, чье прекрасное настроение, дух модерна и шик вводят его в ударную троицу вместе с Жаком Фатом и Бальменом. У него на авеню Матиньон чудесный жемчужно-серый салон со стульями из позолоченного дерева и сценой, которая мгновенно превращает его манекенщиц в звезд!

А где же серьезность?

Какое удивительное платье он создал для меня перед поездкой в Южную Африку! (Желтая шерсть с блестками, покрытая тюлем, вышивка из шерсти и стразов.) А какие у него духи Femme, ради которых я готова разориться… и даже разорилась!

СПЛЕТНИ… И ЧЕСТНАЯ ИГРА

Меня спрашивают без стеснения: «Скажите, каковы отношения между этими великим господами, к которым добавляются несколько великих дам?»

Я отвечаю: «Многие “дружат”», – и намекнула, кто именно. Во всяком случае, эти отношения в основном более чем любезные, несмотря на вынужденное профессиональное соперничество, редко проступающее наружу.

В Синдикате Высокой моды утрясается колючий вопрос дат показа, когда стараются учитывать важность, пожелания… и меру готовности. Сравните это с мелкими драмами, случающимися между директорами театров, когда надо без скандалов совместить сроки генеральных репетиций накануне Нового года.

Тогда наступает час сплетен:

– Похоже, коллекция Х. не так уж хороша…

– А Y.!.. Чистая копия Z. прошлого сезона!

Жанна Ланвен

Марсель Роша и Мей Уэст, Голливуд, 1934

Однако настоящий успех всегда приходит. Важно вести честную игру. Множатся слухи – все согласны, что V. представит «сногсшибательную коллекцию»!

На самом деле, успех нужен всем. «Любовь с первого взгляда» в моде вызывает в Синдикате прилив благожелательного энтузиазма, расходящегося волнами по всей стране, чтобы принести ей пользу.

Русская манекенщица Варвара Раппонет в костюме от Эрмес, 1945

ХХ. Что теперь?

Хотя я и не такая старая, как кое-кто считает, я прекрасно понимаю, что не смогу быть манекенщицей всю жизнь Это я говорила Мистингетт[179] как-то ночью на «Празднике Королей» в Капюсин, где Мишель Друа[180] и Марсийак собрали пятнадцать или двадцать «монархов». «Королева мюзик-холла» подошла побеседовать со мной:

– Ты красива, крошка. Как тебя зовут? Пралин? Да, слыхала. Ты ведь манекенщица?

– Мадам, я польщена. Вы знаете, говорили, что я – Мистингетт в моде.

– Помолчи! Польщена я. Это твоя грудь?

– Мне всегда говорили, что ваши ножки…

– Покажи свои. Неплохо!

Я слушала, как она рассказывала об эпизодах своего сказочного прошлого, триумфах, любовных историях. Особенно об одной любви… Единственной!

– Когда я пою – это со мной случается и сейчас, – требую в зале полной темноты. Только один небольшой огонек.

И я смотрю на этот огонек. Для меня это Он. Я пою для Него.

Она заказывает шампанское:

– Чем собираешься заняться потом?

– Ну, прежде всего я замужем. Я…

Ее ручки

– Жена не профессия. Девушке вроде тебя нужна профессия.

Приятели хотели увести меня в другой кабак и бросали на меня жалостливые взгляды.

– Мадемуазель Пралин, к телефону!

Мисс с издевкой грозит им кулаком:

– Видите, мужики! Грязная раса! Никто тебя не спрашивает. Они ревнуют, что я завладела тобой. Но они правы. Молодость всегда права. Поезжай с ними, малышка, но задумайся, что будешь делать. Будь амбициозной.

Ее ножки

Амбиции! Бальмен уже давно разоблачил меня. Амбиции! Папа говорил мне, когда я была еще девчонкой: «Тайна счастья, дитя мое, в том, чтобы всегда смотреть сверху вниз». Но я с моим опытом – чуть большим, чем у него, – всегда повторяю: «Смотри выше». Но в каком направлении?

Сейчас есть по крайней мере два направления, которые я могу выбрать. Вам известно, что я снималась в фильме? Это было в прошлом сентябре, в самом начале коллекции. Одна из наших клиенток предупредила, что прибыли два итальянских режиссера и ищут мидинетку, которая могла бы стать воплощением Парижа.

– Условия? (О них забывать нельзя!)

– Весьма достойные.

Утром на авеню Бретей меня представляют двум господам, в том числе и знаменитому Лучано Эммеру[181]. Однако я разочарована, что меня пригласили не одну. Собираясь уйти, все же остаюсь. Все происходит быстро. Мне задают вопросы. Пралин не последний человек! Лучано Эммер и его ассистент обмениваются несколькими фразами: «Выглядит естественно, как считаешь? И блондинка! Завтра в студию!»

Почему (дурная моя голова!) я прихожу в студию у «Порт-де-Терн» «ужасной», в слишком просторном пуловере, в плиссированной юбке? Оправдываюсь, что «не знала». После пробы: «Пойдет. Но она не умеет одеваться». Мадемуазель Клуковски смеется им в лицо: «Пралин? Это самая элегантная девушка Парижа. Она, наверное, подшутила над вами!»

Я все же снялась в фильме – в двух платьях от Жака Фата. Так уж получается, что мне никак не удается в торжественные моменты выдвинуть на авансцену фирму Бальмена. Небольшая и легкая роль. Интерьерная женщина-манекенщица (не совсем я!). Мне говорят, что я сделала все чисто.

Мое впечатление от кино? Я не увлеклась. Слишком медленно. Скучно. Я ведь очень живая! Когда я отдала все, на что способна, то люблю заняться другим. «Гений – это великое терпение». Кто это сказал? Не думал ли он в этот момент o кинозвездах?

Что выбрать?

В час, когда поспешно дописываю эту книгу, я сделала шажок в сторону театра.

Случайно… Я отправилась получить немного денег к господину Голдену за мужа, который уехал в турне. Вдруг ко мне подбегает директор Голден:

– Пралин, может, вас увлечет театральная стезя, а именно мюзик-холл?

– Точно не мюзик-холл.

Реймон Руло одевает Пралин в A.B.C. для спектакля

– А в пьесе Марселя Ашара[182] в А.В.С. вместе с Пиаф?[183]

– Это совсем другое дело!

Утром меня представили Раймону Руло[184].

Я репетирую. Вскоре назначена генеральная репетиция. Друзья из прессы написали столько статей и сделали столько фотографий по поводу моего дебюта, что люди будут разочарованы, узнав, что у меня всего десять реплик…

Роковая женщина

Театр? Можно не сомневаться, я восхищаюсь его великими исполнителями: Эдвиг Фейере, Жан-Пьер Дюко[185], Мадлен Рено[186], Габи Морле[187] и Эдит Пиаф, поскольку она среди них. Я не стремлюсь подняться выше, предпочитаю кокеток с фантазиями. Габи Сильвия[188], моя дорогая Софи Демаре. Композиционные роли, не боюсь показаться уродливой, старой. Заметьте, я прекрасно знаю свои недостатки, которые, возможно, помешают выявлению моего таланта. Мандраж как в самолете (он все так же возникает на премьерах), мое посредственное произношение, склонность скандалить. Если расшифровать, я ничего не стою!

Правда, говорят, у меня удивительная память. Я послушна. Со второго раза улавливаю интонацию.

Быть может, придется потрудиться на этом пути, но он меня страшит.

Или…

Я не так уж «нежна», как выгляжу.

У меня есть воля и крепкий кулачок. Властность. Смеетесь? Я действительно часто поднимаю шум, но, когда решаю, что пора прекратить скандал и взяться за работу, все следуют за мной.

Во мне нет злобы. Я скорее добра, но меня довольно легко обмануть.

Я добывала деньги для безработных подруг. И не «дура»! Но когда они не очень честны, я теряю к ним интерес.

Деньги у меня в руках не задерживаются. Говорю о своих деньгах.

Но лучше «положу зубы на полку» (так уже бывало!), чем с легкостью распоряжусь тем, что мне не принадлежит.

Хозяйка

Кухарка

Скажу вам, в глубине души больше всего не хочу утратить связь с тем, что до сих пор было неотъемлемой частью моей жизни и любви, ради чего была выпестована. Люблю ткани, которые сначала носила, потом ласкала, подчеркивала их красоту, линию, восхищалась ею в других, выработала в себе и постараюсь сохранить любыми способами.

Пьер Бальмен расправляет складки на платье во время показа

Я люблю платья, воплощение красоты мира, как говорили Ренвилль и почти в тех же терминах Лелонг.

Красота! Красота женщины, разве есть что-либо более ценное на земле!

Я люблю свою профессию.

Париж,

5 декабря 1950 г. – 3 марта 1951 г.

Фредди[189]

За кулисами парижской Высокой моды

Воспоминания манекенщицы-звезды, записанные Жаном Карлье

Глава I

Стать манекенщицей

– Фредди! Ты!

Едва успеваю заметить василек-амулет, украшающий петлицу хозяина во время великих сражений. И быстрый взгляд, каким он окидывает меня, взгляд завсегдатая бегов, поставившего на победителя будущую полугодовую зарплату.

Впрочем, вижу и сдержанную подбадривающую меня улыбку. Хоп! Я проскальзываю между серыми занавесями, которые он распахивает передо мной, и выхожу на арену со львами.

Представьте себе триста человек, сгрудившихся на ста пятидесяти квадратных метрах, и поймете, чем может быть показ коллекции. Удивительное социальное явление, раз за разом доказывающее, что цивилизованные народы, достигнув некоторого уровня развития, иногда возвращаются к первобытной дикости.

Одного из зрителей, претендующего на кресло, оттеснили и прижали к решетке рампы – он едва держится на краю лестничной ступеньки. Женщина с билетом на стоячее место обманом завладела стулом и, буквально выпустив все когти, отказывается уступать его. Третий откровенно дает понять своей соседке слева, что скандально иметь столь тощие бедра, а соседке справа – как быть такой коровой, если ты занимаешься Высокой модой.

Короче, перед тобой людское море: зрители волнуются, переговариваются, потеют. Они заряжены электричеством сильнее, чем стая электрических скатов. Так и подмывает крикнуть: «Пожар!» – чтобы вызвать панику и посмотреть… заставить броситься в беспорядочное бегство всю эту публику, готовую использовать все свои таланты критика-всезнайки и немного садиста, оценивая результаты усилий нескольких недель работы. В зависимости от их реакции нас ждет триумф или падение в бездну. Вперед к триумфу!

* * *

Вот так, дважды в год, в момент представления коллекций гремят фанфары. Внешний блеск ослепляет профанов, прежде всего женщин, которых я встречаю ежедневно и которые восторженно признаются: «Знали бы вы, как я вам завидую!»

Успокойтесь. Я не развею ваши иллюзии, даже если слышу один и тот же сакраментальный вопрос: «Неужели манекенщицей стать очень трудно? Что надо делать?» Этим женщинам я не скажу, что моя профессия хуже каторги на галерах, что лучше отбывать пожизненное заключение, чем сгибаться под тяжестью самых прекрасных норковых шубок или вертеться в наряде с вышивкой на полмиллиона. Не стану омрачать их мечту, потому что прежде всего люблю свою профессию.

А охаивать ее то же самое, что злословить по поводу друга сразу после расставания, даже если он, безусловно, тиран, но друг настоящий, и я надеюсь еще долго поддерживать с ним добрые отношения.

У меня нет желания отпугивать тех – а их много, – кто горит желанием стать манекенщицей. Они напоминают мне о себе, той молодой девчонке, у которой отчаянно билось сердце, когда она впервые переступила порог Дома моды.

Итак, решено – я расскажу, «что надо делать».

* * *

Прежде всего есть школы манекенщиц. Решение учиться профессии принимают самые серьезные, сознательные и скромные кандидатки, те, кто меньше верит в дар небес, а больше в обучение. И они правы.

Одна из таких школ манекенщиц – вряд ли она одна? – вот уже несколько лет функционирует в Париже на улице Шоссе-д’Антен. У нее даже есть филиал в Финляндии.

Она основана М. Ренвиллем, а управляется бывшей манекенщицей Режин Варелль. Эта высокая, красивая блондинка – тонкий дипломат. Именно ей в течение года приходится разрушать иллюзии тех, у кого нет никаких шансов. Она отказывается поощрять считающую себя Афродитой толстушку со складками жира и брать на себя ответственность за ее дальнейшую судьбу. Часто оказывается мишенью злобных инсинуаций. Самые яростные нападки исходят от матерей, как в театральной или балетной школе «Гранд-опера». Эти мамаши считают свою малышку, деревенский кисет с походкой дракона, лианоподобной богиней, наделенной томным шармом – я не преувеличиваю, – и их надо переубеждать! Режин Варелль доказывает этим самоуверенным слепцам, что две ванны в день не помогут сбросить двадцать килограммов, а если и помогут, то их тут же набирают вновь. Она без устали напоминает им каноны идеальной манекенщицы: бюст 85 см, бедра 85 см, а окружность талии – меньше окружности головы.

Кстати, сохранение размера талии сродни чуду: я вспоминаю о Кристине, матери десятилетнего мальчика и восьмилетней девочки. Она сохранила фигуру и остается одной из лучших в профессии. Отчаиваться никогда не стоит.

Отделавшись от самых строптивых, Режин Варелль для остальных не жалеет уроков и советов, полных сажает на диету, не вредящую их здоровью, велит им заниматься физкультурой и делать соответствующий массаж. Она искренне болеет за своих девочек, указывает адреса специалистов, следит за подопечными. И у каждой находит изюминку: назначает диету для улучшения цвета кожи, предлагает макияж и прическу, подходящую к форме лица… Короче, она, по собственному изречению, способствует «расцвету их личности». Такие учебные заведения – некий эквивалент того, что в США называют «школами личности».

Параллельно она преподает азбуку профессии манекенщицы, которой была сама: умение ходить на подиуме, держать руки, голову, побеждать страх, сохранять непринужденность… Курсы продолжаются три месяца из расчета трех часов занятий в неделю. Стоимость обучения одной ученицы доходит до восемнадцати тысяч франков.

Лучших распределяют в зависимости от спроса, зачастую их посылают на фабрики готовой одежды, где не нужны первоклассные манекенщицы и предпочитают иметь дело с девушками чуть «в теле». Тогда везет юным ученицам, еще не успевшим похудеть.

Школа Ренвилля выпускает, будь год плохим или хорошим, примерно семьдесят учениц. Там прошла стажировку наша звезда Пралин, как и Жанна от Диора. «Мисс Доп» повысила у Ренвилля свою квалификацию, как и другие, среди которых была Иветта, сменившая меня у Жермены Леконт.

Многие из бывших учениц так и не стали манекенщицами, но в любом случае их обучение не было напрасным. Их, по крайней мере, отличает от других определенный стиль. Любая, достаточно упорная женщина, пройдя такую подготовку, может улучшить свою походку, справиться с природной неловкостью, обрести «свой силуэт», научившись непринужденно и элегантно двигаться, избавившись от робости, парализующей ее, стоит ей попасть в салон. На мой взгляд, все юные девушки или женщины, которые не хотят выглядеть мешком с картошкой или ручкой от зонтика, должны посещать школы манекенщиц. А «неудавшиеся мальчики» могут при наличии минимума доброй воли стать нормальными женщинами без всяких комплексов.

Думаю, все матери должны посылать своих дочерей в эти школы в возрасте четырнадцати лет, и тогда, быть может, мы не увидим в гостиных дам в вечерних платьях, не умеющих ни спускаться по лестницам, ни подниматься по ним и хватающих свой шлейф в охапку, как морской волк – рыболовные сети. Я насмотрелась на таких богатых наследниц, сверкающих бриллиантами, которые крутили плечами, словно докер, или вертели бедрами, пытаясь походить на «женщину-вамп»!

Но я, похоже, забыла о своей цели. Вместо советов всем брать уроки осанки, я хотела бы указать кандидаткам в манекенщицы способ добиться своей цели.

Запись на курсы в школу манекенщиц не является ни необходимым условием, ни, главное, условием достаточным. Прежде всего надо обладать даром, природной грацией, манерой держаться, инстинктивным стилем, который невозможно приобрести обучением. Советы служат лишь для приумножения природного капитала, а обязательные упражнения, предлагаемые в этих школах, знакомят с работой, которую от вас потребуют позже. Вступая в профессию, уже знаешь – испытано на себе, – что такое двигаться в салоне. Обучение позволяет исправить собственные ошибки, разумно распорядиться своим темпераментом. Это похоже на учебу дикторов, которые читают упражнения в микрофон, а потом прослушивают магнитофонную запись.

После обучения надо устроиться на работу. Несомненно, школа пристраивает лучших учениц, но стоит, набравшись мужества, стучаться в двери домов моды. В противовес общепринятому мнению, модельеры берут на работу и молодых соискательниц, но следует выбрать удобный момент: конец мая – начало июня или конец ноября – начало декабря, когда создаются коллекции, за месяц до позирования, то есть в момент создания и изготовления коллекций для показа в августе и феврале.

Действовать надо быстро, ибо есть риск прийти слишком поздно, когда «игра уже сделана», а модельер отправился на отдых: он берет две недели в июне и во время зимних праздников (Рождество и Новый год), чтобы обрести хорошую форму для преодоления сверхчеловеческих усилий, которых требует будущая коллекция. Вначале он принимает кандидаток в манекенщицы и организует дефиле, как режиссер устраивает прослушивания, чтобы отыскать исполнителя роли.

Как и в кино, самый опасный момент для дебютантки, если модельер с первой секунды втюрится в нее и сочтет гениальной, а потом положа руку на сердце и засучив рукава, станет утверждать, что придумает для нее самую лучшую коллекцию в своей карьере. Такие «волшебные сказки» случаются. Иногда более экстравагантные, чем все исключительные судьбы, придуманные в мечтах мадемуазель Дюпон[190], желающей любой ценой стать манекенщицей. Бывает, что этим избранницам нет нужды представляться модельеру. Последнему достаточно заметить ее на празднестве или у мадам Х. или у барона Y., чтобы за секунду воспламениться. Собственно говоря, вспыхивает молниеносная любовь, по крайней мере появляются все ее признаки, но любовь платоническая.

Ибо дальнейшее развитие карьеры происходит крайне редко. Возникает профессиональная идиллия. Она может длиться десять лет, пару коллекций, неделю или сутки. Удивительно хрупкий союз.

Не всегда надо быть красивой, чтобы поразить модельера.

Я встречала роскошных девушек, ни разу не вызванных в студию, где разрабатываются модели коллекции, а некоторые девушки-скелеты, которых все смертные считают плоскими досками, вдохновляют хозяина, иногда ему достаточно странной линии шеи, какой-то непонятной веселости или умиротворяющего спокойствия.

Горе новоявленным богиням, если позже модельер обнаружит у них неисправимый дефект. Лучше, чтобы разочарование наступило скорее. К примеру, модельер замечает, что не может облачить тело, которое считал сказочным, ни в одну ткань. Изгнанница-неофитка отделывается всего несколькими слезами. Большее разочарование ждет ее, если творец замечает свою ошибку накануне показа. Платья, с такой любовью и такими денежными затратами придуманные, его идол не может носить – они выглядят на ней мертвыми. Катастрофа! Надо внезапно аннулировать все, перешить за несколько дней на другую манекенщицу основные модели коллекции и сорвать картонную корону со вчерашней избранницы, оказавшейся вдруг безработной. Если она новичок в профессии, то может вернуться к прежним занятиям, но, если уже работала манекенщицей до того, как ее извлекла из тени внезапная страсть модельера, она остается без работы до выхода коллекций. И ей надо прожить несколько месяцев, прежде чем найдет новую работу.

Это, кстати, лишь один из недостатков профессии, имеющей и много прочих, куда более серьезных. К примеру, мы быстро достигаем возраста выхода на пенсию. Правда, не стоит считать, что наша карьера столь же коротка, как карьера боксера. Есть и сорокалетние манекенщицы. Кстати, мода предлагает несколько возможностей: будучи на вершине успеха, Софи стала журналистом моды; Беттина[191], оставаясь девушкой с обложки, создала трикотажные модели и занялась рекламой, пока не сфотографировалась с принцем Ага-Ханом[192]; директриса бутика Диора была манекенщицей у Фата, а директриса бутика Фата – бывшая девушка с обложки. Некоторые идут на радио, начинают петь, как Маги Сарань или Аннабель. Кое-кто выходит замуж, как Фабьенна, вышедшая за кинорежиссера… который снимает ее.

* * *

Я обещала не разрушать иллюзий, а потому не буду пока говорить o конце карьеры. Вернемся к началу. Если повезет, есть сотни способов стать манекенщицей. Если хотите услышать утешительную историю, расскажу свою собственную.

Беттина Грациани в костюме от Скиапарелли, Париж, 1950. Фото Ирвинга Пена

Я не училась ни в одной школе манекенщиц, но мой дебют можно назвать сплавом различных случайностей, о них я упоминала: подвернувшийся шанс, бездумная наглость девчонки, осмелившейся постучать в нужную дверь, и, наконец, свершившееся чудо. Чудо, которое следует превратить в повседневность… по крайней мере для тех, кто на вас смотрит.

Глава II

Мой первый шанс – Жермена Леконт

Март 1940 г. Веселая Пасха в разгар странной войны. Я входила в компанию тех, кого в следующем году окрестили «Поколение J3», и мы решили устроить поездку в Биарриц, конечно с разрешения родителей.

Покрытые черной пылью после бессонной ночи в переполненном поезде, мы ранним розовым утром высадились на станции Негресс с карманами, полными отличного настроения.

Если хотите, молодежь Сен-Жермен-де-Пре[193] до появления понятия «Ученики Сартра[194]», мы еще не создали популярности кварталу Флор, но, сами того не зная, уже были теми бойскаутами экзистенциализма, которые после окончания пока еще разгорающейся войны предпочитали дышать спертым воздухом в подвалах, где будет греметь джаз[195].

А пока мы загорали, путешествуя по Серебряному Берегу[196], а его я знала как свои пять пальцев, а потому стала чичероне[197] веселой компании молодых людей, чей средний возраст не превышал девятнадцати лет. Молодые надежды: музыканты, художники, архитекторы с едва раскрывающимся талантом. Нам быстро пришлось обратиться к оставшимся в Париже семьям, чтобы продлить отдых, который, по нашему разумению, должен был длиться вечно.

Именно этот немного затруднительный момент, когда нашими единственными «золотыми» перспективами были роскошные закаты солнца, и выбрал меня Гастон Вьенер, пианист в одном из отелей, которому меня представили несколькими днями раньше. Он и изменил мою судьбу. Я нашла его визитную карточку в корзине для писем нашего небольшого семейного пансиона: он предлагал мне посетить филиал Жермены Леконт, которая в этот день представляла свою коллекцию. Одна из ее любимых манекенщиц в последний момент не смогла поехать с ней. Быть может, попробовать мне?..

У меня немного закружилась голова, пока мои друзья бесились вокруг в танце «сдирания скальпа»: с деньгами, которые я могла бы заработать, они видели себя на ближайшие полгода в «Карлтоне»[198]. Художники будут рисовать, музыканты сочинять… а я буду денно и нощно расхаживать в сказочных платьях. Немного успокоившись, они устроили мне восторженную овацию, когда я с отчаянно бьющимся сердцем отправилась на авеню Виктория, где вскоре открыла дверь магазина, показавшегося мне раем.

Первым моим впечатлением от Высокой моды были шиньон и гроза. Антрацитово-черный тугой шиньон – шиньон Жермены Леконт, которую я увидела со спины. Гроза – шквал ругательств в адрес судьбы. Так я нечаянно узнала, что ключи от чемоданов с коллекцией были потеряны, а потому, сжавшись и не произнося ни слова, приклеилась к стулу у стены, почти укрывшись за ширмой.

Подхватив эстафету отчаяния, служащие суетились, как муравьи в разрушенном ударом ноги муравейнике. Они по очереди терзали замки ключами всех форм и размеров, но их усилия ни к чему не приводили.

Речь могла идти только о поспешной глажке, торопливых примерках, манекенщицах из Биаррица, быть может, толстых, которых следовало просмотреть немедленно… Толстых! Ну уж нет!

Я была тоща, как уличная кошка, и столь несправедливое подозрение придало мне храбрости. Мой голос дрожал, когда я объявила о своем присутствии этому вихрю с хлестким шиньоном. Словно рухнула защитная стена, открыв меня всем взглядам. К своему великому ужасу, я вдруг очутилась посреди бело-желтого салона, который в любом другом случае показался бы мне восхитительным. И тут случилось чудо. В момент, когда проходила первую проверку, я словно услышала щелчок: атмосфера стала легкой, черный шиньон исчез, уступив место улыбке, ее я до сих пор не забыла. Ровные и блестящие зубы словно светились, наделяя обаянием лицо с тонкими чертами и острым взглядом.

Жермена Леконт подошла ко мне и в неожиданно добром настроении, подбодрившим меня, пошутила: «Нам остается только дождаться слесаря!» «Нам!» Честное слово, я уже стала частью Дома. Меня сразу покорила ее жизненная сила, и я уже была готова идти на смерть за эту крушившую препятствия личность.

Однако испытания только начинались. И когда чемоданы были наконец открыты, меня охватил страх. Быть может, я слишком высока, слишком тонка, излишне тоща… Или не так красива. Конечно, угловата, а быть может, и вовсе «дубина»… Почему бы и нет? Что Она подумает обо мне?

Не знаю, о чем она подумала, но взяла меня. Наверное, я достаточно сильно выпячивала бюст в чуть более просторных платьях или раздвигала юбки, сунув руки в карманы, чтобы администраторы, продавщицы и манекенщицы забыли о моих тощих бедрах… и краем глаза следила за их реакцией.

Опьянев от грядущей славы, я ринулась в «каморку» (так мы называли комнату девушек в семейном пансионе) и объявила о сумме гонорара, который показался нам колоссальным. Мне предстояло показывать коллекцию в «Карлтоне» в 17 часов, а на следующий день дважды в магазине. Нельзя было терять ни минуты. Подруги буквально насели на меня, сражаясь за право причесать и наложить макияж, хотя толком ни одна из нас не знала ничего, кроме пудры и едва заметного следа помады на губах. Они постарались так, что порог «Карлтона» в час файв-о-клок переступило чудовище с восточными веками и шевелюрой, похожей на торт первого причастия. Этим чудовищем была я и, несмотря на показную бесшабашность, совсем не походила на светскую львицу: сердце мое отбивало похоронный звон, а колени стучали друг о друга в – слава Богу! – невидимом чарльстоне.

Мне на помощь пришла добрая душа. Высокая, очень красивая и экзотическая брюнетка шепнула мне: «Думаю, у вас слишком простой макияж. Надо добавить туши и подкрасить ресницы карандашом. Позвольте, я сделаю все сама». Словно играючи, она изменила все, заменив довольно блеклую помаду на более яркую. Я приятно удивилась, когда мое лицо словно осветили. Я с удовольствием расцеловала бы милую девушку, рискуя повредить ее творение. Этот первый жест дружеского расположения привел к тому, что я никогда не отказывала в совете дебютантке. Многие из них, наверное, спрашивали себя, почему я с таким терпением учила их ходить. Благодарите высокую брюнетку, очень красивую и симпатичную девушку. Однако в тот день мне показалось, что дела мои шли плохо. Не хуже, чем обычно, но я еще не научилась со спокойствием и равнодушием переносить катастрофы последнего часа, когда каждый раз создается впечатление, что показ провалился. Волнение и драматическая атмосфера оказали на меня неожиданное действие – я успокоилась и сказала себе: «Тем хуже, если я столь жалко выгляжу, все кончено!» В этот момент мне сказали, что наша общая уборная называется кабиной и что у каждой из нас есть свой «попугай», то есть вешалка с именем, где радугой сверкали платья, которые предстояло показать.

Стоило мне бросить взгляд в щель между двумя ширмами, как у меня внезапно задрожала челюсть: огромный зал был переполнен. Я впервые в жизни не только почувствовала, как предательски стучат челюсти, но и была подавлена ужасной мыслью, что превращусь в мишень для насмешек толпы, запутаюсь в предательском шлейфе вечернего платья. Он завернется вокруг ног, превратившись в «русскую портянку», сразу лишит достоинства и поставит крест на едва начатой карьере манекенщицы. Я уже слышала смех в зале, а по вискам заструился пот. Ужас!

Я рассказываю обо всех, навсегда запечатлевшихся в моей памяти деталях, чтобы смягчить отчаяние дебютанток и показать им, что со страхом, как и со всем остальным, можно справиться… хотя мне до сих пор случается страдать от него.

А пока в голове билась лишь одна мысль – бежать. Прощайте, мечты о славе! Проскользнув позади Жермены Леконт, которая давала наказ пианисту, я могла бы сбежать… и обрести свободу! Я уже начала поворачиваться между двумя «попугаями», когда послышалось: «Мари-Жозе!» Катастрофа! Мари-Жозе, так зовут меня. Хозяйка звала меня, и я попалась как мышь в мышеловку с сыром!

– Послушайте, крошка, у вас красивое имя, но не можете ли подыскать что-нибудь покороче, что-нибудь ударное?

– Мне очень нравится Фредерика, мадам. Быть может, Фредди?..

– Жестковато – вы не похожи на неудавшегося мальчика, – но это соответствует моде.

Так родилась Фредди, в ту же секунду попавшая в мир моды. Я только что подписала моральный контракт и сменила шкуру: дрожащая Мари-Жозе стала бесстрашной и спокойной Фредди. А через секунду, представив себе реакцию родителей, я ринулась в бой. Я шла второй и имела время подивиться непринужденности «звезды», высокой брюнетки, которая так мило давала мне советы по макияжу. И вдруг поняла, как надо идти. В этот миг произошло нечто неожиданное, нечто невероятное. Залитая светом, который отделял меня от зрителей, я двигалась твердым и уверенным шагом, вращалась, улыбалась с какой-то отчаянной веселостью, которую сумела передать публике. Как мне сказали позже, у меня был вид девушки, пришедшей танцевать и развлекаться. Это была победа. Остаток вечера превратился в пьянящий вихрь. Жермена Леконт была настолько добра, что перенесла на меня часть успеха очаровательного костюма, который я представляла, и, как умелый игрок в покер, внезапно решила изменить распорядок показа моделей: самые красивые платья были повешены на моего «попугая», а продавщицы-костюмерши занялись только мною. В самом конце, во время представления вечерних туалетов, платье «Бабочка», представленное мною, побило рекорд криков «браво»: муслиновый мыльный пузырь и моя улыбка ребенка-вамп покорили две тысячи зрителей. И в кабине я стала центром внимания. Мой неожиданный успех создал опасность для других, ведь – это я поняла позже – я «украла» их модели. Манекенщица всегда привязывается к платьям, которые представляет, и с болью в сердце видит их на плечах другой. С тех пор мне часто приходилось испытывать на себе не всегда немые упреки. Но в тот день мне было все равно. Праздник подхватил меня: шампанское, обед со всей командой, удовольствие от встречи со «звездой»-брюнеткой, столь милой по отношению ко мне, возвращение глубокой ночью в «каморку», где заснувшие подруги показались мне едва расставшимися с детством, тогда как я за какие-то сутки повзрослела… Несколько бокалов шампанского подстегнули мечты o независимости, и, лежа с открытыми глазами и всматриваясь в темноту, я уже представляла себе свою новую жизнь – я начну работать.

Нет смысла стремиться в тиски буржуазной семейной жизни и выходить замуж за очаровательного и безобидного парня, «отличного во всех отношениях». Я буду путешествовать, начну жизнь, не завися от отцовского счета в банке.

Следующий день подтвердил – утро вечера мудренее. После нового показа коллекции я получила свой первый заработок, а Жермена Леконт предложила: «Фредди, заходите ко мне в Париже. Уверена, профессия вам нравится. Жду вас».

Оставалось только справиться с семьей. Мне хватило смелости завести этот разговор в разгар обеда с дядьями, тетками, кузенами и племянниками: «Я собираюсь работать».

Я ожидала грозу, но молнии меня не сразили. Более того, все заговорили о профессиях, которые могли мне подойти: помощница врача, секретарша писателя и так далее и тому подобное после получения соответствующих дипломов.

И никто не обмолвился о моде.

Уточняющих вопросов не последовало, поскольку все решили – ребенок капризничает, так как я неофициально была обвенчана с сыном крупного врача, и проблема моего будущего никого не волновала. Никого, кроме меня.

Первый этап: подсознательно ощутив, что его присутствие не входит в мои планы, мой жених оказался достаточно умен, чтобы вернуть мне свободу.

Второй этап: поскольку семья отправлялась на отдых, я нанесла визит Жермене Леконт, которая взяла меня на работу с первого августа, а потом набралась храбрости, чтобы объявить о своих планах семье. В отсутствие отца, занимавшего крупную должность за границей, я испытала на себе гнев деда. Опустим тяжкие подробности. Решение мое было окончательным: в тот день, когда начну работать у Жермены Леконт, я обрету свободу и поселюсь одна в небольшой студии.

Я вернулась в кабину. На этот раз настоящую кабину, но впечатление оказалось ужасающим. Как ребенок, заблудившийся в незнакомой среде, я поняла, что все придется начинать сначала. Мой апломб обернулся паникой, меня терзала неуверенность. Во-первых, за время отдыха я потолстела, и меня охватило отчаяние при виде расстроенной Жермены Леконт. Во-вторых, я вывихнула лодыжку и каждый вечер дома ревела горькими слезами от боли и разочарования, т. к. мой силуэт искажала эта уродливая нога с предательской припухлостью.

Я отдалась в руки массажистки, бывшей акробатки на трапеции, которая воспользовалась случаем, чтобы поделиться воспоминаниями о своей цирковой молодости: «С такой травмой, как у вас, я бы вернулась на арену!» – утверждала она, с силой терзая мою лодыжку. Я быстро отказалась от мысли внушить ей, что мода не цирк, а нога, похожая на колбасу, – настоящая катастрофа для манекенщицы. Она нагружала меня путаными воспоминаниями о детстве циркового ребенка и считала меня мокрой курицей, не слушая моих возражений.

Мысль, что Жермена Леконт нашла в себе смелости, чтобы довериться чудовищу, в какое я превратилась, и сегодня поражает меня. И все же она подготовила прекрасную и очень важную для меня коллекцию, давая возможность сидеть и отдыхать между примерками. Ее понимание и доброту, которые я испытывала всегда, я не забуду никогда!

Помогала мне и модельерша. Очаровательная баронесса Фукье, восхитительная и утонченная женщина. Ее природная веселость подбадривала меня, хотя, вопреки собственным оптимистическим заявлениям, я ощущала, как меня охватывает паника: буду ли я в форме в день показа?

Небо вознаградило меня за мужество и настойчивость.

Я худела день ото дня, и восхищенная Жермена Леконт считала, что меня все легче и легче одевать. И наконец, за двое суток до пугающей меня даты припухлость лодыжки исчезла, и я представила прессе свою первую коллекцию с прытью полукровки. Уф! Я не спотыкаясь сделала первые шаги в мире Высокой моды.

Глава III

Тысяча и одна парижская манекенщица

Я решила, что эти первые шаги не будут последними. Речь не шла о том, чтобы стать манекенщицей, ею надо было остаться. А это, несомненно, дело иное.

Пора признаться, что я забыла сообщить об одном обязательном качестве манекенщицы, тем более манекенщицы-звезды.

Я говорю о горделивости или, по крайней мере, некоторых ее зачатков. Она должна обладать чувством гордости, а отнюдь не тщеславием, источником насмешек. Пользу приносит только прекрасная оправданная горделивость. Почему бы и нет? Корнями моей гордости были независимость и только что обретенная свобода. Я на время ушла из семьи и начала самостоятельную жизнь, словно заключила пари. Это был почти вызов.

Мне надо было обязательно преуспеть, чтобы доказать, что я могу обойтись без буржуазного окружения, которое до сих пор помогало мне жить. В своем упорстве я черпала необходимую энергию, стараясь вырваться в основную группу и закрепиться в ней.

К счастью, я заручилась поддержкой друзей. Меня порекомендовали Жаку Косте, художественному редактору журнала l’Art et la Mode, который теперь с восхищением листала. Жак представил меня Жоржу Сааду, фотографу, он заполнял своими снимками целые номера. Тот познакомил меня со своей женой, директором журнала, и оба уже на следующий день впрягли меня в работу. Я с радостью нашла в следующем номере себя почти на каждой странице, и с тех пор Жорж Саад регулярно публиковал восемь – десять, а то и больше моих фотографий. Если только я не была в отъезде.

А я много путешествовала, вскоре став летучей манекенщицей. Прекрасный термин, соответствующий моей любви к свободе, потребности к движению. Отказываясь от эксклюзивного контракта с каким-либо Домом моды, летучая манекенщица порхает от одного к другому и перелетает из столицы в столицу. День в Рио-де-Жанейро, неделя в Лондоне, потом Стокгольм.

Но нельзя слишком удаляться от Парижа, теплицы у перекрестка дорог для манекенщиц.

Перед тем как продолжить, надо вымести сор, убрать лжеманекенщиц, которые могут быть лучшими или худшими, но не имеют ничего общего с Модой.

Старлетки в постоянном поиске контрактов, завсегдатаи коктейлей без особых занятий, фотографы-репортеры называют их манекенщицами одного снимка. «Мисс Такая» и «Мисс Сякая», с этими фотомоделями нам не по пути. Настаиваю на этом, хотя многие несведущие люди не видят между нами особой разницы.

Я знаю, Пралин согласилась однажды участвовать в конкурсе на звание Мисс Синемонд, но она думала о прелестях путешествия в Голливуд, а главное, о рекламных преимуществах, которые повлияют на ее статус после этого забавного приключения. Она прежде всего оставалась манекенщицей Высокой моды. И какой манекенщицей!

Знаю, есть «поющие манекенщицы», как Аннабель или Маги Сарань, и «манекенщицы-парашютистки», как Колет Дюваль[199], но первые две уже давно расстались с модой ради певческой карьеры, а третья не столько манекенщица (ох уж эта реклама!), сколько превосходная и мужественная парашютистка.

Я тоже занималась телевидением и даже снималась в кино, но всегда возвращалась в свою кабину.

Нет! Истинная манекенщица есть прежде всего манекенщица-профессионалка, и молодым девушкам, мечтающим стать таковой, должно серьезно вдуматься в это слово, а уже потом придумывать себе неизвестно какой искусственный рай. Иначе они рискуют стать «манекенщицей» на площади Пигаль: именно так держатели ночных заведений называют обнаженных женщин в своих показах для заграничных туристов.

Ныне и наша профессия не относится к древнейшим, хотя вскоре будет праздновать свое столетие. Нашим «изобретателем» был Чарльз-Фредерик Ворт, первый из династии Вортов. До него модели клиентам показывали на куклах. От фламандского «moeneken» или «manneken» – «маленький человек».

У великого Чарльза-Фредерика возникла идея шить платья по меркам своей жены и отправлять очаровательную мадам Ворт на бега, на аллеи Булонского леса и даже в свой магазин, когда его посещали клиентки. Она и была первой манекенщицей. Очень быстро обычай вошел в привычку, и «девочек из магазина» – еще одно красивое название, напоминающее об эпохе, когда шуршали платья с турнюрами, – просили показывать модели покупательницам. После этого специалистам поручили «представлять коллекции», как обычно говорят, а за девушками сохранили название – манекенщицы.

Сегодня нас во Франции тысяча двести, почти тысяча из которых обосновалась в Париже, но состав их столь же неоднороден, как и толпа новобранцев во дворе казармы. Прежде всего из-за разницы в зарплате: дебютантка зарабатывает двадцать пять тысяч франков в месяц, а некоторые звезды – увы, крайне редкие! – оплачиваются фотографами по десять тысяч франков за час. Скажем для ясности, месячная зарплата манекенщицы колеблется от двадцати пяти до шестидесяти тысяч франков. Уже вижу гримаску какой-нибудь малышки Жизель из Каркассона или Сюзанны из Менильмонтана, которая мечтает красоваться целыми днями в тафте или мехах. Ей придется работать десяток лет, не потратив за это время ни сантима, чтобы купить себе одну норковую шубку из коллекции. Такова суровая правда жизни.

Дом моды начала ХХ века

Однако эта зарплата, равная зарплате почтовой служащей, к счастью, компенсируется некоторыми преимуществами профессии. К примеру, участие в прибыли: сумма от пятидесяти до двухсот франков в зависимости от Дома, которая ежемесячно выплачивается манекенщице за каждую проданную модель из ее коллекции. К концу месяца набегает до нескольких тысяч франков. Производственная премия. С другой стороны, модельер заключают договоры, чтобы мы могли раз в неделю бесплатно посетить парикмахера или получить косметические товары. И наконец, позирование для фотографий, особенно в период представления коллекций. Оплата производится двумя способами: либо почасовая (от четырех до пяти тысяч франков), либо за каждый снимок в отдельности (тысяча пятьсот франков за первую фотографию при каждом перемещении и тысяча франков за каждую следующую). Некоторые иностранные фотографы – о, магия валюты! – часто платят по две-три тысячи франков за снимок. За месяц набегает весьма приличная сумма: Жизель из Каркассона и Сюзанна из Менильмонтана могут сменить недовольную гримаску на улыбку.

Но не будем, однако, преувеличивать, ибо фотографы нуждаются в нас всего треть года. Остальное время надо жить, используя сбережения, поскольку зарплаты редко хватает до конца месяца. Ведь мы не можем устоять перед искушением в момент скидок, если хозяин позволяет купить за тридцать – тридцать пять тысяч франков платьице, которое мы так часто носили в салоне. И с восхищением показываем всем… после его оплаты (только один или два крупных дома бесплатно предлагают в конце сезона своим манекенщицам одну из моделей).

Парижская мода, 1955

К тому же подобное безумие доступно не всем. К примеру, «функционеркам». Я называю так манекенщиц, которые ежедневно приходят в кабину, словно на службу в министерство, чтобы усесться за свой стол. Зная всю подноготную профессии, они, быть может, не обладают искоркой гения, но служат надежным резервом. Как официанты, с блеском жонглирующие полными подносами над головами клиентов.

Модельер может быть спокойным: они умеют правильно снять манто или без паники спуститься по лестнице. Они исполняют свою работу, как истинные ремесленники. Более того, они очень полезны во время представления, позволяя публике отдохнуть между двумя яркими показами. Они надежны, если не произойдет чего-то непредвиденного, и могут долгое время работать в одном и том же Доме, но не позируют для фотографий или делают это крайне редко, а потому могут рассчитывать только на свою зарплату.

Имея тысячу франков в день, они считают подарком столовую, если она имеется, поскольку хозяин частично содержит ее, что позволяет очень дешево питаться. К примеру, у Диора тысяча человек в день платят за обед от восьмидесяти до ста восьмидесяти франков в зависимости от заработка, и к толпе мидинеток часто присоединяются такие манекенщицы. Именно для них и всяческого рода неудачниц организована касса взаимопомощи, президентом которой была Лаки[200], «звезда» у Диора. В ее членах состоит примерно шестьсот человек, они ежегодно вносят по две с половиной тысячи франков и пользуются солидными преимуществами: бесплатная медицинская помощь, выплаты из фонда взаимопомощи, пособие десять тысяч франков при рождении каждого ребенка… Также могут полностью оплачиваться некоторые эстетические операции, необходимые для выполнения профессиональных обязанностей. Нет смысла уточнять, что взносов не хватает и приходится прибегать к помощи богатых дарителей или организовывать благотворительные праздники, где, конечно, принимают участие модельер и манекенщицы-звезды. К тому же касса играет роль бюро по трудоустройству, куда записываются безработные манекенщицы или обращаются хозяева, которым необходимо обновить кабину или просто пополнить команду для заграничного показа.

Я сочла необходимым пойти на скучное перечисление подробностей и цифр, чтобы показать, это сознательно выбранное мною дело стало моей настоящей профессией. Здесь нет места периодически появляющимся красивым бездельницам, считающим, что стоит им только явить себя миру, чтобы затмить всех остальных, что главное в работе богато одеваться по двадцати раз на дню, а остальное время ухаживать за ногтями. Такие горе-манекенщицы, кстати, быстро исчезают с подиумов, но им на смену приходят новые претендентки, мешающие настоящим манекенщицам, кто хорошо работает и быстро создает себе прекрасную репутацию в нашем крохотном мире моды.

Поверьте, надо обладать мужеством, чтобы удержаться на плаву. Вы целый час торчите на берегу Сены, на скользкой набережной между двумя мостами, куда врывается «милый» февральский ветерок. Вас то и дело просят увеличить декольте муслинового платья, и вам приходится проявлять невероятную выдержку, чтобы не обругать последними словами закутанного до бровей фотографа, который жалуется, что у него окоченели кончики пальцев, а вас попрекает «не очень натуральной улыбкой». Вы превратились в айсберг, знаете, что у вас под макияжем синее лицо, но вам все равно необходимо изобразить настоящую весеннюю улыбку. Трагикомедия возобновляется через полгода с пыткой в виде меховой шубы под августовским солнцем.

Весь год ваше тело в кровоподтеках от уколов булавок или ударов ножниц, но с лица не сходит неизменная улыбка, более или менее скрывающая ваше желание кричать или кусаться. Конечно, звездам положены весьма приятные компенсации. Именно здесь возникают те пресловутые десять тысяч франков в час, о которых мечтают дебютантки. Оказии случаются, но редко и в основном для иностранных манекенщиц, чей утонченный стиль больше всего устраивает международные журналы. Я не вижу никого, кроме сестер Паркер – Дориан[201] и Сьюзи[202],– получавших от пяти до восьми, а иногда и десяти тысяч франков за час. Но следует признать: они так неординарны!

Поскольку девушка с обложки не имеет коллекции для показа, она может позировать для двадцати фотографий в день и возвращаться вечером домой с набитым кошельком. Еще больше платят за рекламные фотографии, но для них позируют девушки с обложки, специализирующиеся в этом жанре, и они никогда не появляются в салонах. Здесь нет официальных тарифов, и все зависит от договора между хозяином и манекенщицей, от минимума в пять тысяч франков до пятидесяти тысяч франков и более за целую серию.

Девушек с обложки, считающихся также манекенщицами моды, можно назвать по пальцам одной руки: Мари-Тереза и Женевьева[203] у Бальмена, Лаки у Диора, Патрисия у Фата и несколько других. Зачастую те, кто гонится за двумя зайцами одновременно, теряют в одном, чтобы выиграть в другом.

И причина тому проста: требования к манекенщице кардинально отличаются от требований к хорошенькой девушке с обложки.

Парижская мода, 1956

Манекенщица – это непринужденность, грация. Красота, если она есть, не мешает, но не обязательна. Куда более важны движение, ритм.

Чтобы стать девушкой с обложки – пусть мне простят сей наивный подход, – надо быть фотогеничной, иметь что-то такое, из чего объектив творит чудо. И здесь красота не помеха, но она менее полезна, чем некая форма лица, притягивающая свет, или некое умение принимать позу, подчеркивающую ваши достоинства. Красивая или уродливая (почему бы и нет?) девушка с обложки должна быть лучше на снимке, а не в жизни, для этого она и существует.

Я не могу забыть одну специалистку этой застывшей красоты, которая однажды захотела участвовать в дефиле. Неуклюжая походка, мертвые руки, громадные ноги. Истинная катастрофа! Худоба некоторых американских девушек с обложки поражает. Фото полнит, я это знаю, но не до такой же степени!.. Наши французские декольте куда женственнее!

Девушки с обложки чаще всего бывают иностранками: англичанками, американками, голландками, немками или скандинавками. Они приезжают под предлогом отдыха в Париж и десятками приходят к фотографам, приводя их в экстаз. От сезона к сезону они проходят по всем адресам и регулярно получают свою маленькую «работу». А их манеры!

Прежде всего, девушки не говорят по-французски или едва лепечут – это льстит некоему снобизму фотографов – и весьма капризны. Их поведение внушает уважение и восхищает всех… на некоторое время.

Русская манекенщица виконтесса Женя де Кастекс (урожд. Горленко) в бархатном платье с меховой отделкой от Ворта, Париж, 1933. Фото Хенрика Филиппа

Будем справедливы, их лица отличаются от наших, они типичны, иногда довольно странны и невероятно фотогеничны. А превосходный макияж сглаживает все недостатки. Кроме того, эти модели требуют целые состояния за свои услуги. Весьма хитрый способ поддерживать свой статус. Однако такие перелетные птички властвуют не столь долго, как те, кого называют манекенщицами-звездами или ударными манекенщицами, которым предлагают представлять самые лучшие модели.

Прибывшие со всех концов света, они представляют расы всей земли, истинную ООН элегантности, и иногда им удается соединиться в идеальный коктейль, где каждая из них в отдельности и все вместе превращаются в типичную парижанку.

Лаки, самая «экзотичная» из француженок – чистая бретонка. Патрисия от Фата – испанка по отцу: у нее лицо андалузской мадонны. Гислен от Магги Руфф – очаровательная голландка, вышедшая замуж за французского фотографа. Алла от Диора также вышла замуж за фотографа, но она… маньчжурка, а ее муж настоящий польский граф. Стелла Марэ – франко-американка, пятьдесят на пятьдесят. Итальянка по происхождению Стелла Данфрей – красавица-брюнетка. Как и Терезита Монтес, родившаяся в Сан-Доминго. (Жан-Пьер Омон женился на ее сестре Марии, киноактрисе.)

Кого еще указать? Симону, Капусин, Беттину, которая приехала из глубокой провинции и поступила к Жаку Косте, где ее вскоре обнаружил Фат, сотворивший из нее чудо. Как он же превратил в настоящую богиню Луизу, уже сделавшую карьеру и чей статус, благодаря этому кудеснику, меняется день ото дня. Он также громогласно требовал, чтобы ему отдали Софи, миниатюрную манекенщицу от «Эрмес»[204], ставшую королевой его кабины. Наконец, я должна сказать о несколько иной профессии, а именно о профессии летучей манекенщицы. Их называют летучими, поскольку они не связаны ни с каким Домом. И они действительно летучие, поскольку половину жизни проводят в самолетах и много работают за границей. Такой стала и я. Необходимые условия: иметь известность, номер телефона и заграничный паспорт. Тогда только остается ждать вызова:

– Алло! Мы сегодня передадим вам билет в Осло. Вам заказано место. Полетите одна.

Русская манекенщица Варвара Раппонет в дорожном ансамбле Дома моды «Эрмес», Париж, 1943

– Алло! Филиал Диора в Кассе. Можете ли через десять дней показать коллекцию и остаться на неделю, чтобы отправитьсяв Танжер и Марракеш? Да? Прекрасно. Билет будет ждать вас у Диора завтра во второй половине дня.

– Алло! Не могли бы вы освободиться и показать коллекцию перед прессой? Нет, пока нет? Перезвоните во второй половине дня, рассчитываю на вас.

– Алло! Три дня в Хельсинки…

– Алло! Алло! Алло!..

Иногда обуревает желание перерезать провод, но на самом деле меня восхищает такая перегрузка: значит, дела идут…

Глава IV

Школа звезд

У дебютантки не так много возможностей, чтобы, пройдя от «девушки с обложки» до «функционерши» и летучей манекенщицы, увидеть реальное воплощение своей мечты – стать манекенщицей-звездой. Прежде всего желание успеха у нее должно быть несокрушимым, и она должна выжимать из своего дара все возможное, не допуская ни малейшей оплошности. Это основа, но можно ли с первой минуты узнать, у кого есть закваска манекенщицы-звезды?

Все зависит от обстоятельств первой пробы. Невозможно судить об актрисе-дебютантке по тридцатисекундному прослушиванию в присутствии трех человек, чье решение может изменить ее жизнь, когда ей дают на прочтение неизвестный текст. Также невозможно оценить и кандидатку в манекенщицы в пустом салоне в присутствии нескольких, зачастую враждебных, продавщиц с их слишком пристрастным суждением. Даже закаленная манекенщица не в силах продемонстрировать свой талант, сделав «четыре шага в облаках».

Чтобы раскрыться, ей нужна публика, живая атмосфера салона, свои собственные модели. Но бывает и наоборот, и немногочисленная публика смущает меньше, чем сборище людей в дни показов, окружающих подиум с трех сторон. Обычно, чтобы отыскать будущую модель в толпе незнакомок, надо несколько раз погонять их по подиуму, внимательно приглядываясь к тем, кто вызывает интерес. Не хвастаясь, должна сказать, что я редко ошибалась, когда случалось предсказывать судьбу той или иной неофитки: есть какая-то особая манера в открывании двери, в появлении в салоне. Кроме того, есть знаки. Сара Бернар говорила, что страх есть признак таланта, а потому нередко и хороших манекенщиц смущает пытливый взгляд хозяина. Нарочитая небрежность, излишняя подсознательная непринужденность не всегда бывают козырями для дебютантки.

Еще один знак – все, кто имеет определенный талант, с первых минут страстно влюблялись в профессию. Наверное, именно это и называется призванием.

Если помпезные слова вас пугают, добавлю, что существует некоторое количество приемов, позволяющих «прожить» коллекцию, а не просто «представить» ее, стать властелином имеющихся средств и полного их использования. Это, должно быть, именно то, что называют профессионализмом.

С первого мгновения появления в салоне я ищу среди приглашенных первого ряда того, кто смотрит на меня с симпатией и будет поддерживать в течение всего дефиле. Весьма эффективный прием. Но никогда не смотрите на мужчину. Предвижу снисходительные улыбки, но, простите меня, я весьма далека от любого намека на вольность. Только хочу сказать о психологической ошибке, которую не следует допускать: пытаясь справиться со страхом, ищите в толпе взгляд мужчины, а не женщины. Иначе в девяти случаях из десяти вы рискуете вызвать раздражение закон ной супруги или любовницы данного господина, что может иметь тяжелые последствия. Женщина начинает нервничать, теряет желание покупать, находит платье уродливым, удаляется, возвращается одна или не возвращается вовсе. Такое случалось.

Парижская мода, 1957

А еще лучше, если сам мужчина пытается поймать ваш взгляд. Искусство состоит в том, чтобы уклониться от него, не вызвав раздражения: не стоит гасить эйфорию, которая некоторое время спустя заставит его написать в чековой книжке сумму с несколькими нулями. Надо даже подогреть это желание, изобразив радость. Но не улыбайтесь ему слишком открыто.

Речь идет о моем личном мнении, его разделяют не все. Некоторые модельеры требуют от манекенщиц полной невозмутимости, лица с застывшими чертами. Другие хотят видеть постоянную улыбку. Для меня главное не выглядеть так, словно я тащу за собой воз неприятностей, а потому нет нужды демонстрировать застывшую гримасу от начала до конца показа коллекции: дурацкий прием, порождающий монотонность. Нет, думаю, самое лучшее – украсить мизансцену каплей юмора, смягчить высокомерный вид легкой улыбкой, словно подмигивая публике, которая расслабляется, видя, что красивая девушка, крутящаяся у нее под носом, не принимает себя всерьез, и польщена, что ее берут в сообщницы. Нужна улыбка, та сказочная и живая улыбка, без нее манекенщица превращается в соломенную куклу.

Однако не все заключается только в лице. Важную роль играют и ноги. Надо уметь ходить, прекрасно понимая, что нет единственного способа ставить одну ногу перед другой, единственного трюка, заученного раз и навсегда. Есть десять, двадцать, тридцать шесть способов ходить. Почти столько же, сколько и манекенщиц.

Парижская мода, 1962

Вспоминаю, как один любезный журналист выбрал меня для серии фотографий. Меня позабавило и поразило, как мой стиль был буквально разобран по косточкам этим «техником», лучше меня знающим мою манеру ставить пятки, поворачиваться, начинать движение. Надев простенький костюм с юбкой в обтяжку, я шла с решительным видом одновременно деловой женщины и женщины со вкусом. В просторном коктейльном платье из органди мой спортивный силуэт стал более женственным, приобрел некую жеманность. Нежный вид, округленные жесты, свободные руки и укороченный шаг. К вихрю вечернего платья я добавила презрительно выпяченную губу, взгляд свысока, вздернутый к люстре подбородок, прямую шею, словно торчащую на вершине феерически широченной юбки. Все это просто, но, когда представляю одно из этих чудес, не могу не вспомнить об известном примере – покойной королевы Марии[205] – да простит меня королевский дом Великобритании, – самой царственной, самой стройной из властительниц. Этот пример должен служить основой для многих дебютанток.

Я всегда подозревала, что привычка носить корону придает осанке истинно королевское достоинство, пока моя мысль не подтвердилась. Во время коронации молодой королевы Елизаветы[206] модельеры создали роскошные придворные платья, а некоторые из них надели на наши головы небольшие, усыпанные бриллиантами короны, похожие на те, что носят балерины. Именно тут стало понятно, насколько этот крохотный аксессуар меняет поведение, придавая осанке невероятное величие. С тех пор я частенько прогуливалась с воображаемой короной на голове.

Носить императорские кринолины не самое трудное дело. Настоящей проверкой для манекенщицы-профессионалки считается простенькое платьице. Оно выглядит пустяковым, но клиентке, иногда не очень опытной, надо дать понять, что такая внешняя простота достигается искусством, а диктат хорошего вкуса требует серьезной работы ума. В зависимости от модели необходимо показать веселое настроение, молодость, исключительную живость движений или, напротив, рассчитанную медлительность, дающую возможность увидеть модель, а потом оценить детали качества или умелого кроя. Эти модели требуют серьезного подхода, именно такие платья пользуются наибольшим спросом. Их покупают чаще, чем вечерние платья в обтяжку, вышитые или усыпанные блестками от опушки подола до воротника. Роскошные наряды создаются для того, чтобы ослеплять журналистов и с блеском заканчивать показы за границей. Даже покупатели-миллиардеры не всегда готовы платить миллион за одну-единственную модель, и, если эти «безумства» часто остаются непроданными, мы знаем, что нас в этом не упрекнут. Напротив, наша помощь должна привлечь внимание клиенток к простым платьям или костюмам. И если их крой внешне ничем не примечателен, только мы можем вызвать интерес к ним, иногда заканчивающийся подлинным театральным триумфом.

Заурядное (внешне) пальто скрывает эффектное платье? Пройдите по подиуму с видом истинной скромницы, а потом внезапно распахните пальто, показав сверкающий фасад. Шок должен вызвать вздохи удивления, восклицания и зачастую «браво». «Мы их поимели!» в очередной раз.

С мехами применяется та же тактика, но используется особый стиль, более веский, отличный от привычного для моды. Он меняется от одного меха к другому: движения более размеренные, спокойные, точные жесты… Кроме того, надо знать, сколько стоит то, что у тебя на плечах, чтобы воспользоваться неизменным принципом торговли – поднять ценность посредственного меха и заставить забыть о цене других.

Все делается ради того, чтобы клиентка сказала: «Это манто не так дорого, но как выглядит!..» – и не отказалась от недоступных зверьков, вроде норки или соболя, приобретение которых тормозит покупку загородного дома. Показанные с нарочитым безразличием, эти меха как бы дешевеют – сколько? – в глазах дамы и иногда ее мужа, он говорит себе: «В конце концов! Почему бы и нет?»

Самый прекрасный урок показного презрения к этим пушистым состояниям был нам приподнесен как-то вечером, кажется в «Спортинг Монте-Карло», манекенщицей Пралин, которая дефилировала для Бальмена и сбросила на пол манто из белой норки, даже не удостоив его взглядом. Эта минута стала для нас легендарной и теперь стала частью нашей «Песни жеста». Такое мгновение само по себе стоит победы и подстегивает нашу любовь к профессии.

К особому стилю показа адаптируются не только наши силуэты и ритм походки, но и наши лица. Значит, и макияж, а вернее, макияжи. В основном благодаря фотографиям дебютантки учатся дозировать количество косметики, и всегда поучительно с пристальным вниманием изучать и оценивать опубликованные снимки или подготовленные к печати клише.

Такая работа невозможна без соответствующих средств. Мы весь год таскаем с собой огромные баулы, чемоданы и косметички с запасом карандашей для ресниц, светлых или темных пудр, туфель, перчаток и целого набора губных помад, оттенки которых нас просят менять до бесконечности внимательные к деталям художники.

От намека на грим до вызывающего макияжа: целый мир вариантов, смысл которых могут передать лишь тонкости китайского языка. Так считают многие. Очевидно, нет ничего особенного в том, чтобы менять свой облик по шесть раз в час.

Парижская мода, 1959

Знаю, девять женщин из десяти обожают краситься, но готова поспорить с любой из них, что сорок восемь часов работы в нашем ритме надолго отучат их от этой вредной привычки. Тем более что надо менять и поведение и подстраиваться к вкусам, привычкам и даже мелким «маниям» различных фотографов. Исходя из того, что нам надо показать пятнадцать или тридцать моделей в день с разными фотографами, пресловутое «сейчас вылетит птичка» становится для нас истертым образом. Вот почему нам случается возвращаться домой в полночь, а то и в два часа ночи, не успев позавтракать и пообедать, а рухнув в постель, страдать от бессонницы, когда тиканье будильника ежесекундно напоминает, что его звон выдернет нас из-под одеяла ровно в семь утра. Переутомление не освобождает от улыбок перед фотографами. Необходимый для длительного успеха «трюк» – никогда не признаваться в усталости и даже не давать намека на нее. Не запрещено немного поплакаться в кабине – это расслабляет, – но, переступив ее порог, надо поднять моральный дух на высшую точку. Фотографии получаются лучше, а… фотографы вспоминают о вас, когда начинается представление новой коллекции.

Если у меня нервы на пределе, я раздражена, опустошена, достаточно двух-трех грубых шуток, чтобы в облаках появилось просветление. Гроза проходит без грома и молний, фотограф, ассистент, редакторша расслабляются, и работа становится удобоваримой.

В заключение скажу, мне случалось – слава Богу, не часто! – терять самообладание. Так было, к примеру, с Филиппом Потье[207]. Всегда внешне безупречный парень, благовоспитанный, ростом чуть выше среднего. Редкие волосы, птичья шея, умный взгляд, постоянно в поиске, как объектив фотокамеры, но, на мой взгляд, отягощенный крупным недостатком – он страдал исключительной нервозностью. Подобный недостаток раздражает любого, когда слышится до удивления грубый тон в разговоре с женой, идеальным помощником фотографа.

Мы работали вместе уже несколько лет, когда мне не понравился сделанный им портрет. Кстати, прекрасная фотография, а у Филиппа Потье таланта хоть отбавляй, но из-за освещения мое лицо стало неузнаваемым. Я решила забыть о своем небольшом разочаровании, а главное – никогда не упоминать o нем, но на следующую встречу он пришел в большем, чем обычно, раздражении. Невезение! Мне не хотелось слушать мелкую супружескую перебранку, нашпигованную кисло-сладкими объяснениями. Все, кто работает в мире моды, знают, что эти двое обожают друг друга, а их перепалка лишь своеобразный способ показать свои взаимоотношения. Но в тот день интуиция подсказала мне, что он и его всегда очаровательная жена вели себя отвратительно. Ожидая установки света, которая никак не удавалась, я вспылила и отыгралась за свою усталость, просюсюкав всем понятным тоном: «Стоит ли тратить столько времени, если ваши снимки будут столь же неудачными, как и прошлые».

Эти пустяковые упреки были услышаны, и тут же последовал резкий ответ:

– Попросите о замене, если вам не нравится позировать для меня.

– Я пыталась, но никого не нашла.

Короткий диалог на этом прекратился, но наши отношения постепенно охладели. По крайней мере, на время, ибо я вернулась к нему, и если мне не всегда удавалось на его снимках узнать себя, то только потому, что он откровенно приукрашал меня!

Я давно признала, та пресловутая фотография, не понравившаяся мне, страдала главным недостатком – я на ней не присутствовала в достаточной мере! В то время я была еще слишком молода и довольно тщеславна. Сегодня сержусь на себя.

Таких слов не пришлось выслушивать Люсьену Лореллю[208], составляющему со своей женой одну из самых очаровательных пар, какие мне доводилось встречать. Потерян счет прекрасным снимкам, которые он сделал с меня. Увы, он оставил моду ради рекламы и творит чудеса в своей студии цветной фотографии. Вдумчивый художник, он работает со священной медлительностью, считая, что на пути к совершенству нельзя нестись как болид[209]. Каждый новый снимок для него есть возможность удовлетворить свой изобретательский гений: необычная мизансцена, неожиданное освещение, иными словами – все, что может улучшить его стиль.

Удивительно слышать, как этот человек, использующий свет, как музыкант ноты, говорит о своей профессии. Его мягкое лицо расцветает, низкий голос становится глубоким, а немного растрепанные волосы, нечто среднее между светлым и белым, словно притягивают к себе свет. И тогда, готова поклясться, мой зрачок превращается в объектив, в котором я незаметно и с удовольствием меняю диафрагму. Именно этот момент выбирает мадам Лорелль, чтобы в зависимости от цвета неба подать чай, портвейн или белое вино.

Такой же светлый, хотя и совершенно иной, фотомодель-бой и фотограф моды: муж Аллы, знаменитой манекенщицы Диора. Их пара – контраст удивительной красоты. Насколько Алла, тибетка или маньчжурка, похожа на фарфор эпохи Мин, темноволосая и нитеподобная, настолько же великолепен ее супруг, польский граф, знатный красавец, высокий, светловолосый, с загорелым лицом, на котором драгоценной эмалью сверкают незабудковые глаза, что не мешает ему делать превосходные фотографии.

Не хотелось бы расставаться с фотографиями портретистов – кого-то я наверняка забыла, – не упомянув о своем лучшем друге-фотографе Жорже Сааде. С ним мне поистине хорошо, не потому что он требует меньше других от манекенщицы. Напротив, его поиски мизансцены зачастую длятся очень долго и крайне утомляют.

Но он обладает даром восхищать меня. Высокий, почти лысый, он всегда носит шотландский пиджак, покорный его движениям. За стеклами очков смеющиеся глаза, рот никогда не теряет усмешки, а его акцент – славный акцент – оживляет разговор. Жорж лучится добродушием, человечностью. Исключительно музыкальный человек, он, говорят, – виртуоз виолончели, и мы оба сожалеем, что тирания расписаний самолетов, уносящих меня в разные концы планеты, до сих пор мешала мне побывать на одном из его музыкальных вечеров.

Ведущая модель Кристиана Диора – Алла Ильчун в шерстяном платье силуэта «Y», Париж, 1955. Фото Майка де Дюльпена

Я немного пристрастна к нему, но по праву, поскольку именно ему я обязана своим первым шагам в закрытом мире Высокой моды.

Если в излишних подробностях изложила свои встречи с фотографами, признаюсь, что я – их должница.

Не столь дружеские наши отношения с рисовальщиками. Позирование для них – работа унылая и мелочная, вызывает дополнительную усталость, а в конце концов не приносит никакой или почти никакой славы и выгоды. Чаще всего они приходят утром или после показа коллекции во второй половине дня и публикуют свои наброски в одном или нескольких французских и иностранных журналах.

Обычно им позируют новички или дублерши, а мы, завидев их, укрываемся в телефонных кабинках или ссылаемся на встречу с фотографом, чтобы избежать этого испытания.

Стояние на месте, которого требует от нас их работа, настоящий измор: ноги затекают, все тело начинает болеть, поясницу сводит судорога, а перегруженная нервная система получает новый удар. Мы зажимаемся, превращаясь в подушечку для булавок, и на некоторое время лишаемся рефлексов.

Манекенщицы-звезды, к счастью, быстро прерывают этот кошмар. Если только речь не идет о трех-четырех знаменитых рисовальщиках, таких же звездах, как Эрик или Грюо[210], кстати людей очаровательных и полных внимания. Зная, насколько позирование утомительно, они устраивают перерывы, чтобы мы могли подвигать рукой или головой, и без нашей подсказки угадывают момент, когда возникает желание «сменить ногу».

Если фотографы и рисовальщики требуют от нас терпения и железной выносливости, то что говорить о наших взаимоотношениях с клиентками, по крайней мере с некоторыми из них, которые разыгрывают невероятные спектакли. Испытание иногда не столь продолжительное, но действует зачастую угнетающе.

Из удивительной галереи феноменов я вспоминаю об одной накрашенной, как клоун, американке, слегка безумной бабушке возрастом далеко за шестьдесят. У нее была довольно невинная мания – всегда выбирала самые «юношеские» туалеты из коллекции. Однажды я демонстрировала ей коктейльные платья, очень строгие и шикарные. Они ее не трогали. Внезапно, после часа дискуссий, она увидела молоденькую манекенщицу, которая шла по салону после сеанса позирования рисовальщику.

«Вот оно. Очаровательно!» – воскликнула она, преобразившись. «Оно» было чудесным платьем с воланами и крупными бантами на плечах. Наша избалованная бабуся в экстазе заказала его, но с кроваво-красным набивным рисунком. Даже самый крепкий бык рухнул бы от апоплексического удара!

Другие случаи, которых следует опасаться, происходят со звездами театра и кино, чья обидчивость часто ставит всех в затруднительное положение. Однажды я должна была позировать для совместной фотографии с кинозвездой, столь же красивой, как и знаменитой, ею восхищались все, видевшие ее на экране. К несчастью, она не предусмотрела, что я была высокой, а она нет. Неудобство ситуации она оценила сразу. Стоило взглянуть на меня, как ее лицо застыло. Последующие минуты оказались испытанием для всех: для нее, так как она без особой надежды пыталась показать себя; для меня, так как я безнадежно старалась выделить ее, отступая на задний план. А фотограф, ко всему прочему, видел, что актриса не умеет позировать. Вдруг у нее возникла идея, которая покончила со всеобщим замешательством: «Думаю, более занимательным будет, если я встану на колени среди вороха развернутых тканей. А вы – встанете рядом со мной». Ее решение было принято, но ни один из снимков никогда не был опубликован, а позже я узнала, что она воспротивилась публикации.

Не хочу быть несправедливой: среди актрис есть очаровательные женщины. К примеру, Симона Ренан, самая грациозная и красивая.

И признаюсь в своей большой любви к Марлен Дитрих, которая вызывает в наших салонах симпатию за свою обходительность и простоту. Однажды она сделала мне приятный комплимент:

– Фредди, у вас шея а-ля Модильяни[211].

– Мадам, вы не в силах оценить удовольствие, которое мне доставили. До сих пор меня сравнивали только с лжетощими и нитевидными моделями Жан-Габриеля Домерга[212].

Она добавила мне радости и смущения, сказав, что я «совершенно в своем жанре», и заказала несколько платьев из представленных мною. Она и не подозревала, что с пятнадцати лет была моим женским идеалом. Моя скромность в тот день подверглась суровому испытанию.

Что касается светских женщин, они очень красивы и зачастую более просты, чем старлетки, которым не хватает рекламы.

Марлен Дитрих в муслиновом платье, скроенном по косой, Голливуд, начало 1930-х гг.

Нет ничего лучше герцогини с ее непринужденностью или даже принцессы, как Бегум[213], которая каждый раз по-дружески приветствует меня: «Добрый день, Фредди», – в Довилле, Биаррице или Каннах во время торжественных показов. Бывшая королева красоты, она с успехом может выступать и сейчас – настоящая дама, высокая (даже выше меня), с исключительным достоинством. Обладая редким вкусом, она умеет выбирать платья. Я была горда, когда она заказала несколько моделей из «моей» коллекции.

В отличие от крикливых выскочек, настоящую светскую женщину создает не объем перемещаемого ею воздуха. Примером истинно великой дамы может служить графиня Парижская[214]. Как-то продавая конверты на благотворительной лотерее «Синей Ночи», я впервые увидела ее на вручении премии «Интералье»[215]. Не будучи знакомой с этой веселой и очаровательной женщиной, чей стол был уже завален моими конвертами, я подошла к ней и без малейшего стеснения настояла, чтобы она купила еще. Тогда она попросту опустошила мою корзину. Представьте мое смущение, когда я позже узнала, что запросто подошла к той, кто в иных условиях могла бы быть нашей королевой.

Увы! Не все знаменитости отличаются простотой в обращении. Известные люди часто относятся к типу существ, с которыми трудно ужиться. Мне доводилось слышать вопли, видеть нервные срывы из-за слишком или не слишком тесного платья, а некая дама оказалась на сантиметр шире модели!

Мне встречались удивительные экземпляры. Например, американка, вышедшая замуж за представителя одной из великих имен Франции, в тридцать пять она выглядела на все пятьдесят, и вскоре выяснилось почему. Едва она вступала в примерочный салон, как тут же извлекала из сумочки фляжку, какие американские богачи любят наполнять джином и носить в заднем кармане брюк. За время одной примерки она отхлебывала из фляжки два или три раза, каждый раз осторожно закрывая бутылку крохотной золотой пробкой. И безразлично таращилась по сторонам своими давно потускневшими, но когда-то прекрасными голубыми глазами. Они поблекли, как волосы и голос, в котором вдруг проскальзывали крикливые нотки, подчеркивающие сплав непонятных слов. Тощая до жалости, она шаталась при ходьбе, как пьяный клошар[216].

Ее пример позволил мне окончательно понять, что, помимо стиля, элегантности, любезности или терпения с фотографами, выносливости с рисовальщиками, манекенщицы должны обладать и незаурядной дипломатичностью.

Глава V

Мы из моды

Перед тем как отправиться на покорение публики – клиентов, покупателей, журналистов, фотографов и читателей более или менее специализированных журналов, – мне пришлось уяснить, что манекенщица должна прежде всего завоевать саму моду. Тот закрытый мирок, где говорят «мы» все от последнего подмастерья до хозяина, в том числе модельные мастера, манекенщицы-звезды, продавщицы и закройщики. Мирок, чье одобрение надо заслужить, добиться признания и быть принятой, если собираешься делать профессиональную карьеру.

Мне кажется, мой окончательный прием состоялся в День святой Екатерины. Я в сомнении, стоит ли вспоминать о нем, так как столько рассказано, написано и опубликовано фотографий об этом празднике, похожем на шумные сборища студентов, когда не достигшая двадцати лет молодежь за один день через довольно грубые шутки выплескивает усталость после года упорной учебы.

Известно, что Святая Екатерина, покровительница незамужних мидинеток, перешагнувших двадцатипятилетний рубеж, празднуется 25 ноября. Долгие недели, урывая время от сна и даже от еды, катеринетки[217] и иже с ними шьют шапочки и украшают мастерские. Декорации выходят зачастую столь совершенные, что диву даешься, когда узнаешь, что все, вплоть до мельчайших деталей, сделано их руками. У Ланвен я попала в пиратскую пещеру с сундуками, набитыми шелками и драгоценностями. Каменные своды и восточные ковры сотворили из умело раскрашенной упаковочной бумаги, а сами мидинетки загримировались в пиратов с «Острова сокровищ».

Я видела и нечто среднее между «Таинственной пещерой» и «Поездом-призраком» из Луна-парка: угрожающие силуэты, стенания призраков, светящиеся саваны. Ничего не забыли. С потолка свешивались длинные нити, которые в полумраке касались вашего лица. Раздавались весьма правдоподобные вопли, приводившие в восхищение новоявленных девочек-декораторов.

Где-то во плоти появлялись Влюбленные Пейне[218], мечтающие в декорациях пастельных тонов. И повсюду виднелись сердца и амурчики.

В тот день меняют свой облик и манекенщицы. Мы решили стать «трусихами» 1900 года, и результат вогнал бы в боязливую дрожь любого: блуждающий взгляд под ресницами, густо покрытыми серой краской, угольно-черные ресницы, громадные мушки, цветы в зубах, красные фуляры[219] вокруг шеи. Короткие юбчонки, черные передники и шпильки довершали зрелище грядущей катастрофы. Даже на фотографиях спектакль не выглядел забавным! Антонио де Кастилло едва бы не задохнулся от ужаса.

К счастью, мы как бы служили контрастом для управляющей манекенщицами, милой Мемен, в облике нормандского крестьянина с почтовой карточки, с разъяренным гусем и бешеной уткой в корзине, которую она зажимала под мышкой. Целый день безумного смеха до слез, смывавших тушь для ресниц.

Празднество всегда начиналось с конкурса желтых и зеленых шапочек – цвета святой Екатерины, – их носят девушки, которым исполнилось двадцать пять лет (некоторые даже откладывали свадьбу на несколько месяцев, чтобы иметь возможность покрасоваться в них). Газеты публиковали столько снимков, что невозможно описать невероятные конструкции и находки, требовавшие невероятной ловкости и изобретательности. Голосовали поднятием рук. Лауреатку в присутствии фотографов двадцать раз целовал хозяин и зачастую передавал конверт «для устройства будущего хозяйства». Потом вручала подарок мастерская, чаще всего девочки сбрасывались на электрический утюг или кофейный сервиз, о котором она мечтала.

Затем хозяин, как генерал, инспектирующий войска, обходил свои владения, раздавая похвалы мастерским. И улыбки, шампанское в компании с друзьями-актерами и клиентками дома (у Жермены Леконт я видела Андре Дассари[220], Лин Рено[221]…). В каждой мастерской, где раз в году украшаются цветами раскроечные столы, организуется пиршество.

Швейные машинки сдвигаются в угол, появляется проигрыватель или оркестр, с пола сметаются малейшие кусочки тканей, и начинаются танцы до упаду. Между пирующими ходят бутылки с вином, а лестницы гремят от постукивания шпилек. Когда рассказываешь об этом на холодную голову, все выглядит по-детски смешным, но признаюсь, что провела чудесное время в кабине вместе с хозяином, довольным однодневным отдыхом среди своих девочек. Помню о смехе до колик от пародий Жермены Леконт: у нее был истинный талант профессионалки, умеющей подметить смешные черточки каждого и создать милый шарж.

Добавлю, не было ни одного Дня святой Екатерины, когда бы я не ощутила искренней симпатии к этим празднующим девочкам. Они искрятся весельем и перебрасываются грубоватыми шутками: им приходится вкалывать целый год, чтобы заслужить эту настоящую разрядку. В вихре полубезумного веселья под льющееся шампанское начинаются и завязываются товарищеские отношения. Все ждут появления травести из мастерских в предвкушении традиционного вечернего бала.

Вспоминаю о малышке Николь. Святая Екатерина и несколько бокалов игристого вина придали ей смелости обратиться ко мне. Правда, понадобилось посредничество Люсьены, нашей старейшей костюмерши, которая представила нас друг другу. Люсьена, бывшая швея, с возрастом заняла в нашей кабине некое скромное положение. Там укрепит пуговицу, там вставит молнию, там заделает прореху в кружеве, а главное – внимает душевным излияниям девочек, не превращая их в сплетни. Она внимательно выслушивает рассказы о жутких разочарованиях и печалях и с какой-то обезоруживающей умиротворенностью каждый раз повторяет: «Эх, дружок, я и не такое видала!» Вскоре наша матушка «я и не такое видала!» стала просто незаменимой в нашем крохотном мирке. Она со всеми на «ты», простые манеры наделили Люсьену особым престижем среди учениц-подмастерьев.

Сотрудники Дома моды Эльзы Скиапарелли на празднике святой Екатерины. В центре – ассистент Скиапарелли, будущий великий кутюрье Юбер де Живанши, Париж, 1949

Она прониклась ко мне дружеским чувством, внешне его не проявляя, но была верной, и мы обе, думаю, находили удовольствие от тех небольших услуг, которые она мне оказывала.

Двадцать пятого ноября мы сидели рядом и обменивались маленькими тайнами, осушая бокалы, как вдруг она наклонилась ко мне и прошептала на ухо:

– Знаешь, Фредди, у тебя в Доме есть поклонница?

– Надеюсь, не одна!.. А о ком ты говоришь?..

– О Николь, подручной в мастерской воздушных тканей. Она без ума от тебя. Вырезает твои фотографии из l’Art et la Mode и пришпиливает булавками у своего стола.

– Это к чему?

– К тому, что она стоит позади и сотни раз повторяет мне, что ее главная мечта – однажды поговорить с тобой. Представить ее?

– Безусловно!

Так я познакомилась с пунцовой, как яблоко, Николь. Та смущенно пожала мне руку. Я уже замечала ее во время позирования и примерок, отметила ее маленький вздернутый, как у пекинеса, носик и шаловливый взгляд, но только сегодня у этого неудавшегося мальчугана появилось имя.

– Знаешь, что доставит ей самое большое удовольствие? – продолжала Люсьена, поглядывая на онемевшую Николь. – Она хочет пригласить тебя к себе домой на обед.

Малышка для приличия запротестовала, но я почувствовала, что она горела желанием пригласить меня, и дала согласие, чокнувшись бокалами.

На следующий день, признаюсь, я забыла о новом знакомстве, но не забыла Люсьена, напомнившая мне об обещании.

В ближайшее воскресенье, я, как Помона[222], нагрузившись цветами и фруктами, отправилась в гости. Припарковала старенький «кабриолет-паккард» у въезда в улочку квартала Тампль, что между Бастилией и площадью Республики, и, рассекая группки праздношатающихся мужчин на тротуаре, услышала одобрительный свист и лестные отзывы: местным кавалерам явно понравилось мое платьице от Ланвен.

Я без труда добралась до двухкомнатной квартирки с кухней. Николь встретила меня так сердечно, что я тут же забыла о ее слишком ярко накрашенных губах и волосах со следами бигуди. Вынырнув из-за кастрюль, ее мать вытерла ладони о передник и протянула мне мизинчик, ибо взбивала яйца для карамельного крема. Люсьена уже была здесь, наслаждаясь триумфом своего посредничества. Я не расстроилась, поскольку в это воскресенье все здесь старались быть мне приятными, нуждались в дружелюбном отношении.

Без этого тепла, которое заменяло богатство, крохотная квартирка показалась бы мне убогой. В углу приютилась придвинутая к стене швейная машинка, на ней огромный упаковочный холст, набитый кроем. В такие чехлы зеленого цвета швеи обычно собирают готовую работу для передачи заказчику.

– Приходится вечерами строчить, – объяснила мать, проследив за моим взглядом, – а Николь помогает. Сегодня надо вкалывать вдвоем, чтобы свести концы с концами.

– А я ведь зарабатываю больше десяти тысяч франков в месяц! – вступила в разговор Николь. – А скоро будет и больше со сверхурочными накануне коллекций.

– Да, – разъяснила Люсьена, заметив, как округлились мои глаза. – Николь всего на третьем году ученичества. Пока она подручная и получает шестьдесят два франка в час, потому что ей еще нет восемнадцати лет.

Когда она поступила в Дом, директор подписал с ней договор, гарантирующий пятьсот пятьдесят франков в неделю.

– Когда она станет первой мастерицей?

– Сначала будет второй, а потом первой, перед тем как стать первой квалифицированной мастерицей… Ей понадобится проработать семь лет в профессии, чтобы получать сто сорок пять франков в час.

– Заработок уборщицы!

– Да, но с надеждой на сверхурочные, 25–50 % в зависимости от объема заказов.

– А каков потолок? Что получает начальник мастерской? Первая мастерица или закройщик, участвующий в создании коллекции и руководящий тридцатью или сорока людьми, получают около пятидесяти тысяч франков в месяц. Даже с оплатой транспорта, социальными пособиями, питанием со скидкой, а иногда небольшим процентом от прибыли – да простят мне скучное перечисление цифр – ремесленники этого великого творческого мира парижской Высокой моды участвуют в процессе без надежд на роскошь. Даже если указанные тарифы минимальны, они не больше на практике.

Надо думать, Николь считает, что счастье не в деньгах, и богатство в ее судьбе пока большой роли не играет. После недели в мастерской, где рогалики и кофе со сливками часто заменяют обед, она ликует в ожидании бала в субботу вечером и воскресного кино. Милая Николь!

Лейтмотивом ее нынешней жизни остается швейная машинка, ее отодвигают, чтобы разложить потрепанный велюровый диван, и несомненно выдвинут сразу после моего ухода.

До свидания, Николь, мечтающая, особо в это не веря, что однажды она будет носить модели, которые на ее глазах уходят в салон. Кстати, не одна она попадает под очарование этой мечты, поскольку мастерские то и дело принимают новых кандидаток, а Специальная Школа Моды отказывается набирать лишних учениц. Успех этой Школы, созданной полвека назад, был очевидным. Через год после ее основания, в 1905 году, в нее записалось двести учениц. Сегодня там учится тысяча восемьсот человек, среди которых шесть десятков парней и много молодых иностранцев, прибывших узнать тайны парижского шика под руководством сорока преподавателей или надзирателей.

Один из многочисленных курсов после трех лет учебы завершается получением С.П.П. (Сертификат Профессиональной Подготовки), он дает право на должность и зарплату второй квалифицированной мастерицы. К несчастью, наша Высокая мода мало использует эту исключительно знающую рабочую силу. Лауреаты с дипломом в кармане продолжают учебу, совершенствуют свою техническую подготовку, чтобы занять пост преподавателя или учительницы, или проходят многолетнюю стажировку у какого-нибудь кутюрье, чтобы стать модельером, а самые способные становятся модельными мастерами, рисовальщиками.

Некоторые девушки довольно быстро выходят замуж и уходят. У одного из наших великих модельеров из шестисот работниц, делающих взносы в кассу взаимопомощи, только две были замужем и матери семейств, получали ежемесячное пособие. Две из шестисот! Остальные после замужества или появления первого ребенка покидали профессию, требовавшую полной отдачи и приносившую так мало денег для семейного бюджета. Но те, кто остается, окончательно прикипают к делу. Они готовы забыть об обыденности выдавшейся им судьбы ради участия дважды в год в рождении моды. Одного века хватило, чтобы превратить Высокую моду в целый мир, своего рода цитадель.

Чарльз-Фредерик Ворт в 1890 г. Фото Надара

Парижская элегантность «перебросила мост» между тем днем 1857 года, когда Чарльз-Фредерик Ворт обосновался в доме № 7 по улице де ла Пэ, и нашими беспокойными днями атомной эры, между эпохой карет, в которых едва помещались кринолины, и временем реактивных самолетов. Вечный поиск, непрерывная охота, методы передаются от одного поколения к другому. Все гонятся за Граалем[223], но способы не меняются. Нынешняя швея руководствуется теми же канонами красоты, что и ее младшая сестра столетней давности, и пользуется все той же иголкой с ниткой. Эта непрерывность, несомненно, составляет гордость нашей профессии, обеспечивает поддержание традиций, сохранение больших и малых секретов, даже скрытность, которая может показаться несведущему смешной. Сформировался довольно закрытый клан, где постоянно слышится: «Это мода!», где принимают, если инстинктивно не отбрасывают, все, что не есть «мода». Мир, в котором восхищаются по необходимости и где много работают. Это раздражает внешнего наблюдателя с холодным взглядом, но этот мир достоин восхищения.

Я никогда себя так хорошо не ощущала, как в День святой Екатерины в 1954 году у Фата. Если я только что говорила о бесшабашных ноябрьских праздниках, то один не могу вспоминать без печали.

Наступило 24 ноября. После смерти Жака Фата прошло уже одиннадцать дней. Чрезвычайно достойная и мужественная вдова Женевьева Фат[224] передвинула праздник святой Екатерины на день раньше, чтобы не лишать швей радости. Он прошел без веселья, без музыки, без песен. Она собрала портних в большом тихом салоне и расцеловала всех до единой, вручив каждой подарок. Следующий день был днем отдыха, они могли отправляться на танцы, но шампанское застревало в горле, щипало ноздри. У всех в глазах стояли слезы. В такие моменты внезапно ощущается глубокая связь между нами. Когда сменяются дни и работа перемалывает нас в своих тисках, внезапная драма открывает нам, что все «мы одной крови».

Трагедия, от которой мы словно окаменели, обрушилась в тот ноябрьский день, когда моя подруга Патрисия, любимая манекенщица Жака Фата, пригласила меня провести выходные дни у ее родителей в Ла Варенне, на порыжевших берегах Марны. Радостные, как подростки на каникулах, мы развлекались поиском соответствий тонов и стоимости нашей последней коллекции с природой, безмятежность кое-где нарушали кабачки и заснувшие пляжи. Небо было моим сине-розовым поясом, рощица коричневых, красных и желтых деревьев платьем Патрисии, в котором она «позировала» для Америки… По возвращении домой нас ждала чудовищная весть: по телефону сообщили о смерти Жака Фата.

Вначале мы не хотели в нее верить. Мы давно знали, что он обречен, но его мужество и вечная улыбка заставили нас в конце концов поверить, что все мы ошибались. И говорили всем неверующим о его выздоровлении. И вот то внезапное 13 ноября 1954 года… Это никогда не изгладится из моей памяти. Патрисия для проверки позвонила служанке Фатов. Скорбный звук тихих рыданий в трубку, наше безмолвие, пока мы в каком-то ступоре меняли брюки испанских танцовщиц и черные туфельки выходного дня на юбку и скромное пальто (нас сейчас не волновали туалеты), поездка в стареньком «паккарде» с комком в горле, испытание – в тот день ужасающее – вспышками фотоаппаратов по приезде на авеню Петра I Сербского, светлая голова, лежащая на кружевной подушке…

Говорили, он походил на мальчика, явившегося на первое причастие, и помню возникшее в ту секунду странное ощущение: эфеб[225] со скрещенными руками, ироничной и нежной улыбкой, которую мы так любили, худенький, хрупкий эфеб, заснувший среди цветов, был так красив, что на секунду моя боль ушла. И снова боль вцепилась в сердце, когда я увидела у его изголовья мать: та разговаривала с ним, касалась его лица, нежно целовала. Она сказала нам, сколько радости он ей доставлял с самого раннего детства. Мать ни на секунду не отходила от своего нежного сына три дня и три ночи, и по ее щекам беспрерывно текли слезы.

Вышла Женевьева Фат в черных юбке и пуловере и сказала нам: «Ради него рассчитываю на вас».

Я только что представляла последнюю коллекцию этого молодого художника сорока двух лет, который днем ранее был живее всех живых. Несколько месяцев назад я вошла в кабинет того, кого все считали «молодым премьером моды», и сразу попала под его знаменитое обаяние. Один взгляд превращал вас в ничто: даже будучи совершенной, вы ощущали закрутившиеся спиралью швы чулок, тающий макияж, тусклые волосы. Было ощущение, что ничто не ускользало от этого светлого ока, даже несуществующие дефекты.

В течение десяти лет Жак Фат каждый сезон обращался ко мне, а я желала хоть на время коллекции пропитаться живым духом и молодостью этого Дома и надеялась получить работу по тарифу «полупансионерки», какого добилась у других. Тариф был удобен и соответствовал привычке к независимости: месяц на подготовку моделей, два месяца показов с ежедневным дефиле с трех до пяти часов. И в завершение приятный гонорар.

Жак Фат во время показа мод в школе «Гарсон», Нью-Йорк, 1950-е гг.

Он понял меня и вставил в разговор коротенькую фразу: «Естественно я хочу, чтобы ты была частью Дома», – и я услышала свой ответ: «Да», словно это было уже давно оговорено. Его обаяние, его знаменитое обаяние…

Я уступила с ощущением счастья, что рассталась ради него со столь трудно добытой независимостью, и была готова работать с утра до вечера, как во времена своего дебюта.

И оказалась права! Настоящая удача, что я прожила в последней коллекции Фата. Смерть подстерегала его ежедневно, но он полностью располагал своим талантом, а тоску умело прятал от всех, сжигая последние искры своего вдохновения. Превосходный колорист, он жонглировал необычными тонами от «незрелого яблока» до «выжатого апельсина». Он драпировал гигантским водопадом сатина бледно-голубое вечернее платье, очень романтичное, но абсолютно нейтральное, если его показывать в отрыве от коллекции. Сначала все казалось экстравагантным капризом, попыткой, от которой следовало отказаться, но нет – результат доказывал, что внутреннее зрение его не подвело.

И вдруг все оборвалось. Больше не будет мандариновых драпировок, шуток, раскатистого смеха. Только черный силуэт Женевьевы Фат, держащей за руку печального мальчугана, его сына Филиппа. Оба шли за катафалком, утопавшим в цветах, как и последняя коллекция этого «поэта моды». За удрученной парой шли мы, подруги последних дней. Вся Высокая мода словно назначила свидание перед лицом смерти, чтобы отдать последние почести тому, кого признала одним из лучших своих сыновей.

Вечерние платья от Жака Фата, Париж, 1951. Фото Вилли Майвальда

Глава VI

От предвестника Ворта до фабрики Диора

Под скорбным достоинством Женевьева Фат скрывала не только горечь, а тоску и растерянность перед ответственностью, внезапно обрушившейся на нее. Но мужество позволило ей справиться с бедами. Действительно, держать в своих руках судьбу Дома моды нелегко. Недостаточно, как многие считают, использовать для драпировки муслин, прошить иглой здесь или подрезать ножницами там. Надо быть деловым человеком с безошибочным чутьем, художником, одновременно плодовитым и сильным, поэтом, бухгалтером, архитектором, промышленником… И всё в одном лице.

Я никогда не представляла себе объема подобной работы, возложенной на одного человека, пока не посетила однажды здание, а вернее здания, выбранные Кристианом Диором для размещения своей фирмы на авеню Монтень между площадью Альма и площадью Этуаль[226] на Елисейских Полях.

Перед воротами, украшенными нежно-серым ламбрекеном с знаменитым именем «Кристиан Диор», стоят два привратника в темных ливреях, на воротнике которых блестит монограмма C.D. Чтобы оценить размеры владения, надо немного отойти назад. Поперечная улица свидетельствует, что Кристиан Диор обладает здесь солидным недвижимым имуществом и властвует над пересечением авеню Монтень и улицы Фердинанда I, где открыл громадный бутик. Аппетиты его предприятия невероятны, оно постепенно «пожирает» соседние здания. Фирма основана в 1947 году – три мастерских с восьмьюдесятью пятью работниками, а ныне объединяет пять зданий, где размещаются двадцать две мастерские с тысячью двумястами служащими. Через два года после основания Дома Институт Гэллапа[227] назвал Кристиана Диора одним из пяти самых известных международных личностей! От входа соседняя дверь с красивым ламбрекеном, и вам все ясно: это не Кристиан Диор, а «Дом Диор», а вернее «Фабрика Диор», которая встречает вас табельной доской. Гигантская доска, сравнимая с досками «Ситроена» или «Олида»: тысяча сто карточек «звенят» тысячу сто раз утром и тысячу сто раз вечером, когда тысяча сто членов команды Диора входят в назначенный час на борт огромного судна или покидают его, возвращаясь домой. Здесь отмечаются все. Каждый час работы контролируется автоматически, за исключением руководящего персонала, который также не остается без контроля: управленцы должны расписываться в журнале приходов и уходов.

Русская манекенщица Алла Ильчун в модели Кристиана Диора, 1955

Дальше светлая и пустая сеть коридоров и лестниц, всегда заполненные лифты, их с нетерпением ждут на всех этажах. Муравейник. Муравьи в черных робах или белых блузах встречаются, тянутся цепочкой, иногда толкаются и на мгновение застывают, чтобы переброситься парой слов, обменяться улыбкой: «Эй, Жоржетта! Как дела? Что поделываешь? Я не видела тебя вот уже три недели!» Огромная фирма, где можно трудиться под одной крышей и не знать друг о друге, если работаешь на разных этажах этого вертикального города. Двадцать две мастерские, и каждая названа по имени своего руководителя: мастерская Сюзи, Кристианы, Берты, Жанны… или Роже, Фредерика, Анри, если речь идет о мужчинах, которые всегда руководят пошивом костюмов и пальто. В каждой мастерской занято тридцать пять – сорок пять работниц. Мне показали мастерскую Марты, специалистки по «воздушному делу»: сорок шесть пар рук мелькают у длинных столов, какими уже пользовались швеи золотого века, когда усыпали розами платья-корзинки мадемуазель де Лавальер[228]. Та же пляска ниток, иголок и ножниц.

Вижу деревянный манекен под патронкой[229] из белой ткани в виде цветочного венца. На безголовой шее этикетка: «Черчилль». Как у собаки на ошейнике имя хозяина (здесь, несомненно, речь идет о Саре Черчилль, дочери известного государственного деятеля). Где-то в здании устроен настоящий склад манекенов, отлитых по точным меркам клиенток. Эти мерки меняются, если мадам Х. прошла в Шарбоньер-ле-Бен курс похудения или баронесса Y., забыв о диете, этой зимой пустилась во все тяжкие.

Модельер знает тела своих клиенток лучше, чем духовник их души. Не стоит уточнять, что он обязан, как и последний, соблюдать полную тайну, чтобы ничей нескромный глаз не мог порадоваться изменениям талии мадам Z., такой тонкой в довоенный период. Склад манекенов окружен такой же тайной и так же охраняется, как гарем султана.

Не потревожив сна безголовых дам в шкафу Синей Бороды, чью запертую дверь едва успела заметить, я оказалась в чердачном помещении, в меховой мастерской. Вернее перед меховой мастерской. Еще одна закрытая дверь стараниями недоверчивого шефа этого нового отделения. Его зовут господин Манто, что, быть может, предопределило его призвание. Его не предупредили о моем визите, и он не собирался позволять кому-либо совать свой нос в тайны производства. Пришлось вести переговоры, ссылаться на руководителей.

– Знаете, – объяснила мне первая мастерица, – ему случалось отказывать в визите, разрешенном самим господином Диором. Начальники ведут себя словно проконсулы. Они похожи на губернатора Монтаны, который провозглашает некоторые декреты, зачастую не угодные Вашингтону. Хозяин поощряет такое рвение. Они ощущают его поддержку, когда проявляют строгость, опасаясь шпионажа.

Пальто от Диора, 1958

В конце концов, после двух или трех телефонных звонков, сопровождавшая меня секретарша добилась заветного разрешения. Дверь распахнулась, открыв перед нами сказочные реки норок, таких прекрасных, что брала оторопь, когда их резали на чрезвычайно узкие полоски, чтобы потом сшить на машинке. Как сшивали? Боже упаси сказать вам об этом! Потом потянулись другие, выдраенные уборщицами в резиновых перчатках коридоры, приведшие нас в медпункт. Я едва осмеливаюсь использовать это слово, в котором сконцентрирована вся боль серых часов в колледже, чтобы описать голубой рай, предназначенный для сраженных мигренью швей. Специально подобранный голубой цвет стен в комнатах отдыха, где черные шезлонги ожидают тех, кому грозит переутомление. Пол соломенно-желтого цвета. В рамке высокого крохотного окна торчит верхушка Эйфелевой башни. Безмолвие и спокойствие парижских крыш.

Рядом расположены двери медицинского кабинета молодой докторши Пи, приходящей на работу ежедневно (горящая красная лампочка указывает «занято»), и кабинета офтальмологии, работницы посещают его регулярно, чтобы проверить глаза, свой профессиональный инструмент. Скользя по черному полу меж темно-синих стен, на которых видны измерительные офтальмологические приборы, гид объясняет:

– Эта клиника была открыта зимой 1954/1955 года на месте бывшего чердака, где хранились архивы, поэтому здесь крыша мансарды.

Кстати, Дом постоянно заботится о здоровье своих служащих.

Организована профилактическая сеть не только на месте (к примеру, установка воздушных фильтров в отдельных службах, в частности в отделе упаковки), но и вне работы. Стоит врачу решить, что кто-то нуждается в передышке, работницу тут же посылают в дом отдыха в замке де Вер-ле-Гран, купленном специально для того, чтобы восстанавливать служащим природный цвет лица.

Бесплатное питание полагается всем, кто не достиг восемнадцати лет, ведь в этом возрасте молодежь голодна, как охотничья собака. Кстати, заглянем в столовую. Обширное помещение с полом, выложенным звонкими плитами, сразу догадываешься, как часто здесь орудуют уборщицы в резиновых перчатках.

Зал рассчитан на триста пятьдесят мест, и каждый день здесь в три смены проходит более тысячи человек. Каждый понедельник тем, кто желает обедать всю неделю, продаются талоны. Стоимость обеда от восьмидесяти до ста восьмидесяти франков, в зависимости от размера зарплаты. В период создания коллекций, напряженной работы и ненормированного режима, всем положен бесплатный ужин, иногда по субботам и воскресеньям. По большей части это тарелки с готовой едой (по-английски): ешь сколько влезет, а количество пищи ограничено лишь аппетитом проголодавшихся. Кроме того, устраиваются торжественные обеды, которые всегда оплачиваются дирекцией в праздничные дни и на следующий день после первых показов коллекций. Меню: курица, шампанское и хорошее настроение. Такова Высокая мода с кулинарной стороны.

Затем посещаем заготовительный цех, где под стеклянной крышей работницы выстраиваются в очередь перед стойкой с окошком, чтобы получить любое сырье, необходимое для работы, потом зал продавщиц с длинными столами, там каждая имеет свое место, как в офисе. И наконец, кабина, похожая на все остальные. Быть может, чуть побольше и с лоджией в виде галереи, где висят вечерние платья. Перегнувшись через балюстраду, можно окинуть взглядом длинные столы для макияжа и окружающие их вешалки. Иными словами, это гардероб, но гардероб императрицы. У каждой манекенщицы свой шкаф с пятнадцатью платьями, предназначенными только для нее, табличка с ее именем и названиями моделей и образчиками тканей. Поскольку манекенщиц двенадцать, сделайте подсчеты и оцените размер комплекса. Здесь царит начальница кабины, больший или меньший диктатор. Несмотря на почти военную выправку, они часто нежны и понятливы.

К примеру, могут не сообщать кому следует об опоздании манекенщицы, что в некоторых домах считается поводом для немедленного увольнения. Начальница кабины обычно держит судьбу девочек в своих руках. У нее, конечно, есть любимицы, но в ее интересах не особенно вызывать ревность. Она играет такую ответственную роль, что может решать вопрос о найме. Для этого достаточно дать не приглянувшейся ей новенькой манекенщице посредственное платье, не соответствующее ее росту. Дело сделано, если только сам модельер не укажет платье, которое хотел бы видеть на «подопытной свинке».

Любимая модель Кристиана Диора – Ренэ в вечернем платье из синего атласа, Париж, 1955

Манекенщицы сообщают начальнице кабины, что надо доделать или исправить. Если изменения большие, модель отправляется на доработку в изготовившую ее мастерскую.

Иначе ее оставляют в кабине, где костюмерши, бывшие подручные работницы, приводят их в соответствие. Таким образом, несмотря на небрежное обращение продавщиц с платьями, те не теряют совершенства.

Вся ответственность возложена на начальницу кабины, и та должна быть готова, как на любом товарном складе, к детальной ревизии. Начальница заботится только о «своей» коллекции и ревниво обихаживает ее, словно здесь все принадлежит ей: двести пятьдесят моделей, сто пар обуви, еще большее количество пар перчаток, тридцать хрупких колье и сверкающий набор серег, брошек, клипсов. Она властвует над этой вселенной, как губернатор над своей провинцией.

Свадебное платье от Диора, 1958

Конечно, не все дома моды построены по одному и тому же образцу, но я решила показать именно Дом Диора, потому что он мне показался типичным примером фирмы, приспособившейся к экономическим нуждам послевоенного периода, ощущающей, откуда дует ветер, постоянно старающийся опередить будущее, с риском вызвать возмущение, ведь не в столь далеком прошлом Высокая мода и крупный бизнес существовали сами по себе.

Некоторые дома не хотят переходить на «фабричный» метод работы, стараясь сохранить ремесленнические традиции качества. Я не говорю, что Диор уходит от традиций, у него, как и везде, работают вручную (в любой мастерской всего одна швейная машинка), и он использует одну из старейшин профессии, мадам Люси, начальницу заготовительного цеха. Ей семьдесят пять лет, пятьдесят из которых она отдала профессии.

Кое-кто больше дорожит стилем старой Франции, когда Высокая мода еще не испытала американского подхода к делу.

Гриф Дома моды Жанны Ланвен

Ланвен, к примеру, одна из столпов межвоенного периода, придерживается старых традиций. Я хорошо знаю Дом Ланвен, поскольку часто в нем работала. Моя мать одевалась у Ланвен, а витрина на углу улиц Баусси д’Англэ и предместья Сент-Оноре относится к воспоминаниям детства.

Именно из книги «Я – кутюрье» Кристиана Диора я взяла милое воспоминание: «Что касается имени Ланвен, то оно связано для меня с воспоминаниями о юных девушках в стильных платьицах, с которыми я танцевал первые фокстроты, чарльстоны и шимми. На всех балах они всегда были одеты лучше других». Сама я не могу не испытывать какой-то нежности к витым лабиринтам-лестницам, связывающим многочисленные крохотные комнатки старинного престижного особняка с закоулками, змеистыми коридорами, огромным L-образным салоном (L – эмблема Дома), «сценой», небольшим тайным салоном, предназначенным для королевских и княжеских особ и частных показов влиятельным журналистам накануне представления коллекции. Знаменитая сцена: там в окружении трех зеркал высится крохотная эстрада, похожая на небольшие театральные подмостки. Я люблю эту барочную архитектуру, несмотря на изнурительную гимнастику, на которую обречены манекенщицы в период позирования.

Кабина расположена в полуподвальном помещении рядом с салоном, а студия – на пятом этаже. Я не говорю о некоторых мастерских на седьмом этаже, где приходилось проходить примерки. Представьте себе всю эту суету! Если судить по нагрузкам, мы ежедневно по три-четыре раза взбирались на башни собора Парижской Богоматери. Господин Кастилло[230] утверждал, что нам устроили бесплатный курс похудения!

Несмотря на авангардные замыслы этого художника, Дом хранит традиции основательницы Жанны Ланвен, которые были подхвачены ее дочерью, позже ставшей графиней Мари-Бланш де Полиньяк.

Русская манекенщица Варвара Раппонет в модели от Ланвен, 1956

Продавщицы, седоволосые и двигающиеся с достоинством светских дам, знают предместье Сен-Жермен как свои пять пальцев. Они с давних пор принимают своих клиенток, остающихся верными Дому, зная, что там трудятся самые щепетильные работницы Парижа. Здесь изнанка платья равноценна лицу, столь же законченна, столь же совершенна. Как продавщицы и клиентки, модельеры, работающие двадцать пять – тридцать лет в Доме, занимают одни и те же столы, это не мешает современной организации труда. Как у Диора – и у остальных, – есть социальная служба, медицинский кабинет. Что касается творений господина Антонио де Кастилло, он, столь же дерзновенный, как и остальные модельеры, зачастую опережает других, а одним из самых передовых бутиков управляет женщина утонченного вкуса.

Уверена, можно жить в своем времени и твердо хранить ремесленнические традиции. Я всегда немного волнуюсь, когда сталкиваюсь на лестнице для персонала со старушками в блузах, скромными и скукожившимися работницами, весталками ритуала, который поддерживается только в Париже. Это очень древний ритуал, поскольку уже в Средние века существовали модельеры, портные и аппретурщики[231] платьев, а слово «платье» относилось как к мужской, так и к женской одежде.

До XVII века мастера-портные одевали мужчин и женщин, потом пришло понятие стыда, и вмешалась конкуренция. Одержав одну из первых феминистских побед, мастерицы-портнихи добились в 1675 году указа Короля-Солнца[232], который открыл перед ними часть рынка под предлогом, «что довольно прилично и подходяще для стыдливости и скромности женщин и девушек разрешить им одеваться у лиц того же пола».

С тех пор модельеры поделили свои владения с модельершами, иногда очень известными, как Роза Бертэн[233], которая одевала Марию Антуанетту; мадам Пальмира[234], всемогущественную даму 1830 года; мадам Бодран при Луи Филиппе; мадемуазель Фовер[235] и прочими. До 1850 года в Париже насчитывалось сто пятьдесят восемь модельеров и модельерш.

Роза Бертэн. Гравюра Жанине с портрета художника Ж. Дюплесси

Однако истинным основателем нашей современной Высокой моды считается Чарльз-Фредерик Ворт, сын клерка лондонского нотариуса, бежавший из Англии от суда писцов, чтобы поступить в 1846 году приказчиком в Дом моды Gagelin, владельцу крупного парижского Дома шелков и новинок. Обосновавшись в Париже, предприимчивый Чарльз-Фредерик начал с того, что женился на дочери хозяина и стал генератором идей. Почему бы не шить платья самим, вместо продажи тканей для пошива платьев? Проект пришелся по душе господину Гагелену, и Ворт пустился в авантюру, но вскоре, будучи слишком независимым, чтобы работать под надзором, обосновался за свой счет по адресу: дом 7 на улице де ла Пэ, основав первый настоящий Дом моды. Уже прошло почти сто лет, ибо событие состоялось в 1857 году.

Одна гениальная находка следовала за другой. Вместо изготовления туалетов по заказам клиенток, он придумал ансамбль платьев и выставил их на продажу. Ворт создал первую коллекцию. Вместо того чтобы демонстрировать их в уменьшенном виде на небольших деревянных куклах или использовать манекены из лозы, как это делалось издавна, он изготовил их по меркам своей жены, которая представляла в салонах и даже на бегах в Буа, Довилле, в Опере. Она стала первой манекенщицей.

Ударные идеи Чарльза-Фредерика Ворта привели к феноменальному успеху, окрылившему его. Стоит вспомнить, что, когда он изобретал свои удивительные кринолины, создал и первую юбку-брюки! А его жена вызвала скандал на бегах, осмелившись впервые появиться без вуали на задней части шляпки, то есть с открытым затылком. Подумайте только!

Его клиенткой стала императрица Евгения[236]. Ее доверие, верность, дружба окончательно способствовали его восхождению, сделав модельером всех европейских дворов.

Вел он себя как истинный сеньор. Едва в каком-нибудь королевском доме объявлялось о грядущем рождении, он готовил роскошное детское приданое, вернее два его варианта: в розовых и голубых тонах. В зависимости от того, кто рождался, мальчик или девочка, посылал тот или иной наряд с подобострастными пожеланиями. Как могла принцесса, когда вырастала, не стать его клиенткой? Второй вариант уничтожался, чтобы подарок оставался уникальным.

Императрица Евгения. Фото Диздери из коллекции Роми

При таком подходе все знаменитости вскоре выстроились в очередь, чтобы одеваться у него. Дузе[237] засыпала его телеграммами (тогда говорили «депеши»), вымаливая у него советы. Кастильоне[238], императрица Австрии[239], одна из его самых верных коронованных особ… А однажды на светском сборище одна очень известная женщина бросилась ему на шею и воскликнула: «Я уродина, спасите меня!» Это была слава!

Актриса Элеонора Дузе в платье от Жана-Филиппа Ворта

Графиня Вирджиния ди Кастильоне, 1858. Фото Майера

Великая княгиня Мария Николаевна, сестра императора Александра II, в платье работы Дома моды «Ворт», Париж, 1857

Дом в неизменном виде просуществовал добрую сотню лет, перейдя из рук Чарльза-Фредерика в руки его сыновей Гастона и Жана-Филиппа. Второй стал великим модельным мастером. Его внуки Жан-Шарль и Жак приняли наследство, им на смену пришли правнуки, вначале Роже, потом Морис. Долгое время Дом «Ворт» был чемпионом верности своим служащим. До последних лет десять человек работали у него сорок лет, а пятнадцать – более тридцати. Мадам Луиза, костюмерша, которую манекенщицы называют «мамой» и у нее занимают в конце месяца, уже полвека трудится у него в кабине. Сегодня дела идут по-иному. Жестокость нынешней жизни вынудила последних из Вортов объединиться с Домом «Пакен», чье имя заглавными буквами сияет над витриной в предместье Сент-Оноре (Пакен такой же хранитель традиций, поскольку Дом был основан в 1890 году). Дом Пакен – Ворт утешается тем, что, почти перестав быть «королем модельеров», по крайней мере по объему остается «модельером королей»: там одевают графиню Парижскую и ее дочерей, принцесс Изабель и Элен, которые заказали им платья для своего первого бала; миссис Рокфеллер[240]; мадам Мендес-Франс[241]; Бегум; иранскую императрицу Сорейю[242] и многих других. И приходится приспосабливаться, как и его конкурентам, к требованиям торговли: Дом создал коллекцию «Алиби», трансформирующиеся платья, которые могут одновременно носиться и днем и вечером. Однако, если монументальный портрет Чарльза-Фредерика, громадного, крепкого величественного бородача, уже не висит в салоне, предок все так же считается провозвестником современной Высокой моды. Благодаря его примеру количество парижских модельеров, равное ста пятидесяти восьми в 1850 году, выросло до четырехсот девяносто четырех в 1863 году и почти до семисот в 1870 году, в год наивысшего расцвета империи. К концу века, в 1895 году, их насчитывалось тысяча шестьсот тридцать восемь, и они использовали шестьдесят пять тысяч работниц, чуть больше, чем сейчас, поскольку шестьдесят лет спустя Синдикат Высокой моды объединил примерно тысячу членов, состоящих из крупных, средних и малых домов моды. Указ от 6 апреля 1945 года определял предприятием моды «любой дом, задумывающий и выполняющий комплекс моделей в своих собственных мастерских при исключении любых закупок со стороны». Сюда же входят ателье по индивидуальным заказам, где работают модельеры и ремесленники. Примерно полсотни домов моды обеспечивают заработком восемь тысяч служащих (цифра меняется, поскольку речь идет о полусезонных предприятиях) и имеют общий годовой оборот, несовместимый с количеством этих предприятий. Подсчитано, что все дома вместе выпускают в среднем десять тысяч новых моделей в год. Средняя себестоимость доводки одной модели равна ста двадцати тысячам франков. Получается, что парижская Высокая мода ежегодно инвестирует один миллиард двести миллионов франков, которые требуют немедленной амортизации путем распределения на стоимость других моделей, изготовленных после коллекций и по требованию клиентов. Сюда надо добавить меха, драгоценности, обувь и некоторые аксессуары, приносящие также миллионы франков. За один век идеи Чарльза-Фредерика Ворта приобрели размах.

Наконец, одним из логических следствий его бурного прихода в мир моды было возвращение в профессию мужчин, которых двумя веками ранее вытеснили женщины. С 1857 года до предвоенного 1939-го среди новых самых заметных модельеров насчитывается примерно равное количество мужчин и женщин.

Я для примера составила список: Ворт (1857), Дусе[243] (1870), Бер[244] (1877), Редферн[245] (1886), Дойе[246] (1899), Пуаре[247] (1905), Марсиаль и Арман[248] (1910), Бешоф-Давид[249], Премэ[250] (1912), Пату, Лелонг, Молино (сразу после великой войны в 1919 г.), Пиге (1923), Роша (1925) – все они мужчины. Женщины: Лафферьер[251] (1869), Жанна Ланвен (1886), Пакен (1893), сестры Калло[252] (1896), мадам Шеруи[253] (1901), Дреколь[254] (мадам Авэ в 1905 г.), Женни[255] (1908), Огюста Бернар (1912), Мадлен Вионне[256] (1913), Шанель (1920), Луиза Буланже[257] (1924), Бруер (1926), Марсель Дормуа[258] (1927), Скиапарелли (1928), Магги Руфф (1929), Нина Риччи (1932) и Аликс[259] (1934).

Русская манекенщица Варвара Раппонет в вечернем платье от Дома моды «Эрмес», 1943

Вечернее платье от Коко Шанель, 1936

Платье силуэта new look, Кристиан Диор, Париж, 1947

Вечернее платье от Жака Фата, 1950. Фото Вилли Майвальда

Вечернее платье от Эдварда Молино, 1946

Ансамбль от Кристобаля Баленсиаги, 1950

Ансамбль от Пьера Бальмена, 1959

Ансамбль от Юбера де Живанши, 1957

Если вам хватило любопытства и терпения прочесть этот длинный список, то, добавив к нему послевоенных новорожденных (Фат, Бальмен, Диор, Живанши[260]), заметите, что число мужчин заметно превосходит число женщин. Следствие? Вдохновение. Как женщина, должна признать, что изобретательность, глубочайшая смелость свойственны в основном мужчинам. Здесь нет противоречия. Я хорошо знаю, каким женщинам – Жермене Леконт, Карвен, Коко Шанель или Скиапарелли – обязана парижская Высокая мода, но утверждаю, женщина обычно отличается непререкаемой техникой, безупречным вкусом, умением работать ножницами, ниткой и иголкой. Она входит в искусство через узкую дверь профессии. Хотя ее дочь ныне графиня де Полиньяк, величайшее благородство Жанны Ланвен в том, что свои первые шаги она делала в качестве работницы-швеи.

Вечернее платье от Дреколь

Манто от Дреколь

Мужчины в основном идут обратным путем: начинают с вдохновения, потом приспосабливают его к требованиям профессии, поэтому они больше стремятся к нововведениям. Их можно сравнить с Наполеоном, который выигрывал сражения, не соблюдая традиционных правил стратегии. Знаю, бывают исключения. Жак Фат был вначале портным, как Баленсиага, создававший в каждой коллекции модельамулет, кроил и шил своими руками. И все же деятельность мужчин больше соответствует интеллектуальным требованиям, они вначале используют художественный избыток своего вдохновения и им руководствуются.

Какой из школ, женщин или мужчин, следует отдать предпочтение? Какую стоит порицать? Конечно, никакую. Напротив, равенство полов необходимо для моды, которая столь же нуждается в поэзии, как и в здравом смысле. Кстати, чтобы примирить тех и других, скажем, что профессия формирует личности модельеров: мужчины здесь немного женщины, а женщины – немного мужчины. У искусства свои требования, и оно деспотически перемешивает своих служителей.

Глава VII

Двести выкроек хозяина

Почему говорят о моде в единственном числе? Почему не говорить о модах? Не пора ли признать, что вариантов моды столько же, сколько и модельеров? Почему они внезапно в один и тот же момент изобретают похожие друг на друга и почти неотличимые силуэты, и все они вместе становятся линией 1956, 1957 или 1958 года? Столько вопросов, на которые у непосвященного нет ответов, но благодаря им Высокая мода хранит часть своей тайны и поднимает престиж.

Не претендуя на проникновение в секреты (их полностью никогда не раскроют даже тем, кто, как я, живет в этом прекрасном мире), постараюсь приподнять краешек занавеса, приотворить двери, объяснить необъяснимое. А в остальном сошлемся на чудеса. Манекенщицы слетаются в Париж со всех концов света, так же поступают и модельеры и, как королевы их салонов, маньчжурки, бретонки, шотландки или француженки, создают парижскую моду.

Баленсиага – испанец, прозванный Кристобаль Великолепный, этот человек-тайна никогда не показывается на публике. Странная и исключительная личность по своему таланту. Каждая из его коллекций служит всей моде три или четыре года. Предвестник, новатор, он – САМА мода. Бежав от испанской революции, он с пустыми руками приехал во Францию в 1937 году, основал свой Дом на авеню Георга V, а сегодня обеспечивает связь Парижа с Мадридом. Свадебное платье Карменситы Франко, дочери каудильо[261], создано Баленсиагой. Скиапарелли итальянка, Пиге швейцарец, Жан Дессе имеет греческое происхождение и так далее. Как я уже говорила, основателем парижской Высокой моды стал… англичанин, обосновавшийся в Париже в 1857 году, – Чарльз-Фредерик Ворт, сын писца лондонского нотариуса.

Кристобаль Баленсиага

Создатель коллекции Ланвен, Антонио де Кастилло, с которым я много работаю, испанец, как и Баленсиага. Очаровательный человек! Утонченный, с дерзновенным вкусом, колоритный, он радует друзей не только талантом, но и творческим вдохновением, поспешной речью, акцентом, точными уморительными пародиями на каждого.

Платье от Баленсиаги, Париж, 1951

Надо видеть его в утро демонстрации новой коллекции, он умирает от страха и забывает о пародиях. Он крайне религиозен и ежесекундно крестится, а в ладони сжимает золотую безделушку-амулет.

Есть французы, как Пьер Бальмен или Юбер де Живанши, но редко они бывают парижанами. Вряд ли мне возразит Кристиан Диор. Нормандец из Гренвилля, необычная помесь художника и делового человека. Он любит живопись (имеет собственную галерею), деревню (в Милли он владеет перестроенной мельницей), музыку и тишину.

Он редко показывается на людях, категорически запрещает входить в свою студию, где зарождаются его коллекции. Злые языки утверждают, что Диор делает себе рекламу «стилем Греты Гарбо» или тем, что комплексует из-за лысины и брюшка в сорок лет. А у меня сложилось впечатление, что он уходит от мира, потому что много работает. Короче, Диор вместе с конкурентами образует франко-греко-испано-английский коктейль (кое-кого я забыла), который, по всеобщему мнению, считается квинтэссенцией парижского вкуса. И по праву! Но как им при небольших расхождениях в деталях удается встретиться с модой, назначающей им свидание дважды в год? Может, у них есть пароль? Или они совместно обдумывают внезапные сюрпризы и разрабатывают атаки?

Прежде всего надо признать, что мода подчиняется законам всех жанров искусства: не стоит на месте и реагирует на изменения настроения. Если в один сезон носят узкие юбки, почти наверняка модельеры решат в следующей коллекции их расширить. Разве ради этого следует созывать конференцию? Напротив, каждый ревниво хранит свои секреты.

Изобретение моды есть великое искусство, а потому творец предпочитает оставлять за собой выгоду от находок.

В книге «Я – модельер» Кристиан Диор рассказывает, как был модельным мастером у Люсьена Лелонга вместе с Пьером Бальменом, который уже тогда говорил про него: «Кристиан Диор – красивое имя для модельера!.. Когда мы разместим свои магазины друг против друга, я выставлю в витринах громадные платья, чтобы внушить вам, что… а сам начну шить узкие платья…» Но как объяснить эти встречи с модой, диктат модельеров, когда однажды они выносят вердикт: «Подол юбки в 35 см от пола».

Мне говорили, что Кристиан Диор утверждал: «Женщины не носят то, что любят, они любят то, что носят».

И скажите после этого, что сюрприз не был продуман? Если честно, я убеждена в обратном. Прежде всего, мода не терпит единообразия.

Вечернее платье от Диора, 1958

В момент, когда Кристиан Диор – опять он! Как о нем не говорить, если речь идет об инновациях, – решил обрезать низ юбки в 42 см от пола, то один из журналов из любопытства сравнил коллекции различных модельеров. Ни у кого не было пресловутых 42 см. Цифры колебались от 30 см у Юбера де Живанши до 38 см у Ланвен – Кастилло, у Маги Руфф было 35 см, а Фат остановился на 37 см. Сами видите!

Зачастую разница еще более очевидна. Так декольте «далеко от шеи» Баленсиаги вначале шокировало, потом к этому пришли и остальные модельеры: идея витала в воздухе, и ее признали все.

Что касается ландыша-амулета, то вначале его выбрал Кристиан Диор, он даже создал целую коллекцию на эту тему, пока эту моду не подхватили через несколько лет конкуренты.

Как-то Марсель Роша решил увеличить количество воланов, но за ним не последовали. Несомненно, стоит вспомнить o всеобщей сдержанности, с которой столкнулся Диор, когда, основав в 1947 году свой Дом, был единственным, запустившим стиль new look[262]. И только когда британская принцесса Маргарет стала сторонницей нового стиля, моду окончательно признали.

Абсурдно верить в заговор модельеров. Быть может, есть некое равнение друг на друга, но оно всегда происходит против воли первопроходца. Случается, что дома средней величины выжидают с выпуском коллекции, пока ведущие модельеры не покажут публике свои находки. И через несколько дней после их представления «малыши» слегка переделывают свои модели, вдохновляясь примером «взрослых». У имитаторов как бы возникает ощущение, что они тянутся вслед за пелотоном[263], но согласитесь, как велика дистанция между поспешной и негласной работой ножницами и предварительным и надуманным сговором модельеров, решающих судьбу будущего сезона. Одновременно с диктатом группы говорят и о диктате денег или, если хотите, кредитора. Ходили слухи, что Кристиан Диор удлинил платья, чтобы его заказчик Буссак[264] распродал запасы тканей. Поговаривали, что крупные южноамериканские поставщики хлопка диктовали Жаку Фату то, что все называли его капризами.

Алла Ильчун в декольтированном платье силуэта new look, Кристиан Диор, Париж, 1955

Действительно, господин Буссак ссудил Кристиану Диору, который этого и не скрывал, огромные деньги, необходимые для основания Дома моды. У него были веские причины, одна из них, несомненно, была в том, что инвестированные деньги позволили урезать аппетиты налоговых органов. Можно предположить, что предприятие интересовало его и он подарил себе Дом моды, словно купил журнал. Страстный любитель бегов, владелец знаменитой конюшни скакунов, Буссак (коротко – Буссак, как Сталин или Пикассо) как бы почуял в Диоре чистокровного жеребца. Но утверждать, что он обсуждал с ним будущую моду! Представьте: «Хватит ваших узких юбок… Создайте волну; это требует больше ткани… И все в желто-канареечном цвете, мне надо продать 750 км желтого атласа». Немыслимо!

Но это не означает, что модельеры угождают только своим капризам. Скорее всего, ими движет игра воображения, так или иначе характерная для каждой личности. Именно эта игра объясняет несогласованное сходство решений разных домов, одновременно выпускающих свои коллекции. Война потребовала коротких расширяющихся юбок для езды на велосипеде, строгих силуэтов, длинных пиджаков с большими практичными карманами, сумок с ремнем через плечо, чтобы оставить свободными руки. Послевоенное время порвало с этой полувоенной модой, чтобы женщина вновь обрела свою женственность, отсюда new look. Вместе с миром вернулись счастье и вкус к длинным юбкам и платьям, а также к пышным украшениям, нижнему белью 1900 года и даже к талии, терзаемой корсетами. Некий возврат к belle epoque. Немыслимая мода, когда на голову сыплются бомбы.

Бархатное манто силуэта «А», Кристиан Диор, Париж, 1955

Прибытие в Париж Пекинской Оперы вдохновило некоторых модельеров, как Русские сезоны Дягилева когда-то вдохновили Поля Пуаре.

Моду могут даже определять практические и технические соображения. В мае и ноябре, за три месяца до выхода коллекций, торговцы тканями обходят модельеров и раскрывают чемоданы с образцами. Новый рисунок, необычная основа ткани могут подсказать кому-то драпировку или крой, который обнаружится и у конкурента. Если сами модельеры тщательно избегают общения друг с другом, у них есть невольный агент связи – производитель тканей. Именно в их чемоданах зачастую обнаруживается будущий шикарный цвет.

Девушки на велосипедах в юбках-брюках, Париж, 1942

Так, и только так, шелковые или шерстяные фабриканты могут воздействовать на моду. И даже в этом случае «диктат» Буссака крайне ограничен, т. к. производил легкие и дешевые ткани для широкой публики. Он не стремился завоевать клиентуру Высокой моды. Значит…

Модельер, напротив, влияет на появление новой ткани. Он часто заказывает рисунок, иную основу или материал. Кристиан Диор рассказывает в этой связи милый анекдот:

– Представьте, однажды во время поездки в Швейцарию я сказал мадам Броссен де Мере[265]: «Хочется, чтобы вы смогли сделать ткань, похожую на крыши!» (Черепичные крыши с фестонами Сен-Галлена.) Через три месяца мне принесли очаровательное органди, в котором виделись те крыши, которые так мне нравились».

Приятно констатировать, что сотрудничество профессий доходит в искусстве до таких тонкостей.

Это может быть каприз, но каприз оправданный. Кстати, забота о хорошем вкусе, качестве сдерживает экстравагантность, свойственную модельеру. Свидетельством тому может быть высказывание одного из них: «Мои платья можно заметить у “Максима”, но их не заметишь в метро». Не каприз, а скорее желание обнажить душу, добиться простоты, неотделимой от завершенности и удачи, и восхищает ценителей.

Я знаю, существуют вычурные платья, их невозможно носить. В коллекции таких ударных моделей несколько, чтобы преувеличением подчеркнуть новую линию, привлечь внимание публики, если надо, рассказать анекдот, чтобы дать журналистам материал для статьи, а фотографам – тему для съемок. Это некий эквивалент шедевра, внешне красивый, но бесполезный. Просто свидетельство таланта. Я видела вечерние платья, украшенные сверху донизу ракушками, они весили пятнадцать килограммов. А модель Диора «Америка», на которую ушло триста метров белого и розового тюля! Примеров много.

Роскошь роскошью, но бывают и нарочито броские решения. Как, к примеру, вечерний наряд, представленный Пьером Бальменом, кажется, весной 1951-го: брюки из красно-фиолетового вельвета, красно-фиолетовая блуза, а в руках манекенщицы белый пудель… выкрашенный в красно-фиолетовый цвет. Такие цирковые номера, вызывающие у публики «ахи!», не мешают тому, что почти все остальные модели создаются, чтобы их носили. Приходится проявлять мудрость, т. к. коммерческие требования запрещают модельеру идти только на поводу своей фантазии. Если он хочет остаться на плаву более одного сезона, то должен продавать идеи, пришедшие ему в голову. Экстаза публики мало, надо, чтобы публика покупала, поэтому творец должен учитывать вкус клиентуры. Этот вкус, развивающийся в определенном направлении, заставляет дома Х, Y, Z, даже если они работают в замкнутом мирке, следовать общей тенденции, поэтому мода создается не только модельером, но и толпой, для которой она предназначена. Если каприз слишком выходит за привычные рамки, он может стать провалом, а провал в моде зачастую опаснее театрального.

Пальто от Диора, 1958

Такое бывало. Иногда мода, запущенная наудачу, оказывалась невостребованной, и бо́льшая часть коллекции оставалась на руках создателя. Неудача проделывает в кассе модельера дыру в несколько десятков миллионов франков.

Более или менее публично откровенные модельеры признаются, что их находки часто бывают делом случая: неожиданная драпировка, разорванный или поднятый по-иному рукав и т. д.

Даже неудачный разрез ножницами. Поговаривают, что мода округлых бедер была запущена модельным мастером-шутником: ему вдруг взбрело в голову перевернуть юбку, над которой работал, и прошить ее в талии! Этот случай можно назвать вдохновением. Просто-напросто. Раз есть творчество, значит, есть вдохновение, то есть талант и даже гений. Почему бы и нет? Перед тем как нарисовать будущие модели, «гении» берут несколько дней отдыха, чтобы отдалиться от ада только что законченной коллекции, от всего мира, чтобы обдумать идеи, зародившиеся в предыдущие недели или месяцы. Чаще всего они уединяются в своих сельских домах. Так поступают Жермена Леконт, Антонио де Кастилло, Карвен и Кристиан Диор, уезжавший на свою старую мельницу в Милли. Жак Фат прятался в Корбевилле, красивом замке, укрывшемся среди зарослей виноградников в самом сердце Иль-де-Франс. Очаровательное место, там он давал свои экстравагантные костюмированные балы.

Там они делают триста, пятьсот, тысячу или более набросков. Откуда приходят идеи? Они возникают сами из мирового и жизненного опыта. Карвен привозила замыслы из непрестанных путешествий (финляндские вышивки или бразильские юбки), а одиночка Кристиан Диор, любитель живописи и меломан, извлекал их из любимых партитур, давая моделям имена композиторов.

Каждый модельер возвращается в Париж с грузом зарисовок и вызывает к себе их «правую руку»: таких всегда три или четыре, как у индийских божеств. Начинаются совещания с модельными мастерами, вносятся исправления, кое-что убирается, изобретается новое, пока не остается десяток оригинальных идей, которые станут основными линиями будущей коллекции, для нее выполняется примерно двести набросков. Остальные уничтожаются.

Костюм от Жака Фата, 1955

Наброски распределяются между разными мастерскими в зависимости от их специализации. Зачастую модельер снова берет несколько дней полного отдыха, а потом на несколько недель впрягается в каторжный труд.

Когда он возвращается, полотняные выкройки, их для краткости называют «полотна», уже готовы и начинаются примерки. Он больше не покидает студии, кипящей, как настоящий паровой котел. Стрелки на круглых лицах часов могут вращаться сколько угодно, время теряет власть над этим человеком на семь или восемь недель: ему приносят холодную пищу, и работа продолжается.

У двери комнатки, где свалены ткани, выбранные месяц-два назад, стоит очередь первых мастериц в сопровождении манекенщицы, на которой надета одна из выкроек, выполненных в мастерской. При появлении своих новых «детей» хозяин испытывает энтузиазм или ощущает провал. Он царит в окружении своего штаба, модельных мастеров и рисовальщиков, готовых записывать его указания. Начинается трансформация выкройки. Каждый модельер работает по-своему: Жак Фат укутывается в ткань перед зеркалом, чтобы оценить эффект. Кристиан Диор, напротив, сидит в белой блузе, сохраняет дистанцию и, уточняя свои намерения, длинной учительской линейкой указывает на подлежащие изменению детали.

Трансформация выкройки может быть головокружительной. Я видела костюмы, от которых оставалась голая идея: он превращался в платье и наоборот. Бывает, одна удачная выкройка дает жизнь многим моделям, построенным по единому принципу: утреннее платье, вечернее платье, дневное платье. Иногда меняется не линия, а манекенщица, если выясняется, что девушка иного стиля лучше представит модель. Случается, что и сама манекенщица просит передать модель подруге по кабине.

Я сама не раз сталкивалась с такой практикой, когда находила, что Патрисия, Глория или Симона сложены лучше меня, чтобы возвысить платье, предназначенное для меня (даже с болью расставаясь с ним, я по-настоящему радовалась, если оно идеально сидело на другой). Иногда мне просто не нравилась модель или я хотела от нее избавиться.

Но действовать следует тонко. Иногда достаточно взгляда, позы. Обычно не составляет труда расстаться с не понравившейся выкройкой: небрежная походка, чуть согнутые в коленях ноги, опущенные плечи, болтающиеся руки, мутный взгляд. Модельер понимает, что вы не «чувствуете» модель, снимает ее с вас и передает другой. Иногда, если атмосфера позволяет, можно рискнуть: «Месье, вы считаете, что эта модель идет мне?» И хозяин часто соглашается. Могу даже похвастаться – о, скромность, – что подсказала кое-какие изменения в некоторые модели, которые показывала. Нет смысла добавлять, что при передаче от одной манекенщицы к другой выкройка претерпевает дополнительные изменения, чтобы полностью соответствовать новой владелице. Посредственный набросок может привести к неожиданному успеху.

Кристиан Диор и Жанна Руссель на примерке, 1947

Алхимия продолжает твориться среди гор тканей, таблиц с образчиками, картонных коробок, полных перчаток и плетеных изделий, имеющих к шляпкам такое же отношение, как выкройка к платьям.

Одновременно со «скульптурной» отделкой модели идет подбор ткани. Зачастую долгий процесс. Ткани не всегда под рукой. Надо ждать, пока работник заготовительного цеха поймет, что надо, отыщет и принесет нужное. Все это время манекенщица стоит, застыв перед зеркалом, ожидая разрешения двигаться, смеясь над привычными шутками, уважая творческую работу хозяина и иногда думая об обеде, который надо приготовить, о муже, детях. Но не стоит слишком задумываться! Иначе рискуешь «скиснуть» и лишиться жизненного тонуса. Даже своим присутствием надо участвовать в работе.

Наконец, в выкройку уже ничего не надо вносить – по крайней мере, на данном этапе, – и процесс возобновляется: первая мастерица, манекенщица и абсолютно неузнаваемый черновик модели. Следующий!

Теперь манекенщицу ждет «позирование», нечто вроде восточной пытки, ее продолжительность расчетам не поддается. Первая мастерица призывает работницу, которой поручено исполнить указания хозяина, а та начинает фаршировать вас ударами иголки, терзает ножницами. Она полностью поглощена работой; разве можно на нее злиться? Кстати, есть смысл переносить с улыбкой – постоянной улыбкой! – этот новый вид пытки иглоукалыванием: не дай бог разонравиться первой мастерице, та может потребовать для своего платья другую манекенщицу.

После окончания колючей интермедии прибывает новая выкройка, ее надо надеть, и спектакль повторяется. Бесконечно с девяти или десяти часов утра до восьми или десяти часов вечера, а иногда до полуночи в день репетиции.

Редко удается вырваться более чем на час в течение дня. Переход на «бутербродную» диету, настоящую диету манекенщиц, немыслимую в обычное время (камамбер, красное вино, тартинки со сливочным маслом и шатобриан[266] с картошкой нас не пугают). Дом напоминает осажденный город с неисчерпаемыми запасами и казарменной атмосферой – представили? – когда в крайнем случае могут и к стенке поставить. Правда, нет казарменной вони (снова играет воображение).

Женские платья, 1941

У нас все наоборот: опьянение от утонченных ароматов, километры драгоценных шелков, едва прикрытые тканью высокие и тонкие тела, красивые лица с деликатным макияжем. И чуть натянутое, нервное веселье. Но не в кабине, где надо подчиняться. В студии испытание на выносливость до потери сознания. Мы все оказываемся на грани нервной депрессии. Если девушка вымотана, значит, примерки идут без передышки, а ей подготовили обширную коллекцию. Самая избалованная манекенщица готова дорого заплатить, чтобы перехватить пару-тройку моделей у соседки. Ей тяжело, если в течение сезона ей предстоит выдержать исключительно утомительный ритм показов. Зато подтверждается ее ранг!

Я говорю, конечно, о тех, кто любит свою профессию.

Не о «функционерках», ослепленных вешалкой. Для них час «Ч» всегда час ухода с работы, а день «Д» – день получения зарплаты.

Примерки проводятся три, четыре, пять, десять раз по одной и той же выкройке, пока она не будет доведена до совершенства, чтобы кроить по ней платье или манто. Новый этап, новые трудности. К примеру, при появлении ткани модель не оправдывает ожиданий. Шерсть или шелк слишком эластичны или излишне жестки. В студии отчаяние: снова нужны изменения, надо найти иное расположение рисунка, чтобы выделить крой, и т. д.

Кроме того, идея модельера может быть интересной, но трудной в исполнении для первой мастерицы. Она должна помнить об удобстве клиентки при создании тончайшей линии, которую от нее требуют. Каких переживаний может ей стоить непривычная складка или немыслимый рукав! Только теперь платье становится «ее» платьем. Любопытно наблюдать, как каждый присваивает себе – виртуально – плод совместной работы. Как и модельер, каждый говорит «мое платье»: модельный мастер, первая мастерица, подмастерье, манекенщица. Это признак того, что все они телом и душой слились с работой.

На всех стадиях различных операций трудность состоит в том, чтобы представить себе, как будет выглядеть законченная модель, как «конкретизируется мысль». Кроме особого, присущего им таланта, некоторые модельеры пользуются проверенными приемами. Так во время примерок Антонио де Кастилло – как некогда Жак Фат – обязывает манекенщиц надевать перчатки даже с выкройками: так ему легче судить об уравновешенности ансамбля.

Все эти подробности доказывают, какую настойчивость, какое святое упорство требуется от модельера для достижения совершенства. Степень погони за совершенством такова, что после окончания работы, полного завершения модели случается… что ее выбрасывают в мусорную корзину. На профессиональном жаргоне она становится «корзиной»… Именно так! Несколько раз я была свидетельницей подобного отказа от отцовства. Мне всегда интересно присутствовать на спорах при обсуждении такого решения. В этот момент вдруг выясняется, что модельер не только поэт, но и знающий свое дело коммерсант. Он не руководствовался своим капризом, когда создавал моду. Он заранее обдумал коллекцию, построил ее как симфонию, в которой каждое движение должно нравиться не только его публике, но и остальным, что равноценно чуду.

Когда коллекция готова, вдруг выясняется, что модельер пытался угодить одновременно прессе – шоковыми моделями, посредникам, иностранным покупателям, провинциальным модельерам – крайне элегантными моделями; в которых чувствуется его рука, но они могут быть адаптированы для более скромной клиентуры. Он выступил искусителем своих клиенток, создал ощущение, что последняя коллекция устарела, но не совсем, поскольку невозможно постоянно обновлять весь гардероб разом. И наконец, он попытался завоевать своих продавщиц, восхищающихся его дерзновенными моделями, но больше аплодирующих тому, что считают продаваемым товаром, так как заинтересованы в нем. Вот почему из двухсот моделей, создающих впечатление революционного ансамбля, он старается выполнить не менее ста восьмидесяти очень доступных моделей, а это уже настоящий подвиг.

Мне часто доводилось видеть, что посредственное платьице продается по тридцати раз на дню, потому что продавщица решила, что оно подходит любой женщине. Это действительно правда, но, кроме того, продавщица «поверила в платье», практически непременное условие для нее и для нас «почувствовать» модель.

Эти платья я называю «булочками», они имеют повсеместный спрос: таких два или три на коллекцию, и модельер прекрасно знает, что он делает, создавая их. Это не его любимые модели, он смотрит на них с некой снисходительностью, но всегда говорит: «Уверен, мадам Х. купит его». Мадам Х. и многие другие. И это нельзя не учитывать.

Парижская мода, 1952

Если пресса против всех ожиданий горячо аплодирует простому платью за четыре гроша, показ превращается в триумф… Если только не… Если только продавщица вдруг не выносит суждение, что модель не удалась, и прилагает все свои усилия для продвижения другой модели. Но не будем путать карты. Из всего сказанного следует, что модельер с полной ответственностью учитывает мнение продавщиц, как творец и как коммерсант, поэтому они участвуют в формировании продажной цены.

В связи с этим хотелось бы поговорить о разумных тарифах, а не о престижных изделиях, столь дорогих, что ни у кого не хватает средств приобрести их, даже у бразильских миллиардеров. Эти модели становятся вершиной коллекции-фейерверка, и случается, что некий американский покупатель выбирает их, чтобы выставить в своей витрине в Нью-Йорке.

Уникальные модели не приносят почти никакого дохода модельеру, который из своего кармана выкладывает пятьсот или шестьсот тысяч франков на вышивку лицевой части (на одно вечернее или свадебное платье требуется иногда триста – четыреста часов работы вышивальщицы). Модельеру иногда приходится выставлять счет клиентке с указанием всех расходов – в случае продажи, чтобы показать отсутствие какого-либо дохода. Такие чудеса творчества не только укрепляют престиж модельера, но и обеспечивают работой целый корпус профессий, жизнь которых надо поддерживать (вышивальщицы, бисерщицы…), если вам не приходится использовать их для изготовления остальной продукции. Нередко случается, что одна из специалисток проводит две недели своей жизни, склонившись над куском светлой ткани размером с носовой платок и возвращает его незапятнанным после окончания работы. Теперь начинаешь понимать, что платье стоит столько же, сколько автомобиль. Менее роскошные модели тоже отдаются не задаром: примерно сто – двести тысяч франков за платье или костюм и двести – триста тысяч франков за вечернее платье. Дорого ли это? Статистики скажут «нет».

Они изучили проблему и приводят довольно любопытные цифры. Платье, равноценное модели, которую в 1938 году продавали за шесть тысяч франков, теперь продается за сто двадцать пять тысяч, то есть в двадцать один раз дороже. Но общая стоимость жизни выросла за это же время в тридцать раз. Таким образом, продукты Высокой моды пропорционально дешевле сегодня, чем до войны. Цена типового платья за сто двадцать пять тысяч франков формируется следующим образом: двадцать пять тысяч франков – сырье, сорок тысяч франков– заработная плата, технология и социальные затраты, пятнадцать тысяч франков – амортизация коллекции, пятнадцать тысяч франков – фиксированные общие затраты, двадцать тысяч франков – переменные затраты (таксы, комиссионные продавщицам и т. д.). Закладывается доход в десять тысяч франков дохода. И эти несчастные 8 % частично тают, например из-за капризов клиентки.

Что такое пятнадцать тысяч франков амортизации коллекции? Себестоимость двухсот моделей, на которые Дом моды истратил примерно десять километров тканей, втрое больше выкроек и сто тысяч часов работы, иными словами, вложил в работу примерно пятьдесят миллионов франков – стоимость одного фильма, – их надо амортизировать за четыре-пять месяцев до выхода новой коллекции. А та требует вложения новых пятидесяти миллионов, естественно без учета мехов, ибо норка и соболь быстро путают все расчеты.

Как вернуть эту громадную сумму? Жалкий доход после продажи в конце сезона не может заткнуть такую финансовую дыру в бюджете. Каждый клиент, оплачивая покупаемую модель, должен одновременно участвовать в покрытии затрат, связанных с доводкой данной модели. Он оплачивает платье, которое уносит с собой, часть исправлений, сделанных во время десяти примерок, и рабочую силу, изготовившую то платье, что носит манекенщица и которое в три или четыре раза дороже дубликата, сшитого для него. Поэтому пятнадцать тысяч франков на амортизацию вполне оправданы. Тем более что надо покрыть себестоимость непроданной части коллекции (примерно 10 %).

Очевидно, указанные мною проценты не всегда соответствуют действительности. Иногда стоимость ткани или, напротив, ее фасон составляет бо́льшую часть цены модели.

После всего этого назначается продажная цена модели с учетом произведенного впечатления, и именно здесь играет роль мнение продавщиц. Бывает, платье с более высокой себестоимостью продается дешевле, поскольку у него нет нужной броскости, блеска. Так было с простым, но трудным в изготовлении платьицем из-за невероятной, хотя и незаметной, плиссировки в подоле юбки. Удачное платье по сходной цене почти сразу начали заказывать, но немедленно выяснилось, что дом продавал его себе в убыток. Оно ставило перед швеями множество проблем, им приходилось по двадцать раз переделывать плиссировку, чтобы обеспечить округлость силуэта, поэтому его изготовили всего в трех экземплярах и быстро убрали из коллекции. Эта модель не окупилась, и затраты пришлось возместить за счет других изделий.

Но я слишком увлеклась цифрами, говоря о тряпках. Я просто хотела показать важность предварительных расчетов, проделанных до представления на всеобщее обозрение результатов трехмесячной работы.

Глава VIII

Коллекция выходит в свет

– Фредди, ты!..

Я начинаю эту главу теми же словами, что и первую. Вынуждена так поступить, ибо сделан последний стежок, пришита последняя блестка, выбран последний зонтик: коллекция готова к первому показу.

В канун показов пресс-секретарь не может избавиться от мигрени. Он и раб, и диктатор, нечто вроде генерального секретаря театра, обязанного «сделать» зал накануне праздничного представления, и у него, бедняги, скачет температура, поскольку он понимает, что никогда не сможет разместить всех. От шести до восьми тысяч журналистов требуют места в салоне на сто – двести мест, куда, если поступать по-человечески, более трехсот человек не влезет! Журналисты представляют полтысячи занимающихся модой изданий, они отряжают своих посланцев в Париж дважды в год на момент показа коллекций или, что еще лучше, держат на месте своих спецкоров. Люди прибывают со всех концов планеты, примерно из тридцати стран, а за ними следуют, если их не опережают, дветри тысячи покупателей. Трудно представить себе тот интерес, какой наша Высокая мода вызывает за границей… Он намного превышает интерес к автомобильной ярмарке!

Увы, любая медаль имеет свою оборотную сторону. Парижской моде почти везде и постоянно возносят хвалу. Но бывает, что где-то публикуют и довольно жесткую критику наших коллекций. Каждый раз такая критика выводит меня из себя, потому что я неделями жила в атмосфере тяжелого труда, каким достигалась доводка двух сотен моделей, и мне кажется несправедливым стремление в нескольких словах свести эти усилия к нулю. Как бы хотелось, не жалея слов, выложить журналисту-разрушителю свое отношение!

Я хорошо знаю яростное желание развеять в пыль всю критику. Это похоже на щемящее ожидание провала, царящее на подмостках театра в вечер премьеры. Парижане знают, о чем я говорю: на генеральных репетициях театров Эдуарда VII или «Мариньи» царит такая же атмосфера, как и на показах наших коллекций. Но она усугубляется тем обстоятельством, что у нас хозяин одновременно автор, постановщик, декоратор и почти продюсер «пьесы», и он же тремя ударами дает сигнал к началу спектакля. Постановка такой пьесы стоит в двадцать раз дороже постановки любой комедии, а двести моделей – то же количество героев, которых нам предстоит сыграть: царственная особа или вамп в облегающем вечернем платье, снобка в коктейльном платье, строгая персона в костюме…

Двадцать или тридцать раз на дню, меняя одежду, мы меняем собственную шкуру, однако не забываем о той частичке нашей личности, составляющей стиль показа.

Между манекенщицей и платьем завязываются почти те же отношения, что между актрисой и ролью, из которой она выжимает все лучшее. Обе пытаются не только передать намерения автора, но и приятно удивить, открыв ему некоторые стороны его произведения, какие он не предусмотрел, высветив достоинства, о которых он и не думал и с восхищением примет. Иными словами, надо играть.

Истинная правда: о коллекции можно сказать то же самое, что и о театральной пьесе. В каждой рукописи заложено по крайней мере три пьесы: что написал автор, что играют актеры и что видит публика. И неудивительно, если мы в кабинах испытываем те же терзания, что заставляют биться сердца молодых премьеров в своих уборных, у тех и других влажные ладони, кругом голова и возбуждение, сменяющееся отчаянием. И те же катастрофы последней минуты за занавесом, внезапно отказавший прожектор или непросохшая краска декораций выливаются у нас в оплошности в подборе обуви или драгоценностей, их надо менять в последнее мгновение, а их никак не несут. Инцидент оборачивается чуть ли не трагедией, усиленной, как кажется, враждебным присутствием сотен глаз, которые через мгновение вонзятся в тебя. Этим, думаю, можно объяснить страх, презрение и враждебность, охватывающие в день больших премьер актеров, драматургов, модельеров и манекенщиц к горстке критиков, от которых зависит их жизнь.

Я прекрасно понимаю, что они – ремесленники наших побед, как и наших поражений, и знакома с великолепными журналистами, чьи статьи мы отслеживаем. Но как много тех, кто считает себя носителем хорошего вкуса, но чьи облик и манеры выдают посредственность и даже вульгарность. Неспособные к творчеству пустышки, ужасающие старые дамы с пальцами в барочных кабошонах[267], на них мы смотрим с печалью и раздражением. Они шавками брешут вслед создателям моды, творцам, не жалеющим денег и здоровья для своего искусства.

Уф! Я столько наговорила, но тем хуже! Если читатель удручен моими словами, он, надеюсь, лучше поймет наши полугодовые нервные срывы, которые, похоже, как и страх актеров, свидетельствуют о таланте. Сколько величайших актеров блистают на генеральных прогонах, а потом срываются! Это справедливо и для нас. Будем играть в честную игру и воздадим должное критикам.

Ансамбль от Бальмена, 1952

Сегодня хозяин дружеским шлепком вытолкнул меня на дорожку и придал мне уверенности. И сразу ушел мандраж. Прежде всего я верю в коллекцию, которую он поручил мне представить и защитить, начав со смелого платья, поражающего сочетанием необычных тонов. Мы с публикой остались с глазу на глаз! Бесстрастным голосом объявляю название своей модели и, берегись, вступаю на опасную узкую дорожку. Они в зале, эти ужасные критики, я знаю каждого и каждую. Выбираю стратегию великих битв, самую проверенную. Пусть каждый примет на свой счет улыбку, которую я не адресую никому. Бах! Кажется, платье и я попали в яблочко: вижу, как головы склонились над блокнотами. Если их заинтересовала первая модель, у коллекции есть шанс «зацепить». Примерно то же говорит Жан-Луи Барро[268] – да простит он меня – o своих постановках в «Мариньи»: «Майонез удался». Теперь надо, чтобы он не скис.

Кажется, успех придал новый блеск моим глазам и движениям. Я слилась в одно целое с моделью, как всадник с лошадью: я в своей «тарелке». Порхая, как балерина, пытаюсь сохранить безмятежность королевы, ловко избегая подножек стульев и ног у самого края дорожки. Скольжу по огромному серому салону, где взлеты моей юбки вызывают восхищенный шепот, слышу часть похвал – самый лучший допинг – и возвращаюсь в кабину без излишней спешки и медлительности.

Хозяин спрашивает: «Прошло?»

– Потрясающе! Они все время строчили в блокнотах! (Он, кстати, прекрасно знает, что все прошло удачно, но успешные авторы все на один манер: любят слушать, как ими восхищаются.)

– Тогда, дорогуша, поспеши и не забудь развязать вот это, чтобы показать декольте.

– Будьте спокойны, я их точно «поимею» с этим платьем!

Из салона возвращаются другие манекенщицы, возбужденные и чуть опьяневшие. Я совершаю второй выход, и теперь раздаются аплодисменты. Победа – коллекция понравилась. Снова покерная комбинация хозяина стала выигрышной.

Происходит обратная реакция: вызванная мною эйфория охватывает и меня. Ноги несут, влекут вперед, стопы словно сами собой выделывают фигуры математически рассчитанного танца, улыбка становится естественной, открытой. Я могу позволить себе испытать наивысшее удовольствие, разрешенное манекенщице – считать, что без меня самое роскошное творение, плод воображения великого модельера, осталось бы жалким куском ткани, обвисшим на вешалке. Я вжилась в модель.

Потом идут вечерние платья, большие корабли, которые показываются с медлительностью, ибо того требуют одновременно их величие и возможность для следующей манекенщицы показать следующую модель.

В кабинах кипит работа. Прежде всего макияж: вечерний наряд обязателен и для лиц. Взмах кисточки, мазок пудры по носу, презрительно вскинутая королевская бровь. Насколько возможно королевская…

Ансамбль от Бальмена, 1957

Что касается ритма одеваний и раздеваний, то он головокружителен. Представьте себе десяток хорошеньких девушек в трусиках и бюстгальтерах в руках костюмерш, модисток, которые за секунду, согласно тщательно разработанному плану, подбирают к каждому платью шляпку, а хозяин внезапно сдергивает клипсу, добавляет браслет. Надо иметь на плечах голову крепче, чем у Фреголи[269], чтобы выныривать из этого конвейера и успевать поддерживать легкомысленный разговор, как на приеме у герцогини Виндзорской[270]. И тут же возвращаться, чтобы выдержать стоны меховщика, чья звездная модель еще не готова, чтобы дождаться, пока найдут сенсационный зонтик, предназначенный для вас, или муфту, еще не показанную в салоне.

Нервное возбуждение становится колдовским, действует как наркотик, и вскоре каждая манекенщица считает себя Гретой Гарбо под снисходительным взглядом «премьерш», более скромных и все понимающих, дошедших до полного изнеможения, буквально отупевших после двух месяцев каторги, предшествующей великому дню. Этот странный прилив нервозности, раздраженного тщеславия есть не только проявление жалкой гордыни, но и участие в коллективном действии. Это круто замешенное человеческое тесто, эти существа со сверхчувствительной кожей объединились в едином порыве: после долгих месяцев непрерывной работы, когда дни не отличаются от ночей, в конце туннеля начинает брезжить свет, и каждый готов урвать свою долю радости. Такие возвышающие мгновения сглаживают тяготы пережитых трудов.

Ансамбль от Бальмена, 1954. Фото Вилли Майвальда

Уже объявляют свадебное платье, гвоздь церемонии. Разговоры, шарканье стульев, аплодисменты дают сигнал к отдыху. Разрядка наступает настолько внезапно, что бедная белая куколка с трудом борется с напором энтузиастов, которые буквально несут приглашенных к… буфету! Настал момент продлить несколько самых приятных минут дня.

Хозяин на грани нервного истощения, вымотанный бдениями и напряжением последних дней, внезапно находит чудесный источник энергии, заряжающий его от нуля до бесконечности, и с горящими глазами бросается к нам:

– Спасибо, мои ангелочки, вы были прекрасны, как никогда! Вот ты, я тебя видел, ты несла черное меховое манто, как королева. А ты, дорогуша, тащила норковую накидку по полу, как тряпку! Божественно! Ты была божественна!

Он нас целует, прижимает к сердцу, смеется, говорит, плачет, да, плачет настоящими слезами признательности.

– Месье, вы видели, как они аплодировали моему розовому платью. А вам оно так не нравилось!

– Замолчи, ведьма! Они аплодировали тебе. А платье просто чудовищно!

Чувствую, что на двух страницах истрачу весь запас восклицаний, но как иначе передать эти драгоценные минуты, когда каждый чувствует, что поднялся выше самого себя. До такой степени, что в эти благословенные четверть часа из нашего мира исчезает все, что не «мы». Хозяин едва сдерживает эмоции, его веки покраснели, но он несет подносы с бокалами шампанского. Прекрасное настроение поднимается, как щиплющая ноздри пена. За успех!

Передышка длится недолго. Через секунду шеф отдела рекламы опускает нас на землю:

– Глория, одевайтесь: съемки у Х. через полчаса. Софи, Vogue заберет вас через десять минут. Фредди, l’Art et la Mode ждет вас вместе с моделью Х. Патрисия, Harper’s Bazaar внизу ради модели Z. Съемки снаружи. И не забудьте все, в два часа общая фотография перед показом коллекции. В три часа – телевидение. Прошу вас обратить особое внимание на макияж – обязательно легкий. А главное, уберите черные тени вокруг глаз.

И мы снова бежим, гончие, пустившиеся в новый марафон. Усталость? Улетела! Вместо нее безграничное возбуждение, которое отбрасывает все, что не входит в тиранию расписания. Никто не помнит о звонке будильника в 6.30, никто не думает о днях позирования, о ночах репетиций. Забыто ежедневное рабство, давившее на нас целых два месяца, обеды, похожие на скомканный четвертьчасовой ужин. В такие дни часто приходится довольствоваться обычными бутербродами, проглоченными между двумя примерками. Прекрасные бутерброды с камамбером, залитые красным вином, появляются в студии к 7 часам вечера! Целая гора бутербродов.

А где же наша частная жизнь во всей этой истории? Наша частная жизнь? Пфф! Ничего общего с модой. Устранена, расщеплена на атомы, принесена в жертву святейшей из богинь – Коллекции.

Полагаю, нашим выдающимся достижением в эти лихорадочные дни можно назвать то, что мы красивы и в полной форме уже в 10.30 утра. Признайтесь, это невозможное время, чтобы обрести живой взгляд, нервную походку и быстрые движения. Всем известно, женщины прекрасны вечером. Со мной все просто: чтобы быть яркой в 10.30, мне надо встать в 6.30. Вот такие дела! А ведь примерки накануне продолжались до двух-трех часов ночи. И легко себе представить жалкое состояние бедняг, какими мы становимся дважды в год: распухшие щиколотки, больная поясница, красные от недосыпа глаза и неприятное предчувствие, что нервный припадок может начаться от любого прикосновения.

Эти детали остаются незамеченными для глаз маленького кудахчущего мирка, восседающего на позолоченных стульях салона, и даже мы забываем о нем, особенно когда мрачное настроение хозяина прорывается наружу. И только то, что он называет излучением, придает ему веры. Ну что ж! Будем лучиться! Для этого нужно лишь поскрести по донышку ящиков с нашей энергией и дать вспыхнуть искорке святого огня, который в нужное мгновение преображает самых посредственных участников шоу.

Одновременно с мыслью поддержать высокую репутацию моды нас питает надежда – перспектива заработать за несколько недель некую сумму денег, позволившую прожить ближайшие полгода. Еще одна причина вкалывать по восемнадцать часов в сутки. Кстати, вот и начало вознаграждения: как красивый корабль, чья корма пузырится пеной шампанского, наша коллекция спущена на воду. Доброго плавания! Старт дан! Господа-чудовища прессы реагировали более чем благосклонно на утренний показ, раздавая дифирамбы во всей колонке. Радио кричит о чуде. Истинный триумф!

События развиваются прекрасно и для меня. Ежедневник встреч полон приглашениями, как бальная записная книжка богатой наследницы. Уже с сегодняшнего дня я на ближайшие две недели закрываю двери своего кабинета. Телефон истерично звонит и заставляет утром, как в любой из этих пиковых периодов, принимать ванну в три этапа. Тем лучше! Мои кассовые сборы на высоте. Если верить коридорным сплетням, я не одинока в сборе гонораров.

Вчерашняя тоска покинула дом. Он весь в движении от чердака до подвала, как термитник. Все успокоились, за исключением продавщиц, которые спешат выжать побольше денег из тех красот, какие мы показали международной прессе. 3.30. Кабина в боевом настроении, мы выкуриваем последнюю сигарету перед часом Х нового наступления.

Я устроилась в углу около окна и легкими мазками поправляю макияж, выбранный сегодня утром для фотографов. Остальные заняты тем же, но языкам покоя нет.

– Твои фотографии прошли удачно? Кажется, для Vogue?

– Да, но меня заставили позировать в трех дополнительных моделях, и я пропустила Jardine de Mode. Кроме того, едва успела в l’Art et la Mode. Представь, две машины зажали меня. Невозможно было выехать. Я от ярости чуть не сошла с ума.

– Вижу. Ты, наверное, была очаровательна!

– Встань на мое место! К счастью, один из них вовремя освободил меня. Когда увидела, как он жал на газ, я поняла, что моя чарующая улыбка вряд ли склоняла к началу разговора.

Я приехала на встречу в самый последний момент, а потом неслась сюда. Даже перекусить не успела!

– Успокойся, не ты одна. Из-за отсутствия солнца я торчала на площади Согласия с командой итальянского журнала. Очень терпеливые ребята, они упрямо ждали просветления под предлогом, что им нужны цветные фотографии. Только подумай!

Шутки позволяют сбросить напряжение, пока мы проглатываем завтрак, разложенный на туалетном столике. Главное – не задеть флаконов, баночек с гримом, кремами и прочей косметикой, сдвинутой в сторону, тем более что Глория, соседка и приятельница, имеет приятную привычку стряхивать кисточку на бутерброды, приправляя их ужасно вонючей пудрой. Прикрытый салфетками от «ароматных облаков» наш завтрак – сдвоенная тартинка с ветчиной, которую проглатывает Глория, и моя английская закуска (колбаса-ветчина), я съедаю ее без хлеба, чтобы не раздувался живот во время показа коллекции, быстро исчезает. Стакан белого вина, затяжка сигаретой. Мы готовы.

Как красиво выглядят эти девушки, наводящие на себя красоту. Стройные тела, почти обнаженные – трусики, бюстгальтер – под бледно-голубыми блузками, небрежно стянутыми на талии. Благородные личики, улыбающиеся своим дублершам в зеркале, которое тянется вдоль всей стены над узенькой стойкой, служащей туалетным столиком. Более или менее красивые лица, иногда лукавые, иногда с ярко выраженным типом, но все с превосходным макияжем.

– На дорожку, цыплятки! – Хозяин прекращает наше короткое безделье голосом, пробуждающим ото сна. Мы любим этот голос. Начальнице кабины вмешиваться не приходится.

Мы встаем все разом. Руководитель манежа вот-вот подаст «покорным лошадкам» сигнал к выходу в новую карусель:

– Патрисия, после коллекции зайди в студию, твое черное муслиновое платье надо переделать. Твои округлости словно изуродовал Пикассо.

– Фредди, в каких моделях ты сегодня позировала?

– «Бомбей», «Кассандра» и «Сирена». В очень красивых декорациях.

– Подойди поближе, Анита. Хочу, чтобы твоя шляпка сидела прямо. Вот так, на глазах.

Жестом птицелова он поправляет шляпку, собирает волосы в пучок. Взгляд – он доволен.

В несколько секунд голубые блузки соскальзывают с плеч, их заменяют модели, которые мы будем показывать.

Мы выдерживаем ритм, хотя начальница кабины еще не совсем взяла в руки свое «царство». Вчера она не знала названий ни одной модели, поэтому внимательно отслеживает каждую, чтобы запомнить коллекцию наизусть. Завтра-послезавтра, быть может, она сможет перечислить все двести названий моделей и снабдить их без малейшей ошибки нужными шляпками. И снова станет настоящей хозяйкой своего дома. А пока не выбралась из тумана, бедняга довольствуется тем, что помогает нам – чем обычно занимается редко, – чтобы период притирки коллекции прошел гладко.

Хозяин сегодня сидит и контролирует дефиле, пока костюмерша стоит на посту, а несколько ассистенток из отдела украшений помогают отыскать вчерашние наборы и отметить изменения последнего часа. Боевой порядок установлен. Огонь!

Костюм от Бальмена, 1956

Глава IX

Когда идеи оплачиваются долларами

С первого дня показа открывается новая глава авантюрного романа – торговля. Целый эскадрон муравьев в черных платьях, которому поручено превратить в звонкую монету усилия последних недель, должен сосредоточиться и проявить все свои таланты.

У каждой клиентки есть любимая продавщица, ее вызывают в момент появления дамы, и она постоянно обновляет ее карточку. Дом действительно старается знать о своей клиентуре все, как в казино о своих завсегдатаях и случайных посетителях, любителях зеленого сукна. Известно, что мадам Х. вот уже два года не заказывала мехов и любит эксцентричные костюмы, что ее талия увеличилась на 5 см и так далее. Примерно известен и размер банковского счета ее мужа. Продавщица во всеоружии встречает «свою» клиентку с выраженным подобострастием, спрашивает, как поживает ее внучка, усаживает по возможности на самое удобное место и рекомендует ей: «“Гавот”, “Мари-Шанталь” или “Ромео”, три небольшие модели, такие чудесные… говорю это только вам!» Это не обязательно гвозди коллекции, но они лучше всего отвечают вкусам мадам Х. Продавщица знает, какой логической тактики придерживаться. Одновременно по секрету сообщает, что мадам Y. и Z., ее приятельницы, остановили свой выбор на «Болеро», «Каньот» и «Милорд д’Арсуй» – трех моделях, которые лучше не брать, чтобы не выглядеть в этот сезон так, словно все облачились в форму.

Мадам Х. тайно осведомляется о ценах, и еще более тайно – на случай, если поблизости окажется сборщик налогов, – продавщица шепотом сообщает о них. Цены указываются приблизительные, с неким запасом для маневра. Действительно, мадам Х. будет торговаться – за ней водится такой грешок, – и ей дадут, чтобы доставить удовольствие, скидку в пять или десять тысяч франков заранее заложенной надбавки: надо идти навстречу капризам.

К тому же мадам Х. далеко не стройна, скажем несколько тучна, а это дополнительные метры по сравнению с моделью, сшитой на манекенщицу; новые примерки, часто полдюжины, а одевать клиентку нелегко, ее округлости распределены неудобно; изменения по требованию капризной мадам Х. Короче, себестоимость растет и может дойти до 25 % от предусмотренной цифры. И 8 % дохода могут сократиться к исходу сделки! И счастье, если после доделки модели мадам Х. не кривится, считая, что модель выглядит иначе, чем на манекенщице. Черт подери!

Отличие бывает настолько существенным, что приходится менять ткань. Либо клиентка потребовала замены, либо закончились ее запасы. Такое случается, если у модели оказался неожиданный успех. Когда особо интересное платье заказывается сто раз за шесть недель (бывало и лучше – сто пятьдесят – двести заказов за сезон), ситуация может застать модельера врасплох. Он не припас километра нужной ткани, а производитель не всегда в состоянии быстро поставить ее. И тогда, не ожидая момента, когда платье выйдет из моды, а это может произойти в любой день, подыскивается новая подходящая ткань.

Снова вступает в дело продавщица. Если у нее хватает ловкости, она может повлиять на выбор клиентки. Она вступает в контакт с директрисой мастерской, чтобы отслеживать свою модель от начала до конца, до ее передачи в упаковочную службу и отправки покупательнице. Продавщица вручает клиентке «справочную информацию» о заказанном платье, нечто вроде технического паспорта, дубликат которого хранит у себя, а три экземпляра отсылает в заготовительный цех, пошивочную мастерскую и бухгалтерию. Таким образом, все службы имеют ясную картину, а в персональную карточку клиентки добавляют новые сведения.

Когда приходит новая клиентка, берется пустой бланк и заводится карточка на ее имя. Одновременно ей назначается продавщица, она будет работать с ней, если не произойдет досадного инцидента. Существует очередность: каждой в тот или иной момент дают неизвестную клиентку. Если только ее не приводит сама продавщица, и тогда та закрепляется за ней. Для выполнения такого объема работы коммерсантов-торговцев довольно мало: десяток первых продавщиц, имеющих собственную клиентуру и оплачиваемых, как и коммивояжеры, процентом с продаж. Самые умелые продавщицы успешно зарабатывают на приличную жизнь и забирают свою клиентуру, если переходят в другой Дом. У каждой из них под началом одна или две вторых продавщицы, получающих фиксированную зарплату, подкрепленную небольшим процентом из заработка «первой». Во главе этой структуры стоит директриса салона, зачастую деловая женщина высокого полета с гигантским объемом связей.

По сравнению с профессионалами – посредниками, покупателями или модельерами – частная клиентура обеспечивает крупному Дому примерно две трети заказов; три четверти, четверть пятых и даже девять десятых приходится на долю остальных. Очевидно, что профессионалы, особенно иностранные, предпочитают обращаться напрямую к известным модельерам, чье предприятие значительно крупнее.

Среди частных клиенток много иностранок: примерно две трети, большей частью очень богатые люди. Не столь богатые клиентки хотят приобрести четыре или пять платьев при покупке одного и, не афишируя заинтересованности, оставляют остальные на конец сезона, когда происходят скидки, позволяющие им не отставать от Высокой моды за сходную цену, часто за полцены. Это не единственный способ получить за относительно низкую цену слегка устаревшие модели Высокой моды. Некоторые поставки за границу проводятся в режиме временного экспорта, позволяющем уйти от таможенных сборов. Модели, к примеру, отправляются в США, где их используют, широко воспроизводят, а потом возвращают во Францию, где владельцы реализуют их по разумным ценам. Специализированные перекупщики всегда стремятся заключить подобные сделки. Они покупают оптом, а потом перепродают модели в розницу в бутиках. Вот почему даже в разгар сезона в некоторых парижских витринах центральных кварталов появляются модели Высокой моды известных модельеров.

А пока мадам Х., как мы видим, покупает у модельера и радуется, что несколько месяцев будет щеголять в очаровательном костюме от Бальмена или от де Кастилло, созданном специально для нее. Если только – бедняга!.. – не увидит однажды двойника в гардеробе лучшей подруги. В будущем сезоне она будет осторожней!

Резко отличается от мадам Х. французский или иностранный клиент. Техник, зачастую эксперт, как посредник представляет в Париже провинциальных модельеров и крупные иностранные фирмы. Он считается хорошим клиентом, поскольку ему прекрасно известно, сколько усилий вложено в работу.

Он реагирует на наши маленькие мизансцены, подчеркивающие красоту той или иной модели, ценит каждую деталь, невидимую новичку, разборчиво аплодирует, и мы по его «браво» заранее знаем, какие заказы он сделает.

Эти заказы часто чреваты для нас трудными днями: придется часами терпеть многочисленные примерки выбранных моделей. Именно тогда в полной мере оценивается деловая сноровка свежевыбритого покупателя, который уже в 8.30 занимает место в салоне. Помню, как однажды пришла в такую рань к Фату, поскольку из-за дождя отменили утренние съемки. Думала, найду дверь Дома приоткрытой и буду спотыкаться о метлы уборщиц. Ничего подобного! Со стороны лестницы доносился ярмарочный шум. Меня поразило, что салон был до отказа набит суетящимися продавщицами, раздававшими приказы своим «вторым». Те носились с охапками тканей, платьев, мехов: покупатели уже были здесь. Едва раздевшись, я примеряла целые тележки моделей до 1.30 дня! С терпением и сдержанностью индийского философа, ибо серьезные клиенты очень придирчивы. Они смотрят на вас несколько минут, дотошно изучая узор ткани, крой, монтаж, шов за швом, чтобы понять, смогут ли их не столь умелые мастера повторить модель или изготовить из нее менее дорогой вариант. Поворачиваться надо медленно, как деревянная куколка в музыкальной шкатулке, делать два шажка вперед, потом три назад, снимать манто, вновь надевать его, поправлять ворот, пояс, рукава. Нервы в такие моменты на пределе. Единственное, что нас поддерживает, – доля от прибыли. Эта небольшая сумма в пятьдесят – двести франков в зависимости от Дома выплачивается за каждую проданную модель, показанную манекенщицей. В результате образуется довольно приличная доплата в несколько тысяч франков. Эти деньги заставляют нас раздвигать границы терпения и демонстрировать модели в хорошем настроении. К тому же иногда сам покупатель вручает вам конверт. Один из них, к примеру весьма требовательный американец, похоже, считал меня роботом, пешкой на доске своих переговоров, пока делал выбор. Но когда дело завершилось к взаимному удовольствию, он выглядел так, словно приехал на отдых. Он вновь стал дружески улыбаться, спрашивать, как идут у меня дела, и вручил пресловутый конверт, который приготовил заранее. Бизнес есть бизнес. Почему бы и нет, в конце концов! Эти чертовы деньги, которые называют «нервом войны», могли бы легко стать «нервом мира». Покупатель должен точно знать истинную цену этих денег.

И трудясь в поте лица, должен зарабатывать достаточно, чтобы позволить себе их тратить. Действительно, официальное вхождение в сеть Высокой моды вещь не простая: он должен дать на лапу, вернее позолотить лапу.

Прежде всего ему надо обратиться в Синдикат Высокой моды, который составляет полное досье, свидетельствующее о высоких моральных качествах и коммерческой надежности кандидата. После расследования выдается в обмен на несколько сотенных ассигнаций карта покупателя, где «неофит» расписывается, давая, таким образом, обязательство соблюдать все пункты настоящего договора. Особое внимание уделяется запрету вести какие-либо коммерческие дела с заведениями, где копируют фирменные модели, а также уступать, продавать, обменивать купленные модели.

Досье хранится в Синдикате Высокой моды, где их тысячи, и они, возможно, разбухают от документов, свидетельствующих о неблаговидных поступках владельцев: нарушение регламентов профессии, раздоры с модельерами, таможенными службами и даже с юстицией.

Обретя карту, покупатель записывается в выбранные им дома моды и выплачивает аванс за будущие покупки, чтобы получить право восседать в кресле салона и просматривать коллекцию. Это не просто формальность, поскольку аванс бывает в сто, двести и даже триста тысяч франков. А если он ничего не покупает? Тогда прощается с авансом, поскольку модельер считает, что увиденное его может вдохновить, а это стоит трехсот тысяч франков.

Думаете, такие условия отпугивают покупателей? Как бы не так! Они валят на показы тысячами, доказывая, что доход, который может извлечь профессионал с острым взглядом, присутствующий на показе коллекции, превышает триста тысяч франков. Логично?

Кстати, чаще всего покупатель приобретает модели, а выплаченные суммы намного превосходят аванс в триста тысяч франков. Почти всегда он прибегает к услугам посредника для внешней торговли. Постоянно находясь в Париже, последний становится связующим звеном между модельером и покупателем, сопровождая его на показы коллекций. В этом случае интерес проявляется не к моделям, а к выкройкам. Некогда, до экономического кризиса и краха Уолл-стрит 1928 года, покупатели приобретали определенное количество готовых платьев и уступали их своим клиенткам. Естественно, имея навар.

Сегодня суровые дни и непреклонность таможенных служб заставили изменить тактику: они покупают модели с целью их воспроизводства. Тогда почему бы не покупать, если модельер согласен, только полотняные выкройки или даже выкройки бумажные, если они стоят вдвое или втрое дешевле соответствующей модели? Одновременно оговаривается стоимость права на воспроизведение моделей, величина переменная, но в среднем составляющая 30 %, и дело сделано. Покупатель может расщедриться на одно-два платья в дополнение к покупке, чтобы показать своим чикагским компаньонам, что он действительно доставил товар made in Paris.

Право на воспроизводство позволяет покупателю продавать лишь копии из ткани самой модели и выполненные по выкройке. Набросками и выкройками, снятыми с прототипа, торговать нельзя, а также никакой аренды, никаких одалживаний, никаких обменов, никаких уступок модели или выкройки. Он получает только право на эксклюзивное использование приобретенного.

Итак, покупатель сделал выбор, и посредник получает от модельера комиссионную справку, где перечислены названия моделей и их краткое описание, цены и дата поставки, которая должна быть одинаковой для всех покупателей первого часа – дабы никто не чувствовал себя ущемленным. Срок поставки обычно указывается с четырехнедельной отсрочкой после первого показа.

Покупатель возвращается в Техас для ведения своей торговли. Его официальный представитель, посредник, принимает товар и проверяет, соответствует ли исполнение заказу, и поверьте, проверяет очень дотошно!

В недельный срок покупатель производит оплату вместо клиента, занимается отправкой, решает вопросы с экспортными службами и т. д. Одновременно мастер на все руки и полномочный министр, он освобождает модельера от всех административных тягот и позволяет получить доход за счет определенных налоговых вычетов. За это – надо же зарабатывать на жизнь! – он получает аванс – 2 % от суммы счетов, к которым добавляется дополнительное вознаграждение в 2 %. Таков заработок посредника.

Можно легко себе представить тип такого человека: точный и скорый на решения бизнесмен, знающий коммерцию, умеющий войти в нужный круг и даже способный обаять. К тому же великолепно знающий рынок.

Кое-кто утверждает, что некоторые посредники настолько владеют информацией, что изготовители подделок обращаются к ним, чтобы добыть нужные сведения задолго до премьер, но так болтают злые языки. На самом деле, если и случаются какие-то утечки, такая структура, как коммерческая машина моды, является гарантией легальности, и ее операции легко контролируются.

Иногда посреднику приходится решать крайне деликатные задачи, когда надо примирить интересы обоих клиентов, покупателя и модельера. Первый, дабы не платить немыслимые таможенные сборы, требует применения временных экспортных тарифов. Модели доставляются, остаются в США на период их использования, потом возвращаются во Францию для продажи со скидкой.

Модельер, напротив, пытается получить доход от экспорта. Помощь весьма существенная, ибо позволяет вернуть 50 % социальных и налоговых затрат, которые рассчитываются по заработной плате, входящей в себестоимость экспортируемых моделей, и 65 % налога с оборота, выплачиваемого в виде пошлины на те же самые модели. А для этого надо, чтобы вывоз из Франции был окончательным при строгом контроле со стороны таможни и оплате валютой под контролем Валютной службы.

Как одновременно удовлетворить и покупателя, и модельера?

Это дело посредника. Иногда он находит любителя скидок в другой стране. Таким образом, продукция окончательно покидает Францию, но в страну покупателя экспортируется временно. Ему удается устроить вывоз моделей так, что каждый получает свое. Как это делается? Это уже другая история. В Париже существует определенное количество домов, специализирующихся на продаже путешествующих моделей со скидкой. Каждый должен зарабатывать на жизнь. Однако до их возвращения – если они возвращаются – модели появляются еще где-то в мире. В основном в Нью-Йорке, где проходит их некоторое преображение. Прежде всего, будучи прототипами, они повторяются десятки, сотни или тысячи раз в соответствии с рангом покупателя и стилем его торговли. Более или менее точная адаптация, когда парижский шик подстраивается к американскому вкусу.

Очевидно, что от самой дешевой модели, продающейся там за десяток долларов (три или четыре тысячи франков), нельзя требовать полной идентичности с моделью за двести тысяч франков, послужившей для воспроизводства. Вот почему сейчас парижские модельеры не разрешают использовать свою марку, если не заключают специального договора с розничными торговцами, продающими непосредственно пользователю без услуг посредника. Таким образом, устраняется риск, что Дом с почетным статусом поручит воспроизводство своих моделей менее котирующемуся Дому, а тот подпишет договор с третьим домом и т. д. В конце цепочки платье с Пятой авеню переходит в Бруклин и становится неузнаваемым в «популярных переизданиях», сохраняя марку одного из четырех или пяти мэтров парижской Высокой моды. Подобная авантюра вдохновила крупный американский журнал на публикацию серии юмористических снимков, где сравнивалась модель Диора, если не ошибаюсь «Марграв», с американским воспроизведением, не имевшим ничего общего с оригиналом. Декольте уменьшилось, пуговицы раздвинулись, юбка стала не столь обтягивающей. «Короче, – с хитринкой заключал редактор, – от прототипа сохранились лишь три крохотных узелка на груди».

Изготовленное таким образом новое платье могло происходить от других моделей, закупленных в Париже одновременно с «Марграв», но не обязательно у Диора, так как американские производители не удовлетворяются изменением выкройки.

Им случается пришивать рукава одной модели к корсету другой, дополняя деталью понравившегося им кроя третьей модели. Настоящий коктейль.

Весной 1955 года в США возникла настоящая мода на прямые туники, запущенные Баленсиагой в феврале, но я уверена, что у Кристобаля Великолепного округлились бы глаза, если бы он увидел, как иногда уродуют его детей, делают даже купальники-туники. В подобных условиях и речи не может быть o Высокой моде, и американцы, кстати, не претендуют на нее. Они хорошо знают, что клиентки, одевающиеся на заказ, будут дважды в год отправляться в Париж для обновления гардероба.

Даже творцы, как Норелль[271], Чарльз Джеймс[272] или Полина Трижер[273] (обосновавшаяся в Америке француженка), считаются лишь производителями шикарной одежды. Они предпочитают поворачиваться к Парижу спиной и искать американские источники вдохновения, продавая свои модели по триста – пятьсот долларов (сто – сто восемьдесят тысяч франков), но за эти деньги дают своим клиенткам возможность найти в своих магазинах подходящие размеры. Кстати, имеется целая гамма с 1/2, 1/4 размеров, с коротким или длинным корсетом и т. д., которые экономят время и деньги, избегая многочисленных примерок.

Зачем критиковать подобную практику? Она соответствует иному образу жизни, иному миру, где любят одеваться хорошо, но быстро. Все наши бесконечные тонкости всего лишь устаревшие обычаи Великого века! Для понимания ситуации достаточно посетить Эмму Домб в Сан-Франциско.

Поняв, что калифорнийское общество нуждается не только в шоферских ливреях, она специализировалась в производстве вечерних и свадебных платьев. Ее торговля пошла так успешно, что она установила у себя раскроечный стол… длиной семьдесят метров, самый большой в мире. Зайдите в ее магазин: словно все вечерние платья планеты договорились o встрече.

И в этот достаточно головокружительный вихрь торговли каждый сезон вбрасываются новые модели из парижских коллекций. Не у всех одинаковая судьба, поскольку при стоимости в Париже сто, двести или триста тысяч франков в США они продаются за десять – двести долларов (от трех с половиной до семидесяти или восьмидесяти тысяч франков). Самые дешевые есть одновременно самые упрощенные и самые воспроизводимые (тысячами и даже десятками тысяч экземпляров).

Видя размах и сложность американских сетей, трудно создать классификацию пользователей этих моделей. Есть производители шикарных моделей: Масис, Гимбелс, Орбахс, Рассекс, Сакс и Бергоф Гудман[274], которые пытаются в своих воспроизведениях добиться наибольшей точности. Им даже случается во время показов демонстрировать рядом оригинальную модель и ее копию.

Есть спецшопы, как магазин Хатти Карнеги, разного рода бутики, а главное, «локомотивы» Седьмой авеню. Бен Цуккерман, Монте-Сано, Лари Олдрич, Морис Рентнер[275] и прочие, которые держат средние цены и распространяют тысячи упрощенных копий наших моделей, адаптированных к требованиям американской женщины в отношении удобства и вкуса с неким налетом вызова. У них значительный объем деятельности, но его трудно определить из-за огромной армии перепродавцов и нежелания приоткрывать свои бухгалтерские книги (все боятся сборщиков налогов!). Но если верить специализированной прессе, американская швейная промышленность имеет годовой оборот в четыре миллиарда (!) долларов. Умножьте на триста пятьдесят, и вы получите эквивалент во франках. Невероятная цифра по сравнению с общей суммой экспорта парижской Высокой моды, составляющей около одного миллиарда франков. Мы видим, что наши модели просто безделица, когда пересекают Атлантику, и можно понять спешку покупателей, когда они пересекают ее в обратном направлении, чтобы обогатиться идеями.

И снова истина вынуждает нас сказать, что первым номером среди экспортеров – Кристиан Диор. Он один обеспечивает половину экспортного миллиарда. Если учесть, что в 1954 году Франция получила от него один миллион четыреста тысяч долларов экспортной выручки, то в этой цифре заложены доходы от видимого и невидимого экспорта, то есть деньги за товар, проданный под контролем таможни и Валютной службы, и деньги, полученные из рук в руки на авеню Монтень от долларовых клиентов.

Диор давно ведет политику торговой экспансии. Нынешний объем производства предприятия позволяет ему подписывать обязательства на несколько лет вперед с крупными покупателями, он предоставляет им эксклюзивное право использования в своих странах или зонах влияния. Кроме того, Диор обосновался за границей, выдавая лицензии некоторым домам, которые ставят фирменный знак на моделях, выполненных, как в Париже. Эти настоящие филиалы платят ему роялти, авторские права с продаж.

В 1956 году, через девять лет после основания, Диор создал сеть из пятнадцати фирм, разбросанных по миру, к ним надо добавить девять фирм «Кристиан Диор», три – в Париже (одежда, духи, обувь), четыре – в Нью-Йорке (одежда, духи, меха, деловой центр Диора), одну – в Каракасе (одежда, чулки, духи) и одну – в Лондоне. Предприятие так разрослось, что его управление децентрализовано: самый большой объем дел приходится на Нью-Йорк, а не Париж. Всего, вместе с торговлей одежды, годовой оборот, по его собственному признанию, достигает семи миллиардов франков. Одно из первых вспомогательных предприятий было расположено в Нью-Йорке в 1948 году, через год после основания в Париже материнской фирмы, которая сразу после открытия резко пошла вверх.

Летнее платье от Диора, 1959

Дважды в год Диор специально создает для города небоскребов коллекцию готовой одежды из сотни моделей, совершенно отличных от моделей, предназначенных для Парижа, где он остается великим модельером, будучи в НьюЙорке производителем шикарной продукции. Там он обращается к менее богатой клиентуре и назначает дату показов до парижских дефиле: июнь – для коллекций осень – зима, ноябрь – для весны – лета.

Заказы, изготовленные в отобранных мастерских, поставляются в срок от шести недель до двух месяцев после презентации американских размеров от десятого до восемнадцатого. Они распространяются в США через спецшопы. Цены, конечно, намного ниже, чем в Париже: сто двадцать пять – четыреста долларов (от сорока до ста сорока тысяч франков) для дневных и коктейльных платьев, сто тридцать пять – триста долларов (от пятидесяти до ста тысяч франков) – за костюмы и манто. Начиная со ста двадцати пяти долларов (восемьдесят тысяч франков) – за вечернее платье.

Специальные службы позволяют Кристиану Диору заниматься ведением статистики, которой он весьма гордится. Из ста франков, поступающих в кассу Дома, восемьдесят франков происходят от продажи моделей, а двадцать – от продажи идей и прав на воспроизводство в виде выкроек. Шестьдесят франков дает частная клиентура, а сорок– профессионалы. Двадцать пять франков поступают из Франции, а семьдесят пять («видимых» или «невидимых») – из-за границы. Поскольку престиж Дома оценивается по тому интересу, который проявляют заграница и профессионалы, то вывести заключение легко.

Кстати, есть еще одна цифра, особая гордость Диора: его видимая и невидимая экспортная выручка составляет 0,5 % всего видимого экспорта Франции. Это означает, что двести фирм Диора обеспечивают объем всей внешней торговли страны.

А вывод таков – Франция экспортирует, несомненно, мало, а Кристиан Диор вывозит много.

Он не только стремится закрепиться за границей, но и расширяет влияние на французскую провинцию. Это не всегда легко, поскольку провинциальная мода страдает кризисом старости. Ее кадры – люди пожилые, они с трудом перестраиваются, им не хватает парижского духа, который дает жизнь тряпкам. Провинция переживает трудный период. Из ста пятидесяти домов, существовавших до войны, каждый третий исчез. В таких городах, как Бордо или Марсель, достаточно известных, чтобы привлекать клиентуру, их насчитывается едва с десяток. Почти повсюду одерживает верх готовая одежда. Страсбур, к примеру, расположенный рядом с Германией, стал царством готового платья. Чтобы включить насос провинциальных закупок, парижский Синдикат Высокой моды подписал ряд соглашений, дающих преимущества модельерам Реймса, Клермон-Феррана или другим, кто приезжает в Париж за вдохновением. Им достаточно закупать на шестьсот тысяч франков в год у одного, другого или всех модельеров, чтобы получить право на просмотр всех коллекций, что позволяет набирать идеи на целый сезон.

Вечернее платье от Диора, 1959

Кроме того, им предоставляются скидки. Даже если они не собираются просматривать все коллекции, им достаточно купить на четыреста тысяч франков в год, чтобы обеспечить скидки до 20 %. И выкройки им иногда обходятся в двадцать – тридцать тысяч франков. За свои четыреста тысяч они увозят в провинцию двадцать моделей – настоящая небольшая коллекция. Только Баленсиага отказывается продавать свои выкройки, у него надо покупать модели, потому только восьми – десяти провинциальным модельерам хватает сил быть его постоянными клиентами. Но есть те, кто готов торговать своими выкройками.

К общим связям «Париж – провинция» Кристиан Диор добавляет особые контакты. У него есть настоящие посредники, которые по регионам расширяют его влияние: в Лионе, Реймсе, Дижоне, Клермон-Ферране…

Платье от Диора, 1961/1962

Наконец, он предоставляет эксклюзивное право четырем домам Северной Африки: в Касабланке, где регулярно показываются его коллекции, Алжире, Оране и Тунисе. И каждый Дом быстро обзаводится своим бутиком. Так организуется сеть, позволяющая торговать и нейтрализовать производителей подделок.

Представьте скромную швею с волшебными пальцами в Реймсе или Дижоне, которая по секрету предлагает модель Диора, выкройку добыла так… или иначе. Если один из ее конкурентов в том же городе громогласно и открыто объявляет, что продает настоящие модели Диора, то копиистка рискует падением ее оборота. Тем хуже для нее и тем лучше для профессии. Но я слишком много говорила о копиистах или подделках, чтобы не посвятить целую главу их любопытной деятельности.

Глава Х

Охота за мошенниками

– Смотри-ка, еще одного копииста выгнали, – сообщает Глория, только что вернувшаяся из салона.

– Копииста?

– Вернее, копиистку. Красивую блондинку.

Первая в этом году, по крайней мере у нас, которую застали за рисованием в записной книжке во время дефиле. Если все пойдет как обычно, до конца показа уличат еще двоих или троих. Обычно дело улаживается без особого шума, если только виновник сам не устраивает скандала, с большей или меньшей неловкостью доказывая свою невиновность. Застигнутого с поличным человека продавщица тихо, но твердо просит покинуть салон и оставить свою записную книжку у директрисы вместе со своими личными данными. Это средство контроля. Если его слова правдивы и проступок не повторяется, имя останется похороненным в досье.

Иногда инцидент заканчивается без последствий. Копиистка-блондинка отделалась обещанием не повторять подобного и получила разрешение купить незамысловатый костюм с эксцентричной застежкой на пуговицах. Директриса ткнула ее носом в одну из таблиц, вывешенных в салоне: «Напоминаем нашей клиентуре, что делать любые наброски запрещено». Просто, ясно и даже переведено на английский. Нужно быть слепым, чтобы не заметить!

Не всегда все происходит гладко. Пойманный человек волнуется, заявляет о клевете, даже когда встает и роняет на пол пачку зарисовок. Инцидент может обернуться серьезными последствиями, и их надо предусмотреть. Вызывают полицейского, чтобы вывести из зала нарушителя и внести его имя в протокол. Подается жалоба, которая может привести к назначению расследования, вынесенного следователем, обыску жилища копииста, номера в гостинице, если он заезжий зарубежный клиент, в его магазине или мастерской – если парижский профессионал моды. В любом случае, личные данные нарушителя и детали происшествия сообщаются в Синдикат Высокой моды, где ведется черный список нежелательных лиц. Одновременно Дом, где имел место инцидент, заводит свое дело.

У крупного парижского модельера есть сверхсекретный список примерно из двухсот лиц, попавшихся с поличным в его салонах или других местах. Двести имен, которые тщательно вымарываются из списка приглашенных на показы.

К несчастью, такие меры не позволяют окончательно устранить мошенничество, и мы каждый сезон спрашиваем себя, какие новые уловки придумают копиисты. Нам сообщают o миниатюрных фотоаппаратах, спрятанных за лацканом пиджака, в украшении шляпки, резной ручке зонтика… Нам регулярно пересказывают инцидент со старой дамой весьма достойной внешности, которую заставили вывернуть муфту, набитую набросками.

Но труднее всего бороться с людьми, обладающими феноменальной памятью. Мир моды полон экспертами (модельные мастера, закройщики или бывшие первые мастерицы), способными зафиксировать на чувствительной пластинке своей сетчатки сто пятьдесят моделей коллекции. Они присутствуют на показах, а после демонстрации последней модели уходят и зарисовывают все, что видели. Зачастую они работают командой.

Вот история одного крупного иностранного производителя. Каждый сезон он посылал в качестве своих представителей настоящую команду: один запоминает костюмы, второй – манто, третий – платья. Затем все собираются в номере какого-нибудь отеля (бывало, и в соседнем баре) и почти полностью воссоздают коллекцию.

В любом случае копиисты используют тот или иной способ, чтобы уже через неделю после первых показов альбомы с набросками, настоящий дайджест только что родившейся парижской моды, распространялись почти повсюду, в основном в США: модельеры ищут в них вдохновение. Альбом можно не только купить, но и подписаться на него: их высылают вам каждый сезон. Если издатели заранее уверены, что смогут раздобыть нужные им наброски.

Американец Фредерик Милтон торгует этими альбомами несколько лет. Он распространяет их по всему миру уже через пять дней после показа коллекций в Париже! Пяти дней ему хватает, чтобы тайно перерисовать модели, напечатать рисунки и распространить их на всех пяти континентах. Этот «подвиг» приносит ему хорошие деньги, поскольку каждый из тысяч подписчиков платит по тысяче долларов, или триста пятьдесят тысяч франков в год. Выполните операцию умножения, если вас интересует его годовой оборот.

Его деятельность продолжалась, кажется, семь лет, пока четыре парижских модельера не устали от произвола и не выдвинули против него обвинения в Верховном суде Нью-Йорка. Это были Ланвен, Диор, Фат и Пату. Они считали, что Фредерик Милтон наносит им особо крупный ущерб, и потребовали пятьдесят миллионов франков возмещения причиненных убытков. Они утверждали – и я им охотно верю, – что деятельность бригады этих промышленных рисовальщиков лишила их 40 % клиентуры. Все детали были обнародованы на пресс-конференции, состоявшейся в октябре 1955 года в салоне Кристиана Диора. Процесс только начался. И завершения его надо ждать долго.

Самое неприятное, что защищать себя от такого произвола не очень просто. Ведь в голову людей, которые живут за счет моды, не приходит мысль копировать Матисса, подделывать его подпись и выставлять копию на продажу в галерее в качестве подлинника. Но они не стыдятся как можно точнее копировать творения другого художника, модельера, который объединяет труд, деньги и воображение, чтобы создать платье. А подлец воспроизводит его, чтобы извлечь выгоду. Главное, чтобы все неуклонно соблюдали закон об авторских правах.

Костюм от Диора, 1950

Для защиты от похитителей идей у моды долгое время была всего лишь одна палка – закон от 1793 года («Любой автор имеет абсолютное и эксклюзивное право на свои произведения…»). Сегодня мода, к счастью, располагает несколькими хорошими видами огнестрельного оружия: закон 1902 года, а главное, закон 1952 года, который предусматривает наказание от штрафа до тюремного заключения нарушителей, закрытия их предприятия, а иногда и введения полного запрета на деятельность.

Не буду приводить довольно сложные детали, касающиеся органов наблюдения, но можно сказать, что состоящее из тысячи семисот членов S.P.A.D.E.M. (Общество художественного производства рисунков и моделей) считается злым гением копиистов. Организация ведет долгую и кропотливую работу. Так, в 1955 году в Милане состоялась конференция, завершившаяся франко-итальянским соглашением о защите от нарушителей закона в моде.

Эти меры немного улучшили положение дел. Плагиат перестал быть светским видом спорта, а перешел в разряд наказуемых преступлений. Синдикат Высокой моды даже добился от МВД назначения комиссара национальной безопасности по моде в специальном отделе Экономической полиции, занимающейся делами о «копировании промышленных изделий». Более того, закон от 1952 года позволяет полицейским производить обыски по ночам, тогда как раньше комиссару приходилось ловить птичку в ее гнезде в период между восходом и заходом солнца. Это позволяло людям с нечистой совестью жить спокойно, ибо у них было время на уничтожение запасов подпольных набросков.

Сегодня все по-иному. Мошенники знают, чем рискуют, и это видимое наказание, устраняющее «мелких игроков», ведет к тому, что в гонке остаются лишь самые опасные акулы, ведущие дела с большим размахом.

Некто Пуричелли смог вернуться в Италию, перейдя границу на своих двоих и без паспорта: он счел, что безопаснее не требовать у французской полиции возврата конфискованных документов.

Обосновавшись в Париже в 1948 году в номере «Гранд-отеля», превратив его в штаб-квартиру, он продавал наброски парижских моделей или полотняные выкройки итальянским клиентам, которые тайно их вывозили, чтобы наладить производство у себя дома. Масштаб его деятельности так вырос, что после четырех лет следствия у пятидесяти человек конфисковали имущество, а тринадцати предъявили обвинения в мошенничестве. Следствие по делу такого спрута было не из легких! Обыски вызывали громогласные протесты, потоки слез, скрежет зубовный и даже сопротивление: один из полицейских комиссаров был заблокирован в лифте, и никто не знал причины аварии.

У одного из преступников обнаружили хитро переделанную дверь тамбура: войдя внутрь, незваный гость самостоятельно выйти не мог. Часто приходилось вызывать слесарей, а один из сообщников оборудовал тревожной сигнализацией ступеньку лестницы. Стоило на нее наступить, включался сигнал.

Парижская мода, 1959

Дело оказалось таким запутанным и объемным, что материалы следствия перевозились на двух грузовиках. Каждое досье весило пятьдесят килограммов, а обвиняемых (всех вместе) приговорили к семи или восьми миллионам франков штрафа и возмещению убытков.

Нескольких лиц приговорили к тюремному заключению с отсрочкой наказания.

Вспоминаю о другом, более простом деле, завершившемся без особых осложнений. Героиня его проявила незаурядный комедийный талант. Она орудовала в крупном Доме вблизи Елисейских Полей, где за ней присматривала директриса, пытаясь взять ее с поличным. Однажды женщина открыла настежь одно из окон салона. «Немного проветрить», – заявила она. Оставшись в одиночестве на несколько секунд, она внезапно захлопнула окно. Услышав шум, директриса вошла в комнату. Покраснев, как шапочка кардинала, подозреваемая объявила, что «немного замерзла». Когда окно открыли и выглянули наружу, оказалось, что служащая, столь чувствительная к смене температуры, выбросила во внутренний дворик связку полотняных выкроек. Времени едва хватило, чтобы их забрать, одновременно взяв за шиворот пришедшего за ними сообщника.

Случай также помог полиции в деле Брассар. Как-то в холле венского палаццо беседовали две красивые и элегантно одетые женщины, громогласно поздравляя друг друга, что обнаружили парижскую копиистку, которая так хорошо воспроизводила модели Диора. Поблизости оказалось полицейское ухо. Быстро выяснилось, что речь идет о мадам Брассар, виртуозе плагиата. Эту специалистку уже знали, хотя в предыдущий раз она, узнав о доносе, смогла до обыска уничтожить все компрометирующие документы.

На этот раз полицейские опередили мошенницу, взломав… ее номер. На этом дело не закончилось. Когда женщины собирались уйти, появилась еще одна дама. При их виде она притворилась удивленной. У нее в руках была сумка с продуктами.

Комиссар полиции приказал появившейся мадам Брассар опорожнить сумку, полную… набросков моделей! Всего было конфисковано двести тридцать набросков, шестьдесят полотняных выкроек, двадцать пять бумажных и дюжина моделей. Убытки Бальмена, Диора и Фата могли бы исчисляться миллионами. Один из руководителей банды бежал в Испанию, но троих ее сообщников арестовали и на несколько недель посадили в следственный изолятор, чтобы они могли поразмыслить до суда, который всегда проходит не менее чем через три года. После этого побудить их к такому мошенничеству значительно труднее.

У светских женщин не всегда есть средства на частое и полное обновление гардероба, как им хотелось бы. И они ищут обходные пути.

– Не можете ли вы воспроизвести мне небольшой ансамбль от Бальмена? – спрашивают они, принося набросок или фотографию. – Конечно, по иной цене!

Портнихе приходится выкручиваться, чтобы угодить клиентке… К примеру, раздобывая выкройку. Но как?

Или светская женщина предлагает:

– Даю вам на три дня мой костюм от Диора, чтобы вы могли его скопировать. В обмен сшейте мне вот это маленькое коктейльное платьице от Фата…

И сдают своих портних столь же легко, как и склоняют к мошенничеству, однажды, например, узнав, что ближайшая подруга, мадам Х., заплатила меньше. А ведь она такая же клиентка! Начинаются сплетни, жалобы, пересуды: «Представьте себе…», пока их тайны не доходят до нужных ушей. Именно так попалась мадам Брассар, клиентура которой состояла из дам международной знати.

Несмотря на все козыри – в том числе и добровольную помощь, – полиция оказывается бессильной, когда преступникам удается скрыться за границей. Тогда дело усложняется. Существует международная конвенция, называемая Бернским союзом, к которой присоединилось множество стран. По правилам этой конвенции модельер перед первым показом может послать в запечатанном конверте в адрес международного депозитария Берна наброски своей коллекции, заплатив сбор за хранение. Тем самым признаются его права на творения. Случалось, эта мера помогала. Однажды один бельгийский журнал опубликовал два наброска – по одной модели Жака Грифа и Фата, – сопроводив рисунки предложением бесплатной передачи выкройки. Но издатели «забыли» спросить у заинтересованных лиц разрешения на публикацию набросков и распространение выкроек.

Ансамбль от Диора, 1958

Журнал приговорили к выплате каждому модельеру по пять тысяч бельгийских франков за причиненный ущерб.

Увы, не всегда все так просто! Ссылаясь на принцип уважения демократических свобод, некоторые страны терпимо относятся к копированию и даже поощряют его в качестве активного элемента торговли. К примеру, Великобритания, а главное, США, где антитрестовский закон обеспечивает стране настоящий протекционизм во имя свободной конкуренции. Чтобы начать судебное преследование за подделку, надо – хотя полной уверенности в эффективности способа нет – брать патент на каждую модель. Операция дорогая и редко выполнимая.

В США в конце 1955 года разрешили ставить отметку © на изделия прикладных искусств. Теперь не требуется международного депозитария. Похоже, достаточно отметки «копирайт…», чтобы получить защиту и иметь возможность преследования мошенников. Я говорю «похоже», так как решение только-только принято и, несомненно, не сразу найдется управа на застарелые привычки либерализма.

За границей мошенники резвятся кто во что горазд, даже используют имя, то есть марку наших крупных модельеров, ставя ее либо на саму одежду, либо указывая на вывеске бутика. В Боготе обнаружился «Кристиан Диор Модас», а «Диор Модас» – в Сан-Паулу. Там «Диор» был частью росписи на фронтоне витрины и на упаковке. Есть «Диоре» в Лиссабоне, «Диор»-модистка в Хельсинки, «Диор» и «Дороти Диор» в Мехико…

Истинный Кристиан Диор с авеню Монтень каждый раз протестует. Некоторые дома закрываются, другие меняют вывеску. Подобное злоупотребление именем существует не только за границей, но и в провинции, где некий модельер предлагает розничным торговцам фантазийную бижутерию как «модели Фата» или «модели Диора». Здесь подделку рекламируют устно, и ее труднее преследовать по закону. Надо долго наблюдать за преступником и вносить его слова в протоколы судебных приставов, как только речь заходит о товарах знаменитых модельеров, якобы их покровителей.

Как и подделка на этикетке, так и копирование за границей осуществляется десятками разных приемов… Прежде всего самым простым. Я уже говорила, как тучи специалистов слетаются в Париж в момент показа коллекций, а потом уезжают, собрав тайный урожай новых силуэтов, которые будут изготавливать у себя дома.

Есть люди, занимающиеся продажей идей других, регулярно публикующие альбомы рисунков, обеспечивая вдохновением модельеров и производителей. Есть так называемая торговля полотнами, когда продукция именуется «творения Высокой моды», а выкройки продаются по тысяча пятьсот – пятнадцать тысяч франков. Существуют арендаторы моделей, они считают, что могут использовать купленные модели как им вздумается. Их случай заслуживает особого объяснения. Допустим, вы купили модель у Ланвен. Вы имеете право только повесить ее в своем гардеробе, уничтожить или носить. Именно это называется «правом на ношение». Несомненно, вы можете изготовить несколько экземпляров, но строго для личного пользования, что было бы абсурдно.

Ансамбль от Диора, 1963/1964

Если та же модель приобретена другим покупателем, он может, при соблюдении некоторых условий, воспроизвести ее, но отдать ее в аренду, одолжить или уступить свои права на нее не может. Действительно, представьте себе трех покупателей, выбравших каждый по пять моделей и договорившихся о последующем обмене друг с другом. Каждый возвращается к себе, один в Венесуэлу, второй в Швейцарию, а третий в США, имея… пятнадцать моделей по цене пяти. Все ясно!

Что касается арендатора модели, то это паразит из породы янки. Чтобы дать представление о нем, расскажу историю Элси Кобин, самой знаменитой из «арендаторш». Дама заставила говорить о себе в 1932 или 1933 году.

Она покупала во время показов коллекцию из двадцати парижских моделей, некий дайджест сезона моды, и увозила их в США. Там организовывала дефиле в палаццо, а манекенщиц нанимала на месте. Входной билет стоил довольно дорого: триста долларов, иногда пятьсот. За эти деньги каждый посетитель мог делать наброски и, оплатив дополнительное право, взять в аренду на двое или трое суток одну или несколько моделей для копирования.

Такая мошенническая деятельность была по действующему закону почти разрешенной в США, а потому изловить Элси Кобин можно было только в момент ее приезда в Париж.

Она почуяла угрозу и, выйдя замуж за директора одного Дома моды, прибыла под именем миссис Браун (ее также звали мадам Ледере), но это имя ненадолго скрыло от парижских сыщиков ее истинное имя. Они добились открытия следствия по ее делу и обыскали багаж, но она проглотила целый тюбик гарденала и предстала перед следователем в бессознательном состоянии. Ее не смогли допросить и доказать преступление, а потому отпустили под залог, а поставщиков моделей подвергли судебному преследованию (ее официально объявили нежелательной персоной, а потому она не могла делать прямые закупки у модельеров). После этих неприятных событий, которые усложнили ее торговлю в 1949 году, Элси Кобин никогда – так, по крайней мере, считают – не возвращалась во Францию. Но ей и не было нужды приезжать в нашу страну; она начала работать с посредниками, которые делали для нее тайные закупки. Понадобились настоящие военные хитрости, чтобы выследить их.

Некоторые дома используют секретную маркировку. Поскольку этот прием сегодня уже известен (остальные еще используются), могу раскрыть его тайну: речь идет о крохотной марке из белой нити, вшитой в подкладку, что более эффективно, чем цифровая маркировка, которую можно изменить. Но крохотные маркировки, разные для каждого из клиентов, были позже обнаружены у арендаторов, их тайными поставщиками были те самые клиенты. Это позволило разоблачить три итальянских дома, которые занимались подпольной торговлей нашими идеями, а главное, трех изготовителей, служивших «загонщиками» для неуловимой миссис Браун. Дело длилось еще долго, но в 1953 году удалось добиться постановления Верховного суда Нью-Йорка, запретившего Элси Кобин показывать модели некоторых домов, в основном модели Диора, который мог послать контролера на каждое из организованных ею дефиле.

Не стоит напоминать, что американские производители, наши постоянные клиенты, остаются лучшими союзниками в борьбе против подделок. Мы предоставляем им эксклюзивное право на некоторые модели, а они следят, чтобы их незаконно не воспроизводили другие. Они также стоят за регламентацию законного воспроизводства. Я говорю о прессе, фотографах, рисовальщиках, перед которыми мы широко распахиваем двери.

По своей природе мода вынуждена жить по парадоксальным законам: тщательно оберегаться от похитителей идей и одновременно знакомить с новинками весь мир через прессу, радио и телевидение.

Следовало было найти компромисс. Между Синдикатом Высокой моды и примерно пятьюстами журналами был подписан договор с обязательством не публиковать ранее определенной даты соответствующие документы. Именно Синдикат Высокой моды дважды в год в момент показа коллекций (весенней – в феврале, осенней – в августе) составляет календарь обязательных сроков публикации. Пример. Показ происходит с 27 июля по 14 августа: первый день для прессы, второй для самых важных покупателей, в основном американцев, третий и т. д. – для остальных покупателей. Вручение документов прессе происходит, скажем, 6 августа с указанием публиковать их только с 28-го числа. Некоторым шикарным журналам, для которых сроки подготовки публикации слишком велики (три недели, месяц), разрешается подбор документов – фотографий, рисунков – до 6 августа, но дата публикации остается неизменной. Вот почему в ежедневниках или некоторых журналах можно увидеть модели, прикрытые белой маской: они появляются до разрешенной даты, а фотографы обязались публиковать лишь общие снимки.

В момент показов даже случается видеть выходящих от модельеров манекенщиц, окруженных фотографами и закутанных в просторные белые блузы, под которыми скрыты модели.

Их открывают лишь на время фотографирования. Потом блузы тут же запахиваются, чтобы не возбуждать нездорового любопытства.

Кстати, можно сказать, что журналисты всегда соблюдают указания и сроки. Последствия нарушений могут оказаться для них очень серьезными, т. к. их раз и навсегда вычеркивают из списков приглашенных. Покусившись на хлеб модельера, они лишаются своего. Конечно, они могут, никому не сообщая, показать свои снимки мошенникам, но это будет еще более тяжким проступком: они рискуют быть обвиненными в мошенничестве и потерять любой шанс попасть в салон на презентацию.

Безусловно, возможно все, и надо предусматривать подобные «несчастные случаи», но утечки могут происходить от первых мастериц, продавщиц и манекенщиц. Такое случалось, но, слава Богу, крайне редко. Напротив, есть некий заговор молчания в домах моды, где скорее из принципа развешаны на видных местах в мастерских предупреждения: «Копировать значит воровать». И прилагается список возможных санкций.

Нет нужды говорить, что при обнаружении подобного проступка следует немедленное увольнение. По меньшей мере. Виновники становятся нежелательными лицами в моде, что влечет за собой обязательную смену профессии.

К несчастью, действие такого своеобразного карантина может оказать мошенникам хорошую услугу. Во время процесса суд может пригласить в зал суда манекенщицу в оригинальной модели вместе со второй, одетой в точную копию. Вмешивается пресса, фотографы заливают помещение вспышками. Превосходная реклама – и недорогая! – для Дома, о котором пишут повсюду… что он продает модели столь же удачные, как у Фата, а официальная публикация приговора становится неким сертификатом профессиональных способностей мошенника, маркой качества, свидетельством о принадлежности к знати моды.

На мой взгляд, единственное надежное средство заставить копиистов отказаться от нарушений – это выбить почву из-под их ног, начать конкуренцию на их территории, воспрепятствовать сбыту за границу идей парижской моды, поскольку продавать модели начинают сами модельеры или через агентов на договоре. В такой ситуации мошеннику труднее продвигать подпольную подделку при наличии официальной, законной оригинальной модели. Это давно поняли в крупных домах, таких как «Диор», «Фат» или «Бальмен», которые приступили к созданию заграничной сети. Профилактика лучше лечения.

Глава XI

Восемьдесят коллекций вокруг света

Мой кардиган прибыл из Лондона, сумочка – из Рима.

Из Осло я привезла юбку венского производства. Туфли из Рио, белье из Танжера, чулки из Нью-Йорка, дождевик из Амстердама, перчатки из оленьей кожи куплены в Швеции и т. д. Насколько мой паспорт заполнен печатями, настолько разнообразен и мой международный гардероб летучей манекенщицы. Это удобно. Быстро узнаешь особые товары каждой страны, и вскоре твой маршрут путешествий начинает совпадать с более или менее нужными покупками. Нужны ночные рубашки? Куплю на будущей неделе в Марокко. В следующем месяце будет поездка в Рим? Пополню запас обуви.

Мы передаем одна другой адреса хороших бутиков, так же как парижанки сообщают подругам об умелой портнихе в квартале. Могу признаться, что горжусь своим нюхом: у меня особенность находить в каждом городе мира самые лучшие и менее дорогие магазины.

«Менее дорогие магазины» все-таки оказываются довольно разорительными для кошелька, потому что количество стран множит количество искушений. И подтверждением этому служат тридцать пять пар обуви, привезенных из Италии, Марокко, Бразилии или Египта!

Относительно дешевый международный шопинг относится к преимуществам бродячей жизни, а к преимуществам добавляется удовольствие позлить подруг.

– Очаровательный пуловер! Где купила?

– В Лондоне, у «Симпсона».

– Ясно!

Гримаска на личике девушки, не удаляющейся далее километра от Елисейских Полей. Может, и не очень благородно, но почему ей так хочется носить «мой» пуловер!

«Летучая манекенщица». Кажется, я одна из первых, заслуживших это звание. Я показывала коллекцию в летящем самолете, а такого никогда не делалось. То был рекламный полет Париж – Женева, организованный «Эр Франс», чтобы внушить желание любителям зимних видов спорта встретиться со снегом небесным путем.

В присутствии двадцати журналистов, фотографов и директрисы Дома Жермены Леконт в салоне самолета, превращенном в подиум, я показала семь или восемь коктейльных и вечерних платьев. А потом хохот до упаду хороших знакомых, которые осыпали нас снежками в Межеве, Клюзасе или Шамони и присвоили мне в местных газетах звание «первой летучей манекенщицы».

Но мое воздушное крещение состоялось раньше. Я не переставала бороздить в разных направлениях три континента: Европу, Америку, Африку. Азия и Океания пока ожидали меня. Я говорю это не ради того, чтобы вскружить голову запоздалым романтикам, видящим в каждом из таких путешествий открывающуюся в рай дверь. Это были скорее настоящие экспедиции, подготовленные с тем же тщанием, что и высадка группы Поля-Эмиля Виктора[276] на вечные льды. Они начинались с мигреней начальницы кабины, одновременно режиссера и аксессуариста этих турне.

Проблемы возникают еще до отъезда. В сопровождении двух или трех таможенников, которые отмечают каждую модель, она следит за упаковкой почти полной коллекции в «сундуки», огромные чемоданы, созданные для сохранения в неприкосновенности тканей и драгоценных мехов. Каждая пара обуви, каждая драгоценность, каждая шляпка, каждый пальчик перчаток проверяется до закрытия крышки. Очень трудно представить объем работы особенно в момент, когда одна из продавщиц со скандалом требует отыскать ту или иную модель, которую совершенно необходимо показать нетерпеливой клиентке.

Когда все приведено в порядок, закреплено, отослано, начальнице пора обдумывать обратную операцию: распаковку за кулисами театра, а то и в умывальной комнате или раздевалке. Несколько часов или минут, чтобы все отгладить, распределить по манекенщицам, уложить аксессуары так, чтобы они были на виду и легкодоступны… Уф!.. И все это повторяется при каждой поездке. В Зуте, к примеру, мы провели четыре дефиле по воскресным дням, и каждый раз с упаковкой и распаковкой багажа.

А ведь начальница кабины – всего лишь шестеренка в системе. Думаю, ключевой фигурой считается директор по рекламе. Он должен присматривать за всем, организовывать интервью, пресс-конференции, выбирать журналы, публикация в которых представляет наибольший интерес, назначать встречи с фотографами, а последним указывать модели для снимков. Именно он поднимает боевой дух вымотанных манекенщиц, только-только выгрузившихся из самолета или поезда.

Мы едва успеваем принять ванну, как уже приходится вертеться волчком перед объективом.

И снова слово за директором по рекламе. Фотографы ежедневных газет ищут не столько моду, сколько анекдот, забавное происшествие, цепкий образ, который понравится искушенному читателю, видевшему сотни раз улыбающихся манекенщиц, выстроенных по ранжиру на трапе самолета с руками, полными цветов.

Надо искать нечто иное, но возбужденное воображение рыцарей блиц-эскадрона может слегка извратить миссию тех, кого они в своих изданиях называют «посланницами моды». Если следовать их советам, нам надо по-кавалерийски рассесться на фюзеляже самолета или обступить плотной толпой командира самолета. Тут в дело вступает директор по рекламе и соглашается на ту или иную позу своей паствы.

Наконец, на него возложена задача более тонкого характера – обеспечить хорошее настроение манекенщиц. Пример: красивая девушка прекрасно представляет свои модели, но совершенно не фотогенична. Надо заранее уловить особенности каждой манекенщицы, поскольку они не всегда очевидны (надо хорошо знать своих подопечных). Потом девушке надо тактично намекнуть, почему ее не включили в фотосессию. Можете себе представить, какую непростую головоломку приходится решать директору по рекламе, с такой проблемой порой не под силу справиться двум или трем Талейранам[277]. Нередко случалось, что эти обязанности возлагали на меня, а поскольку свои воспоминания я называю небольшой исповедью, признаюсь, роль «капитана» мне по душе. Быть может, так распорядилась судьба? Или дело в темпераменте? Ко мне нередко обращались за советом, и подобное назначение старшей группы с санкции директора по рекламе было всегда признанием некой фактической реальности, и подруги с большей легкостью принимали дружеский намек – даже твердый, – исходящий от меня, чем от чужака в нашем крохотном объединении.

Стаж в профессии часто вынуждает меня распределять номера в отеле. Обычно мы живем по двое в номере. Трений почти не возникает, хотя выбор партнерши иногда ставит меня в затруднительное положение. В группе бывает несколько подруг, и я могу обидеть четверых, чтобы доставить удовольствие пятой.

Кстати, о номерах. Я заметила, что предпочтительнее собирать группу в одном месте, а не в разных концах гостиницы, чтобы вечером девочки могли посплетничать; таким образом лучше поддерживается благоприятная атмосфера. Жизнь в паре часто приводит к комическим инцидентам, особенно когда дело касается наших гардеробов. Более решительная влияет на подругу в манере одеваться, а потому «пары» легко воссоздаются, когда вся группа собирается вместе. Приобретенный опыт нередко помогал избегать разнобоя: я звонила каждой и предупреждала, каким должен быть стиль одежды по тому или иному случаю. Это препятствует разношерстности в одежде и вкусовым ошибкам.

Конечно, не всегда все происходит гладко. Иногда та или иная девушка бывает в дурном настроении или капризничает. Пролетел ангел. Пролетела туча ангелов. Потом все смеются над недоразумением. Случаются нервные срывы во время дефиле. Так одна из таких куколок в последнюю минуту отказалась показывать коллекцию, потому что ей не нравились ее платья. Однажды одна из моих лучших подруг вдруг засуетилась:

«Я не успею подговиться! Я не успею подговиться!..» И действительно, она не успела, и я пошла перед ней, чтобы заткнуть «дыру» в дефиле. Как выяснилось, ее волновало лишь одно – представить свою модель последней. Известная мелкая пакость, которая может испортить весь показ, отрепетированный балет, предназначенный завершиться тем или иным платьем. Хитрость иногда выливается в яростный срыв. Во время одного крупного дефиле мехов, где я представляла самую яркую модель, шубку из дикой норки с капюшоном, которая превращалась в обычное манто. К каждой модели за месяц до показа тщательно подбираются драгоценность или драгоценности, назначенные кому-нибудь из нас. Когда пришла моя очередь, я отправилась, как и остальные, надеть украшения. Стоило назвать имя моего меховщика, как на меня обрушилось содержимое пещеры Али-Бабы: тиара с двадцатью изумрудами в обрамлении бриллиантов и размером с голубиное яйцо, ожерелье того же рисунка, длинные сережки, громадная клипса и два бриллиантовых браслета. Их выложили из футляров и нацепили на меня, превратив в сверкающую рождественскую елку. Ювелир с предосторожностями обращался с этими коллекционными вещами, памятью о настоящей русской княгине. Императорский фейерверк лишил всех дара речи, меня и моих подруг, нас словно заворожил невероятный каприз султана. И вдруг раздался голос: «Снимите это ожерелье. Оно слишком мало! И уродливые серьги! К тому же я не хочу изумрудов!»

Дамская шляпка и украшения от Бальмена, 1959

Я обернулась, поскольку не узнала голос знаменитой парижской манекенщицы, обычно крайне любезной. То была подруга, позавидовавшая «моим» драгоценностям. Умолчу о последовавших неприятных объяснениях и объятиях, такие мелкие происшествия, вспыхивающие в перегретой атмосфере «великих» дней, никогда не имеют продолжения.

Могу утверждать, подобные стычки немногочисленны, и нам редко приходится ссылаться на переутомление, чтобы попросить прощения за нервозность. Во время поездок, полностью организованных мною, случалось оказываться во главе группы из одиннадцати звезд, самых знаменитых из манекенщиц. Представляете! Но не думайте, что мне приходилось превращаться в дрессировщика или укротителя змей. Все проходило без сучка и задоринки.

Иногда в группу попадают те, кто заставляет нас краснеть от стыда и чьи фантазии оскорбляют всю профессию целиком. К счастью, такие девушки встречаются редко, и мне хватит пальцев одной руки, чтобы перечислить нарушительниц порядка, с кем пришлось столкнуться за долгие годы. Никогда не забыть, какое потрясение мы испытали в одном из салонов французского посольства в Лиссабоне, куда нас пригласили после показа. Одна из манекенщиц вдруг принялась кататься по громадному ковру. Ее вечернее платье совершенно не соответствовало поведению пьяного грузчика. Не успели мы очнуться от ступора, как она отряхнулась и приказала оркестру сыграть пьесу в стиле «Фоли-Бержер»[278]. Девица неплохо исполнила канкан. Позже я узнала, что она частенько задирала ноги на сцене «Казино де Пари». Но организатор поездки в эту минуту не походил на человека, радующегося ее выступлению. Мы поспешно покинули прием.

Не менее ярким, но столь же неуместным стало беспардонное поведение одной из известнейших парижских манекенщиц во время путешествия в Берлин. После дефиле нас во главе с Жерменой Леконт пригласил генерал Кароле, военный губернатор французского сектора. Едва мы сели за стол, как звезда потребовала икру. Ей захотелось икры любой ценой. «Любой ценой» было точным описанием ситуации.

Хозяин, очаровательный и благородный мужчина, вздернул бровь, справился с неудобной ситуацией, заказав икру всем, но гости ощущали неловкость, кроме виновницы скандала.

Одним из самых своеобразных «номеров» в наших бродячих кабинах была так называемая Дитя-баронесса. Она действительно была баронессой и упивалась своим происхождением. Доходили слухи, что ее называли Пепе или Бебе. Поскольку Бебе означает дитя, она автоматически получила прозвище Дитя-баронесса, что ей отнюдь не нравилось.

Я ни разу не встречалась с ней до путешествия в Бразилию, она лишь единожды попала в нашу группу. Слава Богу, с тех пор я никогда ее не видела. Никто не знал, откуда она появилась, но эта баронесса всегда стремилась быть в центре внимания. Дама постоянно хворала и в деталях рассказывала о состоянии своего здоровья любому, кто хотел или не хотел ее слушать. Говорила она всегда громким голосом, а потому каждый знал о ее болезнях.

Однажды в разгар показа в Рио она шла перед сотнями зрителей и вдруг заметила среди присутствующих знакомое лицо. Она с подиума наклонилась над столиком, чтобы пожать друзьям руки. Я еще никогда не сталкивалась с подобной безалаберностью. Я затаила дыхание и едва справилась с голосом, чтобы указать на недостойное поведение. Она крайне удивилась моему замечанию. Несомненно, у нее были не все дома.

К счастью, такие феномены очень редки в моде и долго не задерживаются, так как в нашей работе удовольствием и не пахнет. Некоторые поездки оборачивались настоящим кошмаром, когда сразу после освобождения транспорт страны еще не вернулся к гражданскому ритму. Вернее, становились бы настоящим кошмаром, не обращай мы все злоключения в шутку.

Так случилось с нашим десантом в Лиссабон, организованным Синдикатом Высокой моды по договоренности с Министерством информации и под стягами французской пропаганды. Несколько манекенщиц, директоров домов моды и артистов, в том числе певец Жамблан, автор песни «Из-за этого она – моя подружка». Его странный мягкий голос и легкая философия вскоре оказались для нас драгоценным допингом.

Нам выделили войсковой транспортный самолет с двумя рядами железных скамеек, которые тянулись вдоль всего салона и были разделены центральным проходом, вроде вагона для перевозки скота, но намного хуже! На нем нас должны были доставить в Лиссабон. Кстати, а где предполагается промежуточная посадка?

– В Оране, – с вежливой улыбкой ответил пилот.

– В Оране, – завопил хор темно– и светловолосых красавиц.

– Да, нам надо доставить в Оран несколько срочных посланий… Кстати, там и переночуем.

В воздухе повисло молчание, потом со всех сторон посыпались шутки: «Вы не против небольшого крюка через Тимбукту?.. А мне хотелось бы расцеловать бабушку в Сингапуре». Гостиницей в тот вечер оказалась вшивая казарма военной авиабазы в Оране: грязные умывальные, ржавые краны, простыни, конечно, выстиранные, но неисправимо грязные. Мы, плача от смеха, застилали нары, а путешествующие с нами мужчины, оказавшись в одном помещении, вдруг вспомнили свои двадцать лет и с мальчишеским жаром устроили войну в подушки. Их комната заполнилась легкими перьями и вскоре походила на заснеженные склоны Атласских гор[279]. Потом нас отправили в столовую, где галантный капитан, испытывая явное смущение, угостил нас отварной фасолью, плавающей в жирной воде, из цинкового котелка.

Не стоит добавлять, что мы спали одетыми – в чулках, манто и обернув головы шарфами, чтобы избежать любого соприкосновения с бельем. У меня, к счастью, оказалась пелерина с капюшоном, в которую я закуталась с головы до ног. То была единственная ночь в моей жизни, когда я проснулась в том же положении, что и заснула.

Раз мы говорим все, добавлю, что в бараках отсутствовали элементарные удобства, в том числе и туалеты. Поэтому вечером мы выходили по трое, чтобы не было так страшно и не заблудиться на аэродроме, где гулял сильный ветер и за кустами сверкали глаза сенегальских стрелков, которых крайне возбудил прилет нашей группы. Для утреннего туалета нам принесли чаны с водой, откуда мы черпали воду ведрами и поливали друг друга. Кажется, что после этой странной ночи и обливания одеколоном – как делал Людовик XIV, если верить Сен-Симону[280],– мы вряд ли могли по прибытии в Лиссабон выглядеть сливками французской моды. И все же фотографы осыпали нас вспышками. Потом нас отвели в таможенное помещение, где продержали… три часа! Сыграв несколько партий в белот[281] среди погруженных в сон тел, мы узнали истину: не хватало одной бумажки, чтобы освободить платья коллекции, а португальцы, напрочь лишенные юмора, всерьез рассматривали возможность отправить нас в крепость, пока пресловутый документ не доставят из Парижа. К счастью, господин Горен, виртуозный организатор нашего турне, сумел утрясти недоразумение, не поднимая лишней тревоги, но потратил на переговоры несколько часов.

Такое же отсутствие комфорта и цыганские скитания мне пришлось испытать и во время второго путешествия после освобождения – в Данию, где к нашей группе из семи манекенщиц присоединились звезды театра и кино (Мадлен Рено, Жан-Луи Барро, Рене Леба[282], Жермена Роже[283] и прочие).

На этот раз нам по-царски выделили старенький «юнкерс» без кресел, но с маленькими круглыми табуретами, привинченными к полу. Как в трамваях Монако, на каких я каталась в счастливые дни раннего детства. Людей было больше, чем незамысловатых сидений для парашютистов. Повсюду громоздились чемоданы, набитые моделями и костюмами актеров, певцов и танцоров. Все это напоминало внутренность шарабанов, которые тянули быки по Дальнему Западу. Обойдусь без деталей: Жан-Луи Барро восседал на корзине, остальные, величины не меньшие, сидели на полу. Самолет трясла гроза, она длилась четыре часа двадцать минут и подбрасывала пассажиров к потолку при воздушных ямах глубиной триста метров. Кажется, лишь трое или четверо не страдали воздушной болезнью, а остальные позеленевшие пассажиры теряли, к счастью, поочередно бо́льшую часть своего достоинства (я пока не знаю, что такое воздушная болезнь… и постукиваю по деревяшке, вовсе не желая познать однажды ее последствия. Мне хватило зрелища).

Прекрасный спектакль для фотографов, которые ждали нас на аэродроме Копенгагена! Жаль, что они не сделали цветных снимков: великолепная коллекция искаженных лиц от бледно-желтого до землисто-серого, хотя кое-кто сиял белизной, словно после стирки с персилом. Я, хотя и не выглядела слишком бледной, все же сумела выделиться: у одной из моих туфель отклеилась подошва, и мне пришлось надеть очаровательную пару новеньких тапочек из черного муслина. С ними необычно гармонировала накидка из шотландской шерсти… под проливным дождем. На следующий день журналисты посвятили целые колонки моей оригинальной манере одеваться. «Очень мило приехать в Данию для запуска такой моды! – писали они на полном серьезе. – Она, несомненно, не приживется у нас, но француженке позволено все!» Что не помешало нам добиться оглушительного успеха.

Именно тогда со мной приключилось милое, но двусмысленное происшествие. Я должна была жить вместе со своей подругой Луизой от Фата, а поскольку в 1945 году война оставила повсюду следы разрушений, нас разместили на частной квартире. Такси доставило нас к жалкого вида двери черного непрезентабельного здания. Несомненно, мы ошиблись адресом. Луиза осталась в такси, а я отправилась на разведку. Ошибки не было. На третьем этаже элегантный мужчина распахнул передо мной дверь очаровательной квартиры, куда вскоре поднялась Луиза. Хозяин, человек лет тридцати пяти с ласковыми голубыми глазами за стеклами очков без оправы и нежным лицом, казался крайне робким и краснел, обращаясь к нам на прекрасном французском языке.

Неужели нас разместили у холостяка? Когда он на минуту отлучился, мы переглянулись с немым вопросом, крутившимся в наших головах. Вскоре хозяин вернулся и угостил нас чудесным чаем с пирожными и поджаренными хлебцами. То и дело отбрасывая прядь шатеновых и слегка волнистых волос, падающих на лоб, он сообщил, что владеет одним из крупнейших домов моды Копенгагена и живет здесь вместе с лучшим другом. Успокоенный взгляд Луизы стал бы еще нежнее, знай мы заранее, какое чудесное пребывание организуют нам эти два истинных джентльмена, водя нас по лучшим ресторанам, знакомя с обществом и городом, который они ценили как настоящие художники.

Нам пришлось опуститься на землю в конце этого идиллического пребывания и задуматься о проблемах обратного пути, поскольку вновь оказались в стареньком «юнкерсе». Ситуация невероятно обострилась. Зная, что французы живут в строгих условиях распределения продуктов питания, обходительные датские друзья завалили нас подарками.

Каждый принес огромную коробку, полную сгущенки или порошкового молока, яиц, паштетов, печенья… Все это следовало разместить в салоне в дополнение к имеющемуся грузу. Самолет, разбежавшись по полосе, остановился, и один из пилотов попросил нас придвинуться к кабине пилота, чтобы уравновесить летательный аппарат. Иначе мы не могли взлететь. Столь неудачный старт ослабил нашу веру в исход полета.

К счастью, мы все более или менее приготовились к воздушной болезни, наглотавшись лекарств. Кого-то, питавшего надежду избежать неприятностей предыдущего полета, осенила блестящая идея купить запас пилюль, которые раздали всем. Вначале я отказалась, но потом проглотила таблетки, когда рассвирепел ветер и разыгралась непогода. Увы, сердце мое оказалось не столь восприимчивым, и я дважды теряла сознание в ресторане аэропорта и, когда поднималась на борт, меня поддерживали Мадлен Рено с одной стороны и Жан-Луи Барро – с другой. Я проделала путешествие в беспамятстве, спящим сурком, пока «юнкерс» скакал галопом по воздушным ямам, словно зебра, и доставил домой в 3.20 ночи.

После ужасов трудного взлета и воздушной летаргии мне пришлось через некоторое время провести ужасную ночь со знаменитым академиком. Не ищите двусмысленных намеков.

Жорж Дюамель[284] и его жена занимали кресла позади меня в самолете, летящем в Бразилию.

Мы пересекли Пот-о-Нуар – «Котел тьмы». Для невеж поясню, переживания не поддаются описанию, если сам не участвовал в полете. Мы попали в апокалипсическую грозу, которая регулярно сотрясает атмосферу над Атлантикой: самолет икает, прыгает, как комочек пуха в центре огненного кольца, вспышки молний слепят. Ужасающий и прекрасный спектакль.

Меня разбудила соседка и подруга Колет, невероятно возбужденная. Я с каким-то отупением взирала на эту вагнеровскую вакханалию и подсчитывала шансы на спасение в случае катастрофы. Мне говорили, что самолет может продержаться на воде часов пять. Для пересечения океана надобно девять часов. Мы были как раз посередине, а значит, спасательное средство даже при немедленном отходе от побережья потратит на ход до нас не менее пяти часов. Тютелька в тютельку…

Я не была единственным фаталистом, господин и госпожа Дюамель позади меня вели себя крайне беспокойно. Можно быть академиком и вдруг ощутить тщету своего бессмертия. Они раз тридцать вставали, менялись местами, хватались за спинку моего кресла, резко дергали меня за волосы, даже не замечая этого.

Слава Богу, остаток перелета прошел спокойно, хотя мы находились в воздухе тридцать шесть часов с промежуточными посадками в Лиссабоне, Дакаре (влажная жара, роскошные негры, безвкусный фруктовый сок), Ресифе (проливные дожди, пальмы, невыносимая влажность из-за испарений красной почвы). И вот Рио, чудо при закатном солнце, смесь джунглей и небоскребов в двадцать пять – тридцать этажей, цепочка необъятных бухт.

Самым забавным моментом оказалось прохождение экватора. Подавая шампанское, бортпроводник облил нас, зажав горлышко бутылки большим пальцем и опрыскивая, словно парикмахер. От этой невинной шутки и пролета через «Котел тьмы» осталось воспоминание в виде диплома, выданного «Пан-Эр» по прибытии в Бразилию. Быть может, господин Жорж Дюамель держит такой же в своем кабинете?

По прибытии новый «Котел тьмы» – отсутствует наша директриса. Она прибыла через два дня в момент, когда мы уже вполне могли обойтись без нее. А пока надо было действовать, и я с радостью приняла предложение директора заменить ее. Однако предстояло затеять крупную игру.

Путешествие проходило под патронатом бразильского журнала «Сомбра», который намеревался с нашей помощью получить доход от рекламного бума. Шел 1947 год, и отношения Франции с Южной Америкой еще не достигли нынешнего состояния. Директор журнала приобрел шестьдесят самых красивых моделей парижских коллекций. Я сказала «приобрел», что сразу превратило его в крупного клиента нашей Высокой моды. Примеру клиента могли и должны были последовать другие, а потому мы, все и вся, лица заинтересованные в успехе, должны были сосредоточиться и не наломать дров.

Я до сих пор помню, с какой тщательностью мы готовились к путешествию еще до отлета. Я отдыхала на юге Франции, когда почтальон доставил мне письмо от Жермены Леконт: она предлагала отправиться в Рио-де-Жанейро и, предвидя мое согласие, запретила загорать. «У бразильянок смуглая кожа, – писала она, – а потому ты обязательно должна остаться блондинкой со светлой кожей». Всем известно, что контраст создает экзотику, вот почему я пользуюсь большим успехом в латинских странах, а мои приятельницы-брюнетки, к примеру Лаки, лучше принимаются северянами. С этой минуты моим неразлучным другом стал солнечный зонтик, и несколькими днями позже я уже неслась в Париж, с нетерпением ожидая примерки «своей» коллекции. Моя спешка объяснялась тем, что мне выпал шанс представлять два дорогих мне дома – Жермены Леконт и Кристиана Диора, которого я знала еще со времен его бытности модельным мастером у Лелонга. Они меня побаловали оба, придумав для меня самые красивые модели, о таких я даже не мечтала. К тому же я летела в Рио, когда на Елисейских Полях редко встречались друзья, возвратившиеся из Бразилии или собирающиеся туда отправиться.

И снова реальность оказалась достойна мечты. Месяц на Копакабане, самой красивой и знаменитой бухте Рио, с шестью показами в неделю в «Голден Рум», зале мюзик-холла отеля «Копакабана». Не отель, а скорее целый город с выходом на гигантский пляж в виде дуги, плотиной без ограждения из черно-белой мозаики, изображающей волны и с одной разноцветной мозаикой, которые встречаются только в латинских странах. Я видела подобные декорации в Португалии.

Бассейн, где собирался весь Рио, замечательный гриль, одно из лучших кабаре «Мейе Ноите», где царит удивительно интимная атмосфера: стены, обтянутые сатином до самого потолка, шторы цвета поблекшей розы, банкетки с мягкими подушками. Тихий оркестр, приглушенный свет. Ощущение шика, спокойствия… Я намеренно привожу эти детали, чтобы показать: нам были запрещены любые оплошности, любое отсутствие вкуса. Надо было тщательно подготовить показ, превзойти самих себя.

В «Голден Рум» мы располагали огромным залом и сценой с поднимающейся дорожкой. Декоратор разместил на подмостках специально для нас громадную триумфальную арку из картона, под которой мы должны были проходить на входе и выходе. Для меня директор придумал особое освещение, оно превращало мой выход в истинный театральный эффект.

Я начинала дефиле платьем от Диора, и, когда занавес подняли, зал и сцена остались погруженными в полную темноту.

Я стояла в центре на высоте трех ступенек под сводом арки, и только один прожектор освещал мое лицо. Луч неотступно следовал за мной, пока я спускалась по лестнице до момента, когда выходила в центр сцены. В этот миг всю сцену залил яркий свет. И тут же раздавался шквал аплодисментов.

Не все мои подруги восхищались, по крайней мере вначале, мгновением эфемерной славы, результатом мизансцены, но вскоре мелкая зависть испарилась из-за огромного успеха всего показа в целом.

Тем более что мое место, для кого-то весьма завидное, создавало определенные трудности. Лучи света били в глаза, а остальная часть тела находилась в непроглядной тьме. Спускаться следовало по трем ступенькам, высоко держа голову. Попробуйте, и поймете сами! К тому же вас из темноты разглядывают сотни глаз! Я сообразила, что надо «смошенничать». Край каждой ступеньки обозначили фосфоресцирующей краской, и все прошло на ура. Я обожаю такие импровизации на месте. Обязанность адаптироваться к сцене или отсутствию оной возбуждает нас, как актеров в турне, которым приходится уменьшать декорации, менять движение, выдумывать новые мизансцены, оценив ситуацию одним взглядом.

На римском холме любовница дуче Клара Петаччи[285] построила дворец. Как тогда говорили, ужасно современный, но почти необитаемый, несмотря на открывавшийся великолепный вид. Бассейн, крыша-терраса, гостиные, перегруженные золотом, замысловатые зеркала, избыток ваз и статуй. Есть даже ее изображение в костюме Евы, которое и поныне украшает здание, превращенное в элегантный ресторан.

Надо было спускаться по лестнице из холла к апартаментам второго этажа. Величественные ступеньки шли широкими уступами и были слишком широкими, чтобы обеспечить нормальный шаг. Приходилось дважды ставить одну ногу перед другой, как на некоторых улицах Рима, мощенных уступом, чтобы свести на нет уклон.

Я заметила это неудобство и провела репетицию до показа. Увы, не все подумали об этом, поэтому манекенщица, спускавшаяся передо мной, выглядела настоящей хромоножкой.

В раздражении, поскольку не в силах сдержаться, когда вижу неподобающую деталь, я спросила, не показывает ли она коллекцию на протезах. Девушка, конечно, разъярилась, но исправилась и словно в магическом озарении нашла подобающий ритм поступи. Снова удалось избежать катастрофы. Однако забудем о пышном «Голден Рум». Нам не всегда встречаются мраморные лестницы, особенно такие широкие. Разве можно забыть инцидент, к счастью исключительный, который случился в Голландии. Мы, четыре манекенщицы, подписали выгодный двухнедельный контракт. По прибытии в Амстердам выяснился существенный недочет контракта: в нем шла речь о часах присутствия, а не о количестве ежедневных выходов. Воспользовавшись нашей промашкой, нас вынудили к конвейерному показу в каком-то чайном салоне, где публика сменялась каждые два часа и царил тошнотворный запах кофе с молоком и сладкой выпечки.

После трех или четырех дней мы устали от атмосферы кондитерской, и нас перевезли на другой конец города на какую-то ярмарочную выставку, если хотите, бытовой техники с уклоном в сельское хозяйство: повсюду размещались стенды с оборудованием, стойла со скотом… Ужас! Четвертый показ совпадал с часом кормления уток, которые хором свистели и крякали, сотрясая стены громадного сарая. Вслед за мной дикторша, пианист и восемьсот зрителей схватились за бока от хохота. Понемногу все успокоились, но в момент моего подхода к краю подиума раздался внезапный револьверный выстрел и послышался ужасающий шум. Конец света? Сошел состав с рельсов? Гонки римских колесниц? Оказалось, в соседнем кинозале, отделенном простым занавесом, начался сеанс. Все пришли в прекрасное настроение, пока утки, разъяренные в подобной обстановке, орали во всю глотку.

Эта небольшая звуковая фантазия продолжалась десять дней из расчета пяти-шести показов в день. Не стоит добавлять, что комизм ситуации быстро сошел на нет. Голландская авантюра казалась нам нескончаемой. Совет дебютанткам: внимательно читайте контракт перед его подписанием.

Пользуюсь этим, чтобы уточнить: путешествия за границу такие же источники сказочных доходов, как и туристические прогулки. Будем справедливы: для нас это возможность совершить хорошее и недорогое путешествие, и я счастлива, что воспользовалась бесплатным пребыванием, которое обошлось бы в миллион в отеле «Копакабана» в Рио. Кстати, такие поездки за счет модельера редки. Иногда он делит расходы с заграничными хозяевами, но обычно команду приглашает и берет на полное содержание отель, казино, театр, мюзик-холл, кабаре или журнал ради престижной рекламной акции. В этом случае едет и модельер с частью своего штаба, в том числе с директором-администратором, который использует ситуацию для ведения переговоров на месте, подписания контрактов или основания филиала. Что касается манекенщиц, если они «летучие», то для них поездка бывает интересной. Они могут заработать за пару воскресных дней треть или половину обычной месячной зарплаты. Если они работают для приглашенного Дома, модельер выплачивает им только премию: около пяти тысяч франков (один из крупных домов выдает всего четыре тысячи франков на транспортные расходы).

На устройство бешеных празднеств в крупных столицах пяти континентов средств не хватает. Да и возникнет ли такое желание при катастрофической нехватке времени. Мы едва успеваем выкроить несколько мгновений на поход в магазины между прибытием, обязательной ванной, репетицией, показом, приемом и… отъездом. Легко понять, что наше пребывание расписано по минутам, а любое опоздание принимает масштабы катастрофы.

Те, кто выбрал профессию международного коммивояжера в области парижского шика, прекрасно знают, что надо иметь железное здоровье, чтобы сделать карьеру. Одно из самых сильных потрясений для нас – внезапная смена страны. Судите сами: я покидаю Париж 8 июля 1947 года в разгар отпусков, чтобы окунуться в осень в Рио-де-Жанейро спустя тридцать четыре часа. Зачастую даже не надо менять полушарие, чтобы ощутить климатические перемены. Бывало, возвращаюсь из Скандинавии, когда нос едва выглядывает из-под мехов, а через двое суток обливаюсь потом в сверхлегком белом платье на площади Феса[286]. Покидаю английские туманы, чтобы через неделю очутиться в Каире, где 1 апреля стоит такая жара и дует такой жгучий ветер, что стоит приоткрыть рот, как ощущаешь, как он наполняется горячим песком. Жара невыносимая, чувствуешь себя такой раздутой, что не можешь застегнуть платье!

Иногда у меня возникает тоскливое ощущение, что я совершаю промежуточную посадку в Париже, куда постоянно попадаю транзитом. Осло для меня ближе, чем Сен-Ремиле-Женевьев, куда моя нога даже не ступает. Мой «дом» находится в салоне самолета. Иногда в тиши номера отеля где-то в мире мне кажется, что я не знаю, где нахожусь. Стокгольм, Париж или Касабланка? Только акцент горничной помогает спуститься на землю на нужной широте.

Этот особый вид «воздушной болезни» время от времени выливается в острое желание отдохнуть, уйти от жесткого расписания. Помню о сумасшедшей радости нашей маленькой группы, когда мы, покидая Люксембург и направляясь в Трир в Германии, узнали, что все чемоданы, выгруженные из вагонов для таможенного досмотра, не были погружены обратно. Браво! Наконец нежданная удача! Наконец каникулы! Увы, директор сошел с поезда на следующей станции, арендовал грузовичок и привез багаж за десять минут до начала дефиле. Нет, повторяю, никаких надежд! Всегда что-то происходит, всегда бывает какой-то сбой во время наших бродячих показов, но я еще ни разу не видела, чтобы модели не прибыли к назначенному часу.

Глава XII

Романтика и волшебные сказки

Знаю, мне не очень верят, когда я говорю о тяготах кругосветных путешествий. Я и сама пребываю в сомнениях. В худшие периоды жизни, когда на время не подписываю никаких контрактов, рев самолета над головой заставляет меня поднимать глаза к небу. Я завидую людям наверху и охотно вспоминаю приятные мгновения, проведенные между небом и землей.

Всем известно, что время – лучший лекарь и в памяти остаются только лучшие воспоминания. Плохие покоятся на дне сумки. Иногда мне нравится ткнуть пальцем в ту или иную точку карты и поворошить прошлое. Тогда самое неудачное, самое утомительное путешествие превращается в веселую прогулку. За названием страны возникает знакомое лицо, приятно проведенный час, пейзаж, красивый дом. Рим, Милан, Сан-Ремо, Цюрих, Лозанна, Люцерна, Женева, Берн, Лугано…

Под луной скользят нильские фелуки[287], нас убаюкивают песни моряков, которые на рассвете показались нам такими жалкими, как и их суденышки. Ночь превратила их в странные божества света и тени под ласковым трепыханием паруса. Горы икры, потом бассейн, полный воды, столь редкой и драгоценной в стране бога Солнца, где ее бездумная трата показывает, что деньги можно бросать на ветер. В сердце пустыни я плескалась в сказочном бассейне, принадлежавшем самому крупному египетскому семейству. Пока мы барахтались в кубических метрах этой жидкости, продающейся в городах крохотными стаканчиками, огромные, постоянно бьющие фонтаны подавали в бассейн свежую проточную воду. Водный рай в сердце засушливого ада.

Контакты с людьми вызывают некое разочарование в стране Али-Бабы. Богачи хвастаются своим изобилием, не стыдятся обсуждать цены, торговаться, как продавцы ковров на рынке, и хотя с их уст срываются галантные комплименты, обхождение далеко от совершенства. К счастью, они говорят по-французски, снобизм требует, чтобы наш язык был знаком отличия в изысканном обществе. После ухода властей Ее Британского Величества все стараются забыть английский, оставляя его слугам.

Женщины просто-напросто невыносимы. Истинная отрава! Четыре часа колебаний и советов при заказе пары платьев (видела и таких, которые засиживались в салоне до 10–11 часов вечера!). А наутро звонок от их горничной с сообщением, что покупка не состоится.

Эта страна сказочной роскоши, зеркало Востока, выглядит откровенно смешной, когда пытается по-обезьяньи сравниться с Западом. Возьмите каирское «Лидо». Настоящий киношный гэг![288] Громадный зал, где в боевом порядке выстроились стулья, первые пятнадцать рядов предназначены исключительно для мужчин. За ними стоят несколько более или менее нормальных кресел, а вдоль стен тянутся лоджии, самые дальние из которых отдаются курильщикам наргиле[289].

На каждом столике возвышается большой сосуд, наполненный ароматизированной водой, через которую проходит вдыхаемый дым. К концу трубки с чубуком присосался какой-нибудь паша в тюрбане, окидывающий безразличным взглядом зачастую посредственных исполнителей. Самое своеобразное из представлений – арабский джаз. Мелодии Трене[290] или американцев в исполнении восточных пиликающих инструментов стоят дорогого.

Танцы живота… несколько уроков которого мне дала прекрасная специалистка Самия Гамаль[291], партнерша Фернанделя[292] в фильме «Али-Баба и сорок разбойников». Афиши представляли ее любимой танцовщицей короля Фарука. Очаровательная женщина, самая симпатичная и самая веселая из встреченных там. Позже я сталкивалась с ней в Довилле и Париже. Она была такой же красивой, цветущей и такой же полной. Увы, она быстро отказалась учить меня своему искусству. Для танца живота нужен живот. А у меня его не было!

Однажды я попала в Стокгольме как-то вечером в жалкое казино – карикатура на заведения в Сен-Жермен-де-Пре, где расхристанная молодежь, опьяненная синкопами[293], бесилась в ритме так называемого бибопа[294]. Самой странной была небольшая хореографическая вакханалия, проходившая в подвале трехэтажного ночного клуба. Выше, в полуподвале, обычные люди, простые и веселые, слушали аккордеон, создававший какую-то псевдокрестьянскую атмосферу. На первом этаже располагался элегантный ресторан, предлагавший превосходный танцевальный оркестр для увеселения интернациональной фауны. У каждого этажа своя специализация.

Как и Восток, Скандинавия – страна контрастов, страна холода, страна любителей молока, но и любителей спиртного.

От Стокгольма, города зеленого и водного, осталось воспоминание о крохотных старых площадях, похожих на такие же площади Кольмара, и цветах на окнах.

Из Копенгагена я унесла образ крыш из позеленевшей бронзы, которые, покрываясь патиной, светлеют. Они удивительно гармонируют со стенами из нежно-розовых кирпичей. Розовый цвет замка Розенбург как-то утром обрадовал взгляд, когда я распахнула окно своего номера.

В один прекрасный день мне повезло высадиться в Финляндии. Я словно попала в сказку. Но мне не удалось оценить ее по достоинству из-за ужасного синусита[295], подаренного ноябрем. Снежная метель, продолжавшаяся с ночи до трех часов дня, процессия запряженных оленями саней с ямщиками и фонарями по улицам Хельсинки, объявления о приходе Нового года, солнечное гало[296] на поверхности замерзшего озера, которое виднелось из салона, где мы показывали свои модели…

В Норвегии я видела фьорды, но не ждите откровений. Вы их знаете не хуже меня, т. к. не раз о них слышали.

Как и все, люблю быть туристом. К примеру, в Бельгии, работая в Кнокке-ле-Зут, я сумела несколько раз посетить Брюгге, город-музей. Он словно заснул в Средние века в объятиях каналов, чтобы больше никогда не меняться.

В Лондоне чемоданы, которые служащий отеля забыл погрузить в автобус, позволили продлить пребывание на день дольше других, и я смогла «облизать» витрины магазинов, пообедать в Сохо и провести три часа в Национальной галерее.

В Берлине автобус завез нас в советский сектор, где мы испытали пятиминутный приступ тоскливого страха. Шофер заплутал в той части города, которую плохо знал, и мы долгое время катили по запретным улицам. Мы уже видели, как нас ссылают в Сибирь, как навсегда прощаемся с западным миром. Так иногда случалось с теми, кто заходил слишком далеко. Четверть часа назад, когда мы покупали почтовые открытки, нас окружила группа советских солдат. Их раскосые глаза, острые скулы, шапки из смушки и манера внимательно разглядывать, словно мы были диковинными животными, заставили нас поскорее ретироваться. А теперь мы рисковали оказаться в ловушке, как крысы! В автобусе внезапно повисла гнетущая тишина, и даже одна из нас, убежденная коммунистка, не устававшая во время визита воспевать красоты советского сектора, чудесным образом онемела. Наконец шофер отыскал дорогу, и к нам вернулось хорошее настроение.

Но это пустяки по сравнению с поездками в Южную Америку, самую богатую на недоразумения и открытия. Прежде всего гигантский Христос на Корковадо[297], который в лучах прожекторов парит над Рио, невероятных размеров скульптура, завораживающая сразу, когда выныривает из тропической ночи.

Чтобы обнаружить бухту, а вернее цепочку бухт, надо взлететь к небу и совершить головокружительное восхождение на Сахарную Голову[298], почти отвесную скалу, куда добираются на фуникулере. У меня до сих пор сохранились самые ужасные впечатления от подъема на нее.

Кстати, такие же головокружительные ощущения можно испытать, крепко стоя обеими ногами на земле. Надо лишь попасть в нищенскую зону, где у подножия небоскребов, подавляющих своим современным величием, теснятся фавеллы[299], жилища из пальмовых листьев, лиан и сухой глины, где в нищете прозябают индейцы или метисы и роятся грязные детишки, носящиеся и визжащие, как уистити[300].

Чтобы не видеть этого ада, богатые люди в жаркое время года отправляются в горы. В Петрополисе[301] я испытала настоящий шок, оказавшись перед самым барочным и самым удивительным зданием, какие можно себе вообразить. «Кинтаудиуха». Гостиница внешне напоминает «Нормандию» в Довилле, но стоит переступить порог, как вы застываете на месте, пораженные длиной холла и размерами соседних салонов. Потолок на высоте двух или трех этажей, который поддерживают гигантские колонны в стиле рококо, покрытые гипсовой штукатуркой. Гигантизм характерен для всего комплекса. Здесь есть театр, кабаре, спортивный зал, бассейн, магазины… и зал на сотни мест на случай проведения конференции в Рио. Сей «монумент» был замыслен голливудским декоратором, которому по неосторожности предоставили карт-бланш. Этим все сказано. Поэтому результаты поражают, и все здание отдает калифорнийским духом.

Но любые образы бледнеют, вы тонете в запахах, стоит только сделать шаг в сторону. Главный из них – запах кофе, его пьют повсюду. Он так силен, что может разбудить дюжину устриц, но так пленителен, что сопротивление бесполезно. К тому же в Рио спят только днем! Бог Кофе распространяет свой «дух» по всему городу, но к нему примешивается запах масла, в нем жарятся беляши в жаровнях, стоящих на каждом углу, и агрессивные ароматы цветочных эссенций, которыми брызгают на прохожих. Уф! Этот безостановочный пульверизатор на улице Гонсальвеша Диаса и диктатура фиалкового одеколона взрывают ваши ноздри! Легко представить, насколько эта тошнотворная смесь запахов отравляет пребывание в первые дни.

Более тонкие запахи царят в лесу Тихука в окрестностях Рио, куда нас отвезли советник посольства и его жена. Там я вкусила истинное удовольствие исследователя, открыв ароматы столь же неведомые, как и цветы с их покоряющим очарованием. Вот это было «моей» Бразилией: радужный шелест цветов с немыслимыми названиями, родившихся вчера, чтобы умереть сегодня по примеру их диких сестер из близкого девственного леса.

Но я почти не видела цветочных букетов. Их дарят намного реже, чем во Франции. Автохтоны[302] редко посылают цветы женщинам. Не хочу, чтобы мне приписывали слова одного едкого юмориста: «Бразильцы суть обезьяны, слезшие с кокосовой пальмы и севшие сразу в “кадиллак”». Это было бы несправедливо и неблагодарно с моей стороны, потому что я там обзавелась исключительно утонченными и трогательно любезными друзьями. Вспоминаю о галантном мужчине, организаторе первой поездки в Бразилию, в которой я участвовала.

Он знал, что я должна покинуть Сан-Паулу и вернуться во Францию, и позвонил из Рио, чтобы пригласить меня с Барбарой провести несколько дней в гостинице «Копакабана», где мы встретились с его молодой женой. Несколько дней, растянувшиеся на добрые две недели, пролетели быстро в играх в бассейне этого рая для миллиардеров.

Однако не все бразильцы придерживаются стиля моих друзей из Рио. Некоторые своими развязными манерами похожи на… египтян (говорю в основном о тех, у кого была толстенная чековая книжка). Почти все одеты в белое и проводят время, по двадцати раз на дню окуная свои усы в чашку с кофе; им достаточно одного появления в конторе в 8 часов вечера, чтобы взглянуть на почту. И у них вся ночь впереди.

Было бы несправедливым говорить, что всех их отштамповали по единому прототипу. К примеру, в Сан-Паулу я с удивлением познакомилась с бразильцами, столь же активными, как и парижане.

Город небоскребов, где мне выпала неприятная доля поселиться на восемнадцатом этаже – выше, к моей радости, все было забито – и где уют американизирован, а двери скоростных и пассажирских лифтов открываются фотоэлементами. Увы! Телефон, по непонятным для меня причинам, установить оказалось трудным. Иногда находишь один аппарат на этаж, что оборачивается довольно забавным спектаклем: раздается звонок, распахиваются все двери, и в них появляются женщины в нижних юбках, мужчины в трусах или белье… Доброе согласие!

Активные или беззаботные, из Рио или из Сан-Паулу, бразильцы – не говорю ничего нового – воспламеняются, как солома, и прибытие нашей небольшой группы вызывает нешуточные страсти.

Один владелец судна и гигантского сейфа влюбился в одну из нас и сопровождал на каждом этапе, используя небольшой личный самолет. Для нашей группы его ухаживание превратилось в игру. При каждом приземлении мы искали его, выглядывая в иллюминаторы, и испытывали умиление, когда видели, как его стрекозочка каждый раз садилась позади нашего мастодонта. Ни умиление, ни солидное состояние господина не смогли покорить красавицу.

Я буду выглядеть двуличным человеком, если скрою, что получила свою долю похвал. Тем более что я действительно выглядела звездой. В Пунта-дель-Эсте, к примеру, где я была вместе с Капусин, Маги Саррань, Стелой Данфре, Барбарой и Мишель, мне присудили звание «Мисс Манекенщица» вместе с Лючианой, итальянской красавицей, представлявшей делегацию своей страны. Разве не повод для гордости? Именно там на меня пал выбор Жермены Леконт, когда в праздничный вечер она решила перед публикой сотворить платье прямо на мне. Ей хватило куска ткани, нескольких булавок и пяти минут.

Все это привлекало внимание местных богачей. И узнала я это самым забавным манером. Мы жили в Рио уже шесть недель, когда я познакомилась у друзей нашего директора с одним из крупнейших ювелиров города, бельгийцем, неисправимым бонвиваном, который любил сопровождать Колетту и меня в прогулках по городу. Удовольствие от такого гида неоднократно усиливалось по причине, что он имел детей моего возраста и ни разу не пытался ухаживать ни за одной, ни за другой. Однако именно он послал мне один из букетов в стране, где, как я уже говорила, мужчины цветов не дарят. Если только они не дешевы, как букет орхидей, ставший предметом гордости одной из нас. Я не хотела охлаждать ее энтузиазм, но бедняжка ухаживала, как за новорожденным, за горсткой диких орхидей, стоящих здесь несколько сентаво. В джунглях по ним просто ходят.

Накануне нашего отъезда бельгиец пригласил нас на обед. Мы собирались отправиться в небольшое городское бистро, которое я называла «Мухи» из-за их огромного количества, но там подавали такую вкусную рыбу, что о тучах этих назойливых насекомых тут же забывалось.

Мы встретились с бельгийцем на час раньше в его кабинете, но он был не один. Мы увидели черноволосого человека лет тридцати с оливковым цветом кожи и очень правильными чертами лица, на котором буквально горели громадные зеленые глаза. При нашем появлении оба встали. Катастрофа! Рост незнакомца едва превышал 1,65 м, он был чуть выше Людовика XIV! А может, ниже.

Нас представили, и я узнала, что этот состоятельный малыш (у меня рост 1,74 м) не спускал с меня глаз с момента нашего приезда в Рио, но никогда не показывался. Он буквально следил за мной. Я покорила его так, что накануне моего отъезда он бросил свое состояние к моим ногам.

Наш бельгийский друг перевел с португальского на французский его неожиданное предложение. За три минуты меня ознакомили с размером его банковского счета, цветом и количеством его автомобилей, площадью его владений, а также названиями и роскошью его резиденций. Я также поняла, что этот банкир надеется услышать от меня всего два слова: «Я остаюсь».

Передо мной стояли двое мужчин, которые с подобающей серьезностью давали объяснения, и я видела комичное лицо Колетты. Однако она быстро опомнилась и, по-видимому, как я, задалась вопросом: «Волшебник или мошенник»? Мне вдруг подумалось: за мной шпионили шесть недель, как за кобылой или коровой, чтобы быть уверенным при покупке, что она не больна и не имеет скрытых пороков.

Как можно вежливее я отказалась от золотой купели, предложенной мне бразильским Ромео. Он скорчил гримасу, но, будучи деловым человеком, не потерял надежды. Всем троим пришлось последовать за ним – приключение стало меня развлекать – в роскошный директорский кабинет банка. Он подошел к гигантскому сейфу, набрал комбинацию шифра, достал кольцо с каплевидным бриллиантом не менее двадцати пяти карат и надел его мне на палец. «Оно будет вашим, если вы останетесь», – объявил он, не спуская с меня глаз. Драгоценный камень восхитил меня, а «если» понравилось куда меньше.

Я насладилась блеском безделушки – настоящий фейерверк разноцветных световых вспышек! – и вернула кольцо. Что не помешало нам отобедать в прекрасном настроении.

В тот же вечер, на прощальном ужине накануне утреннего отлета, я скрытно осведомилась у бразильских друзей, кем был мой воздыхатель, и узнала его историю. Он был отчаянно влюблен в одну молодую женщину, которая бросила его, чтобы выйти замуж. Поэтому он собирался отомстить ей, вступив в брак. Признайтесь, глупая месть. Бедняга надеялся обрести приятную хозяйку дома, парижанку, способную скрасить его разочарование и превратить по возможности свою беглую голубку в тигрицу. Нет ничего невозможного в том, что дама его сердца, охваченная ревностью при известии о браке бывшего поклонника, могла вернуться к нему. А что было бы со мной в таком случае? К счастью, я не была индюшкой, которую он надеялся легко соблазнить, предложив ей роль – временную – пожирательницы бриллиантов.

Бродячая жизнь позволила мне встречаться не только с самоуверенными персонами. Бывало, мои пути пересекались с людьми высокого класса, их привилегией– увы, крайне редкой! – было заставить нас поверить в волшебные сказки, пресловутые «волшебные-сказки-для-манекенщиц», предмет зависти читательниц розовых романов.

Я храню волнующие воспоминания о своем первом пребывании в Лиссабоне, где едва не пропустила встречу с очаровательным человеком. Мы с Луизой прибыли в гостиницу, умирая от усталости после посадки в Оране, ее ужасные подробности я уже описывала. Сил хватало только на прием ванны, чтобы потом добрести до кровати и рухнуть в объятия Морфея. Вдруг раздался телефонный звонок. Нас предупредили, что без четверти девять за нами прибудут машины, чтобы отвезти на обед, который дает в нашу честь посольство одной дружественной страны. Обед? Спасибо! У нас было твердое намерение никуда не ходить.

Без десяти девять дверь номера распахивается, и одна из манекенщиц, вся расфуфыренная, кричит мне, вытаращив глаза: «Это еще что? Внизу все уже потеряли терпение!»

– Я умираю, как и Луиза. Не рассчитывайте на нас. И уткнулась носом в подушку.

Ненадолго. Почти тут же меня разбудил телефон. И суровый директорский голос:

– Десять минут на сборы. Ни минуты больше. Жду вас в холле. Понимание пришло, как только я положила трубку. Через пять минут я уже накрасилась, через семь оделась, а через десять едва успела в сопровождении «палача» погрузиться во внушительный «бьюик» посла.

По слухам, послу, мужчине преклонных лет, было семьдесят три года. Он слыл оригиналом, чьего общества искали дамы всего Лиссабона, как молодые, так и старые. Он был любимцем высшего общества. А пока нам надо было явиться на этот подневольный обед и надеяться, что мы не заснем, уронив голову в суп.

Я была в черном: бархатном платье с большим воротником в блестках, бархатном рединготе и с муфтой из голубого песца, которую взяла с собой впервые. И с трудом напялила на себя лицо Фредди, ее только что извлекли из постели, когда хозяин резиденции встречал нас наверху большой лестницы.

– Это вы? – спросил он меня, показывая одну из фотографий, сделанных утром на аэродроме. – Я вас обожаю!

Он испытывал явное удовольствие. Глаза его сверкали, и я поймала себя на том, что внимательно рассматриваю его. Корона из волос и короткая белоснежная бородка придавали его лицу какое-то редкостное благородство. Высокий, элегантный, как нам и описывали, очень обаятельный. Посол тут же взял меня за руку, чтобы представить присутствующим, и, к моему большому удивлению, усадил справа от себя на стул в центре стола, накрытого на тридцать персон, во главе которого восседала мадам Гульбенкян, жена знаменитого «нефтяного короля»[303], сидевшего напротив нее. Волшебная сказка имела продолжение и довольно долго не кончалась.

С невероятным тактом этот галантный мужчина сделал мое пребывание в Лиссабоне идеальным и предлагал при каждом нашем выходе сопровождение одной из его многочисленных приятельниц. Он засыпал меня цветами, дарил лучший шоколад. Над моим флиртом беззлобно подшучивали, поскольку всем было приятно пользоваться машиной с водителем, которую посол постоянно предоставлял в наше распоряжение, как и его широкими жестами. В Казино «Эшторил» он предложил каждой манекенщице из нашей группы сумму, эквивалентную 10 000 франков, дав возможность поиграть в рулетку. Благодаря ему я хорошо узнала Лиссабон, тогда еще пропитанный духом Востока, с его светлыми домами, украшенными радужной мозаикой и крышами-пагодами, на их фоне вдали по океану скользили яркие паруса. Лиссабон – богатейший и нищенский город. Лиссабон крикливых и многоцветных рынков и фадо[304], песен отчаяния, которые внезапно вырывались из глубины какого-нибудь бистро вместе с одуряющими запахами и продолжались до глубокой ночи под переборы гитары, пока у всего зала не возникало желания броситься в реку Тежу. Однажды обходительный посол организовал для нас обед в своем загородном доме в окрестностях Синтры[305]. Древнее поместье, сложенное из серых и розовых камней, ворота которого открывались во внутренний дворик. Все утопало в цветах, везде росли пальмы. Здание было как бы венцом холма со склонами, покрытыми лимонными деревьями, буквально стекавшими к морю.

Этот обед стал одним из самых чудесных моментов нашего пребывания. Вокруг была местная мебель, окрашенная в яркие цвета, любое слово или движение только поднимало всеобщее хорошее настроение. Нам предложили американо-португальское меню, где с курицей в томате и сладком перце, плавающих в обжигающем соусе, соседствовала тушенка, к которой полагался целый набор соусов «Хейнц» в бутылочках с этикетками.

Я еще никогда не видела нашего хозяина столь молодым. Утром он встретил нас в твидовом костюме и серо-голубом плаще. Светло-серая широкополая шляпа, небрежно сидевшая на голове, превращала его в утонченного младшего брата Буффало Билла[306].

Все лицо смеялось: правильные черты, синие глаза, идеальные зубы. Несомненно, меня поймут, если признаюсь, что незаметно прониклась к этому мужчине, одновременно скромному и щедрому, чей стиль сердечной вежливости происходил не только от умения держать себя. Луиза, всегда сопровождавшая меня в наших совместных выходах, была покорена, как и я, удивительными достоинствами «месье», пять минут разговора заставляли забыть о его возрасте.

Накануне нашего отъезда он предложил нам обеим по красивой зажигалке, а мне подарил роскошный браслет, попросив дать обещание вернуться через месяц. Я обещала, разделяя вместе с ним печаль от расставания. Я сдержала слово и приехала через месяц, в течение которого он регулярно, каждые двое суток, звонил мне в Париж. Я вернулась и возвращалась несколько раз, каждый раз продлевая пребывание, и каждый раз хозяин старался превратить эти дни в нечто райское, буквально запрещая мне тратить даже сантим из моих денег. Он снял для меня апартаменты в отеле «Эвис», где останавливались коронованные особы. Предоставил мне машину с водителем. И каждое утро придумывал новую прогулку с португальскими друзьями или молодежью, чья радость жизни била через край.

Я пила чай в шикарном квартале Хиадо, позволяла торговцу обувью соблазнять меня и покупала по пятнадцать пар, выходные дни проводила в Синтре, Сетубале, Пенише, где кормят чудесными омарами. Думаю, я никогда не была столь счастлива и раскована в своей жизни, как в эти моменты.

Эта немного странная и очень приятная ситуация продолжалась до того дня, когда мой поклонник завел серьезный разговор, т. к. должен был возвращаться в Нью-Йорк и желал, чтобы я приехала к нему. Он честно признался, что не может на мне сразу жениться из-за разницы в возрасте и своих детей, сына и дочери, состоявших в браке. Он хотел вначале посоветоваться с ними, и мы договорились о телеграфном коде, сообщавшем об их согласии или сдержанном отношении. Веря в будущее, посол спросил меня, какое меховое манто мне хотелось бы надеть, чтобы войти в нью-йоркское общество.

Завороженная разворачивающимися событиями, я склонялась к норке. Он предпочитал соболя. «Вы слишком молоды, чтобы носить норку, – объяснил он со смехом, – в Нью-Йорке каждая курица носит норку. А если наденете соболя, никто не посмеет сделать вам замечание». Ну что ж, соболь так соболь! Мой поклонник также сказал о браслете с бриллиантами, предназначенном для меня, – фамильную драгоценность. Ни за какую цену, объяснял он, ему не хотелось трогать украшения супруги, умершей пятнадцать лет назад. Они были частью наследства детей.

С той же деликатностью он сопроводил меня в Париж, и радость его во время этого короткого пребывания доставляла мне истинное удовольствие: его восхищало все. Почему меня посетили сомнения, когда он отправился в Нью-Йорк? Почему наша ситуация показалась мне странной, почти шокирующей или, по крайней мере, неразрешимой, ведь в Лиссабоне все выглядело просто?

Когда я получила телеграмму, предупреждавшую, что все семейство ждет меня с распростертыми объятиями и готова соболиная шубка, разум мой воспротивился, хотя сердце разрывалось на части. С визой и билетом в кармане я отправила телеграмму, что не стоит на меня рассчитывать, а потом со слезами на глазах написала длинное письмо. Мне трудно описать тот тяжелый период времени: постоянные телеграммы, письма, телефонные звонки в течение двух недель. Наша разрывающая сердце встреча в Париже, через который он пролетел, направляясь в Лиссабон, его печаль, когда он согласился с моими доводами, и ухаживание до отлета. Снова звонил телефон, приходили телеграммы, призывавшие меня в Лиссабон. Но нам больше не довелось встретиться.

Нет силы продолжать, но несколько лет спустя подруга сообщила мне о его смерти. Новость сразила меня! И сегодня я помню одну из его последних фраз: «Никогда не думал, что женщина может отказаться от предложенной мною роскоши. Фредди, вы настоящая дама». Из уст этого удивительного джентльмена ни один комплимент не мог тронуть меня глубже. Я хотела рассказать эту простую и прекрасную историю такой, как ее помню, и она доказывает, что волшебные сказки все же существуют!

Я не говорю о похищениях, капризах богачей, я говорю о взмахах волшебной палочки, которая может направить жизнь по новому и чудесному пути. Таким поворотом бывает обычный брак.

Одна из нашего клана вышла замуж в Рио, две других – в Австралии (я дважды отказывалась от этой поездки!), еще одна встретила своего будущего мужа в Сайгоне. А я…

После путешествия в Бразилию я приобрела привычку завтракать или обедать у матери одной из подруг, соратницы по цеху, которую знала еще с совместного лиссабонского турне. Там я встретилась с ее братом. Парнем, который… парнем… Короче, через четыре месяца, 18 февраля, мы поженились в разгар показа коллекции; нам удалось выкроить субботнее утро между двумя примерками, поездками или фотосессиями.

Потом… Потом, думаю, мой паспорт, перегруженный новыми штампами, стал главным виновником разлуки. Я не могла одновременно бороздить экзотические небеса и ждать мужа в прелестной квартире у подножия площади Тертр в самом центре горбатого Монмартра. Через три года я поняла, что лучше расстаться с тем, кто до сих пор остается моим лучшим другом. Но я до сих пор уверена, что самым счастливым событием моей жизни было замужество.

Однако любовные истории в череде наших путешествий по миру остаются единственными, о чем могут мечтать романтики. Приключение Магги Саррань или Аннабеллы, они окончательно отошли от моды, чтобы стать певицами. Они не жалуются на судьбу, которая может быть искушением для людей смелых, склонных к опьянению криками «браво».

Голова на плечах должна сидеть крепко, чтобы не закружиться от выпавшей на нашу долю славы. Нас повсюду встречают, как королев. Я не без дрожи вспоминаю «Марсельезу» в финале показа в громадной ратуше Копенгагена почти сразу после войны. Говорю об этом открыто, поскольку не одна я испытывала волнение, у всех на глазах выступили слезы.

Ту же «Марсельезу» мы услышали через полчаса в «Вивекс», в крупнейшем ресторане города, где для нас устроили прием. Поскольку мы прибыли с охапками цветов в руках, танцоры замерли на месте, а оркестр заиграл наш национальный гимн, который хором подхватила вся публика.

Потом нас принял посол Франции, господин Ги де Шарбоньер. Будучи холостяком, он попросил меня исполнить роль молодой хозяйки дома!

Признаюсь, некий «сезам» открывал мне двери почти каждого посольства: все хорошо знали моего отца, сделавшего хорошую карьеру. Мое происхождение помогало доброму общению с господином де Шарбоньером и его коллегами; господином и госпожой Герен, чьи гостиные с окнами, выходящими на бухту, покорили нас в Рио; господином и госпожой дю Со, принимавшими нас в Лиссабоне во дворце Абрантеш, несомненно самом красивом посольстве мира, где во время показа нам выделили знаменитое помещение, потолок которого усеян розетками из драгоценного фарфора. И наконец, с господином дю Шейла, чье имя я пишу с некоторым смущением.

Словно в раскаянии, я с опозданием рассказываю историю нашей встречи. Господин Горен, самый очаровательный и эффективный из директоров, взял в Стокгольме судьбу нашей маленькой труппы в свои руки. От него исходила инициатива, которой аплодировали все: вместо оплаты гостиницы и еды, как бывало обычно, он предоставил нам «пищевое пособие» (каково!), что позволяло нам самим выбирать ресторан. Обрадовавшись удаче, мы все вместе приняли решение не выбирать ресторан, а несколько лишних и неожиданно образовавшихся крон лучше потратить на покупки. Достаточно утром плотно поесть (завтрак включался в гостиничный счет), а вечером, в 18 часов, отдать должное буфету на приеме в посольстве Франции.

Действительно, восточные вкусности этого буфета, сытные, как на египетском празднике, наилучшим образом соответствовали нашим желаниям. Мы устроили настоящий разгром, сменяясь небольшими группами, опустошавшими стол, как полчище термитов.

До отвала наевшись, мы узнали имя посла: им был господин дю Шейла, друг детства моего отца, знавший меня маленькой девочкой. Покраснев от стыда, я подошла поздороваться с ним, и, хотя наш «налет» прошел незамеченным, я поклялась себе, что со мной такое не повторится.

Наши группы, когда мы предоставлены сами себе, зачастую превращаются в банду расшалившихся школьников на отдыхе. Мы часто устраивали различные розыгрыши. Так случилось в Рио, когда чилийское вино ударило нам в голову. Нечасто приходится начинать показы поздно из-за предшествующих аттракционов, которые постоянно переносятся или затягиваются. Пришлось смириться с ночной жизнью и ложиться спать вечером, чтобы будильник прерывал сон в 22.30.

В тот вечер директор, его жена и группа друзей пригласили нас на обед в «Кюраско», где на открытом воздухе пекут громадные куски мяса (я обычно питалась «клубными сэндвичами» и пальмовыми сердечками). То ли чилийское вино оказалось вкусным и крепким? То ли подвело виски, которое мы потом пили в баре бассейна? Но, показывая первое платье коллекции, я обернулась и увидела позади триумфальной арки, служащей декорацией, Колетту и Линду, гонявших метлу, как футбольный мяч. Колетта, большой комик, придумывала новые варианты игры, отдавала честь метлой, как оружием, напялив на голову жандармское кепи. Всем известно, что в серьезной ситуации, когда вы шествуете по подиуму перед сотнями людей, увиденное усиливается во сто крат. Моя царственная осанка в тот вечер подверглась чудовищному испытанию: я держалась как можно прямее, едва сдерживая смех, и благословила оркестр, чей саксофон играл с пленительным вдохновением.

Изредка неплохо стать вновь десятилетней девчонкой. Мы проводим свою жизнь с вздернутым вверх подбородком, пытаемся обрести королевское величие, но, как студентам на каникулах, нам случается превращать княгинь элегантности в невыносимых подростков, какими и следует быть.

Вторая промежуточная посадка в Оране осталась воспоминанием о невероятной сутолоке. Я уже рассказывала о первом этапе, когда мы сделали крюк в Оран по дороге в Лиссабон, ночь в казармах ВВС, каша в цинковых котелках… Возвращались мы тем же маршрутом, но на этот раз нас поселили в отеле. Что-то вроде отеля без обслуги, последовательное посещение которого разными родами войск всего мира превратило заведение в сортировочный вокзал после бомбардировки. Мы по своему желанию могли выбирать себе «пристанище» с незапирающимися дверьми и забирать в соседних номерах то, чего не хватало в наших. Прелестная ночь!

Когда возвращались в самолет, наша процессия представляла любопытное зрелище. Каждая купила корзину, набила ее фруктами, а одна из нас волокла за собой ананас на веревочке, как собачку, ему еще надо было дозреть!

Подводя итог, хочется сказать, что чудесные пейзажи, волшебные сказки, настоящие или выдуманные, «летучая» слава и безумные приступы смеха, как в детстве, остаются драгоценными мгновениями, которые не старея хранятся в шкафу наших воспоминаний.

Глава XIII

Fluctuat nec mergitur[307]

Почему иногда по вечерам меня охватывает какой-то странный сплин?[308] Явных причин тому нет. Мне хорошо знакомы эти вечера. Они почти всегда совпадают с двумя пустыми месяцами года. Дважды по тридцать дней, один месяц весной, другой – осенью, когда заканчивается жизнь одной коллекции, а вторая еще не родилась.

Я только что прожила лихорадочные недели, готовлюсь к другим, но в ожидании нового старта упиваюсь передышкой, периодом расслабления, приятного и опасного. Как ребенок, страдающий бессонницей, пересчитывает в темноте стада баранов, я подвожу промежуточный итог, личный итог, пытаясь отыскать себя, перестроиться, и это больше относится к Мари-Жозе, а не к Фредди. Этот период выбирает Фредди, как однажды, не подумав, я окрестила себя, которая лучше Мари-Жозе подготовлена к жизни и увлекает ее в головокружительную смену нарядов.

Не хочу погружаться в психологическую трясину, просто пытаюсь вспомнить о душевной пустоте. Меня ждут сотни дел, я их откладывала на момент, когда смогу ими заняться. Но часто не ощущаю желания и настроения: я выжидаю. Чего? Несомненно, будущей коллекции с новой адской круговертью дней, не оставляющей мне ни одной свободной минуты.

Если мода движется по обратному циклу сезонов, то моя жизнь движется по циклу моды. Быть может, надо перестроиться, как горцу у подножия горы, чьи артерии приспособились к жизни на высоте, или как никталопу[309] днем, ведь его глаза лучше видят ночью?

Я не могу забыть об одной чудесной встрече, подаренной профессией. Во время Фестиваля моды тридцать манекенщиц отправились в Канны на демонстрацию коллекции осень/зима. Я состояла в группе. Нас встречали несколько модельеров. Пораженная публика стала свидетелем странного спектакля: Жак Фат, в плавках, на водных лыжах, двинулся навстречу десятку хорошеньких девушек в платьях из плотной шерсти и меховых манто, которые пересаживались из гидросамолета в катер. Летнее солнце добела раскалило рейд Канн.

Конечно, юмор ситуации не ускользнул от хозяина. Касаясь наших щек в брызгах соленой воды, он целовал нас и смеялся, как школяр на каникулах: «Ну и дела, мои дорогие! Настоящий цирк!» Этот цирк обошелся ему недешево, потому что вместе с улыбкой он терял последние силы. Но как мы смеялись в то мгновение! И как часто смеялись над странными выкрутасами, в которые он нас вовлекал!

Если я испытываю печаль в периоды между коллекциями, виной тому, несомненно, усталость. Усталость, которую я обязана не замечать в течение нескольких месяцев интенсивной работы и которая внезапно обрушивается на меня. Стоит только подумать о ней, как понимаю, что я совершенно измождена.

Именно поэтому Мари-Жозе часто ищет общения с Фредди, а Фредди – с Мари-Жозе. Успокойтесь, они неразлучны и в Касабланке при 30 °C в тени, и в Хельсинки, спасаясь от ледяного ветра.

Дважды в год я похожу на пилота, только что преодолевшего звуковой барьер – кровоточат уши. А я впадаю в нервное отупение и ощущаю душевную пустоту в течение нескольких серых дней. Быть может, эта пустота стала острее сегодня, когда я дописываю последние страницы своей небольшой книги. Я пошла вспять по времени в кинотеке своих воспоминаний, и разворошенное прошлое толкает меня в будущее. Копаясь в записях, я наткнулась на короткую заметку из журнала, относящуюся к последним дням 1955 года. Прочтите ее:

«New-York Times в финансовом разделе публикует развернутое объявление о продаже знаменитого парижского Дома Высокой моды, одного из старейших, элегантных и пользующихся международным признанием.

В объявлении не уточняется, о каком Доме говорится. В нем только указано, что фирма производит также духи с тем же названием.

Стоимость всего комплекса – марки, духов, зданий и мастерских – равна примерно 400 тысячам долларов, около 60 миллионов франков».

Я прекрасно знаю, что нескольких строк в журнале мало, чтобы бить похоронный набат по парижской Высокой моде, но, увы, эта заметка не единичный случай. Вспомните о Поле Пуаре, умершем в нищете, и о многих других, кто жил без экстравагантных выходок, но вынужден был закрыть свое предприятие – Лелонг в 1948 г., Марсель Дормуа в 1950 г., Пиге на следующий год.

Посмотрите на Алвина, который ринулся в авантюру, как симпатичный щенок. Несмотря на оригинальность его коллекций, он «сломал себе хребет». Посмотрите на Ворта, главу пелотона, вынужденного продать свое имя Пакену. Посмотрите на остальных, чьи имена я не стану называть, хотя их знают все: они ковыляют на трех лапах и живут в вечном страхе перед кредитором. Ясно, что проблема носит общий характер и затрагивает не тот или иной дом, а нашу профессию целиком. Вот откуда обеспокоенность Синдиката Высокой моды, который давно ищет решение.

В связи с этим меня охватили угрызения совести: несомненно, я слишком мало рассказала о важном значении Синдиката Высокой моды в жизни каждого из нас. Как и манекенщицы, он появился во времена Чарльза-Фредерика Ворта и способствовал подъему профессии. Ее основал через десять лет после собственного Дома моды, а именно в 1868 году, господин Депень. С тех пор сменилось двадцать три президента, среди которых был Ворт I. Последний президент – господин Ремон Барбас[310] вместе со своим штабом защищает интересы тысяч ее членов.

Можно представить себе размах деятельности этого учреждения. Его службы расположены в нескольких небольших комнатках, скромность которых поражает американцев. Они расположены по соседству с Елисейским дворцом по адресу: улица Предместье Сент-Оноре, 102.

Синдикат организует профессиональные дискуссии, борется с копированием, обеспечивает путешествия за границу и переговоры с Таможенным управлением. Все важные решения принимаются здесь. В синдикате я получила часть ответов на тревожившие меня вопросы. Представляете ли вы, к примеру, как угрожающе снизился годовой оборот Высокой моды по сравнению с довоенными временами? Один из крупнейших домов той эпохи, быть может, Пату, который использовал тысячу работников, имел годовой оборот, равный восьмидесяти миллионам, что соответствует примерно двум с половиной миллиардам нынешних франков, т. е. более половины общего годового оборота всех ныне существующих домов моды. Согласитесь, спад есть.

Кажется, Поль Валери[311] писал: «Франция может выстоять, только выделяясь среди остальных». Наша истинно французская индустрия, как и Высокая мода, вывозит товаров в год на миллиард франков с учетом невидимого экспорта. Один из журналистов писал в 1929 году: «Платье стоимостью четыре тысячи франков позволяет жить связанным с его изготовлением отраслям промышленности, дает работу восьмистам пятидесяти тысячам работницам и позволяет возвращать в страну семь миллиардов франков». Семь миллиардов в 1929 году!

Причин нынешнего падения несколько. Прежде всего, исчезновение европейских королевских дворов, которые обеспечивали большой объем закупок в Париже. Нынешний строгий контроль обмена валют (англичане имеют право вывозить всего несколько фунтов), некоторые запреты по импорту (к примеру, Южная Америка) и так далее… Наконец, бегство клиентуры, которую война отдалила от забот o туалетах.

Чтобы индустрия жила и процветала, ей надо использовать естественные потребности некоторой массы людей, заинтересованных в этой отрасли. А сейчас мужчины все больше охладевают к радостям стола, а женщины тратят меньше времени на приобретение туалетов.

Если матери хранят верность Высокой моде, дочери зачастую предпочитают готовую одежду и проявляют больший интерес к конкурирующим секторам экономики, подрывающим всемогущий престиж элегантности: автомобилям, спорту, отдыху и даже бытовой технике. Принадлежности домашнего комфорта распродаются хорошо, хотя стоят дорого, а гардероб составляет в семейном бюджете меньшую долю, чем раньше. Что вы хотите, в кринолине в самолет не сядешь!

«Только латиноамериканские страны остаются верными Высокой моде, – говорил мне один бразильский друг, – быть может, потому, что наших женщин трудно одевать: они быстро толстеют». На самом деле эти несколько фраз значат куда больше моих соображений по поводу так называемого бегства женской клиентуры. Но, к счастью, у нас еще остается добрая фаланга страстных любительниц моды. Что касается остальных, думаю, у них есть желание посещать наши салоны, но они сдерживают себя не столько из-за отсутствия вкуса, сколько по необходимости, не располагая средствами для приобретения наших моделей, которые, признаемся, стоят дорого.

Драма Высокой моды в том, что она вынуждена жить в нашем современном мире, продолжая использовать средневековые методы работы. Даже нельзя вообразить, чтобы работа выполнялась иным способом, а не вручную, где каждый стежок должен быть выверенным, машине делать нечего. Поэтому оплата рабочей силы занимает большое место в расчетах себестоимости моделей. Как подсчитал один из наших крупных домов, сто франков зарплаты, действительно выплачиваемой работнице, обеспечивают пятьсот франков оборота, тогда как в фирме по производству электроаппаратуры – тысячу пятьсот франков.

Парадокс в том, что налоговые службы и органы социального обеспечения используют те же тарифы и ставки в отраслях промышленности, пользующихся материальными преимуществами механизации, тогда как Высокая мода связана по рукам высокозатратной рабочей силой. Этот парадокс настолько опасен, что пришлось организовать Национальный комитет защиты индустрий, использующих рабочую силу, чтобы добиться пересмотра налоговых обложений и реформы соцстраха для отраслей экономики, которые, как и Высокая мода, требуют большого количества ручного труда: обувной, кожевенной, перчаточной, часовой… и гостиничной. В них заняты два миллиона служащих из пяти миллионов, насчитывающихся во всей Франции, а их продукция составляет громадную часть экспорта и поступлений валюты. От проблемы нельзя отмахиваться, ведь зарплаты постоянно растут. Теперь понятно, почему модели стоимостью двести тысяч франков изготавливаются швеями, которые получают всего двадцать тысяч франков в месяц и не могут рассчитывать на большее. Действительно, Торговая палата представила доклад, где доказано, что повышение зарплаты куда больше воздействует на отрасли с огромной долей ручного труда, чем на механизированное предприятие.

Допустим, последнее обеспечивает сто миллионов годового оборота с 10 % затрат на рабочую силу: увеличение зарплаты на 5 % составит дополнительную нагрузку в семьсот десять тысяч франков. Для предприятия с ручным трудом, имеющего тот же годовой оборот с 45 % затрат на рабочую силу, соответствующее повышение зарплаты вызывает дополнительные затраты в три миллиона сто девяносто пять тысяч франков. Красноречивые цифры?

Еще одна опасность для этой особой отрасли французской экономики – конкуренция стран, не соблюдающих конвенцию от 29 июня 1951 года о равенстве зарплаты мужчин и женщин, как, впрочем, и закон о сорокачасовой рабочей неделе, а также испытывающих меньшую социальную нагрузку.

К примеру, час труда работниц механического цеха в швейной промышленности стоит двести франков во Франции, сто пятьдесят пять – в Италии, сто тридцать – в Германии и девяносто – в Голландии. Это первое место, быть может, и тешит наше самолюбие, но удержаться на нем нелегко. Высокая мода лавирует на перекрестке, где работницы считают свою зарплату слишком низкой, модельер – себестоимость слишком высокой, продажную цену слишком низкой, а клиентура – платья излишне дорогими. Как выбраться из этого? Прежде всего создавая модели нового типа, одновременно соответствующие привычкам современной женщины, которая тратит на обновление гардероба меньше времени, и банковскому счету мужа. Эти адаптированные коллекции называются «Актуальность» – у Хейма, «Экспансия» – у Дессе, «Фат-Универститет» – у Фата, «Реальность» – у Пакен – Ворта или трансформируемыми платьями «Алиби», как «Полдень-Полночь», – у Диора. Модельеры быстро перестроились и запустили в производство готовую одежду по американскому образцу. Юбер де Живанши предложил «линию-флюид» по сходным ценам. При стоимости от двадцати пяти до пятидесяти тысяч франков его вечно спешащая клиентура со скромным достатком может выбирать одежду в соответствии со своими размерами и удаляться с покупкой без примерки.

Я хорошо знаю возражения сторонников старого стиля Высокой моды по поводу торжества варварских вкусов. Когда в мастерских Живанши появилось множество швейных машинок, все вздымали руки к небу и предсказывали конец света, словно на нас обрушились летающие тарелки. Они глубоко вздыхали, узнав, что машины тратят на изготовление платья восемь часов. Еще глубже вздыхали, когда видели, что Кристиан Диор постоянно расширяет производственные площади и уделяет все больше внимания своему бутику, царству готового платья. Я вижу опасность заигрывания с клиентом, но верю, что в конце концов такой подход необходим. Известно, что многие крупные американские магазины больше интересуются нашим производством, а не нашей модой. Готовая одежда от Ламперера, к примеру, продается в США за восемьдесят – сто долларов с этикеткой: «Сделано во Франции для вашей Мадам». Можно даже сказать, что состоявшиеся зимой показы парижской готовой одежды, не будучи столь важными, как презентации коллекций Высокой моды, хорошо освещались в печати специализированными журналами. Конечно, иностранный покупатель рискует потерять привычку к высокому полету, перестанет стремиться приобретать модели Высокой моды у источника. Быть может, мы продолжим их создавать, но не для него. А для кого?

Уже сильно ощущается конкуренция иностранцев. Десятки мадридских модельеров приобрели неожиданное значение. Повышается статус итальянской моды и ее готовой одежды, особенно в области пляжных аксессуаров и фантазийной бижутерии (в обеих странах рабочая сила намного дешевле). Американцы все больше покупают готовое платье в бутиках.

Но прежде чем искать способ выживания, надо выжить. Высокая мода – важная профессия, если ее оценивать по гигантским капиталам, которыми она ворочает, но остается крайне чувствительной, как аптекарские весы. Если у коллекции полууспех, для модельера – это катастрофа, и продажи падают на многие миллионы… Огромное и хрупкое здание моды нуждается в крепком коммерческом фундаменте, чтобы устоять в нынешних жестоких условиях жизни.

Я считаю, что Высокая мода и готовая одежда могут прекрасно сосуществовать, а их «брак» крайне выгоден. Он позволяет создавать, творить, давая старт новому. Это маяк, на огонь которого в Париж слетаются все бабочки мира, но мода, будучи роскошью, позволяет расширить сферу своей деятельности за счет более выгодных производств. Уже есть дома, где отдел духов обеспечивает отдел Высокой моды, который остается главным в поддержании престижа марки. Надо расширять их производственные площади и увеличивать объемы производства.

Каждый год Кристиан Диор производит двадцать пять тонн эссенции для продажи пятисот тысяч флаконов двух марок духов «Мисс Диор» и «Диорама» по всему миру, «за исключением земель за “железным занавесом” и полярным кругом». Две с половиной тысячи специализированных магазинчиков продают чулки на всех широтах, а его бутик в Каракасе через три месяца после открытия вчетверо увеличил годовой оборот, что заставило ювелира Картье, занимавшего половину магазина, перебраться в другое место. Наконец, дважды в год он представляет восемьдесят моделей из своей коллекции «бутик». Это не мешает ему уделять основное внимание моделям Высокой моды, которые он показывает один месяц. Качество изготовления создает славу широко продающимся аксессуарам, духам и чулкам, а доход от продаж дает не только новые финансовые средства для творчества, но и повышает, благодаря всемогущей рекламе, престиж марки. Диор – двойной заложник тысяч специализированных магазинчиков и чанов с духами. Если Высокая мода оставляет за вспомогательными отраслями право считаться коммерческими, то она уже не может выжить без них, ей следует улучшать свой имидж «лаборатории идей». Рискуя прослыть чистой утописткой, хочу верить, что все, кто живет Высокой модой, покупатели и творцы, придут к соглашению об авторских правах, и это даст еще один весомый шанс на выживание.

Кто изготавливает десять или двадцать тысяч платьев на основе успешной модели, купленной за двести тысяч франков, быть может, признает однажды, что справедливо платить роялти, дабы дать возможность генератору идей постоянно обновляться и выживать. Как поступают в охотничьих заказниках. Быть может, пора начать делиться с другими правом на эксклюзивную охоту. Почему бы и нет?

Было бы желательно, чтобы государство пришло к пониманию истинного значения моды и помогало ей больше, чем сейчас. Известно, что, кроме помощи экспорту, существующей для прочих отраслей экономики, Высокая мода пользуется льготами в виде налога, который уже несколько лет берется с каждого метра проданной ткани. Это составляет несколько сотен миллионов в год, их следует распределять по «баллам» в зависимости от ранга каждого Дома, согласно заранее установленным критериям.

Государство, быть может, поймет однажды, насколько важно для экономики повышенное внимание к Высокой моде, как говорят, «рупору текстильной промышленности» и «локомотиву» многочисленных отраслей: кожевенной, бижутерии, обувной и так далее… Такой подход обеспечит ее будущее.

А пока отрасль находится в кризисе. Быть может, в данный момент она стоит на пороге решительного поворота в своем существовании, уже блестяще начатого кое-кем из модельеров. Пора подхватить почин.

У Высокой моды крепкое здоровье. Она не может бесследно исчезнуть, и девиз на парижском гербе словно написан именно для нее: «Fluctuat neс mergitur».

Интерес, который Высокая мода пробуждает за границей, по-прежнему остается столь же высоким. Я знаю одну редакторшу в парижском филиале крупного американского журнала моды, которая ради повышения своей журналистской квалификации решила прослушать курс нашей Профессиональной школы моды в Париже и получила Сертификат профессиональной пригодности.

Мы видели принцесс. как в волшебных сказках, которые усаживались за раскроечные столы. Блондинка Элизабет Лихтенштейнская[312] начала изучать профессию подручной у Дессе, позже стала второй квалифицированной мастерицей у Диора, а потом приступила к изучению кроя и рисунка моды. Престиж нашей сказочной профессии таков, что никто не удивился, когда мадам Анри Бонне, супруга бывшего посла Франции в Вашингтоне, объявила, что будет работать в дирекции Дома Диора.

Последняя оптимистичная новость: недавно было объявлено, что Боб Хоуп[313] собирается приобрести торговые активы Баленсиаги. Все знают, что Боб Хоуп не только веселый комик, но и крупный и ловкий бизнесмен. Если он займется модой, значит, почва под ней крепка и дело будет процветать. Браво!

* * *

В заключение хотелось бы поблагодарить читателей и друзей, я думала о них, когда приступила к написанию первых страниц этих воспоминаний. Они заставили меня открыть глаза на вещи, которые я раньше не замечала. Благодаря этой небольшой книге, я кажется лучше поняла семнадцать лет, отданные своему призванию. Зачастую мне приходилось говорить меньше о себе, чем о профессии. Профессия, которую люблю и которая – постучим по деревяшке! – сполна отплатила мне тем же.

Если для исследования некоторых закоулков, о которых я сама не подозревала, мне пришлось приводить цифры, прибегать к процентам и статистике, не сожалею об этом. Эти скучные страницы покажут, насколько серьезна наша профессия, и опустят на землю юных романтичных дев, мечтающих стать манекенщицами, чтобы красоваться целыми днями в волнах норковых шуб.

Не могу отказать себе в удовольствии процитировать текст о Высокой моде, обнаруженный во время своих поисков:

«Я спросил у пяти модельеров:

– Что вы думаете о будущем Высокой моды? Они мне ответили:

– Если нынешняя ситуация не изменится, Высокая мода обречена.

– Сколько времени она еще продержится?

– Десять лет».

Цитата из книги «Помогите моде» Жоржа Лефевра[314], которая вышла в… 1929 году. Пророки должны избегать излишней категоричности.

* * *

Мне кажется, что этот сезон пролетел быстрее обычного. Вернулась усталость позирования, вскоре я покажу новую коллекцию. Я возобновила паспорт, который держу под рукой, и жду нового контракта, не теряя надежды. Собираюсь встретиться с хозяином, с новым васильком-амулетом в петлице и той же слегка кривой улыбкой в уголке рта, с его праздничным мандражом, страдающего от мысли снова представлять – словно у него нет привычки! – последние находки прессе, когда он меня, как всегда, вытолкнет к хищникам: «Фредди, ты!»

Примечания

1

П р а л и н (наст. имя Жаннин Саньи) (1923–1953) – знаменитая французская манекенщица эпохи new look, популярная в 1950-е г., трагически погибла в автокатастрофе. – Прим. А. Васильева.

2

Общественный Транспорт Парижского Района. – Прим. пер.

3

Д. Коста и М. Беллонте 1–2 сентября 1930 г. совершили первый беспосадочный полет из Парижа в Нью-Йорк. – Здесь и далее прим. вед. ред.

4

Ж. Мермоза 11–13 мая 1930 г. совершил первый беспосадочный полет над Южной Атлантикой.

5

Небольшая круглая лепешка из прессованного пресного теста, употребляемая для причащения по католическому и протестантскому обряду.

6

Очень тонкая жесткая прозрачная матовая шелковая ткань, выработанная мелкоузорчатым переплетением.

7

В переводе с фр. «цыпленок». – Прим. пер.

8

Модный дом Lancel был основан в 1876 г. Анжель и Альфонсом Лансель. Это был первый бренд для независимых, соблазнительных и интеллектуальных женщин, создающий для них вечерние сумки и дамские сумочки. Сегодня принадлежит престижной группе, специализирующейся на продаже изделий класса люкс – Richmont. Сочетают в себе инновационные технологии и многолетний опыт ручной выделки.

9

Работа в детском приходе в г. Курнев.

10

В Средние века церковная должность, приносившая доход, но не связанная с выполнением каких-либо обязанностей. Это слово стало нарицательным для обозначения хорошо оплачиваемой должности, не требующей особого труда.

11

Маленькое модное ателье в Париже в 1930–1940-е гг. – Прим. А. Васильева.

12

Известный Дом тканей в Париже в первой половине ХХ в. – Прим. А. Васильева.

13

Г ю н е м е р, Жорж (1894–1917) – французский летчик-истребитель. Одержал 54 победы. Командир знаменитой эскадрильи «Журавли». Легендарный герой французской авиации. – Прим. пер.

14

Итальянский еврей, владелец магазина тканей в Париже. – Прим. А. Васильева.

15

Роман Г. Лоуренса.

16

Китайская материя из нескрученного шелка.

17

С о р е л ь, Сесиль (1873–1966) – знаменитая французская актриса «Комеди Франсез».

18

Французская фирма по производству легковых автомобилей, выпускала продукцию высшей категории качества. Но после Второй мировой войны не смогла конкурировать с Citroёn и Peugeot, и производство легковых машин в 1954 г. было прекращено, хотя выпуск грузовиков и военных машин продолжался до 1970 г.

19

Имеется в виду Мюнхенское соглашение 1938 г., подписанное 30 сентября премьер-министром Великобритании Невиллом Чемберленом, премьер-министром Франции Эдуардом Деладье, рейхсканцлером Германии Адольфом Гитлером и премьер-министром Италии Бенито Муссолини, о передаче Чехословакией Германии Судетской области.

20

Ф е й е р, Эдвиж (1907–1998) – французская актриса, сценарист, прославилась своими ролями и долголетием.

21

Военизированная фашистская организация во Франции в период между двумя мировыми войнами. Возникла в 1927 г. как ассоциация бывших фронтовиков, награжденных боевыми орденами.

22

Т а б а р, Морис (1897–1964) – скорее метр современного искусства, чем фотограф моды. Был дружен с художниками-сюрреалистами Филиппом Супо, Рене Магриттом и Манном Рейем. Последний поделился с ним опытом экспериментальной фотографии – совмещение кадров, обратная съемка, выдержка при солнечном освещении, отсюда модели-миражи, образцы невероятной, воображаемой моды. Во время войны возглавлял фотостудию Marie-Claire.

23

Б а л е н с и а г а, Кристобаль (1895–1972) – испанский кутюрье. В 1919 г. открыл с помощью маркизы де Коза Торрес салон в Сан-Себастьяне. В 1931 г. его клиентками были члены королевской семьи. В 1933 г. совместно с Педро Родригесом открыл Дом моды Eisa в Мадриде, в 1935 г. – в Барселоне, в 1937 г. – в Париже. В 1950-е гг. его стиль был альтернативой new look К. Диора.

24

1 С к и а п а р е л л и, Эльза (1890–1973) – французский модельер итальянского происхождения, создала свой Дом моды, первая открыла собственный бутик и заложила основы того, что в будущем будет называться prèt-а́-porter.

25

Парижский Дом моды, основан в 1928 г. Мари-Луизой Бруер, бывшей портнихой Дома «Сестры Калло». Прославился элегантным шиком и скромностью стиля. Закрыт в 1960 г. – Прим. А. Васильева.

26

Л е л о н г, Люсьен (1889–1958) – французский кутюрье. В 1923 г. открыл свой Дом моды. В 1920–1930-х гг. стал одним из законодателей моды. Первым выпустил коллекцию готовой одежды в 1934 г. В 1937–1947 гг. президент Синдиката Высокой моды, бывший супруг знаменитой русской красавицы, княжны Натали Палей.

27

Школа манекенщиц существовала в Париже до Второй мировой войны. – Прим. А. Васильева.

28

Дворец турецкого султана.

29

Покровительница портных, в честь нее устраивались маскарады для сотрудников. – Прим. А. Васильева.

30

Пьеса Марселя Ашара на музыку Маргерит Монно.

31

Баль мен, Пьер (1914–1982) – французский кутюрье, начинал в Доме моды Л. Лелонга. Работал вместе с К. Диором и Молино. В 1945 г. открыл свой Дом моды, снискавший огромную популярность среди изысканной аристократической клиентуры, за что Бальмен получил прозвище «кутюрье королев». Кроме того, ему удалось создать новый образ активной, элегантной, независимой женщины.

32

Ф а т, Жак (1912–1954) – французский кутюрье, яркая фигура в моде середины XX в., снискал себе славу как своими моделями, так и громкими костюмированными балами. Его работы отличались смелым использованием цвета, изогнутым силуэтом и наличием мужских деталей. Ввел в моду «женщину-вамп».

33

Д и о р, Кристиан (1905–1957) – французский кутюрье, в 1946 г. открыл свой Дом моды. В первой же коллекции 1947 г. создал совершенно новую концепцию new look, получившую всеобщее призвание.

34

Ш а н е л ь, Коко (наст. имя Габриель Бонер Шанель) (1883–1971) – французский кутюрье, начала свою деятельность в мире моды в 1909 г., открыв шляпный салон. В 1919 г. открыла свой Дом, став законодательницей мод в 1920-е гг. В 1921 г. представила свои знаменитые духи «Шанель № 5». Настоящий успех пришел во время Второй мировой войны, благодаря практичным и удобным моделям.

35

К а р в е н (наст. имя Кармен Малле) (р. 1937) – французская создательница мод послевоенного времени, известна своими моделями для женщин небольшого роста, создала собственные духи Ma Griffе. – Прим. А. Васильева.

36

Династия французских модельеров, основоположником которой был знаменитый Чарльз-Фредерик Ворт (1812–1895). Он успел передать дело сыновьям, Жану Филиппу (1856–1926) и Гастону (1853–1924). Именно под их влиянием во Франции начала ХХ в. развился стиль модерн.

37

М о л и н о, Эдвард Анри (1891–1974) – французский модельер, в 1919 г. открыл свой Дом моды Rue Royale в Париже, очень скоро стал любимым портным звезд и знаменитостей, создал стиль Deauville. В 1927 г. создал первый аромат марки Parfume Molуneux.

38

Зейнобия царица Пальмиры. – Прим. А. Васильева.

39

А б е ц, Отто (1903–1958) – немецкий дипломат, с 1940 по 1944 г. посол Германии в оккупированной Франции.

40

Имеется в виду операция «Факел» – британо-американское вторжение в Северную Африку 8 ноября 1942 г.

41

Название самого высокого титула у мусульман, наместник.

42

Л и ф а р ь, Серж (Сергей Михайлович) (1905–1986) – русский танцовщик, балетмейстер, педагог. Работал в Русских сезонах С. Дягилева, после смерти которого стал его восприемником. Возглавлял балет парижской Оперы, сочинил более 200 балетов, автор более 25 книг о балете. Основал Парижский институт хореографии (1947) и Университет танца (1957). Оказал огромное влияние на всю современную хореографическую культуру.

43

Речь идет о Кристиане Диоре. – Прим. А. Васильева.

44

Модный парижский Дом, основан в 1932 г. Ниной Ричи и ее сыном Робертом. Мировой успех пришел после выпуска первых духов Coeur-Joie в 1946 г. Чуть позже духи L’air du Temps принесли Дому не только славу, но и колоссальную прибыль.

45

Д е л а н н у а, Жан (1908–2008) – французский режиссер исторических фильмов. Получил «Золотую пальмовую ветвь» на Каннском кинофестивале. Наиболее известны фильмы «Собор Парижской Богоматери» (1956), «Двуспальная кровать» (1966), «Человек действия» (1967). В 1986 г. получил кинопремию «Сезар».

46

К а р н е, Марсель (1906–1996) – французский кинорежиссер. В 1930 г. выступил ассистентом Рене Клера при съемках первого шедевра европейского звукового кино «Под крышами Парижа». Наиболее известный фильм – «Дети райка» (1945).

47

П и г е, Робер (1901–1953) – французский кутюрье швейцарского происхождения. В 1933 г. открыл свой Дом моды, который специализировался на туалетах в романтическом стиле, элегантных театральных платьях и костюмах.

48

Ткань с продольными рельефными узкими рубчиками или выпуклыми геометрическими орнаментами на лицевой стороне.

49

Счастья-ничего-не-делания (фр.). – Прим. А. Васильева.

50

Имеется в виду операция «Оверлорд», или Высадка в Нормандии, – операция союзных войск по высадке во Франции, начавшаяся рано утром 6 июня 1944 г. и закончившаяся 19 августа 1944 г., когда союзники пересекли реку Сену.

51

Р у с с е н, Андре – известный французский драматург.

52

Парижское название немцев. – Прим. А. Васильева.

53

М а р и, Андре (1897–1974) – французский политический деятель, премьер-министр в 1948 г.

54

Ш у м а н, Роббер (1886–1963) – французский и европейский политик, премьер-министр. Был арестован немецкой оккупационной администрацией в 1940 г. за сопротивление политике нацистских властей, сидел в тюрьме, бежал в 1942-м и участвовал в движении Сопротивления. Позже министр иностранных дел Франции. Один из основателей Европейского союза, Совета Европы и НАТО.

55

Местность во Франции, славящаяся своими старинными замками. – Прим. А. Васильева.

56

Шелковая ткань с мелкими поперечными рубчиками, образующимися из-за разницы в толщине нитей.

57

Л е к л е р к, Филипп Мари (1902–1947) – дивизионный генерал, маршал Франции (посмертно). 24 августа 1944 г. его танковая дивизия первой вошла в Париж и оказала помощь восставшим парижанам. Погиб в авиационной катастрофе.

58

Французский автомобиль марки «Фиат».

59

Д е м а р е, Софи (р. 1922) – французская актриса театра и кино, снялась в 44 фильмах. Фильмы «Жизнь вдвоем» (1958) и др. Автор воспоминаний (2002).

60

Фильм Роже Ришебе (1942).

61

Г р а в э, Фернан (наст. фам. Мертен) (1904–1970) – французский актер, много играл на сцене и в кино, был ведущим актером французского отделения компании «Парамаунт».

62

Б л и е, Бернар (1916–1989) – французский актер, играл в театре, но большую карьеру сделал в кино.

63

Ресторан в Париже.

64

Э р б е р, Жорж – французский театральный деятель, импресарио. – Прим. А. Васильева.

65

Псевдоним Жанны и Фредерика де ла Розьер, авторов сентиментальных романов. – Прим. пер.

66

Б р ю н о ф ф, Мишель де – балтийский барон, в то время директор и главный редактор журнала Vogue. Открыл и поддержал в 1955 г. Ива Сен-Лорана. – Прим. А. Васильева.

67

Л е ш е л ь, Л ю с ь е н Ф р а н с у а – известные французские журналисты военного времени. – Прим. А. Васильева.

68

Д и т р и х, Марлен (наст. имя Мария Магдалена Дитрих фон Лош) (1901–1992) – выдающаяся немецкая и американская актриса, певица.

69

Р е н а н, Симона (1911–2004) – французская актриса, была замужем за режиссером Кристианом-Жаком и продюсером Александром Мнушкиным. Фильмы «Безнадежное путешествие» (1943), «Набережная Орфевр» (1947), «Опасные связи» (1960), «Троих надо убрать» (1980) и др.

70

К а р л е т т и, Луиза (1922–2002) – французская киноактриса из Марселя, снималась с 1957-го по 1965 г., супруга известного импресарио Рауля Андре. – Прим. А. Васильева.

71

Паштет из гусиной печени.

72

Ф р о н д е, Пьер – французский киноактер и драматург, стал известен в 1935 г., благодаря роли в приключенческом фильме Марселя д'Эрбье «Имперский путь». – Прим. А. Васильева.

73

Молодая швея.

74

Ш е в р и е, Жан (1915–1975) – французский актер театра и кино. Фильмы «Господа Людовики» (1946), «Три мушкетера» (Атос, 1959) и др. Супруг знаменитой актрисы Мари Бель.

75

Д е р р ь е н, Марсель (р. 1917) – знаменитая французская актриса. Снялась в более 100 фильмов. Фильмы «Катя» (1938), «Молчание – золото» (1947), «Дорогой» (1950) и др.

76

Американский автомобиль General Motors.

77

Л е б о н, Иветт (р. 1910) – французская актриса. Снималась с 1931-го по 1972 г. Фильмы «Божественная» (1932), «Гибралтар» (1938), «Гробница фараона» (1960), «Марихуана» (1970) и др. Была любовницей известного актера Саша Гитри.

78

В е р н е й, Робер (1907–1979) – французский режиссер, сценарист. В 1955 г. снял знаменитый фильм «Граф Монте-Кристо».

79

А н д р е, Габи (1920–1972) – французская актриса. Фильмы «Шанхайская драма» (1938), «Джузеппе Верди» (1953), «Знак Зорро» (1963) и др.

80

Д е л ь б о, Жан-Жак (1909–1996) – французский актер. Фильмы «Тайна Версаля» (1954), «Наполеон» (1955), «Тысяча глаз доктора Мабузе» (1960), «Мороз по коже» (1963) и др.

81

У л ь м е р, Жорж (1919–1989) – французский шансонье датского происхождения.

82

Н о р м а н, Ноэль (1921–1985) – французская актриса. Фильмы «Девушки в бедствии» (1939), «Елисейские Поля» (1938), «Вождь краснокожих» (1959) и др.

83

Б р ю й е р, Габи (1914–1978) – французская киноактриса, снималась с 1946-го по 1953 г. – Прим. А. Васильева.

84

Р о ш а, Марсель (1902–1955) – французский кутюрье. В 1925 г. открыл свой Дом моды. Близкий к голливудским кругам, одевал таких звезд, как Марлен Дитрих, Мей Уэст, Кароль Ламбарт. В 1944 г. создал свои первые духи Femme и открыл крупное парфюмерное предприятие.

85

Соня К о л ь м е р – русская манекенщица, бывшая звезда Дома «Мадлен Вионне». – Прим. А. Васильева.

86

Парижские шляпные мастера, особенно популярные в 1940–1950-х гг., славились качеством и оригинальностью изделий. – Прим. А. Васильева.

87

В романских и готических церквах, которые имеют в плане форму латинского креста, продолговатая часть здания от главных входных дверей до хора, покрытая сводами.

88

Американский журнал, очень популярный в то время.

89

Л е к о н т, Жермен – французская создательница мод, открыла в 1922 г. свой Дом, который прославился в 1930-х гг. маленькими черными платьями. Закрыт в 1953 г. – Прим. А. Васильева.

90

Р е а р, Луи (1897–1984) – парижский модельер, создатель современных бикини (раздельного купальника).

91

У и л ь я м с, Эстер (р. 1921) – американская пловчиха, актриса, сценарист. Звезда «водного мюзикла» 1940–1950-х гг. Ее называли «американской русалкой» и «русалкой Голливуда».

92

Ф а к т о р, Макс (1877–1938) – американский бизнесмен польского происхождения, основатель компании Max Factor. Его называли «отцом современной косметики». После его смерти дело продолжил сын Фрэнк, который поменял имя и стал называться Макс Фактор-младший.

93

Ф е й е р, Эдвиж (наст. фам. Кунати) (1907–1998) – французская актриса. Дебютировала на сцене в 1931 г. Более 60 лет выступала в театре и более 40 играла в кино. Почетная премия «Сезар» (1984), премия Мольера лучшей актрисе (1993). Автор нескольких мемуарных книг, бесед об искусстве.

94

С и н ь о р е, Симона (наст. имя Симона Анриетта Шарлотта Каминкер) (1921–1985) – французская актриса театра и кино. Обладательница «Оскара» за лучшую женскую роль (1959).

95

М о н т а н, Ив (наст. имя Иво Ливи) (1921–1991) – французский киноактер и эстрадный певец. С 1944 г. выступал с Эдит Пиаф. В 1960 г. на съемках фильма «Миллиардер» («Займемся любовью») работал с Мэрилин Монро. Муж Симоны Синьоре.

96

М а р е, Жан (наст. имя Жан Альфред Виллен-Маре) (1913–1998) – французский актер, постановщик, писатель, художник, скульптор, каскадер. Имел многолетний творческий и любовный союз с писателем, поэтом и режиссером Жаном Кокто, с которым Маре познакомился в 1937 г. и был вместе около 25 лет. Пабло Пикассо, увидев его ранние работы, удивился, как человек с таким талантом скульптора «тратит свое время на какие-то съемки и работу в театре».

97

П р е ж а н, Альбер (1893–1979) – французский актер. Фильмы «Париж уснул» (1923), «Под крышами Парижа» (1930) и др.

98

В е б е р, Жан (1906–1995) – французский актер, режиссер, сценарист. Снималась с 1926-го по 1957 г. Фильмы «Дежурный аптекарь» (2003) и др.

99

Ф р е н е, Пьер (1897–1975) – французский актер. Фильмы «Ворон» (1943), «Убийца проживает в номере 21» (1942) и др.

100

М о р г а н, Мишель (р. 1920) – французская актриса, возлюбленная Жана Габена, победительница в категории «Лучшая актриса» на Каннском фестивале в 1946 г. Фильмы «Набрежная туманов» (1938), «Пасторальная симфония» (1946), «Большие маневры» (1955) и др.

101

Отель и ресторан в Париже.

102

Известная с 1920 г. перчаточная фирма в Париже. – Прим. А. Васильева.

103

Обувной магазин в Париже в середине ХХ в. – Прим. А. Васильева.

104

А н т у а н (наст. имя Антек Черпликовски) (1894–1976) – знаменитый польский парикмахер, открывший в 1912 г. в Париже, на ул. Камбон, известный парикмахерский салон. В 1925 г. основал сеть парикмахерских салонов под названием «Антуан» в США, число которых в 1945 г. достигло 121.– Прим. А. Васильева.

105

П и н э, Франсуа – знаменитый французский производитель высококачественной обуви для женщин и детей, в 1864 г. открыл свой магазин. В честь него в русском языке появился в 1920-х гг. термин «пинетки». Фирма по выпуску обуви закрылась в конце ХХ в. – Прим. А. Васильева.

106

Простите. Я не говорю по-английски (англ.). – Прим. пер.

107

Ресторан в Париже.

108

Один из крупнейших парижских универмагов. – Прим. пер.

109

Посмотрите направо и налево (англ.). – Прим. пер.

110

К о т т е н, Джозеф (1905–1994) – американский актер. Дебютировал в кино в 1940 г., снявшись в фильме, которому было суждено стать классикой мирового кинематографа, – «Гражданин Кейн» Орсона Уэллса.

111

Мне приятно посетить Соединенные Штаты. Я счастлива, что студия R.K.O. предоставила мне эту возможность. Прошу прощения, что… (англ.). – Прим. пер.

112

Очаровательно! (англ.). – Прим. пер.

113

Г р а н т, Кери (наст. имя Арчибальд Александер Лич) (1904–1986) – английский и американский актер. Его остроумие и жизнерадостность сделали его фаворитом экрана более чем на три десятилетия. Работал с А. Хичкоком. Обладатель «Оскара» (1970) за личный вклад в искусство.

114

М о н т г о м е р и, Роберт (1904–1981) – американский актер, режиссер. Фильмы «Мистер и миссис Смит» (1941), «Леди в озере» (1947) и др.

115

М о н т е с, Мария (1912–1951) – американская актриса. Благодаря своей экзотической латиноамериканской красоте начала работать моделью, а в 1940 г. дебютировала в кино. Стала ведущей актрисой студии Universal Technicolor. Жена французского актера Жан-Пьера Омона. Умерла от сердечного приступа в 39 лет. В ее честь в г. Бараоне (Доминиканская Республика), где она родилась, названы улица и международный аэропорт.

116

О м о н, Жан-Пьер (наст. имя Жан-Пьер Саломоне) (1911–2001) – французский актер. Дебютировал в кино в 20 лет в фильме «Ева ищет отца». В 1960-е гг. стал ведущим актером французского и европейского кино. Фильмы «Американская ночь» (1973), «Нана» (1982). Премия «Сезар» (1991) за творчество.

117

Ф р а н с у а, Жак (1920–2003) – французский актер. Фильмы «Три мушкетера» (1953), «Игрушка» (1976), «Жандармы и инопланетяне» (1978) и др.

118

Ф л о р е й, Робер (1900–1979) – французский режиссер. Фильмы «Пускайся в пляс» (1935), «Голливудский бульвар» (1936), «Король игроков» (1937) и др.

119

Б у а й е, Шарль (1899–1978) – французский и американский актер. Дебютировал в кино в 1920 г. В 1929 г. приезжает в Голливуд. Снимался с Джин Харлоу («Рыжеволосая женщина»), Кэтрин Хепберн («Разбитое сердце»), Марлен Дитрих («Сад Аллаха») и мн. др. Обладатель «Оскара» (1942). В 1951 г. становится одним из создателей телекомпании Four Stars Television. Покончил жизнь самоубийством через два дня после смерти жены, актрисы Патрисии Паттерсон, с которой прожил 44 года.

120

Г а р с о н, Грир (1904–1996) – английская и американская актриса. Фильмы «Двенадцатая ночь» (1937), «Гордость и предубеждение» (1945), «Сага о Форсайтах» (1949), «Ее двенадцать мужчин» (1954), «Маленькие женщины» (1978) и др.

121

Х е н и, Соня (1912–1969) – норвежская фигуристка, выступавшая в одиночном катании, позже американская актриса. В 1927–1958 гг. снялась в 15 фильмах. Самый известный «Серенада Солнечной долины» (1941).

122

Т е с с ь е, Валентина (1892–1960) – французская актриса, покоряла красотой, грацией и изысканностью. В ее репертуаре была Кармен.

123

Ш е й р е л ь, Мишлин (р. 1917) – французская актриса. Фильмы «Героическая кермеса» (1935) и др.

124

М а р л и, Флоренс (1919–1978) – американская актриса, сценарист, композитор. Фильмы «Проклятие» (1947) и др.

125

К р о у ф о р д, Джоан (наст. имя Люсиль Фэй Ле Сюер) (1905–1977) – американская актриса немого и звукового кино. Большой успех пришел в 1928 г. с фильмом «Наши танцующие дочери». В 1930-х гг. стала ведущей актрисой студии MGM и снялась в таких фильмах, как «Гранд-отель» (1932), «Только без дам» (1935), «Любовь на бегу» (1936) и др.

126

А д р и а н (наст. имя Адольф Гринберг) (1903–1959) – голливудский дизайнер. С 1928 г. стал главным художником по костюмам студии MGM, оформил 250 фильмов. Создавал восхитительные гламурные костюмы для ведущих кинозвезд 1930–1940-х гг.: Греты Гарбо, Джоан Кроуфорд, Кэтрин Хепберн, Джин Харлоу и Джуди Гарланд. Ввел в моду подкладные плечики среди звезд кино. – Прим. А. Васильева.

127

Д у р б и н, Дина (наст. имя Эдна Мэй Дурбин) (р. 1921) – американская актриса, звезда Голливуда 1940-х гг. Фильмы «Сестра его дворецкого» (1943) и др.

128

Те м п л, Ширли (р. 1928) – американская актриса, политический деятель. Снималась с трех лет. Фильмы «Сияющие глаза» (1934), «Маленький полковник» (1935), «С тех пор, как ты ушел» (1944) и др. С 1967 г. стала заниматься общественной деятельностью. Была представителем США в ООН, послом в Гане, начальником протокола в администрации Д. Форда, послом в Чехословакии.

129

П а у э л, Дик (1904–1963) – американский актер, режиссер, продюсер. Снялся в более 60 фильмах. Фильмы «Завоеватель» (1956) и др.

130

К е й, Дани (1918–1997) – американский актер-комик, певец, известен своими бродвейскими ролями.

131

Г о д д а р, Полет (наст. имя Марион Полин Леви) (1910–1990) – американская актриса. Жена Чарли Чаплина в 1936–1942 гг., Эриха Марии Ремарка с 1958 г. до смерти писателя в 1970 г. Наиболее известные роли сыграла в фильмах Чарли Чаплина «Новые времена» (1936) и «Великий диктатор» (1940).

132

Ж е р в е – известный французский парикмахер в 1950-е гг. – Прим. А. Васильева.

133

Р о л л а н, Анри (1888–1967) – французский актер театра и кино. Фильмы «Париж уснул» (1925) и др.

134

Б е р т о, Жюльен (1910–1995) – французский актер театра и кино. Фильмы «Кармен» (1945), «Граф Монте-Кристо» (1854), «Сильные мира сего»(1958), «Скромное обаяние буржуазии» (1972) и др.

135

С и л ь в е н, Мадлен – французская актриса театра и кино. Фильмы «Только в Париже» (1951), «Трудный возраст» (1964) др.

136

К л о ш, Морис (1907–1990) – французский актер, режиссер. Фильмы «Сердце петуха» (1946) и др.

137

Карточная игра.

138

П а к е н, Исидор (1869–1936) – французский модельер, в 1892 г. создал вместе с женой Жанной свой Дом моды, который пользовался большой известностью и высочайшей репутацией во всем мире. Филиалы Дома существовали в Англии, США, Испании, Аргентине. Особенно известной стала коллекция Жанны Пакен «Танго» (1914), совершившая переворот в Высокой моде.

139

С о в а ж, Роже – французский летчик, входил в состав авиаполка «Нормандия – Неман», 16 подтвержденных побед.

140

В те годы вел страницу моды в Figaro.

141

Б е де л ь, Морис (1883–1954) – французский писатель. Лауреат Гонкуровской премии (1927) за роман «Жером 60° северной широты».

142

Л а ф о р и, Жанна – парижская создательница мод, Дом которой существовал с 1926-го по 1958 г., известен простотой силуэтов своих платьев. – Прим. А. Васильева.

143

Р у ф ф, Магги (наст. имя Маги Безансон де Вагнер) (1896–1971) – французская создательница мод, основала свой успешный Дом моды (1929–1965). Автор книг, в том числе «Философия элегантности». – Прим. А. Васильева.

144

Автомобиль испано-французской фирмы Hispano-Suiza de Automovils.

145

Имеется в виду книга французского писателя Жоржа Барбарена «Загадка большого сфинкса».

146

В Алжире, Тунисе, Марокко представитель центральной власти, управляющий отдельным городом, племенем или группой племен.

147

Марка автомобиля, производимая американской компанией Chrysler LLC.

148

Packard Motor Car Company – американская автомобильная компания, производившая представительские машины.

149

Замок в 10 км от Парижа, на р. Сене. Любимая резиденция Наполеона I и его супруги Жозефины.

150

Д а в и, Жан (1911–2001) – французский актер. Фильмы «Кристина» (1958), «Железная маска» (1962), «Фиеста» (1995) и др.

151

К р и с п е н, Жанин (1911–2001) – французская актриса театра и кино, снималась с 1932-го по 1962 г. – Прим. А. Васильева.

152

П р и м, Сюзи (1896–1991) – французская актриса. Фильмы «На дне» (1936), «Арсен Люпен» (1937), «Труп моего врага» (1976) и др.

153

А с т о р, Джуни (1911–1967) – французская актриса. Фильмы «Служебная лестница» (1954) и др.

154

К а де, Жаклин (1923–1991) – французская киноактриса, снималась с 1946-го по 1955 гг. – Прим. А. Васильева.

155

К а н о н ж, Морис де – французский режиссер. Фильмы «Запрет на пребывание» (1953), «Бум в Париже» (1954) и др.

156

В Древнем Риме одна из древнейших жреческих коллегий, толковавшая волю богов. По преданию, учреждена Ромулом, в 300 г. до н. э. насчитывала девять человек.

157

Мадмуазель Палайн, известная как Мисс Синемонд, представит вам китайский наряд… (англ.). – Прим. пер.

158

Имеется в виду героиня книги П. Лоти «Мадам Хризантема» (1887), ставшая первоисточником бессмертной оперы Дж. Пуччини «Мадам Баттерфляй».

159

От англ. sketch – эскиз, набросок, зарисовка. В XIX – начале ХХ в. короткая пьеса с двумя, реже тремя, персонажами. Получил наибольшее распространение на эстраде.

160

Французская красавица (англ.).

161

Р и г у л о, Шарль (1903–1962) – французский спортсмен, тяжелая атлетика. Установил 52 рекорда.

162

Самый популярный Национальный парк в Южной Африке, известен своей огромной территорией и наличием так называемой большой пятерки: льва, носорога, слона, буйвола и леопарда.

163

Поезжайте по этой дороге (англ.). – Прим. пер.

164

Удав (фр.).

165

Великий модельер (англ.). – Прим. пер.

166

От фр. fleur d’orange – цветок апельсина. Белые цветы померанцевого дерева, принадлежность свадебного убора невесты.

167

Б р и к а р, Митца – близкий друг, помощник и советник Кристиана Диора, директор шляпной мастерской в его Доме. – Прим. А. Васильева.

168

Французский киножурнал.

169

К о к т о, Жан (1889–1963) – французский писатель, художник. В 1910-е гг. вошел в художественный мир Парижа, познакомился с М. Прустом, А. Жидом, С. Дягилевым, П. Пикассо, Э. Сати и оказал влияние на сюрреалистов.

170

Р а ф а э л ь – парижский Дом моды, основан в 1936 г. испанцем Рафаэлем Лопез Себрианом, прославился женскими костюмами и пальто в испанском стиле. Закрылся в 1961 г. – Прим. А. Васильева.

171

П а т у, Жан (1880–1936) – французский кутюрье, начал свою деятельность в мире моды скорняком на предприятии, где работал его отец. В 1912 г. основал свой Дом «Пари», который специализировался на готовой одежде для американских клиентов. В 1919 г. открыл Дом Высокой моды. Первый из модельеров обратился к моделированию спортивной одежды и одежды для активного отдыха.

172

Р о б е н, Дани (1927–1995) – французская актриса. Фильмы «Молчание – золото», (1947), «Жюльетта» (1953), «Парижские тайны» (1962), «Фиеста» (1969) и др.

173

Д е с с е, Жан (1904–1970) – французский кутюрье греческого происхождения. В 1937 г. открыл свой Дом моды, который специализировался на вечерних драпированных платьях из шифона и муслина, навеянных мотивами древнеегипетских плиссированных калазирисов и древнегреческих ионических хитонов.

174

Парижский Дом моды, основан в 1935 г. Люсиль Манген, дочерью известного художника. Этот дом считался самым дорогим в те годы, благодаря исключительному качеству шитья и обработки платьев. Закрыт в 1956 г.

175

Ф р е д д и (наст. имя Мари-Жозе) – парижская манекенщица, звезда домов моды Жермены Леконт, Бальмена и др. – Прим. А. Васильева.

176

Ш е в а л ь е, Морис (1888–1972) – французский эстрадный певец, киноактер. Получил широкую известность в 1920-е гг. как шансонье. В 1958 г. удостоен «Оскара» за вклад в искусство.

177

Гр и ф, Жак (р. 1917) – французский кутюрье, был закройщиком и учеником у Мадлен Вионне, в 1941 г. создал свой Дом. Продолжал традиции кроя по косой и драпировок, позднее работал в стиле new look. Дом закрыт в 1960 г. – Прим. А. Васильева.

178

Л а н в е н, Жанна (1867–1946) – французская создательница мод, занимает особое место в истории европейского костюма. В начале XX в. с равным успехом одевала консервативных членов Французской академии и представителей артистической богемы. В ее парижском Доме уже тогда существовали отделы мужской, детской, спортивной одежды, меха и парфюмерии. Ее духи «Арпеджио» вошли в историю моды.

179

М и с т и н г е т т (наст. имя Жанн-Флорентин Буржуа) (1875–1956) – французская эстрадная певица и актриса, звезда парижского мюзик-холла.

180

Д р у а, Мишель – французский журналист правого антисемитского толка.

181

Э м м е р, Лучано (р. 1918) – итальянский режиссер, сценарист, продюсер. Фильмы «Потерянный рай» (1948), «Париж всегда Париж» (1951), «Девушка в витрине» (1961), «Три женщины» (2003) и др.

182

А ш а р, Марсель (наст. имя Марсель-Августин Ферро) (1899–1974) – французский сценарист, драматург. Пьесы «Жизнь прекрасна» (1922), «Рядом с моей блондинкой» (1922). Сценарии «Веселая вдова», «Парижский вальс» и др. Большинство из них – комедии.

183

П и а ф, Эдит (наст. имя Эдит Джованна Гассион) (1915–1963) – легендарная французская певица и актриса.

184

Р у л о, Раймон (1904–1981) – бельгийский актер и режиссер, снялся в 49 фильмах: «Шанхайская драма» (1937), «Любовники из Терюэля» (1962) с русской балериной Людмилой Чериной. – Прим. А. Васильева.

185

Д ю к о, Жан-Пьер (р. 1934) – французский актер театра и кино. Фильмы «Сбежавшая любовь» (1979), «Часовой» (1992) и др.

186

Р е н о, Мадлен (1900–1994) – французская актриса театра и кино. В 1921–1946 гг. работала в «Комеди Франсез». В 1946 г. вместе со своим мужем Ж.-Л. Барро организовала театральную труппу Рено-Барро (с 1986 г. – театр Рено-Барро).

187

М о р л е, Габи (наст. имя Бланш Полин Фамолей) (1883–1964) – французская актриса театра и кино. Работала с М. Линдером и С. Гитри. Стала символом свободной женщины, в том числе первой женщиной, получившей лицензию пилота дирижабля.

188

С и л ь в и я, Габи (р. 1920) – французская актриса театра и кино. Фильмы «Три мушкетера» (1959) и др.

189

Ф р е д д и (наст. имя Мари-Жозе) – парижская манекенщица, звезда домов моды Жермены Леконт, Бальмена и др.

190

Имеется в виду героиня любовного романа Аниты Лус «Но женятся джентльмены на брюнетках».

191

Г р а ц и а н и, Беттина (наст. имя Симона Мишлен Боден) (р. 1925) – знаменитая парижская манекенщица, работала у Лелонга, Бальмена, Фата, Диора и Живанши. Часто ассоциируется с образом красавицы в стиле new look. Оставила подиум в 1955 г. Автор воспоминаний «Беттина» (1962).

192

А г а-Х а н (1911–1960) – старший сын Ага-Хана III, 48-го имама Индии и Пакистана, был представителем Пакистана в ООН в 1958–1960 гг. Большой любитель женщин, автомобильных гонок и охоты.

193

Слава площади Сен-Жермен-де-Пре пришла после Первой мировой войны благодаря философам-экзистенциалистам, работавшим за столиками местных кафе, прежде всего Жан-Полю Сартру и Симоне де Бовуар. Они жили на углу площади Сен-Жермен и улицы Бонапарта и каждый день приходили работать то в кафе Le Flore, то в Les Deux, Magots. Весной 2000 г. этот маленький кусочек площади назван их именами – Place Sartre-Beauvoir.

194

С а р т р, Жан-Поль (1905–1980) – французский философ, писатель, драматург, эссеист. Признанный лидер экзистенциалистского движения. Наиболее заметный и обсуждаемый автор послевоенной Франции. Главный философский труд «Бытие и ничто» (1943).

195

Буйная молодежь, отплясывавшая под джаз в барах, открывшихся тогда едва ли не в каждом подвале улицы Сен-Бенуа, тоже называла себя экзистенциалистами – этим словом тогда обозначалась вся аура Сен-Жермен и выросшая из нее особая манера проживать свою жизнь, которой вскоре стали подражать во всем мире. Отсюда понятие «Поколение J3».

196

C ô te d’Argent – французское побережье Бискайского залива с песчаными пляжами и озерами.

197

От ит. сicerone. Проводник, дающий пояснения туристам при осмотре достопримечательностей.

198

Сеть дорогих отелей.

199

Д ю в а л ь, Колет – французская эстрадная певица и киноактриса с привлекательной внешностью в стиле new look. – Прим. А. Васильева.

200

Л а к и (наст. имя Люси Дауфарс) (1921–1963) – французская манекенщица, звезда Дома «Кристиан Диор», с 1950-й по 1958 г. – профсоюзный деятель. – Прим. А. Васильева.

201

Л е й, Дориан (наст. имя Дориан Паркер) (1917–2008) – французская манекенщица и фотомодель. Стала одной из самых часто фотографируемых моделей в истории. Международную популярность ей принес рекламный контракт с косметическим брендом Revlon, стала лицом косметической линии Fire и Ice в 1950-х гг. Завершив карьеру модели, основала в Париже собственное модельное агентство.

202

П а р к е р, Сьюзи (р. 1929) – родная сестра Дориан Лей, младше ее на 12 лет. Именно Дориан устроила ей встречу с представителями Ford Modeling Agency. Сьюзи имела нетипичную для модели внешность: не очень высокого роста, ширококостная и веснушчатая, тем не менее стала очень известной, была лицом Chanel, работала с Vogue, Revlon, Hertz, Westinghouse, Max Factor, Bliss, Du Pont и др. За свою жизнь побывала на обложках более 70 журналов.

203

Ж е н е в ь е в а (наст. имя Женевьева Ришар) – знаменитая манекенщица Дома моды Пьера Бальмена в 1950-е гг. – Прим. А. Васильева.

204

Э р м е с, Эмиль-Шарль – история Дома началась в 1837 г., когда Тьерри Эрмес основал частную фирму по производству упряжи лошадей. Последующие пять поколений постоянно расширяли производство, создав настоящую империю безупречного вкуса и высокого качества. Эмиль-Шарль, сын основателя, в 1879 г. обосновался в Париже, где открыл первый бутик Дома.

205

Мария Т ю д о р (1496–1533) – младшая дочь английского короля Генриха VII и Елизаветы Йоркской. Супруга французского короля Людовика XII.

206

Е л и з а в е т а II (р. 1926) – царствующая королева Великобритании и 15 государств. Взошла на престол 6 февраля 1952 г., коронована 2 июня 1953 г.

207

П о т ь е, Филипп – известный французский фотограф 1950-х гг., проводивший съемки моделей Домов моды «Кристиан Диор» и «Эрмес». – Прим. А. Васильева.

208

Л о р е л л ь, Люсьен (1894–1968) – французский художник, писатель, фотограф, увлекавшийся сюрреализмом. – Прим. А. Васильева.

209

Метеор (фр.).

210

Г р ю о, Рене (1909–2004) – знаменитый франко-итальянский иллюстратор мод, сотрудничал с Домами Бальмена, Диора, Фата, Баленсиаги, Роша, рисовал для журналов Vogue и Harper's Bazaar. – Прим. А. Васильева.

211

М о д и л ь я н и, Амедео Клементе (1884–1920) – итальянский художник и скульптор, один из самых известных художников конца XIX – начала ХХ в., яркий представитель экспрессионизма.

212

Д о м е р г, Жан-Габриель (1889–1962) – французский художник. Уже в 14 лет его работу заметил Анри Тулуз-Лотрек, а в 17 лет стал выставляться в салонах. Блестящий портретист. Все его женщины легкоузнаваемы – с тонкими лебедиными шеями.

213

Б е г у м А г а-Х а н – самая богатая женщина мира, бывшая супруга Ага-Хана IV.

214

Г р а ф и н я И з а б е л ь П а р и ж с к а я – бывшая супруга наследника французского престола графа Парижского Анри VI.

215

Престижная ежегодная литературная премия, основанная в 1930 г.

216

Парижский бездомный (фр.).

217

Если девушке 25 лет и она не замужем, во Франции ее называют катеринеткой по имени покровительствующей ей святой Екатерины.

218

П е й н е, Раймон (1908–1999) – французский художник. Однажды, сидя на скамейке у эстрады Валенса и ожидая знакомого, художник вообразил стоящего у эстрады скрипача с длинными волосами и девушку, зачарованно слушающую его. Пройдет несколько лет, и скрипач превратится в поэта… а девушка станет предметом его любви. Так родились Влюбленные Пейне, которые объехали весь мир на изделиях из фарфора, шарфах, игрушках, книгах, статуэтках (известна даже статуя в Хиросиме) – на всем, что символизирует любовь.

219

От фр. foulard. Легкая мягкая шелковая ткань, гладкокрашеная или с набивным рисунком. Получила распространение в XVIII в. Из фуляра делали носовые и шейные платки, а в начале ХХ в. шили также женские платья, изготовляли абажуры, занавески.

220

Д а с с а р и, Андре (наст. имя Андре Дейерассари) (1912–1967) – французский певец баскского происхождения. Был известен как шансонье, исполнитель арий в оперетте. Наибольшую известность ему принесла партия в фильме-оперетте «Рамунчо» (1937). В начале Второй мировой войны попал в плен к немцам, был передан правительству Петена и получил в стране отрицательную известность как исполнитель гимна режима Виши «Маршал, мы здесь!» Несмотря на это, сохранил свою славу исполнителя и после войны.

221

Р е н о, Лин (р. 1928) – французская актриса и певица. Имела международный успех, пела в «Мулен Руж», Америке, Канаде. Была звездой ревю «Казино де Пари» в Лас-Вегасе.

222

Римская богиня плодов. – Прим. пер.

223

С в я т о й Г р а а л ь – таинственный христианский артефакт из средневековых западноевропейских легенд, обретенный и утерянный. Это понятие часто используется в переносном смысле как обозначение какой-либо заветной цели, часто недостижимой.

224

В 1937 г., в возрасте 25 лет, Жак Фат уже проектировал свой Дом моды. Начинал он с двумя рабочими и прекрасной моделью Женевьевой, которая впоследствии стала его женой. В апреле 1944 г. Дом был открыт и успешно развивался. После преждевременной смерти дизайнера в 1954 г. его жена взяла в свои руки руководство компанией, но фирма была закрыта в 1957 г. Лишь в 1994 г. талантливый молодой дизайнер Том ван Линген возродил компанию, она стала маркой года в Германии в 1995 г.

225

В древнегреческом обществе юноша, достигнувший возраста, когда он приобретал все права гражданина (16 лет, в Афинах – 18).

226

Ныне площадь Шарля де Голля. – Прим. пер.

227

Американский институт общественного мнения (англ. American Institute of Public Opinion).

228

Луиза-Франсуаза де Л а б о м-Л е б л а н (1644–1710) – герцогиня де Лавальер и де Вожур, фаворитка Людовика XIV.

229

Выкройка, выполненная из макетной ткани. – Прим. А. Васильева.

230

После смерти Жанны Ланвен Дом моды унаследовала ее дочь Мари-Бланш де Полиньяк, при которой художественное руководство было возложено на Антонио де Кастилло.

231

Занимаются обработкой тканей специальным крахмальным или химическим раствором, в результате чего ткань обретает повышенную износоустойчивость, несминаемость и т. п.

232

Людовик ХIV.

233

Б е р т э н, Роза (Мари Жанна) (1744–1813) – модистка и личная портниха Марии Антуанетты, настоящая законодательница моды своего времени.

234

П а л ь м и р а и Бодран – знаменитые парижские портнихи в эпоху правления короля Людовика Филиппа в 1830–1840 гг. – Прим. А. Васильева.

235

Ф о в е р – известная парижская портниха в 1830–1840-е гг. – Прим. А. Васильева.

236

Е в г е н и я (1826–1929) – императрица Франции, супруга Наполеона III.

237

Д у з е, Элеонора (1858–1924) – итальянская актриса, в пьесе А. Дюма-сына «Дама с камелиями» в 1897 г. ей рукоплескала сама Сара Бернар, и отныне о них говорили как о двух величайших актрисах своего времени.

238

К а с т и л ь о н е, Вирджиния ди (урожд. Ольдоини) (1837–1899) – итальянская куртизанка и фотомодель. Возлюбленная Наполеона III. С 1856 г. постоянная модель фотографа императорского двора Пьер-Луи Пьерсона. По общему признанию современников, красивейшая женщина своего времени.

239

Е л и з а в е т а Б а в а р с к а я (1837–1898) – супруга императора Франца Иосифа I, по рождению принцесса Баварская. Была убита итальянским террористом Луиджи Лункени в Женеве.

240

Р о к ф е л л е р, Джон Дэйвисон (1839–1937) – американский предприниматель, филантроп, первый миллиардер в истории человечества.

241

М е н д е с-Ф р а н с, Пьер (1907–1982) – французский политический деятель, министр иностранных дел и т. п.

242

С о р е й я, Эсфандияри Бахтияри (1932–2001) – вторая супруга шаха Ирана, знаменитая красавица. Автор книги воспоминаний «Дворец одиночества» (1991).

243

Д у с е, Жак (1845–1929) – французский модельер, владелец и глава одной из старейших модных фирм дамского платья в Париже, основанной в 1825 г. его дедом. Основатель крупнейшей во Франции библиотеки по искусству и археологии, носящей его имя.

244

«Г у с т а в Б е р» – старинный немецкий Дом моды, работавший в Париже с 1877-го по 1922 г., славился элегантностью и люксом своих моделей. – Прим. А. Васильева.

245

Р е д ф е р н, Джон (1835–1929) – английский модельер, начинал дамским портным, в 1871 г. открыл магазин траурных платьев, в 1881 г. – Дом моды в Париже и Лондоне, позднее в Нью-Йорке и Эдинбурге. В 1888 г. стал портным королевы Виктории. Его Дом моды специализировался на спортивных платьях, одежде для путешествий и верховой езды.

246

Парижская фирма дамских мод, основанная в 1900 г. художником по костюмам, который обучался у сестер Калло. Наибольшую известность фирма получила в 1910-е гг. Дойе предпочитал легкие ткани светлых пастельных тонов. Первый создатель короткого коктейльного и театрального платья. В 1928 г. фирма объединилась с Домом моды Ж. Дусе.

247

П у а р е, Поль (1879–1944) – великий французский модельер, создатель прославленного Дома моды (1903–1934), изменивший под влиянием дягилевских балетов эстетику женской одежды в сторону ориентализма и русского стиля, с которым познакомился после поездки в Россию в 1911 г. Создатель знаменитой фирмы по производству духов «Розин» и ателье тканей и аксессуаров для Дома «Мартин». Автор нескольких книг, в том числе автобиографии «Одевая эпоху». Окончил жизнь в бедности и одиночестве. – Прим. А. Васильева.

248

«М а р с и а л ь и А р м а н» – парижский Дом моды, основанный в 1907 г. двумя портнихами, имевшими громкую славу в довоенное время, закрыт в конце 1940-х гг. – Прим. А. Васильева.

249

«Б е ш о ф Д а в и д» – знаменитый парижский Дом моды, существовал с 1902-го по 1924 г. – Прим. А. Васильева.

250

«П р е м э» – парижский Дом моды, основанный в 1911 г. Шадри Шарлоттой Премэ. В нем дебютировала Мадам Гре. Закрыт в 1939 г. с началом Второй мировой войны. – Прим. А. Васильева.

251

«Л а ф ф е р ь е р» – старинный парижский Дом моды, славившийся изысканными и женственными платьями, один из конкурентов Ворта. Закрыт в 1912 г. – Прим. А. Васильева.

252

К а л л о – четыре сестры, дочери антиквара, основавшие в 1895 г. в Париже свой Дом моды. Салоном руководила старшая из сестер, Мари Жербер. Первоначально Дом специализировался на белье с отделкой из кружев и других кружевных изделиях, позже предлагал вечерние платья в стиле модерн. Дом был закрыт в 1937 г.

253

«М а д л е н Ш е р у и» – знаменитый парижский Дом моды на Вандомской площади с 1903 по 1935 г., славился элегантным и изысканным стилем. После его закрытия в этом помещении открыла свой Дом моды Эльза Скиапарелли. – Прим. А. Васильева.

254

Знаменитый парижский Дом Высокой моды начала ХХ в. Прославился первоклассной клиентурой, отличным качеством шитья и тягой к стилю модерн. Потерпел большие финансовые убытки во время Первой мировой войны и был вытеснен с модного рынка в 1920-х гг. более молодыми модельерами, работавшими в стиле арт-деко. – Прим. А. Васильева.

255

«Ж е н н и» – знаменитый парижский Дом моды, основанный в 1908 г. Женни Сасердот, бывшей модисткой Дома «Бешоф-Давид» и «Пакен». Закрыт в 1938 г. – Прим. А. Васильева.

256

В и о н н е, Мадлен (1876–1975) – французская создательница мод, в 1920–1930-х гг. была законодательницей парижской моды, придумала крой по косой и прославилась изысканными вечерними платьями с драпировками, напоминавшими античную одежду.

257

«Л у и з а Б у л а н ж е» – парижский Дом моды, основанный бывшей модисткой Дома моды «Шеруи», существовал с 1923-го по 1939 г. – Прим. А. Васильева.

258

«М а р с е л ь Д о р м у а» – парижский Дом моды, основанный бывшей главной закройщицей Дома «Мадлен Вионне». Работал в 1933–1950-е гг. – Прим. А. Васильева.

259

А л и к с (1903–1993) – французский модельер. В 1931 г. открыла салон, который специализировался на спортивной одежде. Вместе с компаньонкой Жермен Бартон создала салон «Аликс Бартон». Придумала новую ткань – джерси из шелка. В 1939 г. получила приз за лучшую коллекцию на Международной выставке в Париже. После Второй мировой войны открыла свой Дом моды «Мадам Гре». Этот псевдоним она позаимствовала у своего мужа Сергея Черевкова, русского художника, он подписывал свои картины «Гре». – Прим. А. Васильева.

260

Ж и в а н ш и, Юбер де (р. 1927) – французский кутюрье. Работал у Ж. Фата (1945), Р. Пиге (1946), Л. Лелонга (1947), Э. Скиапарелли (1947–1951). В 1952 г. открыл свой Дом моды, в 1953 г. – бутики в Цюрихе, Риме, Буэнос-Айресе. Лицом Дома стала киноактриса Одри Хепберн. В 1960-е гг. был признанным мастером, одним из ведущих модельеров, одевая самых красивых и изысканных женщин своего времени.

261

Дочь испанского диктатора Ф. Франко (1892–1975), который в 1939 г. после падения республики был провозглашен военной хунтой пожизненным главой (каудильо) испанского государства.

262

Новый облик (англ.). – Прим. пер.

263

Основная группа гонщиков в спортивной гонке.

264

Б ус с а к, Марсель (1889–1980) – французский текстильный магнат, миллиардер.

265

Владелица ткацкой фабрики в Сен-Галлене, Швейцария.

266

Французская версия английского бифштекса, автор – личный повар виконта де Шатобриана (1768–1848) Монтмирей.

267

От фр. сaboche – голова. Способ обработки драгоценного или полудрагоценного камня, при котором камень приобретает гладкую выпуклую поверхность без граней.

268

Б а р р о, Жан-Луи (р. 1910) – французский актер, режиссер, театральный деятель. Совместно с женой, актрисой Мадлен Рено, открыл собственный театр в помещении театра «Мариньи» (1946).

269

Ф р е г о л и, Леопольдо (1867–1936) – итальянский актер, прославившийся своими метаморфозами во время спектаклей. – Прим. пер.

270

Супруга Эдуарда VIII, бывшего короля Великобритании, который ради нее отрекся от престола. Настоящее имя – Уоллис Симпсон.

271

Н о р е л л ь, Норманн (1900–1972) – американский кутюрье, достигший уровня европейских домов моды. Его Дом работал в Нью-Йорке с 1924-го по 1972 г. – Прим. А. Васильева.

272

Д ж е й м с, Чарльз (1906–1978) – великий американский кутюрье, создатель прекрасных моделей. Его Дом существовал в Чикаго с 1926-го по 1928 г., в Лондоне с 1929-го по 1934 г. и в Нью-Йорке с 1940-го по 1978 г. – Прим. А. Васильева.

273

Т р и ж е р, Полина (1912–2002) – американский дизайнер французского происхождения. В 1942 г. открыла свой Дом моды. Сочетание французской элегантности и американской практичности помогло создать востребованные модели, очень популярные в Америке.

274

Известные универмаги в Нью-Йорке, торгующие модной одеждой. – Прим. А. Васильева.

275

Известные модные бутики в Нью-Йорке. – Прим. А. Васильева.

276

В и к т о р, Поль-Эмиль – известный французский географ и этнограф, исследователь полярных областей. – Прим. пер.

277

Т а л е й р а н, Шарль Морис (1754–1838) – французский дипломат, государственный деятель, мастер тонкой дипломатической игры.

278

Варьете и кабаре в Париже, пользовалось большой популярностью в конце XIX – начале ХХ в.

279

Горы на севере Африки в Марокко.

280

С е н-С и м о н, Анри (1760–1825) – известный социальный реформатор, основатель школы утопического социализма. Главные произведения: «Письма женевского обитателя к современникам» (1802), «Катехизис промышленников» (1823), «Новое христианство» (1825).

281

Карточная игра.

282

Л е б а, Рене (1917–2009) – французская эстрадная певица, знаменитая в 1940-е г.

283

Р о ж е, Жермена (наст. имя Жермена Виктория Каликст Буске) (1910–1975) – французская киноактриса, известная в 1930-е гг. – Прим. А. Васильева.

284

Д ю а м е л ь, Жорж (1884–1966) – французский писатель. Вместе с Ж. Роменом и Ш. Вильдраком основал группу «Аббатство» – колыбель унанимизма. Лауреат Гонкуровской премии (1918), член Французской академии. Произведения: «Жития мучеников» (1914–1916), «Цивилизация» (1921).

285

П е т а ч ч и, Клара (1912–1945) – итальянская аристократка, последняя любовница Бенито Муссолини. Казнена вместе с ним итальянскими партизанами.

286

Марокко.

287

Небольшое транспортное судно прибрежного плавания.

288

Комедийный прием, в основе которого лежит очевидная нелепость. Например, во время пожара человек несет воду решетом – это нелепость, но смешно.

289

Кальян.

290

Т р е н е, Шарль (1913–2001) – французский певец и сочинитель песен. Уже в 23 года пресса называла его «королем шансона». Его песни пели Эдит Пиаф, Бобби Дарин, Робби Уильямс, Марлен Дитрих, Далида, Патрисия Каас и др.

291

Г а м а л ь, Самия (наст. имя Зейнаб Ибрагим Махфуз) (1924–1994) – звезда беллиданса. Ее стиль был экспрессивным и импровизационным, весьма насыщенным элементами классического балета и латиноамериканского танца. В 1949 г. король Фарух провозгласил ее «национальной танцовщицей Египта».

292

Ф е р н а н д е л ь (наст. имя Фернан Жозеф Дезире Контанден) (1903–1971) – французский актер, один из величайших комиков театра и кино. В 1952 г. был награжден орденом Почетного легиона.

293

Смещение ритмичной опоры с сильной доли такта на слабую, т. е. несовпадение ритмического акцента с метрическим. Синкопирование – неотъемлемый ритмический элемент реггей, блюза, джаза, некоторых видов рок-музыки и производных стилей.

294

Джазовый стиль, сложившийся в середине 1940-х гг. и характеризуемый быстрым темпом и сложными импровизациями, основанными на обыгрывании гармонии, а не мелодии.

295

Воспаление одной или нескольких пазух носа.

296

Светящееся кольцо вокруг объекта, оптический феномен, обычно вокруг Солнца и Луны. Иногда в морозную погоду гало образуется кристаллами очень близко от земной поверхности, тогда кристаллы напоминают драгоценные камни.

297

Название горы, символа Рио-де-Жанейро. На высоте 710 м воздвигнута каменная статуя Иисуса Христа.

298

Гора в Рио-де-Жанейро. Высота 396 м.

299

Бразильские поселки.

300

Обезьяна южноамериканского семейства игрунков.

301

Муниципалитет в Бразилии, входит в штат Рио-де-Жанейро.

302

Коренные жители.

303

Г у л ь б е н к я н, Галуст (1869–1955) – английский миллиардер армянского происхождения, для специалистов нефтяного бизнеса фигура первой величины. В 1928 г. подписал знаменитый договор с Иракской нефтяной компанией. Появился термин «красная линия» и его второе прозвище – Талейран нефтяной дипломатии. Собрал уникальную коллекцию абсолютных шедевров живописи и монет. Основал фонд и два музея Гульбенкяна в Лиссабоне.

304

Национальный португальский музыкальный стиль, появившийся в XIX в.

305

Жемчужина португальской Ривьеры в 30 км от Лиссабона. Старинный мавританский город, ставший в Средние века резиденцией королей. Объявлен ЮНЕСКО достоянием человечества.

306

Б у ф ф а л о Билл (наст. имя Уильям Фредерик Коди) (1846–1917) – американский военный, охотник на бизонов. Известность принесли устраиваемые им популярные зрелища «Дикий Запад», воссоздающие картины быта индейцев и ковбоев. С этими представлениями объехал всю Америку и Европу.

307

Зыблема, но не потопима (лат.). Девиз на гербе Парижа под изображением ладьи, колеблемой бурей. Иначе девиз Парижа звучит: «Его качает, а он не тонет».

308

От англ. spleen – хандра.

309

Человек, который ночью видит лучше, чем днем.

310

Б а р б а с, Ремон – французский парфюмер, супруг сестры Жана Пату Мадлены. – Прим. А. Васильева.

311

В а л е р и, Поль (наст. имя Амбуаз Поль Туссен Жюль Валери) (1871–1945) – французский поэт, эссеист, философ.

312

Принцесса княжества Лихтенштейнского, светская дама. – Прим. А. Васильева.

313

Х о у п, Боб (наст. имя Лесли Тауэнс Хоуп) (1903–2003) – американский комик, актер театра и кино, теле– и радиоведущий.

314

Л е ф е в р, Жорж (1874–1959) – французский историк марксистского толка.

Content

Пралин, Фредди
Тайны парижских манекенщиц

Предисловие к русскому изданию

Пралин Парижская манекенщица

Часть первая

I. Сорванец

II. На побегушках

III. Художник-оформитель

IV. Война

V. Обучение

Часть вторая

VI. Дом моды

VII. Манекенщица

VIII. Ошибка

IX. Мишель

X. Бегство

XI. Летучая манекенщица

XII. Мисс Синемонд

Часть третья

XIII. Боевые будни

XIV. Нью-Йорк

XV. Голливуд

Часть четвертая

XVI. Швеция, Египет

XVII. Южная Африка

XVIII. Поездки и анекдоты

XIX. По миру Высокой моды

ХХ. Что теперь?

Фредди За кулисами парижской Высокой моды

Глава I Стать манекенщицей

Глава II Мой первый шанс – Жермена Леконт

Глава III Тысяча и одна парижская манекенщица

Глава IV Школа звезд

Глава V Мы из моды

Глава VI От предвестника Ворта до фабрики Диора

Глава VII Двести выкроек хозяина

Глава VIII Коллекция выходит в свет

Глава IX Когда идеи оплачиваются долларами

Глава Х Охота за мошенниками

Глава XI Восемьдесят коллекций вокруг света

Глава XII Романтика и волшебные сказки

Глава XIII Fluctuat nec mergitur

Примечания