Эмилия Остен

Верность и соблазны

Пролог

Северная Англия, граница с Шотландией

1854 год

– Анна! – Айвен, лишь на секунду отвлекшийся на разглядывание форелей в ручье, тут же потерял свою подругу детства и нареченную из виду. Здесь, в холмах, где ручеек вился среди густого леса, потерять кого-то из виду было проще, чем в хваленом лабиринте барона Суэверна. Впрочем, эту достопримечательность поместья Верн Анна и Айвен изучили во всех подробностях еще в детстве и никогда там не терялись. – Анна! – снова позвал Айвен. – Подожди меня! Леди Присцилла запрещает тебе бродить в одиночку.

– Ой, Айвен, оставь, тебе послушание не идет. – Анна неожиданно появилась из-за поворота тропинки и оказалась так близко, что дыхание перехватило. Как всегда. Как всегда с тех пор, как он понял, что Анна уже не ребенок, как и он, Айвен, уже не мальчик. И, как всегда, Айвен смутился и рассердился на себя: невозможно, чтобы джентльмен позволял себе подобные мысли (хотя сложно назвать это мыслями), такие образы по отношению к своей невесте. По отношению к любой леди. Девушке. Женщине. Айвен окончательно запутался, чему немало способствовала Анна, принявшаяся заботливо поправлять его прическу и смахивать невидимые пылинки с куртки.

– Ты такой… безупречный, – улыбнулась девушка, – что я просто не могу видеть, как твои непокорные волосы портят эту безупречность.

Саму Анну, казалось, совсем не заботила ее собственная сбившаяся шляпка и растрепавшаяся прическа.

– И, кстати, – внезапно сменила тему она, – моя матушка вчера ясно дала понять, что и с тобой в качестве сопровождения я не должна гулять там, где… – Девушка поджала губы, прищурила глаза и передразнила интонации своей матери, леди Присциллы Суэверн: – Юный лорд МакТирнан сможет воспользоваться твоей неопытностью и вашей детской привязанностью.

– Я… – Айвен даже отступил на шаг. – Неужели леди Присцилла так плохо меня знает, что допускает подобные мысли?

– Мама хорошо знает меня. – Анна рассмеялась, увидев, как нахмурился Айвен. – Ну не сердись! Ты же с детства знаком с леди Присциллой, она никогда не думает, что говорит. Зато всегда уверена, что абсолютно права. Что бы она ни делала, чего бы ни говорила, мы поженимся, уедем в Тирнан и будем видеть матушку лишь на Рождество.

– Анна, – Айвен не одобрял отношения Анны к матери, но тут он ничего не мог поделать, – может быть, пора назначить дату венчания и дать объявление в газеты?

– А может, лучше сбежим в Тирнан и поженимся там по шотландскому закону?

Айвен на мгновение зажмурился. Нет, он уже много раз слышал эти слова от Анны, много, много раз за последние полгода, с тех пор как умер барон Роберт Суэверн, а Айвену исполнилось восемнадцать. Это было очень соблазнительное предложение. До Тирнана всего несколько миль, которые он, Айвен, почти каждый день преодолевает верхом. Пара часов, и Анна может стать его женой, а потом… Айвен открыл глаза. Его невеста, его Анна, которая была обещана ему едва ли не с рождения, по договору их отцов, – как же она прекрасна! Волосы цвета гречишного меда, нежная кожа, едва заметные веснушки на чуть вздернутом носике, точеная фигурка, уверенные, чуть резковатые движения – вся она словно соткана из весеннего ветерка и запаха цветущих трав. А губы… Айвен с трудом отвел глаза от этих губ: тонкая верхняя губка, так легко изгибающаяся в улыбке, и полная нижняя, столь же легко дрожащая, когда Анна плакала. Он видел Анну всякой: веселой, озорной, грустной, серьезной, задумчивой, напряженно размышляющей, расслабленно отдыхающей, рассерженной, пылающей от ярости, рыдающей от горя. И всегда, каждое мгновение, она была чудесной. И она была его.

Иногда Айвен задавался вопросом: любил бы он Анну Суэверн так сильно, если бы не знал с самого раннего детства, что она – его.

– Ты же знаешь, что мы не можем так поступить, – ответил Айвен.

– Послушай, я не перестану спрашивать. Я все еще не теряю надежды, что в один прекрасный день ты согласишься и нам не придется ждать несколько месяцев, если не лет, пока мама и Джексом соизволят назначить день свадьбы. – Анна серьезно взглянула ему в глаза. – Ты знаешь Джексома. Теперь он барон и мой опекун. И будет опекуном еще семь лет. Семь лет он будет распоряжаться моими деньгами, если только я не выйду замуж. Это веская причина откладывать день свадьбы бесконечно. Подумай, целых семь лет.

– Джексом все равно не сможет ничего изменить. И, Анна, он же твой брат. Каким бы он ни был противным мальчишкой в детстве, он вырос. И он не станет мешать твоему счастью и не нарушит волю отца.

– Я не хочу зависеть от Джексома. Я не хочу зависеть от маман. – Анна взяла Айвена за руку и заставила посмотреть ей прямо в глаза. – С тех пор как умер отец, мать все чаще говорит о том, что мне нужно выехать в Лондон на сезон или на два, посмотреть мир, получить возможность выбора…

– Послушай, Анна. – Айвен знал, что он должен сказать, но как же он не хотел этого говорить. – Мне кажется, леди Присцилла права. Ты должна иметь возможность выбора.

– Какая глупость! – вспылила Анна. – Я уже давно сделала свой выбор! Интересно, что бы ты сказал, если бы тебя отправили в Лондон, посмотреть на других юных леди?

– Я… – Айвен сообразил, что попал в ловушку. – Мне не нужны другие девушки. Есть только ты.

– А для меня – только ты.

Анна прижалась к его груди, внезапно ее губы, ее невероятные губы оказались совсем близко, запах лета от ее волос кружил голову, а учащенное дыхание просто сводило с ума. Айвену невыносимо, до боли захотелось поцеловать эти губы, освободить волосы от шпилек, позволить медовому водопаду струиться сквозь пальцы, прикоснуться, лишь прикоснуться к тоненькой жилке, бьющейся над ключицей. Почти утонув в водовороте желаний, таких ярких и таких непостижимых, Айвен обхватил тонкую талию Анны, притягивая девушку ближе, одновременно пытаясь и продлить мгновение, и сделать так, чтобы не видеть ее лица, не видеть этих затуманившихся в предвкушении неизведанного глаз, этих полуоткрытых губ. Едва слышно вздохнув, Анна прижалась лицом к его груди, ее дыхание проникло сквозь тонкую ткань рубашки и обожгло, словно огонь.

– Ах, Айвен, если бы я знала, как соблазнить мужчину, если бы я умела то, что умеют дамы полусвета… Мы бы поженились уже сегодня к вечеру.

Айвен почувствовал, что не может вдохнуть. Воздух словно превратился в патоку, кровь стучала в ушах полковыми барабанами, а низ живота свело невыносимо сладкой судорогой.

– Тебе не нужно меня соблазнять, – наконец выдохнул Айвен, прижавшись губами к ее виску. – Я и так горю. Но я слишком люблю тебя, поэтому мы должны все сделать правильно.

– А я так тебя люблю, что правила волнуют меня в самую последнюю очередь.

Когда Анна спустилась к ужину, леди Присцилла и барон Суэверн, Джексом, уже ждали ее за столом.

– А где лорд МакТирнан? – Вдовствующая баронесса оторвалась от рассматривания хрустального бокала для вина. Кажется, там было пятнышко, но при тщательном рассмотрении ничего не обнаружилось.

– Айвену пришлось срочно уехать, какие-то проблемы у арендатора. Ты же знаешь, что река разлилась после недавних дождей, многие фермы затопило. – Анна прошла к своему месту по левую руку от брата.

– Мы не говорим о таких вещах за ужином, – поморщилась леди Присцилла. – Это плохо влияет на пищеварение и может стать причиной бессонницы.

– Пострадавшие арендаторы уж точно не будут спать. Им негде. – Анна заняла свое место, и Брукс, дворецкий, отдал распоряжение подавать первую перемену.

– Анна! – возмутилась леди Присцилла.

– Мама, – не уступила Анна. – Даже если мы не будем говорить об этом, проблемы никуда не исчезнут. Чаттем уже несколько раз пенял, что Джексом слишком мало внимания уделяет делам. В отличие от Айвена.

Кидсон Чаттем был управляющим Верна уже более двадцати лет, к его советам прислушивался покойный барон Суэверн, а нынешний – не особо.

– Чаттем слишком много на себя берет, – скучающим тоном проговорил Джексом. – У нас дела идут отлично, нет смысла заниматься всеми этими… деталями. А у лорда Айвена, видимо, дела идут не так хорошо. Поэтому он носится по полям на своем сумасшедшем жеребце, возится в грязи и выслушивает бесконечные жалобы своих немногочисленных, но, очевидно, ленивых, жадных и беспомощных арендаторов. Это занятие для управляющего, а не для джентльмена.

– А что, по твоему мнению, достойно джентльмена? – Анна бросилась на защиту Айвена, позабыв, что уже много раз давала себе клятву не спорить с Джексомом про своего жениха. Это никогда добром не заканчивалось.

– Война, охота, наука, может быть. Поэзия.

– Поэзия! – Анна рассмеялась в голос, чем вызвала неудовольствие матери.

– Анна! Ты ведешь себя как невоспитанная девчонка!

– Мама, – Анна благопристойно сложила ладони на коленях, – мы не в Лондоне. Здесь только ты, я и брат. Если я должна играть роль перед вами, то с кем я могу быть откровенной?

Леди Присцилла замерла, не найдясь с ответом. Подали первую перемену, оленину в кислом соусе с молодым картофелем и зеленью.

– И, дорогой брат, каким же достойным занятиям ты посвятишь себя теперь, когда ты закончил свое образование?

Джексом сосредоточенно выбрал кусочек оленины и отправил его в рот. Анна молча ждала ответа. За долгие годы она привыкла, что не стоит реагировать на выходки брата, направленные на то, чтобы вывести собеседника из равновесия. А вот Айвен так и не смог освоить эту хитрую науку, поэтому постоянно, до самого отъезда Джексома в путешествие по Европе, ввязывался в драки со старшим братом своей нареченной. И если при жизни Роберта Суэверна после подобных драк следовал строгий, но справедливый суд с наказанием виновного, то леди Присцилла предпочитала не вмешиваться. Анна подозревала, что Айвен теперь просто-напросто избегает встречаться с Джексомом. Слава Всевышнему, юному лорду МакТирнану не так давно исполнилось восемнадцать, и он получил возможность вернуться в отчий дом и жить по собственному разумению, без опеки. Анна представила, насколько ужасной была бы опека Джексома, который унаследовал эту обязанность после смерти отца.

Вряд ли отец Айвена, умерший около трех лет назад и назначивший опекуном сына своего лучшего друга Роберта Суэверна, предполагал, что опека может перейти к сыну барона, Джексому, которого Ангус МакТирнан считал довольно никчемным повесой. Джексом был старше Анны и Айвена на пять лет, чем пользовался без малейшего колебания, сначала обижая малышей, а потом третируя подростков. Впрочем, Анна довольно успешно избегала конфликтов с братом или просто уклонялась от них, а вот Айвен был слишком честным и прямолинейным, а иногда и наивным, чтобы справиться с хитроумным и довольно жестоким противником.

– О, сестра, я посвящу себя заботам о благополучии моей семьи. О твоем благополучии и благополучии мамы.

Анна едва сдержалась, чтобы не швырнуть вилку в притворно одухотворенное лицо братца.

– С нашим благополучием все в порядке. Отец обо всем позаботился. И будет и дальше в порядке, если ты станешь прислушиваться к советам Чаттема.

– Анна, Джексом! – вмешалась леди Присцилла. – Мы не говорим о делах за ужином. И вообще, Анна, Джексом сам решит, что ему делать. Он взрослый мужчина, а ты – всего лишь юная девушка.

– В моем возрасте ты уже была замужем и родила Джексома. – Анна решила, что разумнее будет сменить тему. – И, кстати, пора назначить день свадьбы. Айвен вступил во владение своим наследством, мне уже восемнадцать. Нет смысла больше ждать. Пора исполнить волю наших отцов.

– Анна, – покачала головой леди Присцилла. – Ты еще так юна! Неужели ты не хочешь выйти в свет, познакомиться с молодыми людьми своего круга? Сезон в Лондоне только начался.

– Я уже обещана Айвену. И не вижу смысла в пустой трате денег на сезон в Лондоне. К тому же там слишком жарко летом.

– Сейчас еще весна, – вмешался Джексом. – И мама права. Ты не помолвлена с МакТирнаном. Договор наших отцов – не помолвка. Ты имеешь право выбирать.

Анна ушам своим не верила. Одно дело – уговаривать ее провести сезон в столице, но уговаривать ее не принимать всерьез волю отца – это совсем, совсем иное дело. Так что нужно действовать осторожно, ведь брат имеет право просто приказать. И мать его поддержит. И тогда… свадьба может оказаться столь далекой перспективой, что Анна скорее состарится, чем станет женой Айвена. Как жаль, что этот упрямец не согласен сбежать в Шотландию! Леди Присцилла уже несколько раз пыталась заводить подобные разговоры, но столь откровенные заявления не делались еще ни разу. Кажется, Айвен МакТирнан перестал быть подходящей кандидатурой, как только Роберт Суэверн был похоронен в семейном склепе. Анна на мгновение прикрыла глаза. Со смертью отца она до сих пор не могла смириться. Что же делать? Анна давно уже не доверяла брату ни на йоту, а с матерью не была близка никогда. Кажется, нужно все тщательно обдумать, прежде чем вступать в эту игру. У нее нет козырей, но даже пешка может пройти через все поле и стать королевой. Нужно просто хорошо все продумать и спланировать. Нужно поговорить с Айвеном. Нужно постараться убедить его бежать. Другого варианта нет. А пока… Пусть матушка и брат думают, что она действительно намерена выбирать.

Какая глупость! Анна Суэверн давно сделала свой выбор и не имела ни малейшего желания его менять.

Айвен не появлялся несколько дней, лишь передал со слугой записку, в которой сообщил, что занимается делами арендаторов. Анна даже обрадовалась такой отсрочке. Ей нужно было все хорошо обдумать. Уговорить Айвена на побег, ничего не объясняя? Не получится, она уже много раз пробовала. Попытаться растрогать мать, расписав в красках, как ей дорог Айвен? Иногда леди Присцилла становилась очень сентиментальной, особенно если читала накануне какой-нибудь роман. Впрочем, убедить матушку можно, но и Джексом сможет легко ее переубедить. С братом же разговаривать вообще бесполезно. Если показать ему, насколько важен для нее Айвен (будто бы братец и так этого не знает!), он приложит все усилия, чтобы навредить как можно сильнее. Анна часто удивлялась, как у их отца мог родиться настолько испорченный ребенок, как Джексом. Может быть, мать слишком баловала сына-первенца? Или отец слишком мало уделял внимания мальчику, потому как все свое душевное тепло тратил на любимицу-дочку? А может, Айвен стал для Роберта Суэверна сыном? Ведь насколько проще любить покладистого и усидчивого мальчика, чем нервного и избалованного матерью подростка, хотя он и только он станет твоим наследником…

Анна горестно вздохнула и отошла от окна. Опять дождь. Через пару дней состоится бал, ежегодный бал в Верне, крупнейшее событие сезона в этих краях, соберется весь свет. Если правильно все сделать, то о помолвке можно объявить на балу. А уж будучи помолвленной, можно настоять на своем. На свадьбе. На скорейшей свадьбе.

Матушка скучала в гостиной, как всегда в дождь. Джексом заперся у себя, прихватив графинчик с бренди. Все совершенно как всегда. Иногда Анна с ужасом просыпалась ночью, задыхаясь и вздрагивая. Ей снилось, что прошло много лет – и все как всегда. Такие сны начались после смерти отца. Все плохое началось после смерти отца. Или просто она, Анна, стала замечать плохое после смерти отца?

– Анна, милая, что ты бродишь по дому как привидение? – окликнула леди Присцилла дочь, которой не удалось незаметно проскользнуть мимо двери в гостиную. – Посиди со мной, повышивай!

– Хорошо, мама, – послушно ответила Анна, устраиваясь с вышивкой у окна. Не худший способ провести время, если хорошо подумать. То есть можно подумать, делая вид, что вышиваешь. Да и братец сюда уж точно не явится. Впрочем, как показал следующий час, леди Присцилла способна испортить настроение не хуже любимого братца.

– Милая, ты подумала насчет Лондона? Можно было бы отправиться туда после бала.

Анна едва не уколола палец иголкой. Кажется, придется вести этот разговор без подготовки, без плана и без… это хорошо, что без брата.

– Мама, ты же знаешь, чего я хочу. И это уж точно не сезон в Лондоне.

– Но как ты можешь не хотеть провести несколько месяцев в Лондоне?

– Я с удовольствием провела бы эти месяцы в Лондоне, но только вместе с Айвеном.

– Но, дорогая, какой смысл ехать в Лондон с Айвеном?

Анна на минуту прикрыла глаза, стараясь не ляпнуть ничего лишнего. Иногда леди Присцилла казалась совершенно непостижимой.

– Мама, если ты забыла, то я напомню. Мы до сих пор в трауре.

– Но прошло уже полгода!

– Мама, мне напомнить тебе правила?

– О, я знаю! Год траура. Но бал мы все равно устраиваем.

– Мы его устраиваем дома, а это совсем другое дело.

– Ах, как бы я хотела поехать в Лондон!

– Поезжай, тебя никто не держит в Верне.

– Я не могу оставить тебя, милая.

– Когда я выйду замуж, ты будешь совершенно свободна, – Анна постаралась, чтобы это прозвучало естественно и непринужденно.

– Вот поэтому ты и должна поехать в Лондон! – воскликнула леди Присцилла.

– Мама, – медленно и с расстановкой проговорила Анна, – скажи мне, ты действительно хочешь, чтобы я нарушила волю своего отца? Волю твоего покойного мужа, Роберта Суэверна?

– Милая! – Возмущение леди Присциллы было таким искренним, что Анна вздрогнула, словно оказалась в одной сорочке на морозе. – Я просто хочу, чтобы у тебя был выбор. Айвен – прекрасный молодой человек, но как ты можешь быть уверена, что любишь его, что именно он станет тебе самым лучшим мужем? Ты же не встречала никого, кроме него!

– А как ты поняла, что папа именно тот самый?

– Я познакомилась с ним в Лондоне, в свой первый сезон. И сразу все поняла.

– И я все сразу поняла про Айвена.

– Но это совершенно другое! Я познакомилась в Лондоне с множеством прекрасных молодых людей, а потом выбрала лучшего. Ты же отказываешься от выбора.

Анна вздохнула и решила, что стоит прекратить этот разговор и сосредоточиться на вышивке. Кажется, Джексом уже успел глубоко внедрить мысль о лондонском сезоне в сознание матери. Вероятно, стоило больше времени уделять леди Присцилле, а не пропадать целыми днями с Айвеном. Но ведь все казалось давно решенным, будущее незыблемым, свадьба – делом само собой разумеющимся. А теперь все так изменилось. И это пугало.

Гости уже почти все прибыли, а Айвена все еще не было. Его не было, и не было, и не было… А Джексом и матушка постоянно твердили о Лондоне. Кажется, поездка становилась неизбежной. Нужно срочно поговорить с Айвеном, иначе может оказаться поздно.

Когда экипаж лорда МакТирнана показался на подъездной аллее, Анна едва не бросилась навстречу. Когда Айвен поклонился ей, приветствуя, Анна с трудом удержалась, чтобы не схватить его за руку и не утащить в сад. Когда за ужином ей пришлось развлекать беседой викария, Анна постоянно теряла нить разговора. Наконец гости переместились в зал, оркестр заиграл вальс, джентльмены вывели на паркет своих дам, а Анне удалось незаметно указать Айвену на двери, ведущие в оранжерею. Те несколько минут, что ей пришлось ждать, показались вечностью.

– Айвен!

– Анна!

– Тебя так долго не было, а мне столько нужно тебе рассказать! Но сначала… – Анна обняла Айвена за шею, заставила наклониться и поцеловала прямо в губы.

Удивительно, но поцелуй все длился и длился. Словно Айвен решил наконец отбросить глупое благоразумие.

– Анна, – Айвен все же отстранился, мягко, но настойчиво. – Что ты хотела мне сказать?

– Прежде всего ответь на один вопрос: ты абсолютно точно не согласен сбежать в Шотландию?

– Совершенно точно. Ты достойна всего самого лучшего. Побег – это недостойно.

– Тогда ты должен просить моей руки немедленно. И обязательно при свидетелях. Так тебе не откажут.

– Что? Но почему ты думаешь, что Джексом мне откажет? Мы любим друг друга, наши отцы договорились обо всем, я буду достойным мужем…

– Я не уверена, но мне кажется, что Джексом считает, что мне бы подошел кто-то более достойный… например, более богатый и родовитый. Какой-нибудь старый граф.

– Ты… мне кажется, что ты преувеличиваешь. – В голосе Айвена звучало недоверие.

– Поверь мне. Я ни капельки не преувеличиваю. Если ты хочешь на мне жениться, ты должен сделать предложение сегодня же. Другого шанса может и не быть.

Он даже не колебался.

– Хорошо. Если тебе так будет спокойнее, то я сделаю предложение немедленно.

– Я жду.

– Возвращайся в зал. Я найду Джексома. И сразу же сделаю предложение.

– Помни. Тебе нужны свидетели. Ни в коем случае не говори с ним с глазу на глаз.

– Я все понял, Анна. – Айвен взял ее руку в свои и прижал к груди. – Ты выйдешь за меня?

– Ты знаешь, что да.

– Тогда иди. Я скоро буду.

– Я буду ждать столько, сколько нужно. Но лучше бы тебе поспешить.

Анна вернулась в зал, недоумевая, куда подевался Джексом.

А вот Айвену не пришлось долго разыскивать брата своей невесты. Он столкнулся с ним прямо у апельсинового дерева в оранжерее.

– Леди и джентльмены.

Анна увидела, что Айвен и Джексом стояли рядом на возвышении у оркестра. Неужели они переговорили с глазу на глаз и Джексом не нашел повода или решимости отказать? Или же все ее подозрения насчет братца оказались преувеличены?

– Леди и джентльмены, – повторил Джексом, сияя улыбкой. – Минуточку внимания, я хотел бы сделать небольшое заявление. Во-первых, лорд МакТирнан просил руки моей сестры, леди Анны, и я ответил согласием. Вы все знаете, что этот брак был благословлен еще нашими отцами.

Все зааплодировали, Джексом протянул руку, приглашая Анну присоединиться к ним. Айвен ободряюще улыбался. Анна поднялась на возвышение и встала рука об руку с теперь уже женихом.

– И второе, – продолжил Джексом. – Как все уже знают, Британия стоит на пороге войны с Россией, и каждый благородный сын Англии или Шотландии должен внести свой вклад. Мы с лордом МакТирнаном решили вступить в ряды стрелков и отправиться с нашим флотом отстаивать интересы Короны. Мы хотим, чтобы наши родные, друзья и любимые гордились нами.

Анна почувствовала, что не сможет сдержаться, что сейчас вцепится братцу в волосы. Как это в духе Джексома! Позволить думать, что все в порядке, а потом ударить исподтишка!

Снова аплодисменты. Молодые люди из гостей тоже стали подниматься на помост и объявлять о своей решимости вступить в армию. Кажется, не только Анна сегодня уснет с мыслью об убийстве Джексома.

Когда гости разъехались, Анна нашла брата в библиотеке. Джексом уже изрядно выпил, поэтому не сразу понял, что ему угрожает. Анна с детства такого не делала, но сейчас у нее все получилось замечательно: туфелька врезалась прямо брату в колено, а кулак, крепко сжатый и решительно нацеленный, – точно в челюсть.

– Как ты мог так со мной поступить!

– Дорогая сестра, ты о чем? О помолвке с твоим горячо любимым Айвеном? Или ты все же хотела отправиться в Лондон, а я нарушил твои планы? – Джексом потер челюсть. – Завтра у меня будет шикарный бланш!

– Я об этом безумии с армией! Как тебе вообще удалось уговорить Айвена на эту авантюру?

– О, сестра, это совсем просто. Твой жених с детства попадался в эту ловушку. Немного рыцарских благоглупостей, немного пренебрежения, потом намек, что я-то на это способен, – и все. Наш юный шотландец бежит навстречу неприятностям. Помнишь, как он прыгнул с моста, чтобы доказать тебе свою смелость?

– О святые небеса! Ты подбил его на это безумие, зная, что тебе-то не грозит отправиться на войну! Ты барон, ты не имеешь прямого наследника, тебе не разрешат вступить в армию! Как Айвен мог быть таким слепым!

Джексом улыбался – спокойно и торжествующе.

– Что же, дорогая сестра. Ты думала, что сможешь перехитрить меня, когда советовала твоему нареченному сделать предложение при свидетелях. Мне пришлось принять меры. Ведь я желаю тебе самого лучшего, а небогатый шотландский лорд – это далеко не самое лучшее.

– А теперь послушай, что я тебе скажу, дорогой братец. Мы с Айвеном помолвлены. Я буду его ждать. И, поверь мне, если он не вернется, я никогда не выйду замуж. Я буду всегда жить в твоем доме, отравлять твое существование в меру своих сил. Я всегда буду рядом. И уж поверь, ты тысячу раз пожалеешь, что не дал мне уйти жить в Тирнан!

Глава 1

Дорогая Анна!

Ты просила написать тебе, как только я прибуду на место, и вот я исполняю свое обещание. Несколько дней назад я прибыл в Евпаторию, где нынче расположен штаб нашего наступления, и через некоторое время мы двинемся к Севастополю. Все эти названия музыкой ласкают мои губы, хотя лучше бы я говорил о любви к тебе. Но воинская слава – особая вещь. Поверь, именно ее я принесу к твоим ногам по окончании кампании, и тогда никто и никогда не посмеет возразить против наших желаний.

Здесь еще довольно тепло, на этих крымских берегах, омываемых морем, которое почему-то называют Черным. Оно вовсе не черно – оно манит южной синевой, бирюзой, малахитовой зеленью, а черным становится лишь с наступлением ночи. Ночи здесь обрушиваются внезапно, и говорят, так всегда бывает на юге. Мне хотелось бы побывать и южнее Крыма, где период сумерек почти незаметен и сразу после заката наступает благословенная тьма. Днем здесь солнце светит ярко, и приходится прикрывать глаза рукой, чтобы разглядеть что-то вдали, на потускневших за лето холмах.

Наша армия представляет собою пестрый ковер, этакий организованный балаган из тех, что иногда летом приезжали к нам в деревню. Помнишь, как нам нравилось ходить туда детьми? Здесь то же самое: яркие краски, вечная суета, и мне кажется, будто кто-то вот-вот покажет фокус. Никаких, разумеется, фокусов от военных ждать не приходится. Командующие армией серьезны до предела, со дня на день пойдут в наступление. Синие воды Черного моря почти не видны из-за союзных кораблей. Их тут, кажется, сотни. Больше французских, меньше английских, пришел и турецкий флот. Многопушечные фрегаты высаживают солдат, лагерные палатки тянутся на многие мили. Я и не знал, насколько может захватить лицезрение подобной мощи, подобного размаха и человеческого движения. Как много упускали мы, живя в нашем тихом краю, выбираясь в Лондон лишь иногда и не задерживаясь надолго! Пожалуй, одним из самых приятных впечатлений от войны окажется то, что я увижу мир. Мир, каков он есть, от которого мы отгораживаемся стенами наших добротных английских домов, наших провинциальных мечтаний, нашей взращенной добродетели.

Меня поселили в одном из евпаторийских домов вместе с другими офицерами; тут же рядом живет и непосредственный мой командир, капитан Уильямс, с которым я свел знакомство, едва ступив на борт корабля. Капитан Джеральд Уильямс уже сед, хотя ему едва исполнилось сорок, и знает множество историй, которыми развлекает нас во время офицерских ужинов. Его отец воевал с Наполеоном под знаменами Веллингтона, прошел с ним Испанию и Португалию и оставил о своем нелегком военном пути подробнейшие записки; когда капитан Уильямс зачитывает нам выдержки из них, то время, безумное время начала нашего века, придвигается ближе, становится будто настоящим. Ни ты, ни я еще не родились тогда, но как же хорошо ощущается связь времен, когда слушаешь те истории! Все изменилось – и ничего не меняется. Теперь французы – наши союзники, а война все такая же. Разве что, как говорят солдаты, винтовки лучше.

Капитан Уильямс сразу выделил меня среди прочих молодых офицеров и стал давать мелкие поручения, дабы проверить мои таланты; он уверяет, будто я очень способен, из меня выйдет толк, и это приятно слышать. Остальные не выказывают по этому поводу никакого недовольства, стараясь делом представить себя перед командиром в лучшем свете, и это незаметное соперничество идет нам всем на пользу. Все мы хотим стать отличными солдатами, ибо только отличный солдат пройдет войну и вернется домой к семье и возлюбленной. Или очень везучий, но одно не исключает другого.

Мне хотелось бы, чтобы эта война закончилась скоро, – и вместе с тем не хочется. Я жажду вернуться домой, дорогая моя Анна, чтобы с полным правом назвать тебя своей. И вместе с тем мне кажется, будто я должен пробыть здесь дольше месяца или даже полугода, ведь слава не добывается за мгновение, опыт не приходит за минуту. Если даже через две недели, как уверяют в полку, мы возьмем Севастополь и русский царь с позором отступит, подписав капитуляцию, – я хотел бы задержаться в армии еще на какое-то время. То, что я узнаю здесь, поможет мне потом лучше управлять нашим домом, нашей землей. Возможно, это немного задержит меня, но наука кажется столь простой для постижения (смотри, действуй, учись), что наша разлука не будет долгой. Скоро я вернусь к тебе, вернусь человеком, который более достоин любви, чем ранее.

Ведь я подумал о том, что я не заслуживал твоей любви, ничем и никогда. Разве достаточно просто быть рядом, говорить нежные слова, мечтать? Нет и еще раз нет! Сейчас я это понимаю. Всего несколько дней в ином мире, мире, которого я не знал ранее, изменили меня, моя дорогая Анна, сделали яснее мое понимание бытия. Как скоро ты бы разочаровалась во мне, если бы я ничего не совершил для тебя?

Вот какое событие натолкнуло меня на эту мысль: с некоторыми нашими офицерами путешествуют их жены. Это прекрасно воспитанные английские леди, которых не напугает гром пушек и свист пуль. Да и во время битв они находятся далеко от театра военных действий, поэтому непосредственная опасность им не угрожает. Они решились последовать за своими мужьями на войну, и хотя я категорически не хотел бы, чтобы ты поступила так же (слишком я боюсь за тебя, чтобы подвергать хоть малейшей опасности), я усвоил другое. С каким восхищением эти леди смотрят на своих мужей! Как они любят их и гордятся ими! И с ужасом я осознал, что твоя любовь, твое восхищение сошли бы на нет через некоторое время, если бы я остался простым провинциальным землевладельцем, по сути фермером, не видевшим в этой жизни ничего такого, чем я мог бы с тобой поделиться и что вызывало бы в тебе гордость и любовь ко мне. Разве смог бы я обречь тебя на такое несчастье? Ты говорила мне, что тебе не нужен никто, кроме меня; так же и со мною – ни на одну женщину я больше не посмотрю, лишь ты мне необходима. Однако ради нашей любви я постараюсь стать человеком, который будет эту любовь вызывать постоянно, ибо стремится к новому и сможет сделать твой мир больше. Нет, не война станет твоим миром, но то, чему я научусь здесь.

Понимаешь ли ты меня, моя дорогая Анна? Возможно, нет, ибо я сам еще не до конца понял эту свою мысль. Однако я чувствую ее – чувствую сильно, сильнее, чем раньше. Все мы пленники своих желаний, и мое желание быть с тобою, дослужиться до офицера, облаченного в мундир славы, станет только острее и сильнее после месяцев, проведенных здесь, в Крыму.

Скоро наступление на Севастополь. Я постараюсь проявить себя в полной мере, чтобы ты гордилась мною так же, как гордятся супруги офицеров. Ты еще не стала моею женой, однако этот миг обязательно наступит. Каких радужных надежд я полон! Какие планы и мечты – еще смутно – возникают в моей голове теперь, когда я решился поступить верно! Да, наше расставание мучительно, и каждый день вдали от тебя кажется мне пыткой, но тем слаще будет наше счастье, когда мы воссоединимся.

Я буду писать тебе так часто, как смогу. Люблю тебя безмерно и целую твои нежные руки.

Твой Айвен

Анна отложила письмо и подошла к окну. Здесь, в Верне, уже было совсем не тепло, осень давно и надежно вступила в свои права. За окном висела серая мутная дымка, туман смешивался с мелким дождем, а кроны деревьев казались ржаво-коричневыми. На дорожке садовник сгребал опавшие листья, они, промоченные дождем, сопротивлялись, цепляясь за остатки пожухлой травы. Даже английская лужайка, за которой ухаживали долгие годы, не могла сопротивляться охватившему природу унынию. Оно же охватило и Анну. Причем давно.

Как же долго идут письма! Миновало уже все лето, наступила осень, а от Айвена дошла лишь одна весточка. Анна вернулась к столу и снова взяла в руки письмо. То, о чем писал Айвен, заставило позабыть собственные горести. Да и какие это горести? Подумаешь, пришлось провести пару месяцев в Лондоне, выезжая на балы и званые вечера, танцуя бесконечные вальсы и выслушивая бессмысленную болтовню. Одно радовало: надежды братца и матушки на то, что Анну засыплют предложениями руки и сердца, совершенно не оправдались. Во-первых, сама Анна решительно и бесповоротно отвергала любые ухаживания. Во-вторых, она постаралась, чтобы весь свет узнал о том, что она помолвлена во исполнение воли покойного родителя. А в-третьих, в этом сезоне впервые вышли в свет дебютантки поинтереснее Анны Суэверн: несколько дочерей герцогов, внучки графов, парочка не столь родовитых, но потрясающе богатых дочерей мелкопоместных дворян, заработавших капиталы на вложениях в транспорт и промышленность. К тому же многие молодые люди, как и Айвен, отправились на войну, так что рынок невест был переполнен красотками, но испытывал жестокую нехватку женихов.

Анна прижала письмо к сердцу и улыбнулась. Скоро эта ужасная война закончится, союзники заключат мир с русским императором и все вернется. Вернется Айвен. Надо просто ждать, просто не обращать внимания на постоянные намеки брата, на болтовню матушки. Об этом и надо написать Айвену: о том, как она ждет его, о том, как красива осень в Шотландии, о том, что все хорошо. А остальное… На Джексома не обращать внимания оказалось легко: брат постоянно пропадал в Лондоне, почти не наведываясь в Верн, а вот леди Присцилла отчаянно скучала после завершения сезона. Все разговоры сводились к обсуждению сплетен о сезоне минувшем и предвкушению сезона грядущего. Вдовствующая баронесса предпочитала не замечать нежелания дочери бесконечно беседовать об одном и том же, как не желала она и поддерживать разговоры об Айвене и войне. «Ах, у меня голова болит от политики!», «Милая, война – это тема для мужских разговоров!» Стоило Анне упомянуть об Айвене, леди Присцилла тут же намекала, что долгое отсутствие жениха вполне может стать поводом для расторжения помолвки. Чертовски логично, если учесть, что это Джексом все устроил с глупым вступлением в армию!

Моя дорогая Анна!

Пишу тебе второпях, из штаба, чтобы успеть отправить письмо с лейтенантом Бриксоном, который нынче вечером возвращается домой, в Англию. Я упоминал о нем в своих письмах, и ты должна помнить, что его серьезно ранили с месяц назад. Точнее не припомню: время обрело странные свойства, то растягивается, то ускоряется. Иногда кажется, что никогда не завершится этот зимний день, а иногда – вот он прошел, а за ним один и еще один. Впрочем, оставим философию до тех пор, пока сможем рассуждать о ней вечерами у камина. Тогда мне точно не нужно будет никуда торопиться. Сейчас же я должен дописать это послание, пока Бриксон ждет повозку, которая отвезет его в Евпаторию, а оттуда он морем отправится домой с попутным кораблем. Бриксон перешлет тебе это письмо из Лондона.

Бедняга лейтенант! Смотрю сейчас на его бледное лицо, на несчастные запавшие глаза, на дубовую палку и огрызок вместо левой ноги и испытываю лишь жалость. Если бы он не пролежал на поле несколько часов, прежде чем его нашли, возможно, удалось бы спасти ногу; но полковой врач смог только ее отнять и тем спас Бриксону жизнь. Воевать он больше не сможет, да, пожалуй, не смог бы, даже если бы научился вновь лихо вскакивать на лошадь, как бывало. В глазах его поселился страх, и от каждого выстрела он вздрагивает, словно у него земля разверзается под ногами.

Здесь адски холодно, зима выдалась суровой, и я пишу тебе из штаба, потому что он протоплен и тут хотя бы можно взять в пальцы перо, сняв перчатки. Я восхвалял Крым как землю с прекрасным климатом, полезным для здоровья? Боже, это был не я. Сама природа вступилась за царя Николая, помогая ему защищать свою крепость. Вот уже долгое время Севастополь в осаде, мы застряли тут, как мухи в варенье, не в силах продвинуться дальше. Битвы идут с переменным успехом: то мы отвоюем кусочек местности, то русские солдаты отберут его обратно. О русских мужиках говорят, что это дикари, но я нашел, что они в большей степени джентльмены, чем многие наши знакомцы. Мы уважаем друг друга и убиваем друг друга – не смешно ли? Возможно. Однако мне не хочется смеяться.

Мужество солдат и с той, и с другой стороны повергает меня в восхищение. Я знаю теперь всех в нашем полку, они знают меня, а капитан Уильямс полагается на мои решения все чаще и чаще. Это радует, ведь я все ближе к своей цели – воинской славе на поле брани и познанию сути вещей, – но все чаще я ощущаю, как устал. Война, оказывается, выматывает. Через некоторое время ты привыкаешь к стрельбе, к крови и крикам, можешь себе представить, моя дорогая Анна? Да, часто по-прежнему страшно. Я выяснил для себя, что смерть меня пугает лишь потому, что это означает – я причиню тебе много горя, я не вернусь к тебе, и мы не обретем наше счастье вместе. Я перечитываю твои письма перед сном – письма, полные нежности и любви, и знаю, что должен возвратиться к тебе живым. Но когда я выхожу на поле битвы, я не боюсь, что умру. Это некогда делать. Нужно идти и побеждать, во славу Англии.

Война лишилась для меня изрядной части своей романтики, превратилась в некотором роде в рутину. Наша армия уже не такая празднично-разноцветная, как несколько месяцев назад, когда мы высаживались на этих берегах, чтобы побыстрее покончить с этим политическим недоразумением. Каким наивным я тогда был! Мне казалось, что эта мощь сметет все на своем пути, что наша победа заложена в цвете наших мундиров, красных как кровь, в гордости наших флагов и четком марше наших полков. Только когда мы столкнулись с иной силой и мощью, я понял, как ошибался. Что же в конечном итоге решает, на чью сторону склонится чаша весов? Мужество? У русских солдат его не меньше, чем у наших. Мастерство командиров? Я не знаю, кто умнее и доблестней. Своевременный подвоз фуража? Севастополь в осаде уже много дней, а сдаваться и не думает. Сейчас мне уже кажется, что все ждут ошибки противников, которая позволит победе свершиться. Пока не сделана эта ошибка, патовая ситуация сохранится.

Ну вот, моя дорогая Анна, я должен завершать это письмо. Лейтенант Бриксон сейчас отправится в Евпаторию, а я – в свою палатку в лагере, к своим солдатам, которые, наверное, угостят меня кашей. Наши пехотинцы варят ее куда как хорошо. Горячая каша! Думал ли я раньше, что буду мечтать о ней? Как быстро меняются наши предпочтения, когда выбор так невелик! Тепло и простая пища, которая насыщает, – вот все, что мне нужно сейчас, не считая нашей победы и твоей любви. Люблю тебя, моя дорогая Анна, люблю и смертельно скучаю в разлуке с тобой, – сильнее, чем днем ранее, ибо и в этот день мы не виделись.

Твой Айвен

Лейтенант Бриксон отплыл из Евпатории еще зимой, а письмо достигло адресата только весной. По крайней мере в Верн уже пришла весна. А вместе с ней вернулся Джексом и распорядился готовиться к переезду в Лондон. По его словам, множество завидных женихов возвратились из Крыма; овеянные воинской славой и жаждущие женской ласки, они могли стать отличными кандидатами в мужья. Анна, всю зиму посвящавшая себя попыткам хоть как-то вникнуть в суть управления поместьем, едва не запустила в Джексома чернильницей. Еще год назад все шло просто отлично, но прошлой осенью Чаттем сломал ногу и пролежал в постели почти всю зиму, а его помощник оказался не таким толковым малым, так что дела находились в некотором беспорядке. К тому же Джексом, оставшись на зиму в столице, слишком много потратил. Пару недель назад Чаттем вернулся к своим обязанностям, поэтому Анна с облегчением отдала бразды правления обратно в твердые руки управляющего. Правда, Чаттем схватился за голову и долго жаловался, но Анна и так сделала все, что могла. Леди Присцилла, а тем более Джексом вообще никак не отреагировали на болезнь управляющего, словно дела сами неким фантастическим образом должны идти как надо. За эту зиму Анна многое узнала из того, о чем воспитанные молодые леди знать не должны. Например, о том, что землевладение – не такое уж прибыльное дело. Чаттем подтвердил, что сейчас стоит вкладывать средства в промышленность, но, пока дела не поправятся, вкладывать было особо нечего.

Анна покачала головой и окунула перо в чернильницу: о чем писать Айвену? Обо всех этих финансовых вопросах? О том, что скоро начнется сезон в Лондоне? О том, что многие уже вернулись из армии? Может быть, и Айвен скоро приедет? Анна задумалась, чернила высохли, и пришлось снова обмакивать перо. Или же о том, что Айвен все еще в России и это скорее благо, чем зло? Ведь многие возвращаются инвалидами, как лейтенант Бриксом. Но, с другой стороны, он вернулся, вернулся живым. А Айвен все еще каждый день рискует жизнью.

– Моя дорогая сестра! – Джексом вошел в гостиную, благоухая псарней и лошадиным потом. – Почему ты до сих пор не пакуешь радостно платья?

– Во-первых, до отъезда в Лондон еще пара недель. А во-вторых, я не собираюсь тащить с собой весь гардероб. – Анна не смотрела на брата – его вид чем дальше, тем сильнее раздражал ее. То, как Джексом относился к делам поместья, то, как легкомысленно он поступал по отношению к будущему своей семьи, заслуживало по меньшей мере порицания. У Анны это вызывало острое раздражение, и вид брата, продолжающего весело проводить время, не способствовал душевному спокойствию. – Как мне сообщила в письме Луиза Грэхем, в этом сезоне мода изменилась совершенно. Вряд ли мои скромные деревенские платья подойдут для столичного сезона.

– Луиза Грэхем? – Джексом потер лоб, пытаясь припомнить. – Эта та серая мышка, что выскочила замуж за графа Рэйвенвуда?

– Именно. Эта та самая Луиза Грэхем, которая отвергла твои ухаживания и чье неприлично огромное приданое тебе не досталось. – Анна не стала углубляться в эту тему, потому что именно она просветила Луизу, с которой подружилась в Лондоне, насчет того, что собой представляет молодой барон Суэверн.

– Рад слышать, что она успешно обменяла свои деньги на титул нищего графа, – хмыкнул Джексом.

– Можно подумать, это для тебя новость. Это же ты у нас не показываешь носа в провинцию, – произнесла Анна язвительно и пододвинула к себе конторскую книгу. Все равно сосредоточиться на письме Айвену сейчас невозможно. – Должен бы знать все новости. Хотя… Брак Луизы – это уже давнее прошлое. Они с графом обвенчались еще летом, сезон не успел закончиться. Правда, ты тогда, помнится, укатил в Европу с какими-то сомнительными французами. Так что можешь быть не в курсе.

– Так ты собираешься заказать новый гардероб? – Джексом сменил тему, не желая обсуждать собственную персону. – Расточительные траты, если учесть, что искать мужа ты не собираешься.

– Не расточительнее твоих, милый братец. – Анна поморщилась. – Если не хочешь, чтобы я тратилась на наряды, не заставляй меня ехать в Лондон.

– Матушка будет в страшном горе, если не выберется в свет.

– Она-то вполне может поехать. Я способна провести лето в Верне в гордом одиночестве. Кстати, Джексом, а почему бы тебе не устроить счастье матушки, раз тебе уж так хочется выдать кого-нибудь замуж?

– Хм… Наверное, я просто не хочу упустить из рук ее вдовью долю, – пожал плечами Джексом. – Если учесть, что в твои двадцать пять мне придется расстаться с капиталом, который ты получила от бабушки Норстерн…

– Какой же ты… – Анна махнула рукой. – Иди, смени одежду. От тебя разит псарней. И, кстати, выдав меня замуж, разве ты не лишишься моих денег?

– Хороший брачный договор принесет мне гораздо больше, – не стал скрывать своих планов Джексом. – Ведь ты красотка, сестричка. Какой-нибудь потерявший голову герцог много даст за тебя.

– Я помолвлена, если ты позабыл.

Прежде чем выйти, Джексом наградил Анну долгим взглядом и широко улыбнулся.

– На войне всякое случается, дорогая сестра.

Дорогая Анна!

Эта битва «цивилизации против варварства», как говорил наш статс-секретарь лорд Кларедон, начинает походить на фарс. Ты просишь рассказывать мне обо всем, что происходит вокруг, но я как не смыслил в политике, так и не смыслю, несмотря на разговоры за скудным ныне офицерским столом. Если уж здесь люди не понимают, что английские солдаты делают в Крыму, если капитан Уильямс и майор Фелпс, наши непосредственные – и уважаемые – командиры, громко рассуждают о притязаниях британцев незнамо на что… О чем могу судить я, скромный землевладелец, купивший офицерский патент?

Я почти не читаю газет, но те, что попадают мне в руки, полны карикатур и патриотических воззваний, карикатур на эти воззвания, ехидных намеков на несостоятельность Пальмерстона и дикость сначала Николая, а теперь его преемника императора Александра, – словом, над ними будто витает вопрос: что Англия делает в этой войне? Французы сводят с русскими счеты за поражение Наполеона, это хоть можно понять. Но наши тонкие политические устремления остаются для меня загадкой. То ли я безнадежно туп, то ли во всем этом нет особого смысла.

Чему я сейчас учусь? Тому, что солдат нужно переводить с гладкоствольных ружей на нарезные, и хотя половина нашей армии пользуется сейчас усовершенствованными винтовками (в этом русские нам уступают), хорошо бы прогресс шел быстрее. Правда, если у меня и были иллюзии, что в этой войне можно победить исключительно силой оружия, то они давно развеялись. Я не видел пока никакой иной войны, кроме этой, она когда-нибудь закончится, и, возможно, у меня будет шанс сравнить ее с какой-нибудь другой. Честно говоря, это даже забавно.

Забавно то, что мы засыпаем русских свинцом, а они не сдаются. Севастополь скоро будет весь лежать в руинах и в конечном итоге достанется нам, но стоит ли такая победа заплаченной за нее цены? Все чаще я размышляю именно на эту тему – чего может стоить победа. Конечно, в те дни, когда у меня выдается несколько минут на размышления. Стихает гром пушек, осыпающих город ядрами, и солдаты ложатся спать, и тогда при неверном свете костров я сижу, сгорбившись, словно дряхлый дед, гляжу в пламя и думаю о победах.

Впрочем, не хочу тебя огорчать этими размышлениями, которые все равно останутся никому не нужной философией. На войне, как я понял, философствовать противопоказано. Если твои мысли выходят за рамки того, что приказал тебе капитан, ты рискуешь задуматься о неподходящем в критический момент. Как случилось с лейтенантом Дрискеллом: остановился на пригорке, задумался, а его возьми да пристрели русский солдат. Конечно, тоже отличный способ разом выяснить все ответы – и о смысле узнать, и о загробной жизни, но только больно уж категорический.

Ну, да ладно, дорогая Анна, не стану больше тебя огорчать, лучше напишу о хорошем. Я крепко сдружился с капитаном соседнего полка – Ричардом МакГвайром из-под Эдинбурга. Мы встретились в штабе, выяснили, что Шотландия у обоих в крови, и Ричард предложил распить по случаю знакомства немного виски. Он пригласил меня к себе на квартиру и познакомил с женой. Ты бы с ней непременно подружилась! Тебе всегда нравились леди с характером, такие же, как ты, моя дорогая. Миссис МакГвайр, Элен, – угловатое очаровательное создание с тем взглядом на мир, который мужчин заставляет то смеяться, то задумываться. Она непредвзято судит обо всех вещах, на все имеет свое мнение, иногда совершенно расходящееся с мнением ее мужа. Ричард, сам не дурак поспорить, слушает жену с любовью и интересом. Именно с ними мне удалось сделать то, что не удавалось с остальными, несмотря на мои хорошие отношения со знакомыми офицерами: поговорить о том, как я люблю тебя, Анна. Ричард и Элен приняли мой рассказ благосклонно, хотя и попеняли мне, что я уехал в Россию, не женившись на тебе прежде. Лето можно было и переждать, говорили они, ведь самое интересное началось на крымских берегах лишь осенью. Самое интересное – это война, конечно же.

Теперь мы проводим вечера вместе, если выдается свободное время. Я смотрю на Элен МакГвайр и думаю о том, что мне хотелось бы, чтобы ты была сейчас со мною, как она – с Ричардом. Нет-нет, ни в коем случае я не позволил бы тебе приехать на войну, опасаясь за тебя больше, чем за себя, но вот парадокс – вместе с тем я мучительно скучаю по тебе и даже в минуты слабости готов поступиться здравым смыслом ради минутного наслаждения. Однако скоро война завершится, рано или поздно Севастополь падет, а вместе с ним – и вся русская решимость. Я вернусь в Шотландию, и наше счастье будет бесконечным.

Твой Айвен

– Что случилось, милая? – Леди Присцилла в бальном платье и в полном блеске своей все еще не померкшей красоты вплыла в комнату дочери.

– Ничего, мама. – Анна украдкой смахнула слезы и повернулась к зеркалу поправить прическу. Непокорные локоны отказывались лежать так, как планировалось, постоянно выбивались то тут, то там. – Просто я не хочу идти на этот прием.

– Но там будет весь свет! А граф Тремейн третьего дня намекнул мне, что ты могла бы стать его новой графиней.

– Мама! В качестве новой графини ему бы больше подошла ты, чем я. Его сын практически мой ровесник!

– Ах, но граф такой красавец-мужчина! И богатый.

Анна вздохнула. С тех пор как Айвен уехал на войну, все разговоры велись исключительно на одну тему, словно ни мать, ни брат ни во что не ставили помолвку – или не верили, что лорд МакТирнан вернется домой к невесте. Раньше Анна обрывала подобные разговоры, напоминая, что она помолвлена. Потом просто предпочитала отмалчиваться, а сейчас… Сейчас ей начинало казаться, что Айвен действительно никогда не вернется. А она всю жизнь проведет в бесконечной круговерти сезонов, балов и зим в деревне.

Первый год без Айвена тянулся целую вечность, а второй проходил почти незаметно. Анна словно погрузилась в какой-то полусон, жизнь текла своим чередом, странные чары безразличия нарушали только письма Айвена, которые приходили нерегулярно. Судя по содержанию писем, некоторые из них просто терялись в пути, поэтому иногда весточки разделяли месяца. А иногда Анна получала сразу несколько писем, которые догнали друг друга в пути. И тогда ее настигал страх. Если читать такие письма одно за другим, становилось понятно, что Айвен меняется, меняется необратимо и пугающе. Узнает ли она своего жениха, когда тот наконец вернется? Если вернется.

Когда Анна увидела, что адрес на письме написан незнакомым почерком, сердце ее упало. Сколько раз она представляла, что получает такое письмо. Чужой почерк, несколько строчек, извещающих, что Айвен сложил голову где-то в пыльных степях Крыма. Дрожащими руками Анна развернула листок. Письмо действительно оказалось коротким, но оно было от Айвена. Он жив!

Дорогая Анна!

Не удивляйся незнакомому почерку: это послание записывает под мою диктовку Ричард МакГвайр, о котором я рассказывал тебе раньше. Не хочу огорчать тебя, но и без новостей оставить не могу: во время очередной вылазки я был ранен в правое плечо. Рана заживает хорошо, по словам полкового врача, уже через пару недель я вернусь в строй исполнять свои обязанности так же ревностно, как прежде.

Здесь, в госпитале, у офицеров едва ли лучшие условия, чем у простых солдат; конечно, нас размещают в отдельной палате, но запах крови везде одинаков. Я лежу, слушаю стоны, крики, доносящиеся из операционной, и молитвы и думаю о том, что мне повезло и я легко отделался. Ричард говорит, что войну никак не миновать без единой царапины. Наверное, он прав, а значит, теперь я могу называться настоящим солдатом.

Ко всему прочему стоит удушающая жара, и в госпиталь пытаются пробиться армады мух. Они летят на запах крови и пота, жужжат под потолком, и сестры милосердия требуют не открывать окна до заката, однако это невозможно. Приходится открывать – и мухи тут как тут. Окна затягивают тканью, она не держится долго, мухи все равно пробираются внутрь. Я полагаю, что убил этих мух больше за несколько дней, чем вражеских солдат за год в Крыму.

Что ж, моя дорогая Анна, не буду больше утомлять Ричарда, хотя он и утверждает, будто ничуть не утомлен. Ему пора в штаб, а мне – принимать лекарства, и если я не сделаю этого, сестра Джуэл очень рассердится.

Остаюсь верен тебе,

Твой непобежденный Айвен

Анна перечитала письмо несколько раз, словно с первого раза не поверила, что Айвен жив. Да, жив. Ранен, но не опасно. До этого письма мысли о том, что на войне можно погибнуть, казались какими-то ненастоящими, словно это случится с кем угодно, только не с Айвеном. И вот он ранен, смерть пролетела совсем рядом. Айвен может не вернуться. От этой мысли холодело внутри, а сознание, словно защищаясь, сразу же переключалось на что-то другое. Вот и сейчас Анна вскочила и помчалась в кабинет, где со вчерашнего вечера засел Джексом.

– О, сестричка! – Джексом отложил в сторону толстенный манускрипт, который листал, явно скучая, а не читая.

– Знаешь, братец, – Анна помахала в воздухе письмом, – у меня для тебя есть хорошая и плохая новость. Айвен ранен. Это – хорошая. Но рана не угрожает его жизни. Это – плохая. Так что, если ты надеялся, что Айвен не вернется с войны, – пока твои надежды не оправдались. Скоро войска союзников заставят императора Николая сдаться. И Айвен возвратится.

– Об этом я не подумал. – Странно, но Анне показалось, что брат почему-то испуган.

– О чем не подумал?

– О том, что на войне можно и умереть.

– Что? Ты что, пьян с самого утра?

– Я еще с ночи пьян. – Джексом улыбнулся, но улыбка вышла не ехидной, а какой-то растерянной. – Так ты говоришь, с Айвеном все в порядке?

– Да! И я уверена, что он не доставит тебе такой радости, не погибнет на войне.

– Я надеюсь, – Джексом явно не собирался говорить такого, но слова словно сами сорвались с его губ.

– Да?

– Да, сестричка. Я же не какой-нибудь злодей из сказок. Я совершенно не хочу, чтобы твой ненаглядный Айвен погиб. Я всего лишь не хочу, чтобы ты за него выходила.

– Ну тогда тебе надо было подумать о последствиях, прежде чем подстраивать это вступление в армию.

– Да, ты права, – проговорил Джексом медленно и задумчиво. – Я был молод и глуп.

– Это случилось меньше двух лет назад!

– Иногда, чтобы поумнеть, много времени не требуется.

– Ну, это точно не про тебя, – фыркнула Анна, развернулась на каблуках и покинула брата в кабинете.

Дорогая Анна!

Извини, что так долго оставлял тебя без вестей. Моя жизнь меняется быстрее, чем я успеваю писать тебе письма. Однако для меня очень важно, чтобы ты получила именно это, и потому я отправлю его в Англию с надежным человеком.

Наш полк переводят в Китай, и меня вместе с ним.

Война на Крымском полуострове закончилась, остался политический менуэт, который меня уже не касается. Однако мой долг офицера не позволяет мне оставить службу тогда, когда я необходим своей стране. Ты спросишь, почему я вдруг так изменился и стал много говорить о патриотизме? Не в этом дело, любовь моя, а в том, что я могу и обязан совершить.

Сколько продлится моя служба, теперь я не знаю. Еще некоторое время я проведу в нашей доблестной армии и буду посылать тебе весточки, чтобы тебе было известно о состоянии дел. Я также хочу, чтобы ты знала: я не переставал любить тебя, но не стану держать тебя, словно птицу, в клетке.

Помнишь, о чем мы говорили в те дни перед нашей помолвкой? Тебе нужен выбор. Сейчас я осознал это лучше, чем раньше. Несмотря на то что мы связали себя клятвой любви, пред Господом и законом мы пока не муж и жена. Я обещал тебе вернуться быстро, однако жизнь имеет свои правила, о которых я даже не подозревал раньше. Мне все еще нужно понять ее. Мне все еще нужно отыскать себя, где бы я ни был.

Поскольку свои обещания поскорее вернуться я грубо нарушил, я освобождаю тебя от данного мне обещания. Вернее, ты можешь освободить меня от него, если тебе будет угодно. Ты не должна ждать меня, особенно не зная, когда я вернусь. Ты заслуживаешь того, чтобы быть счастливой, и если твое счастье составит другой – я не стану тебя осуждать. Девушка не может ждать бесконечно.

Расторгни помолвку, Анна, и чувствуй себя свободной. Никогда я не стану тебя осуждать, да и как бы посмел? Мое новое место службы в точности мне неизвестно, я не знаю, как часто смогу сообщать о себе и как скоро вернусь. Я люблю тебя, но не желаю сделать несчастной. Будь счастлива – так, как ты сама того захочешь.

Айвен.

– Но почему? – Луиза взяла подругу за руку, Анна всхлипнула и протянула ей письмо.

Луиза быстро пробежала глазами строчки и отшвырнула листки, словно они обожгли ей пальцы.

– И как это понимать? Ты же ждешь его все эти годы. Ты отказала стольким женихам! А он… Отправляется на очередную бессмысленную войну! Ты просто обязана разорвать помолвку – он, кстати, об этом и пишет – и устроить свое счастье. Так больше продолжаться не может.

– Луиза… Я просто не могу. Как я могу так с ним поступить?

– А как он может так поступать с тобой? Два года!

– Что такое эти два года? Я знаю Айвена с детства. И люблю его с детства. И он любит меня.

– Тот, кто любит, не бросает.

– Его полк переводят в Китай. Это зависит не от него.

– Он может просто уволиться из армии. Он лорд, у него нет наследника. Он имеет право.

– Он не пэр, его имение – не майорат.

– Ах, какая разница! Последуй его совету. Расторгни помолвку.

Полненькая светловолосая Луиза выглядела ангелочком, но нрав имела непреклонный и отличалась острым языком, причем в выражениях не стеснялась. Став графиней, она предпочитала пренебрегать светскими условностями, но ей все это прощалось благодаря ее богатству и титулу мужа.

– Я просто не могу. И не хочу. Ни одна война не может длиться вечно. Айвен вернется. И как я смогу жить, зная, что предала его?

– Хорошо. Тогда я приглашаю тебя к себе. Сезон закончился, зимой скучно, выезжать мне скоро будет нельзя. – Луиза погладила уже вполне заметный животик. – Так что… Скрась мое одиночество, подруга.

– Скорее это ты скрасишь мое, – грустно улыбнулась Анна. – А Руперт не против?

– Руперт никогда не против. К тому же он часто в отъезде, надо ведь присматривать за моими фабриками и железными дорогами. Соглашайся, мы прекрасно проведем зиму. А там, вполне вероятно, наши доблестные солдаты победят этих дикарей-китайцев. И твой заблудший жених вернется домой.

– Хорошо, я согласна. Надеюсь, маман тоже согласится. Хотя… Если я буду гостить у тебя, она с радостью останется в Лондоне. Кажется, у нее роман с графом Тремейном.

– У нее точно роман с графом Тремейном.

Луиза собрала с пола рассыпавшиеся листки письма.

– Держи. Я знаю, что ты любишь их перечитывать.

– Эти письма – единственная моя связь с Айвеном. Из них я по крайней мере узнаю, что он все еще жив. И все еще любит меня.

– Прости, но в последнем я не уверена.

Глава 2

Имение Верн, 1864 год

– Как это «мы разорены»? – Леди Присцилла смотрела на Чаттема так, словно это он лично был виновен в тяжелом финансовом положении семьи Суэвернов.

– Я же предупреждал барона, что не следует вкладывать деньги в эти акции, – вздохнул управляющий, ничуть не смущенный этим взглядом, – он привык говорить правду и привык, что иногда люди сердятся, услышав ее. – Но барон не прислушался к моему совету.

– И как одно неудачное вложение привело к разорению? – возмутилась вдовствующая баронесса.

– Мама, – Анна отложила в сторону гроссбух, который просматривала, – Джексом слишком много тратил в Лондоне все эти годы. А потом… Он уже не в первый раз вкладывает деньги в рискованные предприятия. Да, пару раз ему повезло, удалось получить достаточно средств, чтобы рассчитаться с кредиторами. Но нельзя постоянно брать деньги – и ничего не вкладывать в имение. Арендаторы бедствуют, земля истощается. Джексом просто выжал из поместья все, что можно. Теперь пришла пора расплачиваться.

– Но… Почему ты говоришь об этом со мной? – возмутилась леди Присцилла. – Это должен решать Джексом.

– Мой брат снова укатил в Европу, как тебе известно, не слушая ни меня, ни Чаттема. И по-прежнему ничего не желает знать. Надеюсь, что к весне он вернется без очередных долгов. Пусть ему везет в картах, раз уж он не может не играть. – Анна твердо посмотрела на мать. – Прости, но спасать честь семьи придется нам с тобой.

– Каким образом? – Леди Присцилла предпочла не реагировать на горечь в голосе дочери, когда та говорила о брате и его расточительных привычках.

– Нам придется сдать в аренду лондонский дом и не выезжать пару лет в столицу…

– Но…

– Иначе, мама, кредиторы нас задушат. Всем станет известно, что мы разорены. И еще…

– Есть что-то еще? – страдальчески поморщилась леди Присцилла.

– Чтобы расплатиться с долгами и обновить поместье так, чтобы оно снова начало приносить доход, нам понадобятся деньги.

– Но где нам их взять?

– Нам придется воспользоваться твоим вдовьим капиталом и моим наследством, – озвучила давно назревавшее решение Анна. Этот выход она обдумывала не день и не два и понимала, что другого у нее нет. Просто нет. Разве что приедет добрая фея в золотой карете и одарит семью Суэверн щедрыми дарами. Впрочем, Джексом способен промотать даже волшебное золото фей.

Леди Присцилла выглядела ошеломленной.

– Но… мой капитал…

– И, мама, подумай вот еще о чем. Если Джексом продолжит в таком же духе, то вскоре мы снова окажемся без единого пенни. Он должен покончить с разгульной холостяцкой жизнью и жениться на богатой наследнице. И чем она будет богаче, тем лучше. – Анна захлопнула гроссбух. – И учти, любое приданое тоже можно растратить.

– Но, может быть, пусть Джексом женится – и нам не придется тратить мой вдовий капитал? – с надеждой предложила матушка. Однако и на это у Анны был готов ответ:

– Если станет известно о нашем бедственном положении, никто не отдаст дочь за Джексома. Он и так не слишком завидный жених, слишком хорошо весь свет знает его нрав и его нравственность, вернее, ее отсутствие, если еще окажется, что он беден, то с мыслями о хорошей партии придется распрощаться.

– Я напишу ему. – Леди Присцилла задумчиво потрогала медальон, украшавший ее все еще великолепное декольте. – А что насчет тебя? Ты сама не желаешь наконец-то выйти замуж за богатого графа?

Анна не дрогнула. За прошедшие годы она тысячу раз слышала эти слова. Уже не больно.

– Мама, мне уже двадцать восемь лет. Богатый граф не обратит на меня ни малейшего внимания. Прости.

Леди Присцилла пожала плечами и вышла из гостиной. Она тоже уже смирилась с тем, что дочь не выйдет замуж.

Гонконг, Китайский квартал

1865 год

– Маку-цзы! – старый Ляо вежливо приветствовал важного гостя, склонившись в поясном поклоне.

– Мира и процветания, – привычно откликнулся Айвен на мандаринском.

– Вам как всегда, уважаемый Маку-цзы? – еще ниже склонился Ляо. – Не желаете ли девушку?

– Нет, только трубку. – Айвен отмахнулся от дальнейшего разговора и прошел в отдельный кабинет, не дожидаясь, пока Ляо просеменит вперед. – Девушку, – пробормотал он, устраиваясь на подушках. – Я никогда не пойму этих людей. Мэй Ли еще не успели оплакать.

Ляо лично принес трубку, угли и несколько шариков опия, расположил все это на низеньком столике, бесшумно выскользнул и плотно задвинул за собой раздвижные двери, обитые шелком. Тишина.

Айвен откинулся на подушки, наслаждаясь тишиной. В Китае почти никогда не бывает тихо. А уж побыть в одиночестве удается очень редко. Здесь только умирают в одиночестве, на темной улице, на грязной мостовой. Впрочем, не все ли равно, где умереть? Смерть есть смерть. Иногда жить страшнее, чем умирать.

Айвен усмехнулся, разминая опийный шарик в пальцах. Сегодня его двадцать девятый день рождения. А, к черту, кому это интересно? У тайных агентов ее величества нет имен и нет дней рождения. И славы им не дождаться. Да и благодарности – не особо. Офицеры, армейские и флотские, смотрят на агентов задрав нос, хотя ничуть не стесняются полагаться на добытые ими сведения и присваивать результаты их труда. Да и кому вообще нужна эта слава? Ничего славного нет ни в убийстве вражеских солдат, ни в отправке на смерть своих.

Опий достаточно размягчился, чтобы можно было раскурить трубку. Айвен порылся в карманах, извлек свою личную трубку, вырезанную из дубового корня, пристроил уголек, опийный шарик, прикрыл крышечку и сделал первую затяжку. Дым, сизый дым, который должен был быть горячим, наполнил грудь холодом, а голову – пустотой. Еще одна медленная и глубокая затяжка. Стены комнатки сдвинулись, вздрогнули и исчезли, оставив Айвена висеть в пузыре пустоты. Нет ничего прекраснее.

Тело стало легким и прозрачным, чувство опоры привычно истончилось, заставив непроизвольно вздрогнуть. Звук дыхания заполнил собою весь мир. Физические ощущения остались единственной реальностью, отодвинули и заставили потускнеть все мысли, все тревоги, все страсти. Все человеческое.

Дракон на ширме свернулся в тугие кольца, шурша огненной чешуей, львиная грива развевалась, каждый волосок двигался в своем ритме и сиял, словно расплавленный металл. Пасть дракона раскрывалась в беззвучном рыке, который почему-то заставлял трепетать все внутри. А потом дракон прыгнул… и разлетелся миллионом осколков, превратившихся в искры походного костра.

Костра, вокруг которого сидели мертвецы. Сайрус. Пуля угодила ему в висок. Ландри. Рядом с ним разорвалась мина. Вистлер. Сгорел на пожаре в пороховом складе. Роузмонд. Пять дней умирал от раны в живот.

Костер вспыхнул ярче, освещая все новые и новые ряды мертвецов. Русские. Китайцы. Французы. Англичане. Мужчины, женщины, дети.

Мэй Ли. Она улыбалась, а с кончиков ее пальцев капала кровь. Кровь ее убийцы. Мэй, дочь главы одного из кланов Триад, сражалась за свою жизнь, но убийц было слишком много. Мэй спасла своего отца и дочь, заплатила своей жизнью, но выполнила долг.

Столько крови. Алая волна накрыла с головой – и превратилась в яркое теплое море. Запах соли, нагретого дерева, парусины, дегтя и смерти. Холера. Она пахнет кровью и рвотой, мочой и кислотой. Она пахнет людьми. Разложением, грязью и болью. И нескончаемые стоны.

Крики о помощи. Джонки, корабли, седой туман. Остров, растерзанный ураганом. Это часто случается. Китайцы привычно разбирают завалы. Трупы лежат вдоль улиц аккуратными рядами. Никто даже не опускает им веки, не накрывает лица. Старик, обнимающий мальчишку. Оба раздавлены. Женщина, молодая, красивая, в европейском платье. Проститутка. Она улыбается. Из пробитого виска уже не течет кровь. Она свернулась черным пауком.

Паук ползет по стене, огромный, мохнатый и неторопливый. Где-то капает вода.

– На кого ты работаешь, падаль?

Удар в лицо отбрасывает назад. Стена расступается.

Мягкие подушки, сизый дымок. Тишина.

Дракон танцует, опираясь на хвост. Говорят, что опиум не всегда отпускает курильщика из мира грез. Дракон сползает на пол и ложится на грудь, заглядывая в глаза.

– Айвен! – знакомый голос, тихий и нежный, прохладный.

– Айвен! – глаза не открываются. Дракон усмехается, топорща усы.

– Айвен! – мягкая теплая рука кается его ледяного лба. Дракон шевелит хвостом и ухмыляется.

Айвен с трудом отводит глаза от вертикальных змеиных зрачков мифической гадины.

– Анна. Тебя никогда здесь нет.

Она улыбается. Распущенные волосы струятся по плечам, белое, невыносимо белое платье тяжелыми складками спускается к полу. Ее ноги не касаются грязного пола опиумной курильни.

– Айвен!

Она склоняется к нему, протягивая букет сияющих белых лилий, незапятнанных, как первый снег.

– Айвен.

– Анна.

– Я жду тебя, Айвен. Почему тебя так долго нет?

Она улыбается, а за ее спиной расстилается вересковая пустошь, поднимающаяся в холмы, а за холмами… бледное небо, ласковое солнце – и тишина.

– Я не знаю, Анна.

– Я жду тебя.

Она оставляет букет на подушке. Дракон тянется понюхать цветы – и сползает с груди. Теперь можно вздохнуть.

Анна отворачивается и уходит, растворяясь в небесной чистоте.

– Я жду тебя, – повторяет небо.

Глава 3

Анна Суэверн раньше терпеть не могла лондонские сезоны, теперь же, когда матушка и братец позволяли ей оставаться в Верне на лето, она просто обожала все эти великосветские развлечения. Что может быть лучше: леди Присцилла и барон Джексом отправляются в столицу, а она, Анна, может наслаждаться одиночеством, прогуливаться по холмам и пустошам, заниматься делами имения… Братец, кстати, с радостью оставил все деловые вопросы на ее усмотрение. И, что удивительно, прислушался к просьбам матери не тратить слишком много. Так что дела семьи Суэверн медленно, но уверенно налаживались. Конечно, до того благополучия, которое окружало их до смерти Роберта Суэверна, было еще далеко, но и разорение больше не грозило. Скоро можно будет подумать о вложениях.

Анна улыбнулась, спускаясь за почтой. Ларкин, дворецкий, как всегда, оставил поднос с письмами и визитками в кабинете, хотя Анна много раз просила приносить корреспонденцию в ее гостиную. Что же, старика Ларкина уже не переделать: заведено доставлять поднос с бумагами в кабинет хозяина – значит, так будет делаться до скончания веков. И точка.

Анна решила, что разберется с письмами и прочими приглашениями за завтраком. Если за столом больше никого нет, то никто и не сочтет это невежливым. К завтраку подали хрустящий бекон, яйца всмятку и свежую выпечку с джемом. Все просто идеально.

Первое письмо было от Луизы. Она сообщала, что будет в Лондоне к открытию сезона, посетит пару званых вечеров, а потом – и разрешения она не спрашивает – приедет к своей любимой подруге, дабы насладиться северными красотами и избавиться от сыновей и мужа, услав их на рыбалку. Великолепный план.

Матушка прислала короткую записку, в которой сообщала, что добралась до столицы без приключений и проблем. Дальше следовал поток жалоб на то, в каком состоянии лондонский дом, откуда всего пару недель назад съехали арендаторы, богатая пара из Соединенных Штатов. Анна пожала плечами и отложила надушенный листок в сторону.

Граф Тремейн в очередной раз испрашивал у Анны советов о том, как же все же заставить «несравненную леди Присциллу» принять его предложение руки, сердца и прочих капиталов. Анне иногда казалось, что матушка просто не желает официально знакомиться с детьми и внуками графа, поэтому отказывается выходить замуж. Роль любовницы ее радует гораздо больше. К тому же, когда даме за пятьдесят, а кавалеру – под шестьдесят, сплетники не тратят свое время на обсуждение, осуждение и прочий остракизм в отношении прелюбодеев.

Пару писем от деловых партнеров Анна отложила в сторону, чтобы позже прочитать их с должным вниманием и не закапать желтком из яиц всмятку. Несколько визиток не слишком привлекали взор, так что она развернула газету и быстро просмотрела деловые новости. Кажется, будущее все-таки за пароходами. Надо первые же свободные средства вложить в морские перевозки. Деловой раздел оказался весьма сокращенным, большая часть страниц газеты была посвящена открытию лондонского сезона. Обсуждались грядущие балы и званые вечера, расписывались в красках планы наиболее значительных светских персон, строились предположения насчет изменений в фасонах платьев и шляпок… Чудесно.

Анна потрогала серебряный кофейник – еще не остыл, можно не звать слугу, а просто налить себе кофе. Пусть благовоспитанным леди и полагается пить чай, Анна предпочитала кофе, особенно по утрам. Почему-то считается, что в деревне все встают рано, Анна же никак не могла заставить себя выбраться из-под одеяла раньше десяти утра, особенно зимой. Да и после пробуждения, утреннего туалета, одевания и причесывания Анна не чувствовала себя проснувшейся, пока не выпивала пару чашек крепчайшего и очень сладкого кофе.

Отложив газету, Анна собрала визитки и задумчиво постучала не такой уж толстой стопочкой карточек по столу. Иногда ее тянуло просто выбрасывать их, не просматривая, но впитанная за годы полагающегося благородной леди воспитания вежливость всякий раз не позволяла так поступить. Несколько визиток от соседей с приглашением на различные светские увеселения, карточка от Стентема Уорнела, баронета, молодого вдовца, явно стремящегося найти новую супругу и мачеху своим четверым детям… Очередной кусочек бумаги выскользнул из общей стопки и улетел под стол. Пришлось отодвигать стул и забираться под скатерть. Визитка, как назло, оказалась из хорошей бумаги, поэтому проскользила по недавно отполированному паркету и остановилась лишь у самой центральной ножки круглого стола. Кстати, надо сказать Ларкину, что горничные не слишком ответственно подходят к протиранию пыли в тех местах, которые обычно остаются невидимыми.

Белый прямоугольничек наконец оказался в руках Анны, оставалось только выбраться из-под стола – и дело с концом. Надо было все-таки выкинуть все эти визитки, не читая. Анна вернулась за стол и взглянула на с таким трудом добытую карточку. Черные чернила, уверенный почерк, короткий текст. Простое уведомление.

Лорд Айвен МакТирнан, Тирнан, пятнадцатое мая, 1865 год.

Анна положила визитку на скатерть, помедлила, затем отодвинула кусочек картона подальше. Сегодняшняя дата.

Сколько раз она представляла себе этот день! Вот она гуляет вдоль ручья, поднимается на холм, а Айвен мчится верхом ей навстречу, распаленный быстрой скачкой конь останавливается в паре шагов, Айвен спрыгивает из седла, подхватывает ее на руки и…

Или так. Она сидит в гостиной, за окном зимняя буря, ветер стремится сорвать ставни, стук молотка в дверь, быстрые шаги, Айвен врывается в комнату, не дожидаясь, пока о нем доложат, подхватывает ее на руки и…

А может быть так. Бал в Лондоне, она скучает в уголке или беседует с подругами, дверь в зал распахивается, дворецкий не успевает объявить о госте, Айвен, в алом мундире, высоких сапогах и плаще, наброшенном на плечи, идет прямо к ней, не замечая никого вокруг, и…

И так далее.

А еще, в кошмарах, она видела другое. Усталый офицер протягивает ей измятое письмо, отводит глаза, боясь сказать роковые слова, сообщить, что лорд капитан МакТирнан погиб смертью героя в далекой стране.

На подносе с корреспонденцией обнаруживается официальное письмо из военного ведомства, толстый лист бумаги, короткое уведомление о том, что Айвен с честью и до последнего выполнял свой долг офицера и джентльмена.

Или самое страшное. Она подъезжает верхом к Тирнану, как она часто делала все эти годы, и видит, что все окна светятся, золотя сгущающиеся сумерки. Она распахивает дверь – слуги снимают чехлы с мебели в большой гостиной, а у камина, спиной к ней, стоит мужчина… Но это не Айвен. Это какой-то его дальний кузен, приехавший, чтобы вступить в права наследника.

Да, Анна часто мечтала. А еще чаще – ей снились кошмары. Но ни разу, ни в одном из видений, будь оно сладостным или ужасным, она не представляла себе простую карточку. Лорд МакТирнан вернулся домой. Словно и не прошло десять лет, словно он просто уезжал на недельку.

Анна снова взяла карточку в руки, присмотрелась. Выведенные на ней буквы показались Анне незнакомыми. Неужели за эти годы даже почерк Айвена изменился? И осталось ли в ее женихе хоть что-то от того Айвена, которого она любила и ждала? А сохранилось ли что-нибудь в ней от той юной Анны Суэверн? Разве мог ее Айвен вот так просто послать ей визитку, ни слова не написав о том, что собирается вернуться в Англию? Вообще не написав ни единого слова.

Последние семь с половиной лет Анна довольствовалась лишь скудной информацией от военного ведомства, которое могло лишь сообщить ей, что известий о гибели лорда МакТирнана не поступало. Даже личное знакомство графа Тремейна с одним высокопоставленным лицом в ведомстве не помогло получить более конкретной информации. Тремейн намекал, что так бывает, если офицер не просто служит в армии, а находится на секретной службе ее величества. Тоже весьма малоутешительное знание. Но это хотя бы объясняло отсутствие писем. Только почему, решив возвратиться в Англию, Айвен не написал ей? Или он считал, что их больше ничего не связывает, что помолвка давно расторгнута? Конечно, он просил этого, но… но Анна никогда не объявляла о расторжении официально. Айвен может думать, что она давно замужем и забыла его, хотя это не так. Айвен, наверное, полагает, будто то последнее письмо все завершило. Если так, то зачем он прислал эту карточку?

Покрутив визитку в пальцах, Анна решила действовать – и действовать решительно.

– Ларкин, скажите, когда и кто доставил эту карточку?

– Ее привезли с утренней почтой. – Ларкин всегда точно знал все и обо всем происходящем в доме.

– Вот как. – Анна нахмурилась. Значит, кто-то из Тирнана вчера вечером или сегодня рано утром принес карточку в почтовую контору. В таком случае… Не стоит тянуть с визитом. Она и так слишком долго ждала жениха, чтобы откладывать встречу еще хотя бы на день.

Не прошло и часа, как Анна сменила утреннее платье на амазонку, велела заложить двуколку, сообщила Ларкину, чтобы тот не ждал ее к обеду, и покатила в сторону Тирнана.

Пока Анна преодолевала пару миль до соседнего поместья, погода немного испортилась, кажется, небо предвещало первую майскую грозу. Тирнан прятался в небольшой долине между пологими холмами, дорога делала поворот, так что вид на дом открывался сразу и неожиданно. Анна знала каждый камешек в этом старом здании. Левое крыло, построенное так давно, что никто уже и не помнил, когда именно, представляло собой первый этаж донжона, переоборудованный в большую залу с несколькими гостевыми спальнями и солярием над ними. Правое крыло, построенное в георгианском стиле, было плотно увито плющом, заросли которого даже норовили заплести окна. Сейчас, майским утром, никакой свет, естественно, не струился из этих окон, но в целом декорации весьма напоминали тот самый многократно повторяющийся кошмар, в котором в доме вместо Айвена обнаруживался незнакомец. Однако жизнь иногда может быть пострашнее кошмара.

Анна остановила послушную лошадку прямо у парадного крыльца. Дом казался пустым. Никто не вышел, чтобы отвести лошадь в конюшню, ни в одном окне не мелькнуло ничье лицо. Может, кто-то просто решил так жестоко подшутить над вечной невестой? Из всех людей на свете так мог поступить только Джексом, но он совершенно точно не стал бы утруждать себя столь сложным проектом надувательства сестры.

Анна выбралась из двуколки, накинула поводья на сильно разросшийся куст слева от крыльца и поднялась по истертым ступеням к дубовой двустворчатой двери с медными заклепками и молотком в виде львиной лапы. На стук в дверь никто не отозвался, хотя Анна колотила достаточно решительно. Осмотревшись по сторонам, она толкнула тяжелую дверь и с трудом протиснулась в узкую щель между створками. Холл выглядел вполне обжитым, с мебели сняты все чехлы, хотя при ближайшем рассмотрении пыль стерта была далеко не везде. В углу под лестницей стояли два чемодана и огромный сундук, через перила небрежно перекинуто пальто. Значит, кто-то в доме все-таки есть.

Анна помедлила, пытаясь сообразить, что делать дальше. Сюда она примчалась, повинуясь неосознанному порыву и пребывая в душевном смятении, теперь же ее охватила нерешительность. Может, надо было просто послать слугу с приглашением нанести визит? Раз уж Айвен так официально отправил карточку? Анна прислушалась. Ни звука, ни шороха.

И тут она просто-напросто струсила. Десять лет надежд и ожидания – это целая жизнь. Анна уже привыкла к этой жизни, привыкла к одиночеству. Может быть, стоит и дальше хранить чудесные воспоминания? Иногда призрак прошлого может оказаться совсем не тем, кого ждешь. Десять лет прошло. Она изменилась необратимо. А вот что эти годы сделали с Айвеном? Даже те почти три года, в течение которых все еще приходили письма, изменили Айвена. И Анна не была уверена, что хочет столкнуться с лордом капитаном МакТирнаном вот так, без подготовки и лицом к лицу, – лишь они двое. А что, если Айвен тоже ожидает увидеть ту Анну, которой давным-давно нет? Вряд ли он думает, что навстречу ему выйдет та девушка, только вот…

Неожиданный звук, донесшийся откуда-то сверху, заставил Анну буквально подпрыгнуть на месте. Испуганная и взволнованная, она все же нашла в себе силы извлечь из ридикюля визитку и написать на ней несколько слов.

Анна Суэверн приглашает лорда МакТирнана пожаловать в Верн на ужин завтра, шестнадцатого мая.

Оставив карточку на столике у дверей, Анна почти бегом покинула странно пустой дом, вскочила в двуколку и заставила лошадку быстрой рысью оставить позади окрестности Тирнана.

Айвен с трудом открыл глаза и сел на постели. Болело все тело, от кончиков пальцев до макушки. Ад и преисподняя, морская болезнь. Фрегат ее величества «Внезапный» причалил в Глазго еще третьего дня, затем день в наемном экипаже… Что ж, этот день на суше ничуть не улучшил состояние Айвена, если не сказать, что усугубил. Сколько ему пришлось поплавать по морям за десять лет – и все равно каждый раз, едва ступив на палубу, он падал с приступом тошноты – и потом, сойдя на берег, болел еще несколько дней. И ничего не помогало, даже опиум не приносил желанного забытья и облегчения.

Вчера, проезжая Вернхилл, близлежащую деревеньку, Айвен оставил в почтовой конторе карточку для отправки в Верн. Теперь он сильно об этом сожалел. Это просто какое-то помутнение рассудка. Что подумает Анна, когда вдруг поутру обнаружит на серебряном подносе визитку из Тирнана? Здравствуй, любимая, я вернулся? Ты явилась мне среди кровавых грез – и вот он я? Айвен застонал и рухнул обратно на подушки. Вечером в Тирнане оказался лишь пожилой сторож, так что пришлось наслаждаться минимальными удобствами: постель, хорошо хоть сухая и чистая, стакан воды, а большего возмущенный желудок не принимал, фланелевая ночная рубашка, тесная в плечах и груди – десять лет назад Айвен был строен и гибок. Голова раскалывалась, рот наполнился горькой слюной, а помощи и поддержки ждать неоткуда. Впрочем, не привыкать. Айвен укрылся с головой одеялом и застонал. Звук странно отразился от зачехленной мебели, преобразовавшись в какое-то замогильное завывание. Интересно, явится ли сегодня сторож? И догадается ли привести кого-нибудь из деревенских, желающих поработать в Тирнане в качестве горничных, дворецкого, лакеев… и кто там еще нужен в хозяйстве богатому провинциальному лорду?

Мысли буквально царапали мозг, поэтому Айвен постарался снова уснуть, но какой-то скрип, донесшийся с первого этажа, заставил его насторожиться. Жизнь научила его вообще всегда быть настороже, наготове и во всеоружии. Вот и сейчас он извлек маленький «дерринджер» из-под подушки и проверил, как ходит курок. Легко и бесшумно. Подавив приступ тошноты и стараясь не обращать внимания на вращающийся интерьер, Айвен почти бесшумно выбрался из комнаты и прокрался к лестнице. Он отлично помнил ту точку у лестницы, с которой холл у входа просматривался полностью, а снизу наблюдателя было не разглядеть. Пришлось немного наклониться, что вызвало очередной приступ головокружения. Стараясь не шуметь и не упасть, Айвен вцепился в перила и… замер, даже не дыша и не моргая.

Анна стояла у дверей, в лучах света. Медовые волосы стали чуть темней, чем он помнил, а модная в этом сезоне прическа с гладким пробором и сложным узлом на затылке шла ей неимоверно. Темно-синяя, цвета ночного неба амазонка облегала ее невероятно стройный стан, утративший девичью округлость. Она смотрела куда-то под лестницу, слегка прикусив нижнюю губку. Между бровей пролегла едва заметная морщинка, словно Анна много хмурилась все эти годы. Она была невероятно прекрасной, невероятно прекрасной незнакомкой. Ничего общего ни с его воспоминаниями, ни с его опиумными грезами. Она была совершенством, воплощением красоты, грации и… Айвен не мог подобрать слов. Чистоты? Невинности? Идеала?

Пистолет выпал из внезапно ослабевшей руки, и звук удара металла о паркет гулко разнесся по всему дому. Анна вздрогнула. Айвен лишь на мгновение отвел взгляд, чтобы поднять оружие, а когда снова посмотрел вниз, она уже исчезла.

Маленький бумажный прямоугольник белел на столике у дверей. Визитка. Она пришла и оставила визитку. Айвен почувствовал, что просто физически не сумеет спуститься по лестнице. Но и оставаться в неведении насчет содержания карточки он не мог. От самоубийственной попытки сползти по ступенькам в холл его спасло лишь появление сторожа в сопровождении группы весело щебетавших молоденьких деревенских девушек. Наверное, кандидатки в горничные.

Глава 4

Весь следующий день Анна металась по дому, не в силах посидеть на месте хотя бы мгновение. Утром явился Чаттем, но Анна просто не была способна сконцентрироваться на деловых вопросах. Когда она вдруг поинтересовалась у серьезно вещающего что-то про капиталовложения управляющего, какое платье лучше надеть к ужину, голубое или нежно-зеленое, Чаттем захлопнул гроссбух и схватился за голову. Анне едва удалось его успокоить, так разволновался верный помощник. Пришлось, конечно, рассказать ему, что Айвен вернулся. Кажется, что вернулся, ведь сама-то она его не видела. Все равно скоро вся округа будет гудеть, обсуждая новости.

– Леди Анна, – покачал головой Чаттем, – я не знаю, что сказать.

– Так голубое или зеленое?

– Я думаю, что лучше зеленое. Оно… такое зеленое.

Теперь пришла очередь Анны качать головой.

– Хорошо, Чаттем. Давайте отложим все вопросы на завтра. А лучше… Мы с вами уже все это обсуждали. Действуйте, как договаривались. Я полностью на вас полагаюсь.

Проводив Чаттема, Анна сразу же пожалела, что не попыталась сосредоточиться на делах. Все распоряжения насчет ужина были отданы (в том числе и приказание протереть пыль с нижней поверхности столешницы), а до вечера оставалось еще очень много времени, просто бездна. Побродив по дому и посмотрев на суету слуг, Анна поднялась в свою комнату, достала из секретера стопку писем Айвена и вышла в сад. Ночью все же налетела гроза, так что все растения резво потянулись вверх, вдохновленные первым настоящим весенним дождем. Новая жизнь. Как символично.

Анна, прости меня.

Когда-то я писал тебе, что иногда меня посещает мысль, будто ты могла бы стать офицерской женой и присутствовать здесь, как это делают некоторые другие леди; но я тут же останавливал себя, понимая, что натерпелся бы за тебя страху. Только вначале мне казалось это романтичным, самоотверженным, стоящим риска. Потом я научился замечать, как устают эти женщины от постоянного страха за мужей, как сжимаются их пальцы, когда доносятся звуки канонады, и как они смотрят на курьеров, когда вестей после штурма долго нет. Мы, мужчины, отправляемся на бой, потому что это для нас естественно, нет ничего проще войны – и нет ничего сложнее. У мужчин свои отношения с войной. За месяцы, проведенные в Крыму, я научился понимать ее и даже считать в некоторой степени другом. Другом, научившим меня смотреть на мир иначе. Я изменился, Анна. Я стал жестче и злее и стараюсь не показывать всего этого в своих письмах, чтобы не огорчать тебя. Но нам придется заново знакомиться, когда я вернусь. Если я вернусь.

Впрочем, не об этом я хотел написать тебе.

Мой друг Ричард МакГвайр погиб несколько дней назад.

Сначала была шестая бомбардировка Севастополя, который, как я и думал, уже почти весь превратился в руины; я не был там, на территории города, однако и отсюда видны в подзорную трубу развалины и зарева пожаров. Защитники оставляют Севастополь, а мы, добившись своего, встанем на зимовку и будем ждать, что решат политики.

Только для Ричарда и его жены это уже ничего не изменит…

После шестой бомбардировки начался штурм Малахова кургана. В бой пошли в основном французские бригады, однако к ним присоединилось и некоторое количество англичан. Ричард оказался среди них. Я был на другом участке и узнал о том, что он погиб, лишь когда бой окончился и воюющие стороны начали опознавать своих раненых и убитых. Ричарда сразила русская пуля – в голову, мгновенно, наповал.

Я видел, как принесли его тело и как Элен МакГвайр с мертвым лицом стояла рядом, не проронив ни слезинки, потому что не могла плакать. Обычно женщины рыдают, но эта… Я подошел к ней, желая утешить, и она посмотрела на меня так, будто не узнала. Потом какой-то проблеск появился в ее глазах. Я запомнил, что она спросила:

«Айвен, скажите, ведь он не страдал?»

«Нет, – ответил я, – не страдал, мэм».

Она кивнула, отвернулась и больше ни слова мне не сказала.

У Ричарда было много друзей в полку, но я сдружился с ним более других, и Элен доверяла мне, потому я занялся вопросом его похорон. Его тело следовало отправить в Шотландию, чтобы захоронить в родовом поместье, и я оформил бумаги, договорился о переправке и билете для Элен – все, что мог я сделать, то сделал. Это заняло у меня два дня, несмотря на довольно большую неразбериху после битвы. Все это время союзники праздновали победу, но мне было не до нее.

Завтра гроб с телом Ричарда должны были отправить в Шотландию. Вчера вечером я пришел к Элен.

Она сидела и писала какое-то письмо, но все убрала в бюро, когда я вошел.

«Вы сделали так много, Айвен», – сказала она мне. Голос у нее безжизненный, и мне кажется, она так и не заплакала, глаза у нее были сухие и совсем не красные, как бывает, когда женщина долгое время проводит в слезах. Я подумал, что лучше бы она рыдала – возможно, ей стало бы легче, и снова вспомнил о тебе, Анна. Не хотел бы я видеть тебя на месте Элен МакГвайр.

«Я сделал то, что велело мне сердце», – возразил я.

«Вы все время поступаете так, как велит сердце?»

«Да, и мой долг».

«Вот почему Ричард так любил вас, и потому я вас люблю, – сказала Элен, еле заметно улыбаясь, и я с облегчением подумал, что она когда-нибудь сможет жить с тем, что Ричарда больше нет. – Мой муж как-то сказал мне, что вы, когда приехали на эту войну, были мальчиком, а стали мужчиной, но не растеряли того главного, что ведет вас по жизни. Вы умеете видеть душой. Это ведь так, дорогой Айвен?»

«Если вы так говорите, так оно, наверное, и есть».

«Не теряйте этого, – попросила она, – и вы меня поймете. Я… Ричард был моей жизнью. Как жить после того, как его не стало, я не знаю. Я думала о том, что он может умереть раньше меня, но представляла, что произойдет это в старости, после долгой жизни вдвоем. Скажите мне, была ли я наивна?»

Я не совсем понимал, о чем она говорит, но покачал головой.

«Вы не были наивны, вы любили и поступали так, как хочет ваше сердце».

«Нужно оставаться верной своему сердцу, правда?»

«Да, – ответил я твердо, – всегда».

Она улыбнулась мне уже открыто и с каким-то тайным облегчением.

«Вот, вы это сказали, милый Айвен, ну и не будем об этом больше. Вы сделаете для меня еще одну вещь?»

«Все, что угодно, мэм».

«Заняты ли вы утром, должны ли быть в штабе?»

«Нет, мэм, только к десяти, до тех же пор я в вашем распоряжении».

«Тогда придите сюда в восемь, вам нужно будет кое-что сделать для меня. Обещаете?»

«Да».

Она кивнула, посмотрела на свое бюро, и я понял, что нужно уходить. Поднялся и поцеловал ей руку. Элен не встала из-за стола – наверное, ее не держали ноги. Она выглядела исхудавшей.

«Вы ели что-нибудь в эти дни?» – спросил я.

«Моя служанка заботится об этом. Не беспокойтесь, милый Айвен, со мной все будет хорошо».

«Я надеюсь на это. Ричард бы мне не простил, если бы я не позаботился о вас».

«Вы делали это и сделаете завтра. Приходите в восемь, хорошо?»

«Да», – сказал я и ушел. Ушел в свой полк, едва с ней попрощавшись, полностью уверенный, что она будет меня ждать.

О я глупец!

В половине восьмого ко мне прибежал денщик Ричарда и сообщил, что Элен МакГвайр покончила с собой этой ночью. Где она взяла мышьяк, остается только гадать, но она приняла его и умерла, и ее служанка ничего не слышала, а когда вошла к ней утром, Элен уже окоченела.

Она оставила мне письмо, которое я не стану тебе переписывать, Анна. Не хочу, чтобы ты знала, что она пишет. В числе прочего Элен просила у меня прощения за лишние хлопоты – ведь теперь мне придется отправлять в склеп двоих. Она просила у меня прощения, можешь ты мне это представить? И писала, чтобы я не смел винить себя, я тут ни при чем, но я все равно виню.

Если бы я мог понять вчера вечером, что она задумала! Я бы просидел рядом с нею всю ночь, я бы употребил все свое красноречие, которое так радовало МакГвайров, чтобы убедить ее не совершать непоправимую ошибку. Я сказал бы ей: разве Ричард хотел бы этого? Ричард всегда желал видеть ее живой и счастливой. И однажды она научилась бы быть счастливой без него. Время лечит некоторые раны. Может быть, не все, но рубец меньше болит. Меньше…

Элен не верила в это.

Она выбрала тот выход, который избавлял ее от боли – и от жизни.

Что ж, я недооценил войну. Мне казалось, она забирает лишь тех, кто непосредственно в ней участвует, кто идет под звуки труб к победе или поражению, кто согласился подставить свое тело под пули и осколки снарядов. Только я ошибся. Война забирает всех, так или иначе, и где бы ты ни был, она дотянется до тебя. Я подумал, что война дотянулась и до тебя, Анна, потому что я уехал, и тебе пришлось отдать меня ей… и полагаю, это было справедливо.

Беспечные, наивные дети, мы ничего не знали о жизни. Да, мы оба видели смерть раньше – смерть наших родных, глубоко нас потрясшую. Но, кроме нее, мы ничего не видали. И то, о чем я пишу тебе сейчас, то неизъяснимое и самому мне не до конца понятное, означает, что с сегодняшнего дня я стал другим.

Сегодня умерла женщина, жена моего погибшего друга.

Сегодня капитан Уильямс, мой непосредственный командир, скончался от ран в полевом госпитале, и полковник дает мне повышение. Я стану капитаном.

Сегодня мы входим в Севастополь, ощетинившийся острыми краями разрушенных домов.

Сегодня был алый рассвет, пахнущий паленым, а сейчас светит яркое солнце и шмели жужжат над невытоптанными цветами.

Сегодня я пишу тебе и больше не хочу ничего обещать.

Айвен

Так кто же войдет сегодня в гостиную Верна? Ее Айвен, или тот молодой капитан, чье сердце было ранено войной, или кто-то еще, совершенно незнакомый? Все ее мечты и грезы были направлены на того Айвена МакТирнана, которого она помнила. Анна, пусть и бессознательно, старалась не задумываться о том, что выплескивается на нее с этих уже обветшавших и потускневших страничек, исписанных до боли знакомым почерком. Война. Годы войны и последовавшие за ними еще годы, о которых она ничего не знает, в совершенно чужой стране, в тысячах миль от дома. Даже Индия, давняя и достаточно освоенная колония, меняла людей безвозвратно, что уж тогда говорить о Китае… Но не это главное. Анна снова развернула письмо и всмотрелась в строки. Главное – это война. Все эти смерти, вся эта боль. Может быть, мужчины более приспособлены к тому, чтобы выносить это все с честью?

Анна задумалась. Несмотря на расстроенные финансы семьи, она всегда уделяла внимание благотворительности. И часто она сталкивалась с тем, что ветераны просто не могли (не хотели, не умели – или не могли?) вернуться к обычной жизни. Они позабыли профессию, потеряли семью – но не это разрушало их жизни. А то, что было в их глазах. Одно, у всех. Жестокость? Боль? Равнодушие к страданиям? Привычка к страданиям? Привычка убивать? Обреченность? Как ни назови, это была война. Война смотрела из их глаз, война разъедала душу, война толкала их в бездну.

Все это были простые люди. Но и в высшем свете Анна иногда сталкивалась с узнаваемой бездной в чьих-то глазах. И отводила взгляд, смущаясь ли, не желая ли задумываться.

И вот теперь она встанет навстречу гостю, навстречу Айвену – и что она увидит в его глазах? Будет ли там любовь и надежда – или бездна и смерть?

Глава 5

Анна последний раз взглянула на свое отражение в зеркале, прежде чем спуститься. Что ж, годы ее пощадили. Может быть, сказалась жизнь в деревне, а может, кровь матери, ведь леди Присцилла в свои пятьдесят с хвостиком все еще оставалась красавицей, к ногам которой постоянно падали сраженные стрелой Амура кавалеры. Как бы там ни было, морщин пока еще не видно, волосы густые и блестящие, спина прямая, плечи округлые, походка легкая, цвет лица здоровый, глаза яркие – кажется, все в полном порядке. И даже платье соответствует последним модам, Луиза не пренебрегает обязанностью держать подругу в курсе новейших тенденций. И прическа идеальная. Анна улыбнулась, вспомнив, как в юности боролась с непокорными волосами. Неизвестно почему, но пару лет назад локоны сами собой распрямились, превратившись в струящийся водопад. Ну, хотя бы одно преимущество есть у двадцати восьми перед восемнадцатью.

В последний раз расправив юбки, Анна вышла из комнаты. Внизу все ожидало гостя: стол накрыт, приборы расставлены, все блюда наготове, как доложил Ларкин. Прекрасно. Оставалось надеяться, что гость явится к ужину, а визитку Анна оставила не привидению, а все же Айвену. Преодолев почти невыносимое желание задержаться в холле у дверей, Анна вернулась в гостиную и расположилась на диване. Удивительно, но в голове теснились какие-то совершенно пустяковые мысли: красиво ли лежит юбка, не отбрасывает ли платье нездорового оттенка на лицо, достаточно ли сочными получились филе-миньон, нашел ли повар то вино, о котором она говорила, не развезло ли дороги после вчерашней грозы… Ее разум словно бы защищался от грядущего.

Анна постаралась сосредоточиться хоть на одной из миллиона мыслей, но ничего не вышло, она словно потеряла всякую волю, всякую способность контролировать себя. Сердце, как это ни странно, билось абсолютно спокойно, только вот дышать почему-то было очень тяжело, а каждое движение давалось с невероятным трудом.

Сначала Анна услышала шаркающие шаги Ларкина, а потом… еще одни шаркающие шаги. Дышать стало совершенно невозможно, пришлось сделать сознательное усилие, чтобы втолкнуть в легкие воздух.

– Лорд Айвен МакТирнан! – объявил Ларкин и отступил в сторону.

Точно так же как с почерком, Анна не узнала в вошедшем, загорелом до смуглости, сухощавом, но крепком мужчине с коротко стриженными волосами того Айвена, что жил в ее воспоминаниях. Нет, нельзя сказать, что он совершенно изменился, но он стал… чужим. Айвен будто был выше ростом, чем Анна помнила, волосы посветлели – или это только казалось на фоне загорелой кожи; в уголках глаз залегли морщинки, нос заострился. А вот плечи стали значительно шире. Визитка и бриджи сидели идеально и выглядели абсолютно новыми. Айвен держал в руках трость, то есть опирался на трость, хотя хромоты Анна не заметила. Казалось, его слегка пошатывает, словно он сильно пьян или только что встал с постели после тяжелой болезни. Он болел? Тиф? Холера? Поэтому острижены волосы? Но нет, он не выглядит изможденным, просто… усталым и несчастным.

– Ан… – Айвен споткнулся на полуслове, когда Анна встала ему навстречу. Она была свежа, как глоток воды в жаркий полдень, и спокойна, как гладь пруда в ноябре. – Мисс Суэверн, – склонился он, молясь про себя, чтобы не рухнуть на колени. Голова по-прежнему кружилась, а пол ходил ходуном. Сколько можно? Уже почти четверо суток прошло с того момента, как его снесли с палубы фрегата на скалистый берег Шотландии.

– Лорд МакТирнан, – ответила Анна, легко изобразив учтивый поклон.

А после она просто стояла и смотрела на него испуганными глазами, словно не зная, то ли с криком убежать, то ли броситься на шею. Судя по тому, как подрагивала ее нижняя губа, мысль о побеге становилась все более заманчивой. Словно и не прошло десять лет. Айвен легко вспомнил все ее жесты, каждое характерное движение, каждый взгляд, каждую мимолетную гримаску. Или он никогда этого и не забывал? Это была Анна, его Анна. И пусть гостиная, едва успокоившаяся, когда он остановился, снова начала вращаться, пусть. Неважно. Анна здесь. Он здесь. И… Черт побери, все будет хорошо, не будь он Айвен МакТирнан. Он сделал шаг к Анне, позабыв про трость, за что едва не поплатился, спасла спинка кресла, оказавшегося на пути. Анна стояла молча и совершенно неподвижно, лишь взглядом следила за ним, словно… Мысль ускользнула, в гостиную вернулся дворецкий, Ларкин, и доложил, что ужин подан. Ларкин, кстати, тоже совсем не изменился. Как и Верн. Это давало надежду. Потому что он, Айвен, изменился.

Айвен вежливо предложил руку, чтобы сопроводить даму к столу, но Анна лишь едва коснулась его рукава пальцами, затянутыми в перчатку. С каждой минутой она все больше опасалась, что Айвен просто рухнет на пол и растворится, словно призрак. Она не могла поверить, что это действительно он.

В столовой слуги подали первую перемену и удалились, как заранее приказала Анна, так что Айвен ввел ее в пустую комнату, в центре которой на столе горели свечи, рассыпая бриллиантовые отблески по хрустальным бокалам и серебряным приборам. Жаркое, тушеные и свежие овощи, зелень – ничего экстравагантного.

Айвен проводил ее к одному концу стола, усадил, а сам направился к противоположному.

– Нет! – Анна вскочила и отшвырнула салфетку. – Стой!

Айвен замер, повернулся и незаметно, но все же явно прислонился к столу, чуть смяв белоснежную скатерть. Анна отодвинула кресло и сделала то, о чем мечтала десять лет. Она бросилась к Айвену, обхватила его руками за шею и поцеловала, успев перед этим выдохнуть:

– Ты вернулся!

И это тоже было… как прежде. Как прежде, мысли спутались, сердце ощутимо толкнулось в ребра – и весь мир исчез, исчезли головокружение и дурнота, боль и слабость. Осталась только Анна, прижавшаяся к его груди, ее губы, теплые и подрагивающие, касавшиеся его губ. Айвен обнял ее за талию, притягивая как можно ближе, преодолевая сопротивление накрахмаленных юбок и тугого корсета.

В первое мгновение Анне показалось, что он не ответит, что мягко, но решительно отстранится, отодвинет ее на безопасное расстояние, как уже поступал прежде – из глупого упрямства и дурацких принципов. Но ничего такого Айвен не сделал. Он обнял ее, и Анне почудилось, что она оказалась в стальных оковах, настолько крепкими были объятья. На мгновение поцелуй прервался, и Анна ощутила странный, но приятный запах его дыхания: мята, корица, что-то еще – незнакомое и горьковатое. Едва дыша от волнения и страха, она взглянула прямо в глаза Айвену. Нет, бездна не смотрела на нее в ответ, в его серых глазах было что-то более конкретное. Лишь спустя мгновение Анна поняла, что это – отстраненность.

– Ты вернулся, – повторила она уже шепотом.

Он не ответил.

– Ты вернулся, – отчеканила Анна, отступая на шаг, – вернулся спустя десять лет и просто прислал мне карточку? А потом просто явился на ужин? Вот так, просто, в новой визитке, крахмальной рубашке и шейном платке по последней моде?

– Я не… А он, мой платок, и правда соответствует последней моде?

– Что? – Анна с вожделением посмотрела на нож, оказавшийся под рукой, – нет, не подойдет, он серебряный.

– Ты сама заговорила про платок. – Айвен шагнул к Анне, но заметно пошатнулся.

– Что с тобой? Ты болен?

– Мне лучше присесть. А еще лучше – прилечь.

– А как же ужин?

– К черту ужин!

– Айвен! – Анна от удивления даже отпустила его локоть, под который поддерживала Айвена, сопровождая к дивану в гостиной. – И ты мне всегда запрещал так говорить!

– Как? – Он даже замедлил шаг.

– Ах, оставим! – Анна истерически хихикнула, осознав весь сюрреализм ситуации.

Добравшись до дивана, Айвен устроился в углу и, кажется, немного пришел в себя. По крайней мере не делал больше попыток рухнуть на пол.

– Так что с тобой? Ты болен? Сильно? Опасно?

– Анна, – Айвен закрыл глаза и откинулся на подушки, – я не умираю. Это просто морская болезнь. Вернее, ее последствия. Скорее всего, завтра я буду в полном порядке.

– Тогда зачем ты приехал? Мог бы сообщить запиской, что ужин стоит перенести.

– Анна. – Айвен открыл глаза и выпрямился, хотя и с видимым усилием. – Я бы из могилы выкопался, но ни на мгновение даже и не подумал бы отказаться от твоего приглашения.

Анне показалось, что диван рухнул куда-то вниз, в пропасть, и они летят сквозь все уплотняющийся воздух навстречу верной смерти на острых скалах. Образ могилы как-то очень созвучно лег на ее настроение, удивительно преломившись и исказившись. Не в силах справиться с разрывавшими ее противоречивыми чувствами, Анна тихонько всхлипнула и беззвучно заплакала, закрыв лицо руками, затянутыми в вечерние перчатки.

– Анна, – рука Айвена осторожно коснулась ее плеча, а затем решительно притянула к себе.

Анна лихорадочно и безрассудно вцепилась в его жилетку и зарыдала еще сильнее, орошая слезами модный шейный платок Айвена.

Айвен обнимал плачущую Анну, не зная, как ее успокоить и стоит ли это делать вообще. И… стоило ли вообще возвращаться в Англию? Срочное увольнение из секретной службы, перевод капиталов, дорога домой – все это заняло много времени и потребовало значительных усилий, так что Айвену просто некогда было остановиться и задуматься о том, что он делает. Впрочем, погибая от морской болезни, он тоже мало размышлял о будущем. Очень хотелось немедленно умереть, так что будущего как бы и не было. Но теперь, обнимая настоящую Анну, а не образ, навеянный опиумным дурманом, Айвен совсем не был уверен, что поступил правильно, поддавшись необъяснимому, но непреодолимому порыву. Он уже давно смирился с тем, что юношеским мечтам не суждено сбыться. Он считал, что поступил правильно, прекратив переписку после того, последнего письма о переводе из Крыма в Китай – того самого письма, где он предложил Анне расторгнуть помолвку и жить дальше. Конечно, он не удержался от данного себе обещания не интересоваться впредь судьбой Анны Суэверн. Так что он знал, что, вернувшись домой (а оставалась ли Шотландия до сих пор его домом?), он не застанет ее матерью семейства с шестью пухлощекими детишками и красавцем мужем. Но только сейчас, обнимая плачущую Анну, он понял, что отсутствие мужа и детишек еще совсем не гарантирует того, что она по-прежнему… что она осталась прежней… что ждала его, а не просто так сложилась судьба, что она не вышла замуж. Или же ждала? «Ты вернулся». Да, вернулся. Но что дальше?

Постепенно слезы иссякли, как и желание задавать любые вопросы. Не имеет значения. Не важно. За прошедшие годы Анна бесконечное число раз задавала себе (и мысленно – Айвену) все вопросы, которые только можно придумать. Почему? Что случилось? Где ты был? Как жил? О чем думал, мечтал? Почему? Чаще всего – почему? А теперь она поняла, что это абсолютно не важно.

Айвен вернулся. И никакие «почему» ее больше не волнуют. Важно только здесь и сейчас. Прикасаться к Айвену, ощущать его объятия, отвечать на его поцелуи – все это было так же прекрасно, как она и помнила. Но что еще в этом взрослом и немного пугающем мужчине осталось от того Айвена, которого она знала? Вот, например, морская болезнь. Настолько тяжелый случай, что даже спустя несколько дней Айвен едва стоит на ногах. Это – незнакомое. Загар, который раньше никогда не прилипал к Айвену, теперь казался неотъемлемой его частью. Кроме того, Анне показалось, что он стал выше ростом, а уж в плечах – точно шире. Наверное, так юноши и превращаются в мужчин. Даже несмотря на болезнь, было видно, что Айвен полон той настоящей силой, которая присуща лишь мужчинам, ведущим активный образ жизни, много бывающим на воздухе, проводящим часы в седле, занимающимся физическим трудом.

– Ты действительно вернулся ко мне? – Анна задала вопрос, глядя Айвену прямо в глаза.

– Ты действительно ждала меня? – спросил он, не отводя взгляда. – Я… – Айвен помедлил, словно собираясь с мыслями. – Я бы никогда не вернулся, если бы ты… не ждала меня.

– То есть ты знал, что я так и не вышла замуж.

– Да.

Анна не удивилась, действительно не удивилась.

– И даже если бы ты была замужем, имела стайку детишек, я бы все равно вернулся к тебе. Анна, прошло десять лет, но в один момент я понял, что у меня ничего не осталось, кроме тебя.

Анна снова почувствовала ледяной ветерок, почти незаметно, но достаточно ощутимо пробежавший по спине. Словно стоишь над обрывом у моря и чувствуешь, как ветер порывами толкает тебя все ближе и ближе к краю.

– Это… странно, но мне достаточно просто знать, что ты вернулся ко мне. Пока достаточно.

– А ты…

– Ждала ли я тебя? – Анна немного отстранилась от Айвена, но оставила свою руку в его руках. – Сначала я ждала Айвена МакТирнана, своего жениха. Потом я ждала лорда капитана МакТирнана, офицера и джентльмена. А потом… Потом я, наверное, просто привыкла к ожиданию. Я уже не знала, не понимала, чего жду. Это словно сон, где все как в жизни, но… Нет смысла.

– А теперь есть смысл? Или это просто очередной сон, может быть, дурной сон?

– Нет. Я как-то читала о людях, которые засыпали на много лет, их сон мало отличался от смерти, а потом, в один прекрасный день, они открывали глаза, а мир вокруг них изменился до неузнаваемости. Вот так и со мной. Вчера, когда я прочитала твое имя на карточке и не узнала почерк, я поняла, что мир изменился необратимо. И, может быть, непоправимо.

– Я не…

– Подожди, я должна закончить. Я не хочу сейчас слушать никаких объяснений твоего многолетнего молчания и отсутствия. Тот Айвен МакТирнан, которого я знала десять лет назад, так бы не поступил. Из писем я немного знаю лорда капитана МакТирнана, но я была уверена, что он никогда не вернется с войны, потому что он… только там мог существовать. Тот человек, что прислал мне визитку, а потом явился по моему приглашению на ужин, – я его не знаю. Но… Ты – Айвен МакТирнан.

– Я не понимаю. – Айвен снова побледнел, это было заметно даже сквозь загар, слова давались ему с видимым усилием, а руки, сжимавшие ладонь Анны, стали ледяными. А в глазах вместо пугающей отстраненности появилось то, что заставило ее сердце пропустить удар. Она узнала этот взгляд: растерянность и сосредоточенное желание понять, проникнуть в суть, уловить настроение Анны. Так часто бывало в те счастливые времена, когда казалось, что впереди лишь безоблачная совместная жизнь. Айвен смотрел на Анну, внимательно слушал, а потом… делал все так, что Анна чувствовала себя с ним единым целым. Тогда, много лет назад, она не задумывалась, насколько это редкое качество у мужчин – способность сопереживать, сочувствовать. И, может быть, именно эта способность, именно эта черта характера Айвена привела к тому, что война поглотила его, забрала целиком и полностью, разлучила с Анной, разлучила с… самой жизнью.

– Я сама не до конца понимаю, но я так чувствую. Я тебя не знаю, но я тебя люблю. И поэтому хочу узнать.

Эти слова так легко сорвались с ее губ. Айвен едва не позабыл, как дышать. Хотя, скорее, он чувствовал удушье от того, что голова разболелась просто адски. В левый висок словно раскаленный гвоздь забили, а затылок ломило так, что в глазах темнело. «Я тебя люблю». Только в самых сокровенных и несбыточных мечтах звучали эти слова. Но даже там они звучали в ответ на его, Айвена, признание. Жизнь всегда превосходит самые смелые мечты. Теперь он был точно уверен, что перед ним его Анна, пусть и прошло десять лет, но она по-прежнему смела, откровенна, знает, чего хочет, сделает все, чтобы получить желаемое, и… она дивно хороша. Вот только будет ли она любить его хоть сколько-нибудь, когда узнает поближе? Сможет ли он так же легко отбросить груз прожитых лет, как она отбросила в сторону сомнения и отказалась от любых объяснений? Анна Суэверн желает начать с нуля, вернуться к истокам – и начать сначала. Только готов ли он принять вызов с открытым забралом, как это сделала она? Ей-то совершенно нечего скрывать… Правду вообще говорить легко.

– Мне не надо ничего узнавать, – ответил Айвен. – Любить тебя для меня так же естественно, как и дышать.

Глава 6

Ночью Анна почти не спала. Ужин так и остался нетронутым, они с Айвеном просидели на диване до полуночи и даже почти не разговаривали. Конечно, Анна, как ни старалась, не смогла совсем уж удержаться от вопросов, но спрашивала не о прошлом, а о настоящем и будущем. Как оказалось, Айвен теперь богат, даже весьма. Так что он планирует обосноваться в Тирнане, вложить деньги в прибыльные предприятия и жить спокойной жизнью сельского дворянина. Такие планы Анну полностью устраивали.

Ночью, стараясь устроиться поудобнее и уснуть, Анна поняла, что разговаривали они так, словно и не прошло десяти лет: строили планы на будущее, спорили о том, как лучше поступить в каждом случае, например куда вложить деньги. Айвена искренне удивили познания Анны в финансовых вопросах, а она лишь пожала плечами, хотя то, что он по достоинству оценил ее способности, очень ей польстило. Сам же Айвен безнадежно отстал от деловой и финансовой жизни Англии. Например, он собирался вложить значительную сумму в чайные клиперы, Анна же настаивала на том, что будущее за пароходами. Да, сейчас чайные торговые дома зарабатывают немыслимые деньги на перевозках через океаны, потому что их клиперы – самые быстрые, но пароходы, не зависящие от воли ветра, более перспективны, пусть не на чайном рынке, но в остальной торговле. Анна была не уверена, что убедила Айвена, но сама лично собиралась вложить всю прибыль от Верна, полученную в прошлом году, в пароходные линии. Посмотрим, кто окажется прав.

Сначала, когда Айвен только вошел в гостиную, он показался абсолютным незнакомцем, но чем больше они разговаривали, тем чаще Анна замечала в нем те черты, жесты и интонации, что помнила столько лет. И с каждой минутой, с каждым мгновением понимала, ощущала и осознавала, что Айвен действительно любит ее. Любит так, словно и не прошло десяти лет, любит даже сильнее, потому что… Тут Анна не совсем понимала почему, но, кажется, догадывалась. Она – это единственное, что связывает его с той уже почти позабытой и почти нереальной порой, когда все было просто и понятно и когда он был – нет, не счастлив, потому что счастливым он вполне мог быть и в прошедшие с тех пор годы, – наверное, самое подходящее слово – это невинен. Чист, молод, не обременен мрачным опытом войны, жизнью вдали от родины, вдали от любимой. Неважно, что заставило Айвена вернуться, но было абсолютно ясно, что дальнейшей жизни без Анны он не представляет.

Уже под утро Анна поняла, что надеется на будущее не меньше Айвена. Если подумать, ей всего двадцать восемь, и если судить по леди Присцилле, Анну ждет еще много лет бодрости, красоты и даже молодости. Для мужчины же в возрасте около тридцати – кстати, у Айвена скоро день рождения – жизнь только начинается. Вот взять, например, Джексома: ему уже тридцать пять, а он даже и не думает остепениться. Хотя, стоит заметить, в последние месяцы брат ведет почти благопристойную жизнь: никаких бдений у карточного стола до утра, никаких разгульных попоек – только обязательные визиты. Кажется, новые друзья на него положительно влияют, хотя Анна сначала и не думала, что эти французы во главе с Дени де Ригоном способны хоть на кого-то положительно повлиять.

Айвен покинул ее в полночь, как она ни настаивала, что опасно ехать в темноте и с плохим самочувствием. Кстати, самочувствие Айвена ничуть не улучшилось за весь вечер, хотя он и говорил, что скоро все будет в порядке, что это просто последствия морской болезни. Но Анна заметила, что ему становилось все хуже, хоть он и старался скрывать подрагивание рук и неуверенность движений. Если бы Анна собственными глазами не видела, что за весь вечер Айвен не выпил ничего, кроме нескольких бокалов чистой воды, она бы поклялась, что он просто переборщил с алкоголем. Конечно, Анна ни разу не видела Айвена хоть немного нетрезвым, но Джексом, возвращаясь домой после очередного веселого ужина, выглядел примерно так же, разве что у Айвена язык не заплетался. Хотя Анна и заметила, что иногда во время разговора Айвен прилагал определенное усилие, чтобы не потерять нить беседы. Что ж, завтра будет новый день, они договорились прогуляться верхом после завтрака…

Утром, несмотря на беспокойную ночь, Анна проснулась свежей и отдохнувшей, с аппетитом позавтракала, выбрала серую амазонку с коротким шлейфом, чтобы можно было свободно прогуляться пешком, если захочется. Новая горничная, Пруденс, сменившая недавно удачно вышедшую замуж Лиз, заплела волосы Анны невероятно сложными косами, так что даже не пришлось использовать сеточку, а маленькая шляпка кокетливо устроилась среди извивов и изгибов этих самых косичек. Вчера Анна настояла, что сама приедет в Тирнан, потому что прогуляться они собирались в его окрестностях, чрезвычайно живописных в это время года. Уже выезжая на дорогу, ведущую к Тирнану, Анна вспомнила, что так никому из родственников и не сообщила о возвращении Айвена. То-то братец обрадуется, ведь он уже отчаялся выдать сестру замуж, а тут такая удача, возник из небытия давно пропавший жених, да еще и ставший богатым. Теперь-то Джексом должен благодарить небеса за то, что Анна проявила настойчивость и отказалась расторгнуть помолвку. Впрочем, обрадуется братец или огорчится, волновало Анну в данный момент меньше всего на свете.

Тирнан в утреннем свете выглядел просто чудесно. Анна знала, что за имением присматривали в отсутствие хозяина, так что дом не ветшал, а арендаторы своевременно выплачивали ренту. У крыльца снова никого не было. Странно. Неужели Айвен так и не нанял слуг? Не успел за те пару дней, что провел в Тирнане, или же просто пока не подумал об этом? Анна ловко спрыгнула с лошади, похвалив себя за предусмотрительность: то, что амазонка была почти без шлейфа, как раз пригодилось. Послушная серая лошадка, Пэм, покорно подошла к кусту слева от крыльца, позволила привязать поводья к ветке, показавшейся хозяйке достаточно надежной, и осталась стоять, прядая ушами.

Анна пару раз ударила в дверь молотком, изображавшим львиную лапу, и дверь открылась. За ней оказался молодой растерянный паренек, рыжий, веснушчатый, но бледноватый и даже слегка испуганный.

– Мисс Суэверн? – вопросительно и с надеждой осведомился он.

– Да.

– Э-э-э… Проходите, а я отведу лошадь в конюшню.

– Благодарю, – Анна ответила привычной вежливой формулировкой и, лишь когда паренек выскочил за дверь, сообразила, что сопровождать в гостиную – или где там ждет Айвен – ее никто не собирался. Да, этому дому явно не хватает умелого управления. Хороший дворецкий – вот что нужно Айвену.

В холле, залитом утренним светом, было пусто. Мебель, избавленная от чехлов и пыли, отполированная до блеска, казалась новой, хотя Анна знала, что это те самые комоды и кресла, стоявшие здесь десять лет назад. Чемоданы и сундук из-под лестницы исчезли, но дом встретил Анну такой же тишиной, как и два дня назад. И что теперь делать? Позабыть о правилах приличия и отправиться разыскивать Айвена самостоятельно? Анна много раз бывала в Тирнане, поэтому заблудиться не боялась. В гостиной оказалось пусто, чисто и темно, шторы никто не раздвинул. В библиотеке – такая же картина. Оставался кабинет.

В кабинете же было так темно, словно солнце еще не вставало. Анна остановилась на пороге, словно натолкнулась на стену, глаза постепенно привыкли к темноте, но много рассмотреть не удалось: очертания мебели, едва просматривающиеся сквозь плотные шторы контуры окон. Кроме того, в комнате пахло чем-то очень странным: сладковатый и в то же самое время горький аромат словно обволакивал все вокруг, прилипал к губам, пробирался в ноздри, касался ресниц. Сначала Анне показалось, что в кабинете никого нет, но потом на столике рядом с диваном из-за сквозняка разгорелись угли в небольшой медной чаше, и в их неверном отблеске она увидела: Айвен здесь.

– Айвен? – почти шепотом позвала Анна. Смутная тень на диване даже не шевельнулась.

Анна отступила на шаг, выглянула в коридор, но тот по-прежнему пустовал. Рыжий паренек исчез, словно призрак, а никого из слуг больше не было не то чтобы видно, а даже и слышно. Что же делать? За всю свою жизнь Анна ни разу не сталкивалась с подобной ситуацией. Почему Айвен спит в кабинете? Почему слуги не разбудили его вовремя, как, несомненно, он просил вечером? И где вообще слуги? Странный аромат, к которому примешался сухой и резкий запах тлеющих углей, неосознанно тревожил Анну, внутренний голос шептал, что нужно просто развернуться и уйти. Просто возвратиться в холл и подождать, пока какой-нибудь слуга разбудит Айвена, а другой слуга предложит чаю, чтобы скрасить ожидание. Кажется, в диком Китае Айвен слегка утратил представление о хороших манерах. Но, что бы ни нашептывал внутренний голос, Анна не могла развернуться и уйти. Вчера Айвен плохо себя чувствовал. Возможно, ему стало хуже? Возможно, следует позвать доктора?

Нет, надо войти и посмотреть. Где бы ни были слуги, они явно не стремились выяснить, не нужна ли хозяину помощь.

Приехав домой, в Тирнан, Айвен едва не рухнул с лошади. Пока он находился в Верне, рядом с Анной, дурнота отступила, но на обратном пути влажная прохлада ночи вернула все на свои места: голову сжало раскаленным обручем, каждый вдох давался с трудом, а пейзаж вокруг вращался и качался все сильнее. Рыжий парнишка, утром представившийся Кевином, взял поводья и испуганно уставился на покачивающегося хозяина.

– Есть кто-нибудь в доме, кроме тебя?

– Нет, сэр. Как вы и приказывали.

– Да, отлично.

Айвен действительно не хотел, чтобы в доме постоянно толклись слуги, поэтому весь штат по его приказу должен был являться утром и уходить вечером. Лишь рыжий Кевин, призванный исполнять обязанности камердинера, оставался на ночь.

Айвен прошел в холл, но сил подняться по лестнице в спальню он в себе совсем не ощущал. Рядом с Анной все было почти прекрасно, почему же сейчас так дурно? А завтра утром предстоит прогулка верхом. При мысли об этом испытании Айвену стало совсем невмоготу. А ведь сам предложил. Анна всегда любила ездить верхом, устраивать заезды наперегонки, прыгать через изгороди. Может статься, возвращение к юношеским занятиям поможет вернуть юношескую незамутненность чувств? Легкость отношений? Нет, легкость – не то слово. Естественность – так точнее.

Если бы мысли Айвена не были настолько захвачены Анной, то он бы еще пару дней назад догадался, в чем дело. Отвратительное самочувствие объяснялось не затяжными последствиями морской болезни, а тем, что истощенный долгим путешествием по океанам организм требовал полного и бездумного забвения. Долгие недели плавания на борту «Внезапного», военного фрегата, мало приспособленного даже для перевозки команды, не говоря уже о пассажирах, в тесной каморке глубоко в трюме привели к тому, что Айвен слишком часто прибегал к опиуму, чтобы хоть на короткое время отрешиться от адской пытки морской болезнью. Конечно, он знал, что рискует. Чем рискует – и к чему это может привести. Но все же рискнул. Кажется, теперь пришла пора расплачиваться за то, что поддался слабости и предпочел опиумные грезы морской болезни.

Отослав Кевина спать, Айвен прошел в кабинет и плотно закрыл за собой дверь. Лучше бы добраться до спальни, но силы были не просто на исходе, а совершенно покинули Айвена еще где-то на полпути от Верна в Тирнан. К тому же трубка, жаровня и шкатулка с опиумом находились в кабинете, да и угли можно разжечь в еще не до конца потухшем камине. Избавившись от визитки и расстегнув жилет, Айвен разложил все принадлежности на столике у дивана.

Анна осторожно и медленно, чтобы не наткнуться в полумраке на какой-нибудь предмет меблировки, пробралась к окну и раздвинула плотные портьеры. Окна кабинета выходили на север, но утро было ярким и солнечным, и света из одного окна хватило, чтобы ясно и безжалостно осветить всю картину. На столике у дивана стояла жаровня с едва тлеющими углями, большая китайская шкатулка с эмалевым драконом на крышке и лежала погасшая трубка. Оказывается, Айвен теперь курит, хотя странно, запаха табака от одежды совсем не чувствовалось, как не было и других признаков, выдающих курильщика. Анна неосознанно прикоснулась пальцами к губам. Дыхание Айвена было свежим, это она знала наверняка. От курильщиков же разило тяжелым табачным «ароматом» так, что страшно было даже подумать о возможности поцелуев с ними.

Айвен провел ночь, не раздеваясь, лишь визитку снял: пиджак небрежно валялся на ковре у камина. Диван выглядел вполне удобно, поэтому можно допустить, что провести ночь на нем – не такая уж ужасная идея, особенно если учесть, насколько поздно (или скорее рано) Айвен добрался до дома. Но почему он спит так крепко? Его не разбудили ни стук в дверь, ни свет из окна, ни присутствие в комнате Анны, которая отнюдь не старалась двигаться тихо. Куда, кстати, пропал тот рыжий паренек? Конюшня находится в нескольких шагах справа от дома, сколько можно времени потратить на размещение там Пэм?

Анна прислушалась: тишина, только Айвен дышал неглубоко, но размеренно. Сейчас, когда он спал, Анна совсем не узнавала в его чертах прежнего Айвена. Говорят, что в спящем мужчине всегда можно разглядеть того мальчишку, которым он когда-то был. Очевидно, не в каждом. Время словно обточило черты Айвена, лишив всякой и любой мягкости – да, прежде милое лицо стало почти прекрасным, но скорее безжизненным в своей идеальности. Коротко остриженные волосы придавали Айвену сходство с императорами Древнего Рима, по крайней мере с их изображениями на монетах. Еще вчера Анна обратила внимание, что загар скрывал несколько шрамов, один из которых начинался за правым ухом и прятался за воротником рубашки. Сейчас несколько расстегнутых пуговиц этой самой рубашки позволяли рассмотреть, что этот шрам пересекает ключицу и уходит еще ниже. На кисти правой руки, которая сейчас расслабленно лежала на вышитой диванной подушке, был виден явный шрам от ожога, довольно большой и глубокий, он расползался от мизинца к запястью. А на запястье… Анна подошла поближе к Айвену, всего на пару шагов, – на запястье виднелось что-то черное. Спохватившись, Анна покраснела. Разглядывать спящего беззащитного человека – это недостойно леди. Не говоря уже о том, что неприлично находиться в одной комнате с полуодетым мужчиной. К тому же его беспробудный сон всерьез начинал тревожить Анну.

– Айвен! – позвала она уже громче, в полный голос.

На его лице не дрогнул ни единый мускул, даже ритм дыхания не изменился. Странно, если не сказать – страшно. Анна подошла вплотную и осторожно прикоснулась к его плечу.

– Айвен!

Его до тех пор безвольно лежавшая рука вдруг взметнулась, поймала ее запястье и сжала с такой силой, что Анна смогла лишь сдавленно всхлипнуть от боли.

– Айвен! – выдохнула она.

Он открыл глаза, но там была лишь пустота, он словно смотрел куда-то то ли в бесконечность, то ли внутрь себя. Его пальцы разжались так внезапно, что Анна не устояла на ногах и упала на ковер, чудом не ударившись о столик с жаровней и трубкой.

– Айвен! – закричала она в полный голос, испугавшись так, как не пугалась до этого момента никогда в жизни. Айвен был скорее похож на мертвеца, непонятно как выбравшегося из могилы и устроившегося на диване в кабинете в ожидании случайно забредшей туда жертвы, чем на живого человека. Может, он просто все еще спит, говорят, бывают такие случаи, когда человек ходит во сне, не осознавая своих действий.

Анна собралась с силами и попыталась встать на ноги. Запястье болело, словно попало в тиски, а не пострадало от руки человека. Айвен тем временем сел на диване, тяжело опираясь на обе руки. Анна встала на ноги и замерла, не зная, что делать дальше. Бежать за помощью? Попытаться все же разбудить Айвена? Позвать кого-нибудь? Вдруг в доме все-таки есть слуги и они прибегут на зов…

Внезапно и совершенно бесшумно Айвен оказался рядом. В первое мгновение Анна подумала, что он хочет ее обнять, но в следующую секунду его руки сомкнулись на ее шее, пальцы сжались, словно стальные тиски. Странно, но боли почти не было, как и страха. Анна просто смотрела в серые глаза Айвена, и мир постепенно становился все бледнее и бледнее, словно все краски утра вымывались, затуманивались и блекли, пока не остался только серый цвет, цвет штормового моря, зимнего неба и глаз Айвена, таких же пустых и безжалостных, как океан.

– Анна!

– Анна!

– Анна!

Голос Айвена отдавался в голове колокольным звоном. Сознание постепенно возвращалось. Сначала она поняла, что лежит на диване, затем ощутила, что руки Айвена осторожно касаются ее лица, потом увидела, что он стоит на коленях рядом с диваном и выглядит напуганным до смерти и смертельно же обеспокоенным.

– Анна, что случилось?

Она попыталась заговорить, но смогла лишь тихонько застонать.

– Анна, пожалуйста, не молчи!

И тут Анна поняла, поняла по его глазам, по тому, как сжались его кулаки, как напряжены его плечи, что Айвен прекрасно знает, что произошло. Знает не только это, но и то, почему так произошло. И знал всегда, что именно может произойти. Знал, понимал – и боялся.

– Ты прекрасно знаешь, что случилось, – с трудом прошептала она. Горло саднило, слова проталкивались наружу отрывисто и звучали глухо.

– Да. – По крайней мере он не стал отрицать. – Я знаю.

– Тогда объясни мне.

– Я… Не могу.

– Боишься.

– Да.

– Тогда и я боюсь тебя. И… я хочу вернуться домой.

Кевин, отправившийся верхом в Верн, возвратился с парой слуг оттуда и с коляской, куда эти слуги усадили бледную и не произнесшую больше ни слова Анну. Она утомленно откинулась на подушки и даже не оглянулась на дом. Айвен смотрел в окно и очень хотел, чтобы Анна оглянулась, но этого не произошло. Коляска исчезла в дорожной пыли, за нею трусила привязанная флегматичная лошадь, на которой Анна приехала в Тирнан.

Оставшись один, Айвен посмотрел на трубку, на шкатулку и жаровню. Сейчас, как никогда в жизни, ему хотелось уйти в небытие. Если раньше опиум давал расслабление, забвение и минуты покоя, то теперь, став необходимостью, он стал одновременно и опаснейшим врагом, и желаннейшим из удовольствий. Мэй предупреждала, что так может случиться. Рано или поздно, так или иначе, но все курильщики опиума становятся зависимыми от него. И тогда расслабленный опиумный сон, полный грез и фантастических видений, может поглотить человека настолько, что он начнет путать сновидения с реальностью. Это не просто опасно, а смертельно опасно, как для самого курильщика, так и для окружающих. Особенно для окружающих, как оказалось. Судьба любит подобные шутки, кто-то там, наверху, наверное, сейчас рыдает от смеха. Возвращаясь в Англию, Айвен не собирался продолжать курить опиум, хотя и прихватил с собой шкатулку с некоторым запасом, справедливо полагая, что зелье поможет ему пережить морское путешествие, хоть немного скрасив муки и сократив дорогу за счет опиумных снов. Что ж, помогло, в каком-то смысле. Большую часть пути он просто-напросто не помнил. Но столь частое и почти бесконтрольное употребление привело к тому, что он стал зависимым от зелья, чего успешно избегал уже больше пяти лет, а именно столько он курил опиум. По словам Ляо, практически никому из европейцев не удалось не впасть в зависимость за более чем несколько месяцев регулярного употребления. Слабаки. Так Айвен раньше думал. Просто надо контролировать себя – и все будет в полном порядке. Глупец. В конце концов он попался в ловушку собственной самоуверенности.

И, вполне вероятно, собственными руками – о да, руками – разрушил все и всяческие надежды на будущее. Как бы он ни хотел, как бы ни старался, прошлое все равно тянется в настоящее и уничтожает будущее. Надо было оставаться в Китае. Там, по крайней мере, он мог приносить пользу своей стране. Если подумать, то в Англию его поманило просто еще одно, очередное, одно из многих, опиумное видение. Пусть прекрасное, но видение. Ничто, сизый дым из трубки, где тлеет сок опийного мака.

А может, и не стоит желать вообще никакого будущего?

Айвен протянул руку, взял шкатулку и открыл крышку с драконом: внутри оставалось совсем немного опиума. На один раз – многовато, на два – недостаточно. Зато как раз хватит, чтобы позволить судьбе, слепому случаю решить, есть ли у Айвена МакТирнана какое-либо будущее – или стоит поставить точку здесь и сейчас.

Медленно, словно все еще пребывая в опиумном сне, Айвен скатал шарик, собрав все содержимое шкатулки, набил трубку, выбрал все еще слабо тлеющий уголек и сделал несколько затяжек. Сизый дымок устремился к потолку, растворяясь в утреннем свете.

Глава 7

Лишь оказавшись дома, в своей комнате, и отослав всех слуг прочь, Анна разрыдалась. Самое страшное в произошедшем было не то, что Айвен едва не убил ее. Нет, самым страшным оказалась готовность Анны понять его и простить, попытайся он хоть как-то оправдаться, хоть как-то объяснить происшедшее. Это-то и пугало. Анна осознала, что, едва увидев Айвена на пороге спустя долгие десять лет, готова забыть и простить все, что угодно, лишь бы он был с ней. За эти десять лет она настолько отшлифовала любовь к нему, так тщательно ее взращивала, холила и лелеяла, что эта любовь превратилась в почти отдельную от Анны сущность, идеальную, несокрушимую и всепоглощающую. Это стало почти манией, наваждением. И это наваждение способно не просто подменить собой весь мир, оно способно поглотить Анну Суэверн без следа и без остатка. Из-за подобного наваждения женщины часто идут на такое, о чем даже подумать страшно, совершают немыслимые поступки, терпят невероятные лишения и издевательства, становятся рабынями, бессловесными и безвольными игрушками – нет, не мужчины, а самого наваждения. Это способно разрушить личность, убить душу и разбить сердце. Нет. Как бы она ни любила Айвена, допустить, чтобы их любовь, начавшаяся столько лет назад, превратилась в обоюдное наваждение – а для Айвена это тоже наваждение, – нет, такого Анна допустить не могла. Поэтому… Остается только одно. Начать все сначала. Встретить Айвена заново. И полюбить заново, если это возможно, если судьба будет к ним благоволить. Отбросить старое чувство, превратившееся во что-то более сильное, чем просто любовь, но и пугающее до смерти, – и жить дальше. Может, в будущем возникнет новая любовь. А может – нет. Главное – жить дальше. Впервые за десять лет Анна была готова жить дальше. Не ждать, не вспоминать прошлое – а просто жить дальше.

Вечером приехала Луиза, одна, хотя в письме обещала привезти все семейство. Оказалось, младший сынишка, Томас, где-то подхватил ветряную оспу, заразил старшего брата, Дэвида, и отца, графа Руперта Рэйвенвуда, который, к несчастью, не переболел этим в детстве. Все новости Луиза сообщила Анне прямо с порога, не заметив сначала, что подруга немного – если не сказать, сильно – не в себе.

– Ах, – спохватилась Луиза, когда с распоряжениями слугам было покончено и подруги переместились в маленькую гостиную. – Ты ужасно выглядишь!

– Спасибо, – грустно улыбнулась Анна. – Я догадываюсь.

Ларкин, не скрывавший своего необычайно теплого отношения к графине Рэйвенвуд, подал чай собственноручно. В его взгляде явно читалось, что он ждет от гостьи каких-то чрезвычайно решительных действий по исправлению сложившейся странной и шаткой ситуации.

– О, а что это с Ларкином? – спросила Луиза, едва дворецкий скрылся за дверью.

– Хм, а что с Ларкином? – удивилась Анна. Последние несколько дней она мало внимания обращала на окружающую действительность.

– Он так на меня посмотрел, словно ты ему годовое жалованье задолжала, а я теперь должна на тебя повлиять в этой связи.

– Жалованье? – Анна сделала глоток чая и закашлялась. Горячий напиток огнем обжег и без того саднившее горло, обмотанное тонким шарфиком, который, однако, задачу свою выполнял – скрывал выступившие синяки. Как и длинные рукава платья – отметины на запястьях.

– Что с тобой такое? – обеспокоенная Луиза вскочила из своего кресла и опустилась на колени рядом с креслом подруги. – Ты заболела?

– Нет, – выдавила Анна сквозь кашель. – Я в порядке.

– Как же! – Луиза похлопала подругу по спине, чтобы прервать приступ судорожного кашля. Помогло. – Я приезжаю, вижу тебя всю заплаканную, с распухшим носом, кашляющую и отвечающую невпопад. Что-то явно случилось. Джексом сейчас в Лондоне, я его видела в компании этого француза, Дени де Ригона. Так кто еще мог тебя настолько расстроить?

Анна помедлила с ответом, опасаясь, что попытка заговорить вызовет очередной приступ кашля.

– Ад и все его демоны! – воскликнула Луиза и схватила Анну за руки.

Отдышавшись, Анна неосознанным движением подняла ладонь к горлу, так что обнажилось распухшее запястье, украшенное кровоподтеком, отливающим всеми мыслимыми и немыслимыми оттенками синего и красного.

– Что это такое? – требовательно спросила Луиза.

Анна не сразу нашлась с ответом, а когда все же ответила, сразу сообразила, что лучше бы промолчала.

– Айвен вернулся.

Луиза если и потеряла дар речи, то всего на одно маленькое, почти незаметное мгновение.

– Айвен МакТирнан? Твой заблудший жених?

– Да.

– И… Как связано его возвращение с этим ужасом? – Луиза кивнула в сторону синяка на руке.

– Это сложно объяснить.

– А ты все же попробуй.

Анна подробно, стараясь ничего не упустить, описала события последних дней. И с каждым словом, с каждым произнесенным словом она понимала, насколько странно и местами даже чудовищно все это выглядит.

– То есть, – подвела итога Луиза, – он вернулся спустя десять лет, прислал карточку, не соизволил дать никаких объяснений, клялся в вечной любви, а потом попытался тебя убить?

Анна кивнула. В таком изложении все выглядело еще более абсурдно.

– Хочешь, я попрошу Руперта его прикончить? – кровожадно предложила Луиза. Подобная сентенция из уст белокурого ангела, коим выглядела графиня Рэйвенвуд, звучала вполне под стать сложившейся ситуации, то есть абсурдно. Похоже, это слово стало просто лейтмотивом беседы.

– Почему-то мне кажется, что Айвен сам способен убить кого угодно, не моргнув глазом. Поклянись, что не скажешь обо всем этом ни единого словечка. Никому. – Анна серьезно взглянула на подругу, зная, что та сдержит слово, если удосужится его дать.

– Клянусь, – махнула рукой Луиза. – Но я не уверена, что сама не пущу твоему ненаглядному Айвену пулю в лоб, если столкнусь где-нибудь в тихом парке. Знаешь, я его искренне ненавижу уже лет этак примерно восемь. Или даже больше. Я тебя люблю, моя дорогая подруга, а он – единственное в целом свете, что делает тебя несчастной. А я не могу видеть тебя несчастной.

– Поверь, каждый человек лишь сам может сделать себя счастливым или же несчастным. – Эту истину Анна вывела для себя совсем недавно, буквально в последние несколько часов, когда перестала рыдать в подушку и сменила изрядно измятую амазонку на легкое домашнее платье.

– Ой, такие философские материи – это слишком для меня сложно, – отмахнулась Луиза. – Зато я отлично могу судить о человеке, глядя на результаты и прочие последствия его действий. Пока что ни одного положительного результата действий МакТирнана я не видела.

– Я не знаю, что мне на это ответить. Буквально несколько дней назад я бы бросилась защищать Айвена, как всегда это делала, но теперь… Я не знаю.

– А ты сообщила матери и брату, что блудный жених вернулся?

– Нет, как-то было не до того.

– Что ж, – Луиза на мгновение задумалась, подперев красивой рукой круглую щеку, – я так мечтала провести несколько спокойных недель в деревне, пока мои мужчины болеют в Лондоне… И мне, заметь, совершенно наплевать, что кто-то может счесть меня из-за этого плохой женой и матерью, – Руперт сам меня отправил прочь, справедливо опасаясь, что я его и мальчишек замучаю своими хлопотами и опекой. Теперь же придется возвращаться в Лондон, кормить сыновей с ложечки, держать за руку мужа… Чего не сделаешь ради любимой подруги. Так что предлагаю тебе два варианта. Первое: мы даем объявление в газету о расторжении помолвки и отправляемся в Лондон, где ведем насыщенную жизнь, имея целью развеяться и выкинуть из головы МакТирнана, а в перспективе – обратить внимание на кого-нибудь более достойного.

Анна подняла руку, собираясь высказать возражение, но Луиза ей этого не позволила.

– Или же второе, – продолжила она, повысив голос. – Ты отсылаешь в Тирнан письмо, где ясно и понятно излагаешь Айвену, что требуешь правдивых и подробных объяснений всего случившегося не только за последние дни, но и за последние годы, а также уведомляешь, что определенно не собираешься встречаться с ним даже в обществе, не говоря уже о тет-а-тет, если эти объяснения тебя не удовлетворят.

– Но ведь дело не только в объяснениях! – запротестовала Анна.

– А что делать, ведь ты уже призналась, что любишь его. И, будь уверена, любой мужчина, зная такое, ни за что и никогда не поверит, что ты решила порвать с ним навсегда. Ты оставила ему надежду, даже если сейчас он этого не понимает – скоро поймет. Поэтому приходится разыгрывать те карты, которые остались на руках.

– Ты так говоришь, словно это какая-то игра!

– Это не игра, моя дорогая подруга, это – жизнь. Та самая жизнь, избегать которой тебе удавалось около десяти лет. И теперь то, что все девушки узнают лет этак в восемнадцать… Нет, постой, ты же с рождения была обещана МакТирнану. То есть ты вообще жизни не знаешь. – Луиза поморщилась. – Так о чем это мы?

– О том, что все девушки узнают некие сокровенные тайны лет этак в восемнадцать, а я, видите ли, все упустила, – съехидничала Анна. Присутствие Луизы всегда поднимало ей настроение, даже сейчас, когда это самое настроение было просто-таки похоронным.

– Ах, да. Точно, ты все упустила. Так вот, вернемся к нашим планам.

– Нашим?

– С того самого мгновения, как я переступила порог этого дома, – да, нашим. Ты уж прости, но я десять лет наблюдаю за тем, как ты целенаправленно выстраиваешь отношения с призраком. И теперь, когда призрак стал реальным человеком, во плоти, со всеми слабостями, недостатками, опытом прожитых лет, скелетами в шкафу, ты не знаешь, что делать. А я знаю. – Луиза выглядела спокойной и уверенной.

– Я же сказала, что намерена жить дальше, – пробормотала Анна.

– Похвальное решение, – одобрила Луиза. – Но пока что я вижу, что ты сидишь и рыдаешь. А надо действовать, пока не начал действовать МакТирнан.

– Что-то я не уверена, что он начнет действовать, – скептически заметила Анна.

– Не уверена? Повторяю для леди, чья общественная жизнь последние лет восемь заключалась в общении с управляющим: ты сдала Айвену все козыри, он будет действовать. И знаешь что еще, кажется, я что-то такое слышала от Руперта, про сны наяву, опьянение без вина… Пожалуй, пока ты тут пакуешь гардероб, я пошлю нарочного к Руперту, задам кое-какие вопросы.

Анна забеспокоилась.

– Ты обещала, что не станешь никому ничего рассказывать, даже Руперту.

– Я и не буду называть имен и выкладывать подробности. Просто спрошу про симптомы. МакТирнан вел себя как сумасшедший. Возможно, ему место в Бедламе, а не рядом с тобой. Тогда проблема отпадет сама собой.

– Ах, Луиза, я уверена, что ты бы предпочла, чтобы Айвен просто сгинул без следа, желательно перед этим прислав мне извещение о своей смерти, – вздохнула Анна.

– Это ему следовало сделать лет семь-восемь назад. Сейчас уже поздно, – отрезала графиня Рэйвенвуд. – Он вернулся, все казни египетские на его шотландскую голову. В общем, назначаю наш отъезд в Лондон на утро третьего дня. Как раз хватит времени все упаковать (а свое я и не буду распаковывать), тщательно обдумать, сочинить взвешенное послание, отправить его, а самим двинуться в столицу. И, пожалуй, я предупрежу слуг, чтобы МакТирнана не подпускали к Верну на пушечный выстрел. Да, точно. На пушечный выстрел, каким бы это расстояние ни было – оно наверняка достаточное. И пусть двери открывает мой Джордж, твой Ларкин совершенно точно не сможет удержать МакТирнана, если тот пожелает войти без разрешения.

Глава 8

Айвен с трудом открыл глаза и немедленно закрыл их снова. То же место, то же время. То есть кабинет и утро. Если кабинет – это вполне объяснимо, ибо устроился с трубкой он на диване в кабинете, то утро – это странно. Хотя какая разница. Когда бы он ни проснулся – он проснулся, судьба сделала свой выбор. Будущее, гори оно все в аду, его ждет. Причем ближайшее будущее окажется не из лучших. Пока что никаких неприятных ощущений не было: привычная расслабленность и легкая заторможенность после очередной порции грез. Айвен не мог вспомнить, что видел в дурмане, да и не очень-то хотелось. Пожав плечами, он бросил трубку в давно погасший камин, где оставался один пепел.

А раз у него есть будущее, надо сделать все возможное, чтобы в нем была Анна. Она сказала, что любит, – остальное не имеет значения. Он сделал ошибку, когда отправил ту злополучную карточку в Верн. Надо было вначале покончить с прошлым, а потом уже думать о том, что ждет впереди. Теперь придется исправлять ошибку, но ничего не поделаешь. Дьявол и преисподняя, ему так хотелось побыстрее увидеть Анну…

Айвен подошел к двери кабинета и уже взялся за ручку, когда осознал весь ужас произошедшего. Нет, не вспомнил, но этого было и не нужно: испуг в глазах Анны, синяки у нее на шее и руке говорили о случившемся достаточно. Но вот осознание того, что на самом деле заставило Анну уйти, пришло только что. Она испугалась, это правда, но Анна, его Анна всегда могла справиться со страхом. Она захотела уйти, потому что он солгал. Можно, конечно, вести этические споры о том, что недоговаривать всей правды – не значит лгать, но все это лишь философия. Реальность такова, что он не только солгал – он солгал трусливо. Тот глупый юный Айвен, которого Анна помнила, никогда бы так не поступил. Айвен криво усмехнулся. Что ж, он изменился – и не в лучшую сторону. Положа руку на сердце, он не смог с ходу припомнить ничего, что в нем изменилось к лучшему. Разве что… солдатом и агентом он стал превосходным. Но кому это интересно? Даже военное ведомство не особо сопротивлялось, когда Айвен заявил об отставке.

Что ж, и с этим придется справиться. Не сейчас. Сейчас основная проблема – не оказаться в мире ином, когда в следующий раз попавшие в зависимость от зелья разум и тело потребуют очередной порции забвения. В том, что его ждет агония, Айвен был абсолютно уверен. Он уже видел подобное.

– …На кого ты работаешь, падаль? – Айвен едва успел отвернуться, чтобы удар пришелся по скуле, а не по зубам. До сих пор, несмотря на годы войны и путешествий, ему удавалось сохранить все зубы. Не хотелось бы это менять.

– Ты еще об этом пожалеешь, скотина. – Айвен потряс головой, чтобы прояснить сознание. Руки, стянутые грубой веревкой, болели уже невыносимо.

– Я? Пожалею? – Тюремщик, он же пыточных дел мастер, маленький, но круглый, как налитой шар, сиамец, рассмеялся и сплюнул на пол. – Это ты пожалеешь, что мы поймали тебя в компании Триад Чань-цзы.

– Я уже говорил. Они перехватили мой корабль несколько дней назад. Вся команда погибла, а меня взяли в плен. За меня заплатят хороший выкуп.

– Кто? На кого ты работаешь?

– Я торговец. За меня заплатит Ост-Индская компания.

– Отлично. Тогда тебя ждет уютная клетка. Подождешь того прекрасного дня, когда за тебя заплатят выкуп, англичанин.

– Я шотландец.

Ждать выкупа «от Ост-Индской компании», представителя которой изображал священник-расстрига Джеремайя Фокс, пришлось больше трех месяцев. Видимо, нужный человек в компании не сразу смог передать информацию об Айвене Ли Чаню.

В соседней клетке сидел молодой француз. Уж неизвестно, в чем он провинился и каким образом вообще оказался в сиамской тюрьме, но его пытали, и пытали жестоко, то ли добиваясь чего-то, то ли в наказание за какой-то проступок. Айвен понимал по-французски, но не собирался это показывать. За заключенными постоянно следили, поэтому любой контакт мог привести к тому, что в пыточной окажется уже Айвен.

Спустя несколько дней после появления француза его стали заставлять дышать опиумным дымом. Вскоре курильница горела рядом с впавшим в забытье юношей практически постоянно. Лишь иногда ее уносили, француза будили и снова уводили в пыточную. Но только спустя пару месяцев Айвен понял, зачем жгли опиум. Сам он до того времени лишь несколько раз пробовал зелье, поэтому не успел ощутить никакого эффекта.

Через два месяца курильницу унесли. Спустя несколько часов француз тряс прутья решетки и выл, умоляя дать ему опиума. К концу дня он затих, свернулся клубочком на загаженном полу и лишь едва слышно подвывал. Периоды затишья сменялись новыми припадками гнева и мольбы. Так продолжалось три дня, а потом… Потом француз начал признаваться во всем, в чем его обвиняли. Он подписал все, что от него требовали. А еще через день его должны были казнить, но в ночь перед этим роковым днем узник умер. И смерть его была не из легких. В очередном припадке бессильной ярости француз бросался на прутья решетки, как вдруг замер, выгнулся дугой и рухнул на правый бок, словно был марионеткой, у которой обрезали веревочки. Следующие несколько часов несчастный возился на земляном полу, как полураздавленный жук, нечленораздельно мыча и вращая одним выпученным глазом. Правая половина его тела была парализована, француз бился так почти до утра, а Айвен мог лишь смотреть… то есть он не мог на это смотреть, но выхода не было. Даже начни он звать на помощь, это привело бы лишь к тому, что его самого избили бы. Уже перед самым рассветом несчастный француз несколько раз судорожно дернулся и затих. Пришедший утром палач нашел уже начавший коченеть труп.

Так Айвен узнал, что случается с попавшими в зависимость от опиума людьми, которые внезапно оказываются лишены зелья. Позже он спросил у Мэй, можно ли избавиться от зависимости, если вдруг такое случится с ним, и она ответила, что это зависит от твердости духа и жизненных сил. А потом добавила, что зелье никогда и никого не отпускает полностью. Ты можешь много лет не курить опиум, но всегда будешь этого хотеть.

Что ж, пришло время это проверить.

За дверью кабинета обнаружился все такой же испуганный Кевин. Кажется, это его пожизненное состояние.

– Сэр, – мальчишка засуетился, опустил глаза, словно его застукали за чем-то предосудительным.

– Пусть приготовят ванну, – распорядился Айвен. – И подадут кофе в гостиную.

– Да, сэр. Мы уже начали волноваться.

– Кто это – мы?

– Все слуги. Вы не выходили из кабинета больше двух суток. И из-за двери не доносилось ни единого звука.

– Понятно, – кивнул Айвен. – Не стоит волноваться. Больше такое не повторится.

– Как пожелаете, сэр.

Слуги, кажется, ему достались вышколенные. Хорошо. Только вот можно ли доверить слугам собственную жизнь? А ведь придется, потому как иного выхода нет. Или все-таки есть кто-то, кому можно доверить собственную жизнь? Кто-то, на кого можно положиться, кто-то, умеющий держать язык за зубами?

Когда Айвен поднялся в свою комнату, там его уже ждала горячая ванна. Отлично. Погрузившись в воду по подбородок, он опять вернулся к мыслям о том кошмаре, через который он будет вынужден пройти. Придется положиться на волю случая еще раз. Видимо, лучше всего отправить всех слуг прочь, хотя это и неразумно. Но чем больше людей будет знать, тем больше вероятность того, что кто-нибудь проболтается. Верн и Тирнан слишком близки, а слухами земля полнится. Айвен совершенно не хотел посвящать Анну во все малоприятные подробности. Потом, когда все будет кончено, он все ей объяснит, но без впечатляющих деталей.

После ванны и приличного количества чашек кофе Айвен почувствовал в себе силы разобрать накопившуюся за время его «отсутствия» почту. Большую часть корреспонденции составляли карточки от соседей, приглашения на какие-то светские мероприятия (вот уж точно слухами земля полнится, откуда только соседи узнали о его возвращении?), но было и одинокое тонкое письмо. Айвену хватило одного взгляда, чтобы понять, что оно от Анны. Рука сама потянулась к ножу – скорее, открыть, прочитать, однако тут вошел дворецкий – Пеннингс, кажется – и доложил о приезде нарочного с посланием. Айвен убрал письмо от Анны во внутренний карман жилета и жестом приказал впустить прибывшего.

Вошел рябой малый, какой-то встрепанный и явно утомленный быстрой скачкой. Айвен протянул руку за письмом, но нарочный не спешил его вручить.

– Эг-м-м! – прочистил горло посланник и как-то странно посмотрел на Пеннингса.

– Оставьте нас, – проявил догадливость Айвен.

Нарочный проводил дворецкого странным взглядом, выглянул в коридор, повертел головой и вернулся в гостиную, плотно притворив за собой дверь.

– Ну, теперь-то вы отдадите мне письмо, любезнейший? – осведомился Айвен.

– Отдам, конечно. Но вначале позвольте представиться – Руперт Страйтем, граф Рэйвенвуд, – поклонился странный посланник.

– Айвен МакТирнан, лэрд[1] Тирнана, – ответил Айвен, встав из кресла и отвесив приличествующий случаю поклон.

И лишь совершив ритуал, предписываемый правилами вежливости, Айвен сообразил, что никаких графов Рэйвенвуд он не ждал и не приглашал.

– И что же вас привело в Шотландию, граф? – решил, не откладывая в долгий ящик, прояснить ситуацию Айвен.

– О, я прибыл к вам лишь волей пославшей меня жены. – Граф помедлил и добавил: – Конечно, она не знает, что я здесь, но если бы знала, что знаю я, немедленно бы меня послала. Кстати, вы болели в детстве ветряной оспой?

– Да, болел. – Айвену начало казаться, что он до сих пор не проснулся, лежит себе спокойненько на диване в кабинете и видит сны, навеянные опиумным дымом. Хотя обычно в этих снах нет незнакомцев. А этот Рэйвенвуд – абсолютно точно незнакомец.

– Отлично, тогда я для вас не опасен.

Теперь стала понятно причина «рябости» графа. Да, интересная у него жена, очевидно, раз по ее воле Рэйвенвуд вскочил из постели и больной отправился в Шотландию.

– Так что там насчет воли жены? – напомнил Айвен, жестом приглашая визитера присесть и наливая ему кофе. Предусмотрительные слуги подали кофейник с двумя чашками, хотя гостей не ожидалось. Английские традиции ничем не искоренить.

– О, насчет воли. – Граф принял чашку крепкого черного кофе, добавил пару кусочков сахара, попробовал, удовлетворенно кивнул и продолжил: – Во-первых, я привез ее письмо. Чудом перехватил его на почте. Ну, тут я сам виноват. Сначала ответил на ее письмо, сообщив ей неприятные известия, а лишь потом сложил два и два и догадался, в чем дело. В общем, простите меня, лорд МакТирнан, но вы, кажется, нажили себе опасного врага.

– В вашем лице?

– В моем? – искренне удивился граф. – Нет, что вы. В лице моей супруги, графини Луизы Рэйвенвуд.

– Луиза Рэйвенвуд… – Айвен потер лоб, припоминая. – Так вот почему ваше имя показалось мне знакомым. Вы – муж лучшей подруги Анны, то есть мисс Суэверн.

– О да. Имею счастье быть им.

Айвен осторожно поставил свою чашку с кофе на блюдце. От этого шумного посетителя голова просто шла кругом.

– И что же ваша уважаемая супруга имеет против меня?

– О, если я начну перечислять, мы тут состаримся, а я хотел бы быть похороненным в семейном склепе, а не в вашем кабинете. Но если вкратце, само ваше существование ей ненавистно, а уж с учетом тех сведений, что я ей сообщил о вас… Простите еще раз.

Айвен потихоньку начал терять терпение.

– Граф, если вы так и продолжите говорить загадками, то не проще ли дать мне прочитать послание вашей супруги? Может быть, графиня изъясняется понятней?

– Уж поверьте, графиня изъясняется абсолютно понятно. И не стесняясь в выражениях…

– Граф, – перебил его Айвен. – С вас или письмо, или объяснения.

– Вы получите и то, и другое. – Рэйвенвуд допил кофе одним глотком и протянул Айвену чашку. – Отличный у вас кофе. Не отказался бы еще от одной порции.

Айвен терпеливо наполнил чашку, смирившись с тем, что суть визита графа он уяснит не скоро и не сразу.

– Так вот. Пару дней назад я получил письмо от своей супруги, в котором она в крайне взволнованном тоне сообщала мне о вашем возвращении на родину, а также, как бы невзначай и словно бы не относительно вас, осведомлялась, не знакомы ли мне определенные симптомы и поведение, связанные непонятно с чем, но сильно напоминающие какое-то нервное расстройство или даже болезнь.

Айвен, потянувшийся было за своей чашкой, откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. Кажется, его тайна перестала быть таковой, едва он ступил на берег Шотландии.

– Продолжайте.

– Я сразу же сообразил, о чем идет речь. Видите ли, я не завсегдатай подпольных салонов, но несколько раз бывал там, выручая непутевых друзей, а потом просто немного изучил вопрос, чтобы помочь этим самым друзьям расстаться с упомянутыми салонами… В общем, в ответном письме я просветил супругу обо всех этих материях и лишь потом соотнес вершки и корешки. Извинением мне может послужить лишь то, что в то время я валялся в горячке и чесался весь и целиком. – Граф положил два кусочка сахара в чашку кофе, подумал и добавил еще один. – Но я быстро соображаю! – помахал он серебряной ложечкой, словно дирижерской палочкой.

– Несомненно, – подбодрил Айвен рассказчика, хотя тот совершенно не нуждался в стимулировании своего красноречия.

– Благодарю, – поклонился, не вставая с кресла, граф. – И вот, сообразив, что к чему, я велел запрягать самую быструю четверку и помчался к шотландской границе так, словно только что умыкнул богатую невесту и направляюсь с ней в Гретна-Грин, пока не спохватились влиятельные родственники девушки.

– Чудесная метафора, – одобрил Айвен.

– Видите ли, у нас с женой весьма доверительные отношения. А у Луизы, в свою очередь, весьма доверительные отношения с мисс Суэверн. Так что я, можно сказать, давно вас знаю. И, как видите, проявляю по отношению к вам мужскую солидарность.

– Простите, граф, – покачал головой Айвен, – но я пока мало что понимаю. Кроме той части, где вы говорили, что осведомлены о моей проблеме весьма интимного свойства. И что благодаря вам об этой проблеме осведомлены и ваша супруга, и мисс Cуэверн.

– Мисс Суэверн не в курсе. Надеюсь, что пока.

– Надеетесь?

– Вам решать, – пожал плечами граф. – Но не в этом дело.

– Да? – Айвен уже отчаялся уследить за нитью разговора, видимо, с графом Рэйвенвудом это абсолютно бесперспективно.

– Да, – кивнул граф. – Допивайте кофе, читайте письма – полагаю, что мисс Суэверн вам тоже написала, – и потом вам придется мне довериться, хотя мы еще мало знакомы.

– Почему?

– Да потому, что у вас нет другого выхода. Я же вижу, как вам трудно следить за разговором, особенно если я быстро меняю тему, да и руки уже начинают подрагивать – я не такой любитель кофе, просто хотел заставить вас наливать его мне, держать чашку, манипулировать кофейником.

– Хитро, – оценил стратегию графа Айвен. – Даже и не предполагал, что моя проблема может оказаться столь очевидной.

– Ну, не настолько очевидной. Просто я сталкивался с этим зельем уже несколько раз. Так получилось. После войн в Бенгалии и Китае многие офицеры вернулись не одни, а в компании дурной привычки. А у меня много друзей среди офицеров.

– Ясно. – Айвен допил свой кофе. – И почему вы полагаете, что мне нужна ваша помощь? Что мне вообще нужна помощь?

– Я знаю мисс Суэверн. И, полагаю, я знаю ее достаточно хорошо. Такая, как она, не может любить совершенно негодного мужчину. И, самое неприятное, она не может любить никого, кроме вас. Короче говоря, если употребление этого зелья – ваш единственный тайный порок, то я готов помочь вам от него избавиться, дабы вы наконец-то осчастливили мисс Суэверн и, посредством этого, мою Луизу. А, и я упоминал о мужской солидарности?

– Упоминали, граф.

– О, ну тогда читайте письма, а я распоряжусь, чтобы мои вещи отнесли в спальню для гостей. Должна же здесь быть спальня для гостей?

Не дожидаясь ответа, граф Рэйвенвуд удалился из гостиной, оставив на столе одинокий листок, свернутый пополам и запечатанный зеленым воском с оттиском графской короны.

Айвен,

Если бы ты знал, как легко и естественно я написала твое имя, хотя весь смысл и содержание дальнейшего письма просто требуют формального обращения. Наверное, стоит начать сначала…

Лорд МакТирнан,

Когда вы получите это письмо, я уже буду на пути в Лондон, где остановлюсь в доме нашей семьи на Хилл-стрит. Все мое существо протестует против отъезда в столицу, но я знаю, что так необходимо поступить. Наверное, вы подумаете, что причиной моего, как вам может показаться, побега послужил тот прискорбный инцидент в Тирнане, что вы в чем-то виноваты, что я зла на вас. Да, все это так. Прежде всего, я была с вами предельно откровенна, вы же умолчали о чем-то настолько важном, что это оказалось вопросом жизни и смерти. Тот Айвен, которого я знала, никогда бы не солгал мне в чем-то столь важном. Он вообще мне никогда не лгал, насколько вы можете помнить. Конечно, я в чем-то виновата сама: я сознательно отказалась задавать вам вопросы о прошедших годах. И это была ошибка, нет смысла отрицать.

И теперь, если ваши заверения о любви ко мне были правдой… А они были правдой, я знаю… Я хочу знать все. Я хочу получить ответы на все вопросы, я хочу начать все с самого начала, оставить в прошлом то, что мы знакомы с детства – это уже не имеет никакого значения. Если бы это было возможно, я бы хотела также, чтобы вы забыли о том, что я люблю Айвена МакТирнана. Сейчас я и сама не знаю, что значит любить Айвена МакТирнана, потому что… моего Айвена больше нет.

Писать вам эти слова – это ужасная боль. Я словно стою у свежей могилы и читаю ваше имя на надгробии.

Я уезжаю в Лондон, чтобы начать новую жизнь, полную чего-то отличного от ожидания, жизнь, лишенную бесплодных и почти несбыточных надежд. Будет ли в этой жизни Айвен МакТирнан, зависит только от вас.

Анна Суэверн

Айвен аккуратно свернул письмо и возвратил его во внутренний карман жилета. Что ж, он приехал в Англию, чтобы начать новую жизнь. Почему же он должен отказать Анне в попытке сделать то же самое? Призраки прошлого. У каждого они свои: у Анны – давно сгинувший в небытие Айвен МакТирнан, у самого Айвена… несчетное количество призраков, а также парочка демонов. Самое время с ними расстаться. Оставить мертвое прошлое его мертвецам, как советует Библия, отряхнуть его прах – и жить дальше. Айвен понимал Анну как нельзя лучше. Как бы странно и невозможно это ни звучало, и он, и Анна впервые в жизни столкнулись с неизвестностью. Всякая предопределенность в их жизни должна исчезнуть с этого самого момента. Лишь новое неизведанное будущее. Только вот Анна уже отправилась ему навстречу, а ему, Айвену, придется выдержать еще парочку пренеприятных испытаний. Во-первых, прочитать письмо графини Рэйвенвуд.

Лорд МакТирнан,

Мое имя на конверте вам ничего не скажет, но не бойтесь, я вам сейчас все быстро разъясню. Я – давняя и лучшая подруга Анны Суэверн. В общем-то, я ее единственный друг и единственная поддержка с тех самых пор, как вы, руководствуясь глупой гордыней – или чем там руководствуются юные безголовые болваны, – отправились на эту безумную войну, оставив невесту ждать вашего возвращения. И что же произошло? Любой более достойный джентльмен давно бы уже или сгинул в бою, или же расторг помолвку. Вы предпочли оставить все на усмотрение Анны. Как мило! Да скорее ад замерзнет, чем Анна нарушит свое слово, чертов болван!

Впрочем, это не имеет ни малейшего значения сейчас, когда вы вернулись домой, словно и не прошло десять лет, и тут же, тут же все испортили. Нельзя было просто вести себя как джентльмен? Сначала разобраться со своими проблемами, а потом уже являть свой светлый образ перед Анной?

Я знаю, что вы – курильщик опиума. И я знаю, что это значит. Вы – больной и опасный человек. И вы себя не контролируете. Это самое страшное. Вы можете казаться нормальным, но это лишь видимость. Демон внутри вас. И он ищет выхода. И пострадает от демона, скорее всего, Анна. Как это уже произошло.

Я не стану ей об этом говорить, ей и так больно. Но я увезу ее в Лондон, буду при ней каждую минуту. И, поверьте, вы не подойдете к ней, пока это может быть опасно для нее.

И будь на то моя воля, вы бы к ней вообще больше никогда не подошли. И вот еще: пока вы будете решать свою небольшую проблему, я приложу все усилия к тому, чтобы Анна, впервые в жизни, получила удовольствие от лондонского сезона. Столица полна соблазнов. И полна возможностей для излечения разбитого сердца. И я заявляю, что Анна попробует от каждого яблока на этом древе познания, пока вы будете вдали от нее. Можете считать это объявлением войны.

Горите в аду, МакТирнан.

Луиза Страйтем, графиня Рэйвенвуд

Что ж, мило. Граф предлагает руку помощи, графиня – желает гореть в аду. Очаровательная семейка. А с другой стороны, приятно узнать, что у Анны есть такая преданная подруга. Друзья. Потому что графа Рэйвенвуда тоже стоит записать в число друзей Анны. Айвен убрал письмо Луизы в ящик секретера и отправился узнать, как там устроился граф Рэйвенвуд в комнате для гостей.

– С-сколько? – прохрипел Айвен, с отчаянным усилием отрывая голову от подушки.

– Пять дней.

– Радует, что я почти ничего не помню. – Айвен рухнул обратно на подушки.

– О, зато я получил множество незабываемых впечатлений. Особенно ярко запомнился ваш хук справа. – Граф потер левую скулу, украшенную переливающимся всеми цветами радуги синяком.

– Если я выживу, у вас будет шанс мне ответить. На ринге в клубе.

– О, теперь-то выживете. Хотя пару дней назад я в этом серьезно сомневался. Даже хотел вызвать сюда Луизу и мисс Суэверн.

– Так плохо?

– Да… ничего такого. Пару раз вы забывали, как дышать, а потом еще кровь пошла носом и не хотела останавливаться…

– Что-то я не особо хочу знать подробности. Я и так достаточно паршиво себя чувствую.

– О, ну раз вы хоть что-то чувствуете и не собираетесь больше меня убивать, я, пожалуй, запру вас тут на ключ и отправлюсь поспать. Кстати, вам еще придется придумать какое-то приличное объяснение для слуг. Я слышал, они периодически возились под дверью. А мы провели наедине в спальне пять дней и шесть ночей.

На этой «прекрасной» ноте граф вышел из комнаты. В замке лязгнул ключ. Айвену показалось, что он лишь на минутку закрыл глаза, но, когда он смог их открыть, ночь за окном сменилась ярким почти летним утром.

Кажется, это первое утро новой жизни.

И можно жить дальше.

Глава 9

В Лондоне весна уже сменилась летом. И, хотя сезон еще только начался, город был просто переполнен людьми. Карете графини Рэйвенвуд пришлось буквально протискиваться между другими экипажами, чтобы пробраться к дому Суэвернов на Хилл-стрит. Здесь, в тихом уголке неподалеку от Гросвенор-сквер, было тихо и спокойно. На улице, издавна полюбившейся благородным семействам с севера Англии и шотландским лордам, располагались небольшие, но удобные особняки, демонстрирующие одновременно и богатство, и скромность. Никакой излишней роскоши и лепнины, строгий палладианский стиль.

Карета графини остановилась у подъезда, Джордж, лакей Луизы, ловко выгрузил Анну, Пруденс и багаж и постучал в дверь. Путешественники остановились на ночь в небольшой гостинице на окраине Лондона, так что было еще довольно рано. Дверь открыл Симмонз, бессменный дворецкий столичного особняка Суэвернов.

– Мисс Суэверн! – Лицезрение молодой хозяйки, кажется, поразило толстяка-дворецкого до глубины души. И неудивительно: Анна не появлялась в столице уже несколько лет.

– Распорядитесь насчет багажа, Симмонз, – приказала Анна и вошла в дом, не дожидаясь, пока опешивший дворецкий распахнет дверь полностью и отойдет в сторону. Пруденс поспешила за хозяйкой. Юная горничная впервые выехала за пределы Верна, так что все вокруг для нее было новым, неизведанным и даже пугающим.

Уже ступив на лестницу, Анна услышала голоса, доносившиеся из столовой. Неужели кто-то в доме встал так рано? Жестом приказав Пруденс следовать за лакеем, тащившим наверх чемоданы, Анна направилась посмотреть, кто эти ранние пташки. Стоящий у входа в столовую лакей послушно распахнул перед Анной двери, и она в то же мгновение пожалела, что вошла без предупреждения. Матушка и граф Тремейн сидели у дальнего конца стола и, кажется – Анна надеялась, что ей показалось, – граф кормил леди Присциллу джемом с ложечки. Что ж, в такой ситуации лучше всего сделать вид, что не происходит ничего необычного.

– Доброе утро, – вежливо произнесла Анна.

– Доброе утро, – хором, словно долго перед этим репетировали, ответили леди Присцилла и граф Тремейн.

Повисло молчание. Анна сняла перчатки и шляпку, отдала их лакею, вошедшему следом за ней в столовую, и заняла свое место за столом. Тут же появились приборы и чашка кофе. Оказывается, за несколько лет слуги не позабыли ее привычек. Леди Присцилла и граф Тремейн все еще хранили молчание, поэтому заговорить пришлось Анне.

– Матушка, я решила провести сезон в Лондоне, – сообщила она.

– Да? Чудесно. – Особой радости между тем в голосе матери не прозвучало. Леди Присцилла грустно откусила от булочки, обильно намазанной джемом.

– Да. – Анна отпила глоток кофе и удовлетворенно вздохнула. – И еще. Если Джексом ночевал дома, то я хотела бы переговорить с вами обоими. Я буду в своей комнате, нужно привести себя в порядок после дороги. Когда – или если – Джексом появится, пошли за мной.

На этой ноте Анна встала из-за стола, прихватила кофейник и удалилась в свою комнату. За все время, что она находилась в столовой, граф Тремейн не сказал ни единого слова, кроме «доброе утро». Очевидно, до сих пор не мог поверить в появление Анны. Да уж. А как братец удивится!

– Айвен МакТирнан вернулся?

Анна вздохнула. Джексом и леди Присцилла уже раз по пять каждый повторили эти слова, варьируя интонацию от удивленной до осторожно-вопросительной. После третьего повтора Анна престала отвечать утвердительно. Надо просто подождать, пока родственники успокоятся. Первым освоился с новостью Джексом:

– И где же он?

– Полагаю, что в Тирнане.

– Полагаешь? – вмешалась леди Присцилла. – Так вы не встречались?

– Встречались, – не стала скрывать Анна. – Мы обсудили сложившуюся ситуацию и пришли к соглашению, что, прежде чем принимать какие-либо решения, нам нужно время.

– А я-то думал, стоит Айвену появиться на горизонте, ты его тут же схватишь и поволочешь к алтарю. – Джексом подавил зевок и расслабил узел шейного платка. Судя по всему, брат еще не ложился, провел бурную ночь вне дома и только что вернулся.

– Джексом, если ты помнишь, прошло десять лет. Из них восемь я не имела об Айвене почти никаких сведений. Прежде чем тащить его к алтарю, я бы хотела хотя бы познакомиться.

– О, так алтарь все же планируется?

– Мы не расторгали помолвку, – сообщила Анна.

– Милая, вы встречались наедине? – вмешалась леди Присцилла.

– Ах, матушка, оставь. Я не юная дебютантка, мне не нужна дуэнья.

Джексом зевнул еще раз, уже не скрываясь.

– Простите меня, дамы, но я должен повидаться со своей подушкой.

– И это все, что ты можешь сказать?

– А что я должен сказать? – парировал Джексом. – Двадцать пять тебе давно исполнилось, деньги свои ты потратила, поэтому ни финансово, ни как-либо иначе я на тебя повлиять не могу. Решай сама.

– Спасибо и на этом. – Анна постаралась, чтобы в голосе прозвучал неприкрытый сарказм. – И десяти лет не прошло, как ты доверил мне самостоятельно решать свою судьбу.

– Наслаждайся, – оставил за собой последнее слово Джексом и вышел из гостиной.

Леди Присцилла тревожно нахмурилась.

– Милая, так как ты намерена поступить?

– Я намерена провести сезон в Лондоне и попытаться наверстать упущенное за прошедшие годы.

– Я имею в виду, относительно Айвена МакТирнана.

– И я. Я буду наслаждаться сезоном в компании Луизы. А как поступит Айвен – об этом знает только он сам.

– Но ты не расторгла помолвку?

– Нет. Я не расторгла ее за все прошедшие годы и тем более не намерена расторгать ее сейчас.

– Что-то мне подсказывает, что сей образец стратегического планирования тебе посоветовала Луиза Рэйвенвуд.

– Луиза, будь ее воля, вообще бы собственноручно застрелила Айвена в каком-нибудь парке. Заметь, это точная цитата.

– Узнаю Луизу. – Леди Присцилла встала и расправила юбки. – Как бы там ни было, ты здесь. И мы просто обязаны посетить один милый магазинчик на Бонд-стрит, чтобы как следует обновить твой гардероб!

Анна обреченно вздохнула. Эту фразу про Бонд-стрит она уже сегодня слышала – от Луизы.

Упомянутый магазинчик Анна пожелала посетить в компании подруги, а не леди Присциллы. Впрочем, матушка сама явно предпочитала общество графа Тремейна обществу дочери. Честно говоря, вдовствующая баронесса предпочитала общество графа Тремейна любому другому обществу. Может быть, в конце концов она согласится выйти за него?

Платья в этом сезоне мало отличались от прошлогодних, и Анне удалось удачно сторговаться на небольшую переделку уже имеющихся у нее нарядов, что позволило сэкономить изрядную сумму. К тому же первое платье должно быть готово уже к сегодняшнему вечеру.

– Прекрасно! – обрадовалась Луиза. – Мы идем на музыкальный вечер к графу Саллингтону! И, кстати, о графах… Пойдем-ка сюда, в это прекрасное кафе, выпьем чаю, закажем мороженое.

Луиза решительно втащила подругу в распахнутые двери упомянутого заведения. Когда подали заказ, Луиза продолжила разговор.

– Вернемся к нашим графам.

– Каким?

– Нашим. То есть моему графу, а Саллингтон пусть спокойно готовится к музыкальному вечеру. Говорят, будет петь несравненная мисс Фолли, которая недавно покинула своего предыдущего покровителя и теперь пользуется благосклонностью графа Саллингтона.

– Ты же сказала, что вернемся к твоему графу. Если я правильно помню, твой граф – это Рэйвенвуд.

– Да, справедливое замечание. Так вот, насчет Руперта. Представляешь, захожу я вчера в наш дом, дети висят на люстре, гувернеры сбились с ног, все вокруг в перьях из подушек, а графа, понимаете ли, нет дома. По словам дворецкого, граф несколько дней назад отбыл в неизвестном направлении, сообщив лишь, что у него возникли срочные дела на севере и что о дальнейшем он уведомит в письме, как только сможет. И какие это могут быть дела, когда он знал, что я возвращаюсь в Лондон? Я же ему написала!

– Да, я помню. И что он ответил?

– Что лежит в постели в лихорадке, покрытый оспинами и страшно несчастный, – поведала Луиза.

– Луиза! Ты же знаешь, что я имею в виду.

– Да, знаю. Но ответить могу лишь одно: спроси у МакТирнана сама, если все же решишь, что ему найдется место в твоей новой жизни. Но поверь мне, лучше бы ты решила навсегда захлопнуть за собой дверь, помеченную именем Айвен МакТирнан.

– Я спрошу, – вздохнула Анна. – Если еще когда-нибудь его увижу.

– А, поверь мне: ты его точно увидишь. Молись, чтобы потом ты не прокляла тот день, когда узнала, что Айвен МакТирнан вернулся. Я вот уже проклинаю.

– Луиза, пожалуйста! – взмолилась Анна.

– Хорошо-хорошо, – отступила Луиза. – Но ты должна знать, что я думаю по поводу твоего женишка.

– Предлагаю первую заповедь новой жизни: мы не говорим об Айвене МакТирнане. Давай просто сделаем вид, что мы его не знаем.

– Это легко. Я же действительно с ним не встречалась.

– Да, это правда. Кстати, кое-что хорошее Айвен все же сделал.

– Например?

– Если бы он не отправился в Крым, мы бы с тобой не познакомились.

– А ведь и верно… – Луиза попробовала мороженое и зажмурилась от удовольствия. – Так, – спохватилась она. – Вернемся к тому, что мы не говорим о МакТирнане.

– Именно.

Луиза вернулась к поеданию мороженого, но Анна по лицу подруги видела, что разговор еще не закончен.

– Знаешь, – не выдержала Луиза, – а мне почему-то стало любопытно. Можешь меня проклясть, но мне захотелось увидеть МакТирнана во плоти, так сказать.

– Луиза, будь же последовательной! Это ты утащила меня в Лондон, убедила, что так будет лучше…

– Я просто хочу, чтобы ты развеялась. Ты же сама сказала, что желаешь начать новую жизнь, без своего блудного жениха.

– Последнее не совсем верно. Я бы предпочла начать новую жизнь с Айвеном, но, кажется, судьба не намерена предоставить мне такого шанса.

– Вот поэтому и не надо резать хвост по частям. Делай что должен – и будь что будет.

– Если бы это было так просто. Вчера, сообщив брату и матушке, что Айвен вернулся, я ожидала чего угодно, только не того, что получила. Ты ведь знаешь, что они много лет пытались выдать меня замуж, несмотря на мое полное нежелание. Остановило их только наше пошатнувшееся материальное положение. То есть оно не их остановило, а оттолкнуло потенциальных женихов. И вот теперь, когда появился, можно сказать, последний шанс… Они никак не прореагировали. Просто никак. «Решай сама, Анна». И это все.

Луиза покачала головой.

– А я полагала, что Джексом сразу же ухватится за шанс выдать тебя замуж.

– Если ты помнишь, именно он воспрепятствовал нашей с Айвеном свадьбе.

– Все меняется. Теперь-то, могу побиться об заклад, Джексом согласен на любого кандидата, лишь бы сбыть тебя с рук.

– Да, тут ты права. Об этом я как-то не подумала. – Анна поковырялась ложечкой в уже начавшем таять мороженом. – Это может стать проблемой. Если мой брат начнет суетиться по этому поводу, все усложнится. Я бы предпочла оказаться на другом конце света в тот прекрасный день, когда эти двое встретятся лицом к лицу. Джексом, конечно, не размазня, но… В общем, в теперешних обстоятельствах я ставлю на Айвена.

– Ты лучше подумай вот о чем: если родственники начнут подталкивать тебя к браку с МакТирнаном, а ты к тому времени окончательно убедишься в том, что это тебя больше не прельщает, как ты сможешь объяснить свой отказ?

Анна задумалась всего на мгновение, а потом решительно махнула рукой.

– Никак. Просто не буду ничего объяснять. И сомневаюсь, что матушка и Джексом отправятся за объяснениями к Айвену.

– Это точно. Но есть еще кое-что. А если МакТирнан решит разыграть эту карту?

– То есть?

– Если он вотрется в доверие к леди Присцилле, убедит Джексома выступить единым фронтом?

– Айвен с Джексомом? Скорее луна упадет на землю!

– Да? Давай-ка обдумаем все внимательно: МакТирнан, ты говоришь, богат – твоему брату выгоден богатый жених; Айвену достаточно и твоего сопротивления, зачем еще наживать проблем – вот и повод заключить по меньшей мере договор о ненападении с Джексомом, а еще лучше – действовать сообща.

– Все это имело бы смысл, если бы Айвен хотел меня вернуть. А я в этом совершенно не уверена.

– Не обманывай себя. Ты совершенно уверена, что он захочет. Я не знаю, почему ты так в этом уверена, но я же вижу, что ты готовишься к битве. Узнаю это выражение лица. Ты знаешь, что он придет за тобой, – и ты будешь сопротивляться.

– Да. Я буду сопротивляться. Но самое грустное то, что это не борьба с ним. Это борьба с самой собой.

Возвращаясь от графа Саллингтона после музыкального вечера, Анна поймала себя на том, что напевает одну из услышанных там мелодий. Удивительно, но вечер действительно Анне понравился. Может быть, из-за прекрасной музыки в прекрасном исполнении, может быть, из-за комментариев Луизы, которые та нашептывала подруге на ушко, стараясь как можно подробнее ввести Анну в курс дел относительно последних сплетен и взаимоотношений представителей великосветского общества. А может быть, потому, что эти несколько часов действительно прошли приятно. Анне нравилось ее платье, после небольшой переделки в духе последних тенденций моды подчеркнувшее достоинства ее стройной фигуры, нравилась музыка, нравились улыбающиеся гости. Даже лимонад и закуски, которые Луиза назвала посредственными, Анне тоже понравились. Во всем этом была какая-то манящая новизна. Много лет назад Анна воспринимала сезон и связанные с ним балы и прочее времяпрепровождение как некую повинность, которую нужно поскорее отбыть – и можно будет вернуться в Верн, к тишине, заполненной мечтами и ожиданиями. Теперь же, воспринимая светскую жизнь непредвзято, с надеждой, что развлечения и общение отвлекут от грустных мыслей, Анна находила ее даже приятной.

– Я ведь говорила, что ты многое упустила, – попеняла Луиза, когда подруга поделилась с нею своими ощущениями. – Подожди, через три дня будет бал у графа Тремейна, тогда ты действительно поймешь, что такое настоящее великосветское событие.

– Буду рада увидеть графа где-нибудь в обстановке, отличной от нашей гостиной. Я начинаю думать, что он – просто предмет мебели этой самой гостиной. Пару раз я даже его не заметила. Он вообще дома-то бывает?

– Изредка, насколько я слышала. В его особняк на сезон прибыло все многочисленное семейство: трое детей, семь внуков… Неудивительно, что он предпочитает вашу гостиную.

– Неудивительно, что матушка предпочитает не принимать его предложения. Она не так уж молода, чтобы вынести всех этих родственничков.

– О, леди Присцилла, конечно, не намерена поступаться ни единой частичкой своего благополучия и удобства.

– Будь уверена.

Глава 10

Спустившись к завтраку на следующее утро, Анна первым делом проверила почту: того письма, что она ждала, не было. Зато были многочисленные карточки от совершенно незнакомых ей мужчин. Кажется, всех их представили ей во время музыкального вечера, но никого из них она не запомнила. Кто все эти люди? И почему они желают продолжить с ней знакомство? Вокруг полно дебютанток, хороших девушек из достойных семей, с богатым приданым… Почему кто-то хочет общаться с ней, а не с ними?

Леди Присцилла спустилась к завтраку, что было удивительно. Видимо, граф Тремейн все же вернулся в родное гнездо, чтобы подготовить грядущий бал.

– Что-нибудь интересное, милая? – поинтересовалась вдовствующая баронесса.

– С десяток карточек от полных незнакомцев. И, как я вижу, еще и букеты принесли. – Анна только что заметила несколько ваз с прелестными цветами.

– О, это Лондон, дорогая. Вся страна съезжается сюда, чтобы уладить матримониальные дела, пообщаться, себя показать и на других посмотреть.

– И эти десять мужчин желают посмотреть на меня поближе?

– Да, милая. – Леди Присцилла пожала плечами. – Ты так не хотела отвлекаться от лорда МакТирнана, что никогда не давала им шанса даже просто приблизиться. Все эти цветы, карточки, просьбы разрешить нанести визит или сопроводить тебя на прогулке в парке – так мужчины стараются привлечь твое внимание, познакомиться поближе, попытаться понять, есть ли у вас общие интересы… Это – обычные отношения мужчин и женщин. Знакомиться, влюбляться, сплетничать, искать пару, жениться.

– Мама, мне двадцать восемь лет. У меня нет денег. Эти мужчины, – Анна помахала в воздухе стопкой карточек, – почему они присылают мне цветы и приглашения?

– Во-первых, ты – новое лицо, незнакомка. А это интригует. А во-вторых… – Леди Присцилла встала из-за стола и протянула дочери руку. – Пойдем со мной, я тебе кое-что покажу.

Анна послушно встала и последовала за матерью в малую гостиную. Леди Присцилла остановилась перед большим зеркалом и жестом пригласила дочь встать рядом.

– Во-вторых, ты красива, а это многого стоит.

Анна посмотрела в зеркало, повинуясь жесту леди Присциллы. Что ж, следует признать, что, сделавшись старше, она стала действительно красавицей. Если в юности Анна мало походила на свою мать, признанную красотку, к ногам которой снопами падали мужчины, то сейчас – сейчас сходство стало явным и неоспоримым. Анна всегда думала, что красота матери досталась только Джексому, ей же – ум и характер отца. Но отражение в зеркале говорило об ином. Конечно, леди Присцилла была брюнеткой, а Анна – блондинкой, однако это оказалось единственным различием. А в остальном – налицо полное семейное сходство: стройный стан, почти нереально тонкая талия, точеные руки и плечи, довольно пышное декольте, нежная кожа (даже леди Присцилла все еще не утратила свежести, что сулило и Анне долгие годы красоты), яркие серые глаза, красиво очерченные рот и подбородок, прямой нос с лишь чуточку вздернутым кончиком, что скорее придавало облику пикантность, чем портило.

– Да, я красива, – согласилась Анна. – Почти как ты.

– Ты гораздо красивее меня, ведь мне уже… за сорок.

– Мама! Мне почти тридцать! И я точно знаю, сколько тебе лет.

– Могу поклясться на Библии, что мне больше сорока, – пожала красивыми плечами леди Присцилла. – И пусть кто-то попробует доказать, что я лгу.

– Мама! – рассмеялась Анна. – Сколько бы тебе ни было лет, ты все равно великолепна. Граф Тремейн это ценит. Кстати, почему ты не соглашаешься выйти за него? Он мне постоянно пишет жалобные письма.

– Ах он негодник, – всплеснула руками леди Присцилла. – И что ты ему отвечаешь?

– А что я могу ответить? – Анна взяла мать под руку и увлекла обратно в столовую, очень хотелось закончить завтрак. – Теперь, когда я вполне поправила благосостояние нашей семьи, у него и козырей-то не осталось.

– О нет, – мечтательно протянула леди Присцилла. – Козыри у него есть, и еще какие!

– Мама! – возмутилась Анна. – Мне вполне хватает ежеутреннего лицезрения вас в столовой. Я же незамужняя девушка, если ты еще помнишь.

– Помню, – ответила леди Присцилла, возвращаясь за стол к чаю и джему. – Кстати, о замужестве. Надеюсь, ты осчастливишь кого-нибудь из этих джентльменов. – Она кивнула на карточки, оставленные Анной на столе. – Соглашайся на верховую прогулку в парке. Тогда можно будет не поддерживать беседу, а просто полюбоваться на… на что хочешь.

– Мама, я решительно отказываюсь понимать твои намеки.

– Ах, оставь. Ты же столько лет общаешься с Луизой. Я уверена, что об этой стороне жизни ты имеешь исчерпывающее представление.

– Э-м-м, вполне. Но это не значит, что я готова вот так просто разговаривать на данную тему со своей матушкой за завтраком.

– Хорошо, – пожала плечами леди Присцилла. – Тогда побеседуем о другом. Говорят, граф Рэйвенвуд куда-то пропал.

– Пропал – это несколько излишне сильное выражение. Он уехал по делам в Глазго. Так он сообщил в письме, которое вчера вечером получила Луиза.

– Надеюсь, он вернется к балу у Ричарда. Так не хочется входить в зал в сопровождении лишь тебя и Луизы. Я буду выглядеть пожилой дуэньей двух юных леди.

– Мама, скажи мне, как тебе удается никогда не оговариваться? Ты же ни разу не назвала графа Тремейна Ричардом при посторонних.

– Я и твоего отца никогда не называла Робертом при посторонних. Умение вести себя в обществе – неотъемлемое качество леди.

– Да, я понимаю, воспитание. Но как? Я не могу заставить себя думать об Айвене как о лорде МакТирнане.

– Ах, вот ты о чем… – Леди Присцилла отложила булочку и задумчиво покрутила в руках вилку. – Наверное, нам надо было поговорить об этом давным-давно, но все время казалось, что все как-нибудь само решится… Возможно, я слишком эгоистична и легкомысленна.

– М-м-м… – Анна чуть не обожглась кофе, сделав от неожиданности чересчур большой глоток. – Мама, первый раз в жизни слышу, чтобы ты признавала за собой хоть какие-то недостатки.

– Некоторые люди мудреют с годами…

– А у некоторых возраст приходит один. Я помню, папа любил это повторять.

– Как бы там ни было, мне следовало поговорить с тобой об Айвене, когда ты стала постарше и утратила юношескую категоричность, но я была слишком занята собой.

– Поговорить о чем? О том, что пора забыть его и начать новую жизнь?

– В целом да. Но такое краткое изложение не передает сути дела.

– Мама, за столько лет я просто устала от подобных разговоров.

– Подожди, не начинай защищаться сразу же. Послушай. Я никогда не одобряла того, что твой отец и отец Айвена решили вашу судьбу за вас. Вы с детства знали, что предназначены друг для друга. Вы росли вместе, принимая близость как данность. Ты научилась прощать Айвену его недостатки и ошибки раньше, чем поняла, что вообще означает слово «любовь». И мне всегда виделось в вашей с ним связи что-то… слишком. Юношеская любовь – это прекрасно, но не в таких дозах.

Анна слушала, замерев с чашкой кофе в руках.

– И, видишь ли, – продолжила леди Присцилла, – я отлично понимала, что бесполезно пытаться донести до тебя все это. Ты была так молода и так категорична. Ты отказывалась от самой мысли о возможности выбора.

– Да. Я помню. – Анна вернула чашку на блюдце и скрестила руки на груди, словно пытаясь одновременно и защититься, и отстраниться.

– Вот поэтому я и поддержала Джексома в его стремлении расстроить вашу свадьбу. Мне тогда казалось, что стоит дать тебе этот выбор, пусть и против твоей воли, и тогда ты сможешь выбрать осознанно.

– Я бы все равно выбрала Айвена.

– Вероятно. Но это в любом случае оказался бы выбор. Но я ошиблась и недооценила силу твоего воображения. О, никакой реальный Айвен не смог бы составить конкуренцию тому воображаемому Айвену, который постепенно занял все твое сердце.

Анна едва не задохнулась от боли. Ее мать, которую она считала особой эгоистичной и мало интересующейся делами детей, понимала Анну лучше, чем она сама. Ей пришлось столкнуться с такой ужасной реальностью, чтобы понять, какой фантом она заботливо взрастила, чтобы осознать: любовь к призраку может ее просто-напросто убить, – а матушка все это понимала давно и с абсолютной ясностью.

– Мама, почему, ну почему ты не поговорила со мной раньше?!

– Я была слишком занята собой, – повторила леди Присцилла. – И мне казалось, что ты сама рано или поздно справишься со всеми призраками. Я же еще в начале разговора отметила, что немного эгоистична. – Матушка сделала неопределенный жест, долженствующий показать, что собственный эгоизм она не считает таким уж пороком. – Ну, и как оказалось, и сейчас еще не поздно поговорить об этом. Ведь Айвен МакТирнан вернулся. И, насколько я понимаю по твоему нервному состоянию и весьма нехарактерному поведению, Айвен МакТирнан вернулся к тебе, но ты уже осознала все, о чем я только что говорила.

– О да. Осознала. Но лишь после того, как Айвен МакТирнан вернулся ко мне.

– Тогда это может стать проблемой. Такие упрямые юноши, как Айвен, обычно вырастают в невероятно настойчивых и умеющих добиваться своей цели мужчин.

– Тебе, наверное, лучше знать.

– А ты хочешь сказать, что не собираешься поближе познакомиться со своим вновь обретенным женихом?

– Я и так… – Анна замолчала вовремя, сообразив, что не стоит рассказывать матери про ужасные события в Тирнане. Леди Присцилла может отреагировать совершенно непредсказуемо. – Как бы там ни было, – продолжила Анна после паузы, – я намерена провести сезон в Лондоне. И наконец-то воспользоваться возможностью выбора. Лучше поздно, чем никогда.

– Тогда просмотри карточки еще раз. И прими какое-нибудь из приглашений. – Леди Присцилла решительно допила чай, отодвинула чашку и встала из-за стола. – Как хорошая мать, советую: выбирай графа или даже герцога. И побогаче.

Граф Рэйвенвуд все же успел вернуться к балу у графа Тремейна, о чем Анну известила запиской Луиза; в коротком послании предлагалось также отправиться на бал всем вместе в экипаже графа. Новость очень порадовала леди Присциллу, а Анне было просто любопытно, куда это так внезапно пропадал болеющий ветряной оспой Руперт. Конечно, деловая поездка – это вполне основательная причина, но не из постели же вскакивать и мчаться сломя голову куда-то в Шотландию. Впрочем, граф Рэйвенвуд, как и его супруга, отличался решительностью, энергичностью и прямолинейностью в выражении чувств и желаний. Говоря иначе, Руперт был способен даже со смертного одра встать, если решит, что цель того достойна. К тому же сбежать от двух выздоравливающих сорванцов, запертых в доме на период карантина… Любой с радостью ухватится за мало-мальски благовидный предлог, чтобы укатить куда-нибудь подальше.

Джексом сообщил, что собирается прибыть к Тремейнам попозже, так что леди Присцилла и Анна приняли любезное предложение графа и графини Рэйвенвуд. Платье для бала Анна выбирала особенно придирчиво, следуя наставлениям матушки, желавшей, чтобы дочь блистала во всей красе на своем первом балу в новой жизни. Платье требовало очень тугого корсета, и Анна даже пожалела, что слишком часто в последние дни посещала кафе и безудержно поедала десерты и мороженое. Но Анна была согласна помучиться, пока Пруденс затягивает корсет, чтобы потом предстать пред многочисленными гостями Тремейнов во всей красе и блеске нового платья. Платье, кстати, было действительно новым, а не одним из переделанных прошлогодних. Лунно-белый атласный чехол покрывал лиф и пенный ворох нижних юбок, а затем сам прятался под роскошное верхнее платье, полупрозрачное, украшенное муарово-зелеными нежнейшими вышитыми цветами, эти же цветы в виде мотивов окаймляли декольте и повторялись в белом цвете на длинных, выше локтя, атласных перчатках. Широкий темно-зеленый атласный пояс завязывался вокруг талии, его концы спускались сзади по юбке почти до земли. Волосы же Анны Пруденс собрала в замысловатый низкий узел на затылке, украсив его шпильками с изумрудами.

Те несколько дней, что прошли между памятным разговором матери и дочери за завтраком, Анна провела весьма насыщенно. Полагая, что не стоит тратить время зря, она приняла целых четыре приглашения: две верховые прогулки по утреннему парку и два дневных выхода в кафе. Как и предсказывала леди Присцилла, прогулки верхом оказались более приятным времяпровождением, чем посещение кафе. Впрочем, вполне вероятно, что просто компания в парке оказалась более приятной.

Во время первой прогулки ее сопровождал молодой человек лет на семь ее младше, виконт Валентайн Лири. Когда она увидела милого юношу, ожидающего ее в холле, Анна едва удержалась, чтобы не развернуться и не убежать прочь. И только мысль о том, что это может до глубины души шокировать бедного молодого человека, удержала ее от побега. Впрочем, прогулка оказалась даже милой. Виконт немного стеснялся, поэтому беседа вскоре как-то увяла сама собой, зато наездником Лири оказался превосходным, и удалось неплохо прокатиться наперегонки и даже взять парочку барьеров. Неизвестно, чем именно предлагала любоваться матушка, но Анна получила настоящее удовольствие от быстрой скачки и свежего утреннего воздуха, еще не испорченного дымом из многочисленных каминных труб.

Затем, сменив амазонку на дневное платье нежнейшего голубого цвета со скромным кружевом у ворота и на рукавах, Анна побывала в кафе с баронетом Стентемом Уорнелом, чье имение располагалось неподалеку от Верна. Баронет, видимо, отчаялся найти в провинции новую жену, поэтому решил потратиться на сезон в Лондоне. Впрочем, насколько Анна знала, партией он был неплохой: достаточно обеспеченный, сугубо положительный, не слишком старый (примерно в возрасте Джексома, может, чуть старше). Только вот четверо малолетних Уорнелов слегка портили картину. Тем не менее Анна допускала, что баронет имеет шанс найти себе в Лондоне достойную супругу. Однако она, Анна, не склонна была согласиться на эту роль, живя в Верне, а сейчас, в Лондоне, эта мысль вообще даже не приходила ей в голову. Собственно говоря, и приглашение она приняла лишь из-за того, что имя баронета оказалось единственным знакомым среди всех остальных, значившихся на карточках. Да и букет он прислал очень красивый. В кафе Уорнел достаточно ловко поддерживал беседу, но Анна постоянно опасалась, что баронет немедленно и без предупреждения начнет предлагать руку и сердце, если уж удалось оказаться в непосредственной близости от подходящей, как он считал, кандидатки. К счастью, дело обошлось чаем, мороженым и пространной беседой о природе.

Следующее утро ознаменовалось прогулкой в парке с недавно вышедшим в отставку полковником Ангусом Фергюссоном, который служил в Бенгалии. Полковнику пришлось оставить армию из-за тяжелого ранения в ногу, поэтому ни о каких рискованных скачках речи не шло, зато Анна с интересом поддержала беседу об Индии, Китае и политике. Например, полковник посвятил свою спутницу в такие политические (или коммерческие? Учитывая, какую роль в том регионе играла Ост-Индская компания, торговля и политика там являлись практически синонимами) тонкости, как причины опиумных войн. В целом Анна знала, что Китай препятствовал британским – и вообще европейским – торговцам вести дела на территории страны, что и стало причиной войн, ведь Англия уже не могла представить себе существование без китайского чая. Полковник же рассказал о деталях: Китай соглашался продавать чай только в обмен на серебро, чайные торговцы, чтобы добыть нужное количество серебра, контрабандой провозили в Китай опиум за серебро, на которое, в свою очередь, и приобретали чай. Во всей этой схеме активно принимало участие тайное китайское общество, Триады. Для Британии такая торговля была чрезвычайно невыгодной, не говоря уж о том, что торговля опиумом считалась делом опасным – китайские власти ловили контрабандистов и часто казнили без суда и следствия. В итоге, когда одно из судов английских контрабандистов было захвачено китайскими властями, Британия, а вместе с ней и Франция объявили Китаю войну и заставили изменить правила торговли. Да, не зря Анна недолюбливала чай, предпочитая кофе. Оказывается, чай не только привел к двум войнам в Юго-Восточной Азии, но и косвенно виноват в торговле и распространении опиума. Полковник Фергюссон уверял, что это ужасное зелье, пострашнее любого виски. Заодно добродушный отставной вояка предостерег Анну от употребления лауданума, настойки опиума, которую в последнее время уж слишком часто стали использовать великосветские барышни, то в качестве средства от головной боли, то просто как снотворное. Анна, однажды принявшая по совету врача лауданум после сильного вывиха лодыжки и проспавшая после этого целые сутки, с тех пор зареклась даже нюхать эти горькие и терпко пахнущие капли. В целом полковник показался Анне чрезвычайно милым, только вот немного староватым. Конечно, в женихи леди Присцилле он пока не годился, но и для Анны уже не подходил.

Второй раз кафе Анна посетила в сопровождении веселого и шумного племянника графа Тремейна, лорда Коннела Трампа. Лорд Трамп оказался большим поклонником мороженого, поэтому беседа в основном вращалась вокруг гастрономических тем. Анна, сама любившая хорошую кухню в целом, а десерты и сладости в частности, была рада пообщаться со знатоком. Впрочем, в ходе беседы выяснилось, что лорд Трамп женат, жена его встречу эту одобрила, а сам он с Анной просто решил познакомиться поближе, потому как слышал о ней много лестного от графа Тремейна. Кроме того, по его словам, всегда приятно провести время в обществе красивой молодой леди и мороженого.

Глава 11

Время прибытия на бал леди Присцилла рассчитала идеально: кареты еще не сбились в очередь, но и гостей в зале было уже вполне достаточно. Так как предполагался летний бал, закуски и напитки накрыли на длинных столах у дальней стены, так что гости могли утолить голод и жажду, не отвлекаясь от танцев надолго. Анна, войдя внутрь, привычно поискала взглядом кресла, предназначенные для престарелых родственниц и прочих нетанцующих дам, но Луиза увлекла подругу прочь от «скорбного угла», как она всегда называла эти «посиделки». Леди Присцилла, кстати, осталась рядом с графом Тремейном, который приветствовал прибывающих гостей. Анна даже позавидовала матушке: хорошо быть немолодой вдовой, многие правила света уже не имеют над тобой власти. Граф Рэйвенвуд куда-то ретировался, едва провел дам в зал. Анна, кстати, заметила тщательно припудренный синяк на скуле графа. Кажется, Луиза все же выразила свое недовольство внезапным исчезновением супруга. Впрочем, касаться этой темы Анна не стала, справедливо полагая, что это – дело семейное.

– Ты сегодня не должна пропустить ни одного танца! – напутствовала Анну Луиза.

– Если ты думаешь, что я буду бегать по залу и умолять джентльменов позволить мне внести их имя в мою бальную карточку, то ты ошибаешься.

– Тебе и не придется, моя дорогая подруга. Кажется, сейчас все мужчины в этом зале начнут стягиваться к тебе, как пчелы к цветущей розе.

Анна с опаской огляделась: действительно, несколько джентльменов приближались к ним с Луизой с разных сторон, явно намереваясь просить разрешения пригласить на танец. Анна взглянула на бальную карточку: несколько вальсов, пара менуэтов, мазурка, котильон и пара кадрилей. Если найдутся кавалеры на все танцы, то есть вероятность, что завтра она не сможет встать с постели из-за ужасной боли в ногах. Пока гости собирались, бальная карточка Анны оказалась заполненной.

– О, как я и думала, ты имеешь успех! – одобрительно кивнула Луиза, заглянув в карточку Анны. – А у меня осталось еще два танца: вальс и котильон. Вальс я сохраню для Руперта, а вот на котильон надо кого-нибудь найти.

– Вот, кстати, и граф Рэйвенвуд, – Анна указала кончиком веера в нужную сторону.

Граф направлялся к ним, ловко лавируя в уже достаточно густой толпе.

– Дорогая графиня, мисс Суэверн, – Руперт изящно подхватил дам под локоток и сопроводил к столу с закусками. – Луиза, надеюсь, ты оставила для меня вальс?

– Конечно, дорогой. – Луиза с интересом рассматривала фрукты, видимо, решая, что же ей съесть. – Только у меня остался еще и свободный котильон.

– О, запиши меня. Как муж, я имею право на два танца.

– Они идут подряд, это будет неприлично.

– А мне кажется, нам простят маленькую вольность. Если вообще, гм… обратят на это внимание.

– А куда ты опять пропадал? Кажется, это становится традицией. Я имею в виду твои внезапные и необъяснимые исчезновения.

– Это исчезновение объясняется теми же причинами, что и прежнее.

– Радуйся, что у меня нет желания и настроения извлекать из тебя правду раскаленными щипцами, – пригрозила мужу Луиза и вернулась к выбору фруктов.

Руперт с опаской и сомнением посмотрел на супругу и повернулся к Анне, которая угощением пренебрегала. Все же корсет оказался слишком тугим. Или ежедневные визиты в кафе были явно лишними.

– Мисс Суэверн, сегодня вы затмили всех.

– Это первый бал сезона, граф. Я вполне допускаю, что способна затмить дебютанток, выбор нарядов которых ограничивается белым цветом, но затмить опытных великосветских дам… Мне, провинциальной девушке? – Анна решила, что стоит проявить скромность. На самом деле она не была склонна к преуменьшению своих достоинств и действительно отметила, что мало кто в бальной зале графа Тремейна мог составить ей конкуренцию. Видимо, матушка была права, когда говорила, что красота иногда может стать более ценным товаром, чем богатство и родословная, – потому что является редкостью.

– Когда вы с Луизой были дебютантками, – граф мечтательно зажмурился. – О да! Я отлично это помню. Даже тогда, сидя в уголке с престарелыми матронами, вы, мисс Суэверн, притягивали взоры.

– А я, видимо, взоров не притягивала, – подала реплику Луиза, отвлекаясь от роскошной кисти винограда.

– После того как я в клубе сообщил всем желающим и не желающим меня слушать джентльменам, что намерен добиваться твоей руки, на тебя уже никто не осмеливался смотреть, – заявил граф, явно довольный собой.

– Ах, эту историю я уже миллион раз слышала, – фыркнула Луиза.

Пока Рэйвенвуды и Анна уделяли внимание закускам, все гости собрались, граф Тремейн вошел в зал – Анна отметила, что леди Присцилла, ничуть не смущаясь, плыла рядом с ним, – и объявил о начале танцев. Оркестр, размещавшийся на возвышении у стены напротив столов с закусками и прохладительными напитками, заиграл первый вальс. Анна смотрела, как к ней приближается кавалер, записанный на этот танец, и пыталась сообразить, помнит ли она еще нужные шаги и повороты.

Оказалось, что все она прекрасно помнит.

Время летело незаметно, и во время очередного перерыва в танцах Анна оказалась рядом с Луизой и леди Присциллой. Через пару минут к ним присоединился Джексом, великолепный и элегантный, как всегда.

– Наслаждаешься жизнью, сестренка?

Анна лишь махнула рукой, пытаясь отдышаться.

– Конечно, наслаждается, – ответила за подругу Луиза. – Кстати, барон, а не хотели бы вы станцевать со мной котильон?

– С превеликим удовольствием, – благосклонно кивнул Джексом. – Это же будет после вальса? Того, что сейчас начнется?

– Да, именно. Его я танцую с мужем, а вот котильон хотела бы танцевать… не с мужем.

– О, милая графиня, вы стали старательно следовать всем правилам? – Джексом никогда не упускал шанса сказать колкость.

– Иногда, – с великолепным безразличием пожала плечами Луиза.

Сегодняшний наряд невероятно красил графиню Рэйвенвуд: платье цвета пепельной розы, почти лишенное отделки, подчеркивало нежную белизну ее кожи, идеальную линию плеч и великолепное декольте, ловко обхватывало крепкую талию и ниспадало мягкими складками, переходя в небольшой шлейф, зрительно вытягивавший силуэт. Луиза отлично знала достоинства и недостатки своей внешности. Первые она подчеркивала, вторые – скрывала, но в общем и целом ее личное обаяние и энергия, бившая через край, красили графиню лучше любого, даже самого совершенного наряда.

Объявили вальс. Анна сверилась со своей бальной книжкой: да, этот танец записан за лордом Уорнелом. Луиза и Джексом уже вышли на паркет, где выстраивались пары, оркестр наигрывал первые такты вальса, ожидая, пока все желающие танцевать займут свои места. Анна огляделась вокруг, разыскивая лорда Уорнела.

– Мисс Суэверн, – баронет вынырнул откуда-то сзади и предложил ей руку.

Анна коснулась перчаткой его рукава и позволила вести сквозь толпу. Они уже вступили на паркет, когда знакомый голос прозвучал прямо за ее плечом:

– Сэр, не сочтите за бестактность, но не уступите ли вы мне право станцевать этот вальс с мисс Суэверн, моей невестой?

Медленно, словно во сне – а как это еще можно назвать, кроме как ожившим сновидением? – Анна обернулась. Айвен МакТирнан стоял на расстоянии вытянутой руки, вежливо улыбался и смотрел только на нее, словно больше никого в зале не было.

Темно-синий, цвета грозовой ночи, фрак, белоснежная рубашка, идеальный воротничок, серый, под цвет глаз, шейный платок, безукоризненно сидящие брюки… все это Анна видела, но не замечала. Она просто утонула в льдистом серебре его глаз, позабыв обо всех своих решениях, обо всех обещаниях, обо всем. Айвен, стоявший перед ней сейчас, явился к ней прямо из снов, непосредственно из бесконечных, отшлифованных годами мечтаний и надежд. Нет, он не стал похож на себя восемнадцатилетнего, но и на того измученного и странно отстраненного незнакомца, с которым Анна столкнулась чуть больше недели назад, Айвен тоже не походил. Просто ничего общего. Айвен шагнул к ней, протягивая руку. Он двигался легко, никакой прежней скованности, его рука не дрожала, когда Анна прикоснулась к рукаву его фрака. Айвен улыбался без всякого напряжения и, легко и не встретив сопротивления, увел Анну прочь от баронета, оставшегося стоять в одиночестве среди уже начавших танец пар.

Айвен оказался идеальным партнером: правая рука Анны лишь слегка касалась его ладони, а левая – плеча, но он вел ее так, словно они танцевали вместе уже сотни вальсов. Анна ощущала тепло его тела, хотя Айвен нисколько не нарушил правил и соблюдал предписываемую ими дистанцию. Она подчинялась его движениям так естественно, словно предугадывала их. Анне казалось, все ее чувства настолько обострились, что она готова поклясться, будто слышит стук его сердца. Но это было ее собственное сердце. Сколько раз она представляла этот танец, однако реальность превзошла все ее ожидания. Подчиняясь непреодолимому порыву, Анна коснулась левой рукой его щеки. Даже сквозь перчатку прикосновение обжигало. Помедлив немного, она пошла дальше и погладила висок. Это было как колдовство, Анна понимала, что делает, но не могла остановиться. Всем своим существом она страстно желала оказаться как можно ближе к Айвену, прижаться щекой к его щеке, почувствовать его руки на талии, запутаться пальцами в его волосах…

– Это было бы так же прекрасно и десять лет назад. – Айвен говорил тихо, почти шептал, но Анна слышала каждое слово. – Если бы ты не отказывалась так упрямо провести сезон в Лондоне.

На мгновение Анне показалось, что весь мир замер: остановились танцующие пары, умолкла музыка, стихли разговоры… А в следующую секунду она уже не кружилась в вальсе с Айвеном, а бежала прочь, прочь из залы, а люди расступались перед ней, смыкались за ее спиной, и… начинались пересуды. Но Анне было совершенно все равно.

– …Так какие у вас планы на ближайшее будущее, МакТирнан? – Граф Рэйвенвуд, отвратительно бодрый и жизнерадостный, откусил от наисвежайшей булочки и потянулся за кофейником. – И, может быть, прикажете подать мне чаю? Я уже видеть не могу этот ваш кофе.

– Распорядитесь сами, – отмахнулся Айвен, пытавшийся заставить себя съесть хоть что-нибудь. Мысли о том, что придется что-то жевать, а потом проглотить, вызывали приступы тошноты. Видимо, не все стадии пытки еще пройдены. – Вы же как-то справлялись без меня… – Он помедлил, стараясь припомнить, а потом весьма похоже изобразил интонации графа: – Пять дней и шесть ночей.

– Так какие у вас планы? – снова задал вопрос граф, заполучив в свое распоряжение чайник с отличным китайским чаем, который Айвен привез в багаже. – Мне пора возвращаться в Лондон, пока графиня не начала розыски. Видите ли, я не хочу, то есть я совсем не хочу, чтобы Луиза даже заподозрила, чем я на самом деле занимался, сбежав в Шотландию под благовидным предлогом. Это может стоить мне жизни. Да, она совершенно точно меня убьет. И вас тоже. И все мои старания и страдания, – Рэйвенвуд прикоснулся к скуле, по-прежнему украшенной синяком, – пойдут прахом.

Айвен едва не рассмеялся, представив, как леди-супруга убивает графа. Но сдержался. Сомнительно, что какая-либо дама, будь она хоть гренадерских статей, смогла бы нанести ущерб графу Рейвенвуду. Хотя тот и не отличался богатырским сложением, скорее был даже щупловат, но это была тонкость и гибкость отличного английского лука, который можно согнуть, но нельзя переломить. При определенном освещении он казался брюнетом, однако стоило солнцу коснуться его волос, становилось видно, что граф Рэйвенвуд – рыжий. Впрочем, Бог его миловал, так что избавил от веснушек, бича многих рыжеволосых. Хотя… в данный момент следы ветряной оспы прекрасно играли роль веснушек. Если бы Айвен являлся хоть сколько-нибудь поэтом, то он назвал бы внешность и характер графа эльфийскими, но МакТирнан был далек от поэзии, поэтому находил Рэйвенвуда наглецом, однако наглецом скорее очаровательным. Такие или сразу нравятся – или сразу же отталкивают навсегда. Айвен вздохнул и смирился с тем, что граф ему скорее нравится. Придется с этим жить.

– Планы… – Айвен вернул булочку на тарелку и задумался. – Что-то я пока не способен обдумывать планы. А уж тем более их воплощать.

– О, МакТирнан, предлагаю прежде всего собраться с духом и прекратить страдать.

– Да что вы знаете о страданиях, граф, – меланхолично заявил Айвен, снова пытаясь заставить себя взять булочку.

– И знать ничего не желаю, – отмахнулся граф. – Жизнь прекрасна и замечательна.

– Вы думаете?

– Я уверен.

– Что-то я сильно сомневаюсь в том, что моя жизнь прекрасна и удивительна. А вот в то, что ваша такова, я вполне верю.

– И моя жизнь была бы еще прекрасней, если бы вы с мисс Суэверн все же воссоединились.

– Знаете, граф, – Айвен решительно отодвинул тарелку. – Сейчас, поразмыслив обо всем на трезвую, если так можно сказать, голову, я сильно сомневаюсь, что это возможно.

– И что такого мисс Суэверн написала в своем письме?

– Ваша догадливость, граф, чрезвычайно раздражает.

– Я знаю. – Рэйвенвуд налил себе еще чаю и кончиком ножа подтолкнул тарелку Айвена обратно к нему. – Съешьте булочку. Так что в письме?

Айвен проигнорировал булочку, но на вопрос ответил:

– От меня требуют правду. Всю. С подробностями. И еще… Не знаю, насколько допустимо обсуждать это с кем бы то ни было, но я знаю, что смогу заставить Анну принять меня без всяких условий. Я взрослый опытный мужчина и точно знаю, что смогу. Сыграть на ее чувствах, сыграть на ее неопытности – это не слишком сложно. Учитывая, что я знаю: она меня любит. И, хоть это и не делает мне чести, я бы предпочел именно так и поступить.

– Что ж, честность – похвальное качество, – покивал граф. – Чего я не могу сказать о вашей нравственности. То есть о безнравственности.

– Знаете ли, постоянные убийства – пусть это и называют войной – и долгие годы в Азии способствуют избавлению от всякой и всяческой морали и нравственности.

Рэйвенвуд хмыкнул.

– Я всегда считал, что нельзя считать человека совсем пропащим, если он различает, что хорошо, а что плохо. Вы, МакТирнан, эту разницу понимаете. Хотя не стану отрицать, что вполне можете поступить безнравственно. Но все равно вы будете знать, что это плохо. Если бы это было не так, вы бы не искали – не знаю, забвения? покоя? – в опиуме.

– А вы не допускаете, что я просто-напросто слабый человек?

– Нет, – покачал головой граф. – Не допускаю.

Дальнейших объяснений граф давать не стал, так что пришлось Айвену продолжить давать объяснения.

– И если уж вы полагаете, что я различаю добро и зло, то я должен, таким образом, поступить правильно – или нравственно, вы сказали? И вот тут совесть – или ее остатки – советует мне оставить Анну в покое. Просто не приближаться к ней.

– Гм, МакТирнан, когда я говорил о нравственном поведении, я не имел в виду настолько нравственное.

– Да, я уже понял, что вы не сторонник категоричных суждений. Но иногда есть только два возможных варианта.

– Просто не ищите легких путей, МакТирнан. Правду говорить очень легко. Облегчает сердце и очищает душу, видите ли. И раз вы так уж уверены в чувствах Анны, то я, в свою очередь, уверен, что если вы будете говорить только о себе, без привлечения, так сказать, контекста, то ничего страшного не случится.

– Я не хочу говорить о прошедших годах даже без контекста.

– Что ж… Думаю, вы найдете нужные слова. Таким образом, как я понимаю, мы едем в Лондон!

– И что натолкнуло вас на эту мысль?

– Судя по тому, какое у вас выражение лица – будто бы разболелись все зубы сразу, вы раздумываете о том, что именно скажете мисс Суэверн. То есть мы едем в Лондон.

– Я раздумываю, как заставить себя съесть эту булочку, граф!

– И это тоже, и это тоже, МакТирнан.

…Как бы там ни было, к вечеру они отправились в Лондон в карете графа, запряженной самой быстрой четверкой из конюшен Рэйвенвуда.

В Лондоне граф Рэйвенвуд велел следовать к своему дому на Гросвенор-сквер, но подъехать не к главному подъезду, а к небольшому флигелю, выходящему на параллельную улицу. У Айвена не имелось собственного дома в столице, да и арендовать особняк казалось ему пустой тратой денег, поэтому он воспользовался любезным предложением графа остановиться у него. Рэйвенвуд отпер дверь собственным ключом и жестом предложил Айвену и Кевину, который должен был выполнять функции камердинера МакТирнана в столице, войти внутрь.

– И побыстрее, пока никто лишний вас здесь не увидел. Конечно, я не собираюсь вечно скрывать наше знакомство, но предпочел бы объясняться с графиней по этому поводу в каком-нибудь общественном месте, а не в тиши собственной гостиной.

Айвен вошел внутрь и огляделся: мебель зачехлена, но пыли нет – так что вполне можно жить. Флигель оказался больше, чем выглядел снаружи: кроме гостиной, вполне просторной, здесь имелась спальня, комната для прислуги и нечто напоминающее то ли кабинет, то ли чулан. Несколько запертых дверей в коридоре – наверное, подсобные помещения или неиспользуемые комнаты. Айвену приходилось жить в гораздо худших условиях, и этот чужой флигель внезапно понравился ему. Кевин справится с необходимой уборкой и благоустройством, а обедать можно будет в клубе. Как отставной офицер, Айвен числился в списке членов одного из вполне фешенебельных лондонских клубов.

– Что ж, благодарю за гостеприимство, – поклонился Айвен. – И, граф, как мне кажется, у вас была весьма бурная молодость. Если я не ошибаюсь, это – холостяцкое гнездышко.

– В каком-то смысле, – хмыкнул Руперт. – Видите ли, до женитьбы на Луизе Грэхем я был нищ, как церковная крыса. И этот флигель – все, что я мог тогда себе позволить.

Рэйвенвуд обещал вскоре вернуться с разведанной информацией, а пока что посоветовал обновить выходной гардероб и развеяться. Подумав, Айвен последовал и первому, и второму совету.

С обновлением гардероба Айвен справился быстро: зашел на Бонд-стрит в магазинчик с мужской одеждой и втридорога заплатил за несколько готовых выходных комплектов и за их подгонку по фигуре, а также договорился о том, что один из костюмов будет доставлен сегодня к вечеру. А вот идей, как бы скоротать время до четырех часов пополудни, на которые у него была назначена встреча с графом Рэйвенвудом, не имелось. В конце концов Айвен решил отправиться в клуб и пообедать.

Как оказалось, идея была не слишком удачная, потому что в гостиной клуба Айвен столкнулся с Джексомом Суэверном.

– Лорд МакТирнан! – отвесил изящный поклон барон. На его лице, как ни странно, не промелькнуло ни тени удивления от случайной встречи.

Айвену, который подумывал сделать вид, что Джексома не заметил, не осталось иного выхода, как поклониться в ответ.

– Барон Суэверн.

Айвен замер, стараясь даже не дышать и не моргать. Сколько раз он представлял себе эту сцену! И каждый раз в мыслях он просто и без разговоров вырубал Джексома хуком справа. На большее фантазии не хватало. Айвен понял, какую комбинацию с ним разыграл Джексом, еще на пути в Крым, потом получил подтверждение своей догадки из писем Анны. Но в то время, под Севастополем, он даже не испытывал ненависти к Суэверну. Дьявол и преисподняя, каким же он был глупцом! Тогда казалось, что война скоро закончится, что он вернется к Анне героем, что все будет хорошо. Прекраснодушный идиот, что тут сказать.

Потом, потеряв себя и растратив, как казалось в ту пору, все душевные силы, став пустой выгоревшей оболочкой, Айвен действительно ненавидел Джексома. А после, побывав на самом дне, увидев всю изнанку жизни, Айвен просто и думать забыл о Суэверне. Впрочем, тогда он вообще всячески избегал мыслей о прошлом. Гораздо легче и безопасней было жить настоящим.

Теперь, стоя на расстоянии вытянутой руки от Джексома Суэверна, Айвен заново, в одно бесконечно растянувшееся мгновение, пережил все эти этапы, от пламенной ненависти к полному безразличию. В голове внезапно стало так пусто, словно мозг испарился в этой вспышке эмоций. А потом мир стал кристально чистым и прозрачным, словно сделанным из одного гигантского алмаза. Мгновение – и все рассыпалось мириадами осколков, блестящих и шелестящих.

Как Айвен устоял на ногах, он сам не понимал, но он устоял. И даже не пошатнулся, и даже смог снова начать дышать. И разжал кулаки, оставив на ладонях кровавые оттиски ногтей.

– Так слухи о вашем возвращении оказались правдивыми, – едва заметно улыбнулся Суэверн, но Айвен видел, видел по тем мельчайшим признакам, которые научился улавливать, будучи тайным агентом в смертельно опасных закоулках Юго-Восточной Азии, что Джексом разочарован. Впервые в жизни ему не удалось вывести Айвена из себя и заставить совершить необдуманный поступок.

– Уверен, что ваша сестра сообщила вам о моем возвращении. Вряд ли вы могли счесть ложью или распространением лживых слухов то, что она сказала. – Айвен помедлил, обдумывая каждое слово. И не произнес больше ни звука. Любой разговор, даже самый невинный, может дать противнику в руки такие козыри, что потом останется только развести руками и признать поражение. Этот урок он давно усвоил, хоть и не без труда. Молчание – золото.

– О да. Она выразилась определенно. Ни вы, ни она не расторгли помолвку.

Айвен окинул взглядом гостиную. Все присутствующие здесь члены клуба явно прислушивались к их разговору, резонно полагая, что происходит что-то интересное.

– Да, помолвка остается в силе. – Айвен сделал шаг и прикоснулся к рукаву Джексома. – Предлагаю перейти в курительную, наш разговор становится слишком личным.

– Какая чудесная формулировка, – одобрил Джексом, но покорно и спокойно проследовал за Айвеном в небольшую курительную комнату, где джентльмены, желающие побеседовать без свидетелей, могли закрыть и даже запереть дверь.

Надо отдать должное, Суэверн не проявил ни малейшего беспокойства, даже когда Айвен повернул ключ в замке и решительно обернулся к собеседнику. Что ж, крепкие нервы и несгибаемый дух – это достойно уважения.

– Джексом, – Айвен намеренно назвал барона по имени, стремясь подчеркнуть, что ничего не забыл и уж тем более не простил. – Я скажу это один раз. И советую запомнить каждое слово, потому что повторять я не стану. Не будет никакого прощения, никакого второго шанса.

Айвен подошел вплотную к Суэверну, но тот не отступил, лишь сложил руки на груди. Десять лет назад Айвену пришлось бы смотреть снизу вверх, теперь же их глаза были на одном уровне. Темные, почти черные глаза Джексома встретили взгляд льдисто-серых, почти белых от пережитой эмоциональной бури глаз Айвена спокойно, но это длилось лишь мгновение. А потом… Потом барон отвел взгляд и отступил на шаг, потом еще на один – и опустился в очень кстати подвернувшееся кресло. Айвен усмехнулся. Как всегда. Даже самые смелые люди не могут долго смотреть в пустоту. А то, что из его глаз в такие моменты глядит пустота, Айвен прекрасно знал.

– Так вот, запомни, Джексом: не смей вмешиваться в наши с Анной отношения, ни словом, ни делом. Какие бы ни были твои намерения, благородными ли, обусловленными ли эгоистическими побуждениями, – просто не вмешивайся.

– Иначе – что?

– Ничего. Зачем мне угрожать тебе? Я уверен, что ты все понял.

Джексом помолчал, затем обронил бесцветным голосом:

– Да. Я понял.

Айвен кивнул и вышел из курительной, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Я понял, – закончил мысль Джексом, глядя на то место, где только что стоял Айвен, – глядя в пустоту. – Иногда глупого поступка молодого идиота достаточно, чтобы милый юноша превратился в чудовище.

Пообедать Айвен позабыл, хотя именно за этим приехал в клуб. Вернувшись в любезно предоставленный графом Рэйвенвудом флигель, Айвен разыскал малюсенькую кухню и Кевина, с аппетитом поедающего огромный сандвич с говядиной. Добрый юноша щедро пожертвовал половину своего хлеба насущного хозяину, и проблема утоления голода оказалась решена. Кстати, за время отсутствия Айвена расторопный мальчишка успел привести в порядок все три комнаты флигеля, поэтому теперь можно было вполне принимать гостей, как жданных, так и нежданных. В качестве первого жданного гостя появился граф Рэйвенвуд, постучав в окно, выходящее в запущенный сад, который постепенно превращался в парк, если двигаться в сторону главного дома. Граф, сохраняя полнейшую невозмутимость, забрался в кухню через окно с такой ловкостью, что Айвену стало ясно: когда-то Рэйвенвуд пользовался этим путем не раз и не два.

– Я решил, что не стоит лишний раз привлекать внимание, стучась в парадную дверь, – прокомментировал он свое необычное появление.

– Граф, вы хотя бы опишите мне свою супругу, чтобы я знал, при виде кого прятаться под стол, – вздохнул Айвен.

– Хм, лорд МакТирнан, я понимаю, что мое предложение может прозвучать недостаточно прилично, ведь мы совсем недавно познакомились…

Айвен даже не стал перебивать из любопытства, сможет ли граф закончить хотя бы одну мысль, если не дождется предполагаемой реакции собеседника.

– О, вы так быстро перестали забавно подскакивать, когда я говорю двусмысленности! Да вы просто из стали сделаны!

– Спасибо за комплимент, конечно, но я предполагаю, что вы просто хотите отбросить в сторону формальности и перейти к именам, не так ли? – Айвен снова изобразил интонации Рэйвенвуда. – Ведь мы провели наедине пять дней и шесть ночей.

– Э… да.

Айвен подавил страстное желание совершенно неприлично расхохотаться в голос.

– Я согласен, – проговорил он. – Айвен.

– Я знаю, – махнул рукой граф. – Руперт.

Мужчины пожали друг другу руки.

– Что ж, а теперь перейдем к новостям, – встрепенулся граф. – Во-первых, я остался в живых, солгав графине, что был в деловой поездке, а замечательный бланш получил, когда карета внезапно подскочила на кочке и я ударился об не вовремя подвернувшийся поручень.

Айвен одобрительно кивнул.

– А во-вторых, сегодня вечером мы идем на бал. Ну, то есть я, Луиза, Анна и вдовствующая баронесса отправляемся туда все вместе, а для тебя, друг мой, я добыл приглашение. На чужое имя, но это все равно. У Тремейна будет весь свет, так что ничего страшного. Вот теперь дело за тобой. Действуй.

Айвен жестом предложил графу располагаться, а сам занял кресло в углу.

– Я все еще не знаю, стоит ли мне играть с открытым забралом – или же бесчестно разыграть козыри. Наверное, я ужасный человек, но я не могу упустить Анну.

– Ах, ну хотя бы от мысли благородно отойти в сторону ты отказался, – прокомментировал граф, устраиваясь на диване. – А насчет ужасного человека… Обычный человек. Со слабостями, но кто без греха? Я лично был разорившимся повесой без гроша в кармане, когда повстречал богатую наследницу, Луизу Грэхем. И я, не моргнув глазом, использовал весь арсенал искушенного в любовных делах человека, чтобы заполучить ее в жены. И знаешь, что она мне сказала в первую нашу ночь?

Айвен не испытывал уверенности, что хочет знать такие подробности, но граф, по всей видимости, был решительно настроен ими поделиться. Пришлось вопросительно приподнять брови, приглашая его продолжать.

– Она сказала, что ей плевать. Плевать на то, что я хладнокровный мерзавец, она меня все равно любит. Кажется, именно в этот момент я поклялся, что сделаю ее счастливой.

– И получилось?

– Однажды я проснулся утром и не увидел ее рядом. И тогда я понял, что не могу без нее жить.

– И какая мораль?

– Жизнь прекрасна и удивительна.

– Очень, очень, очень философски, – подвел итог Айвен.

– Тогда… – Граф потер лоб. – Как тебе такая мораль: счастья достойны все, даже самые настоящие мерзавцы.

– В каком-то смысле жизнеутверждающе.

– Тогда до встречи у Тремейна. – На этой ноте граф откланялся, вылез в окно и исчез среди деревьев.

Глава 12

Оказавшись в бальной зале Тремейна, Айвен поежился, как от озноба, хотя вечер выдался теплым, а в помещении даже было жарковато. Зал пестрел туалетами дам, вкрапления темного – мужчины – словно прикрепляли этот разноцветный ковер к земле, не давая дамам-бабочкам встряхнуться и улететь. Айвен осмотрелся: танцы уже были в самом разгаре, он задержался, потому что пришлось ждать, пока леди Присцилла Суэверн вместе с лордом Тремейном покинут свой пост в холле, где они встречали гостей. Айвен не хотел, чтобы Анна раньше времени узнала о его присутствии на балу. Как бы все ни пошло дальше, Айвен хотел, чтобы встреча случилась внезапно. Возможно, потому, что он так и не принял решения, какой стратегии придерживаться.

Айвен пытался найти в толпе Анну или Руперта (в общем-то, не считая леди Присциллы и, возможно, Джексома, он знал только графа и Анну среди всех присутствующих на балу), когда кто-то похлопал его сзади по плечу. Прежде чем рассудок успел осознать ситуацию, тело отреагировало привычно и самостоятельно: Айвен резко перехватил неосмотрительную постороннюю руку и только тогда обернулся.

– Ш-ш-ш! – прошипел граф Рэйвенвуд сквозь стиснутые зубы. – Это Лондон, великосветский бал, а не какой-нибудь сомнительный притон, к которым ты, очевидно, привык.

– Извини, – Айвен отпустил плененную конечность и жестом пригласил графа укрыться за колонной. – Привычка.

– Еще одна дурная привычка, – вздохнул граф. – Но оставим это. Хотя, если так опасно быть твоим другом, то что же ты делаешь с врагами?

– Убиваю и ем, – мрачно проинформировал графа Айвен.

– Кошмар. – Рэйвенвуд выглянул из-за колонны и объявил: – Смотри туда. Там мисс Суэверн с Луизой.

Айвен послушался – и увидел Анну.

Она была неправдоподобно хороша. Она всегда сияла среди других людей, будто костер в ночи, однако сегодня, в своем светлом платье, в залитом ярким светом зале, Анна Суэверн показалась Айвену самой прекрасной женщиной на земле. Не огнем, но водой, которую можно пить сколько угодно, пока не напьешься. Губы пересохли, сердце странно и больно тюкнуло в груди. Айвен понял, что второй раз за день позабыл, как дышать, и заставил себя втянуть воздух. Вот так. Эта женщина, которая не знает, что он здесь, – она должна принадлежать ему. Должна. И он добудет ее любыми способами.

Граф кашлянул рядом, и Айвен опомнился: как выглядит Анна, он знал, а из-за колонны высунулся, чтобы увидеть Луизу Рэйвенвуд. Симпатичная полненькая брюнетка что-то весело говорила Анне, прикрываясь веером. Так вот она какая, возлюбленная и жена графа. Совсем не во вкусе Айвена, однако это и к лучшему.

– Отлично, теперь я знаю, как выглядит графиня. Буду знать, когда прятаться под стол.

– Да, точно. Так что ты решил?

– Будь что будет.

– Одобряю.

Граф ободряюще потрепал Айвена по плечу и скрылся в толпе. Чудесно.

– …Сэр, не сочтите за бестактность, но не уступите ли вы мне право станцевать этот вальс с мисс Суэверн, моей невестой? – Айвен шагнул к Анне, протягивая руку.

Джентльмен, у которого так бесцеремонно уводили партнершу по танцу, не нашелся, что сказать, а лишь удивленно наморщил лоб, переводя взгляд с Анны на Айвена.

Когда ее рука легла на его плечо и заиграла музыка, Айвен с бритвенной отчетливостью понял, что просто не сможет допустить, чтобы Анна его покинула. Сделает что угодно, произнесет любую ложь, убьет кого угодно – все, все, что угодно. И плевать ему на мораль и нравственность. Десять лет назад глупый юноша оставил невесту – теперь же взрослый мужчина не повторит ошибки. Дрожащие пальцы Анны коснулись его щеки, и Айвен ощутил это прикосновение как ожог, боль была почти реальной. Потом пальцы коснулись виска, и рассудок покинул Айвена.

– Это было бы так же прекрасно и десять лет назад, если бы ты не отказывалась так упрямо провести сезон в Лондоне. – Эти слова сорвались с его губ прежде, чем он осознал их смысл.

И Анна тут же исчезла, растворилась в толпе. Незнакомые лица, казалось, придвигались все ближе и ближе. Айвен сжал зубы, прилагая все силы, чтобы не закричать. Вдох, выдох. Еще раз. Мир снова стал нормальным. И Анна никуда не исчезла, Айвен увидел, что она вышла через французское окно в сад. Гости, обратившие внимание на внезапно прекратившую танец пару, уже возвращались к своим разговорам, поэтому Айвен вполне мог смешаться с толпой и нагнать Анну. Что он и сделал.

– Руперт, – Луиза кружилась в вальсе с мужем, но все же от ее взора не ускользнуло, что Анна танцует совсем не с бароном Уорнелом, который был записан в карточку. – А с кем это танцует Анна?

– Милая, это лорд Айвен МакТирнан, – ответил граф, прежде чем сообразил, что совершает роковую ошибку.

Луиза тут же наступила ему на ногу и прошипела, как разъяренная кошка:

– Айвен МакТирнан? Да как он посмел!

Граф предпочел промолчать, но было уже поздно. Слово не воробей. Луиза всегда соображала быстро и сейчас подозрительно прищурилась.

– А ты, кстати, откуда знаешь, что это Айвен МакТирнан?

– Я все могу объяснить, – быстро проговорил граф. – Только не волнуйся.

Выйдя в сад, Анна опустилась на первую же попавшуюся скамейку и бездумно уставилась в ясное звездное небо. С самого разговора с матушкой она постоянно мысленно возвращалась в свои восемнадцать лет, пытаясь объективно, с учетом опыта прошедших лет, оценить те далекие события. Тогда, давно, ей казалось, что ее пытаются лишить смысла жизни, лишить Айвена. Но было ли это так на самом деле? Нет, в итоге Джексом все же устроил это глупое вступление в армию, только Джексом – это отдельный разговор. Но права ли была она, упрямо следуя велениям своих чувств, своей юношеской влюбленности – или любви?

Она ощутила движение рядом – едва уловимое, шагов Анна не услышала, как ни странно, – и не сделала попытки ни снова уйти, ни повернуться, чтобы посмотреть на Айвена. Бежать поздно и некуда, она сделала свой выбор… кажется, так?

– Анна, – Айвен сел рядом на скамейку. – Прости меня, я не хотел тебя расстраивать.

– Я не расстроена, лорд МакТирнан. Я злюсь.

– Анна, пожалуйста. Я – Айвен.

Она промолчала. Звезды подмигивали ей с небес, легкий ветерок касался обнаженных плеч, шевелил волосы и щекотал шею.

– Айвен, – сдалась Анна. – Я злюсь на себя.

В его голосе было мало раскаяния, но она откуда-то знала, что он раскаивается.

– Прости. Я… все испортил.

– Нет, все чудесно. Это как во сне. – Она помолчала и неохотно продолжила: – Только вот, боюсь, придется проснуться.

– Это не сон. – Айвен тоже поднял взгляд к небу. – Если мы сейчас исчезнем, твои друзья поднимут шум? Твой брат? Леди Присцилла?

– Я вас прикрою. – Граф Рэйвенвуд вышел из-за кустов, словно сидел там в засаде. Увидев недоумевающий, подозрительный взгляд Анны, он поспешил объяснить: – Я не подслушивал, правда. Я просто вышел подышать свежим воздухом. Луиза, кстати, отправилась домой. А леди Присцилла слишком занята общением с графом. Я ей скажу, что мисс Суэверн уехала с Луизой.

– Я… – Анна встала со скамейки. – Я так понимаю, это заговор. И не пытайтесь меня провести.

– Нет-нет! – поднял руки в отстраняющем жесте Руперт. – Просто… Уезжайте. Вам нужно поговорить, а парк Тремейна – не самое подходящее место.

– Анна? – Айвен протянул ей руку, совсем как там, в бальной зале.

И Анна отбросила все сомнения. Будь что будет. Сегодня она или услышит всю правду – и примет ее, примет Айвена, или простится с ним навсегда. Анна коснулась его ладони и позволила увести себя в темноту сада.

Наемный экипаж быстро довез их до узенькой улочки где-то на задах Гросвенор-сквер. Анна не следила за дорогой. Она просто держала Айвена за руку и наслаждалась теплом его ладони, согревающим ее похолодевшие пальцы даже сквозь перчатку.

Айвен, не выпуская ее руки, провел Анну через темный холл и гостиную в маленький уютный кабинет с окнами, выходящими в запущенный парк. Обстановку и парк за окнами Анна отметила, когда Айвен зажег несколько свечей на массивном столе в правом углу кабинета. В центре комнаты стоял удобный даже на вид диванчик, куда Анна и села – ноги после танцев ужасно болели.

Айвен прислонился к столу, закрыв от Анны почти все свечи. Его силуэт темным плотным призраком вырисовывался в их неверном свете.

– Анна, ты потребовала от меня правду – и ничего кроме правды. Поговорим.

Айвен отошел от стола и опустился на колени у ног Анны. Его рука осторожно коснулась вышитых цветов на юбке. Этот жест, такой простой и такой неожиданно интимный, вдруг вынудил Анну задержать дыхание. Из приоткрытого окна тянуло ночной прохладой, огоньки свечей чуть колыхались на сквозняке, отбрасывая причудливые тени. Анне непреодолимо захотелось протянуть руку и погладить Айвена по голове, прикоснуться к стриженым волосам. Какие они? Мягкие, как были в юности, или стали жесткими и непокорными? Говорить? О чем?

– Анна?

Не отвечая, она стянула сначала левую, а потом правую перчатку и бросила на ковер, где они сиротливо растеклись озерцом белого шелка.

Айвен проводил взглядом перчатки, а затем придвинулся ближе к дивану, пытаясь заглянуть Анне в лицо. Анна, словно во сне, смотрела, как ее рука поднялась и коснулась его волос. Жесткие и непокорные. Потом щеки. Пробивается щетина. Анна попыталась убрать руку, но Айвен потянулся за ней, словно не в силах разорвать прикосновение.

– Анна… – Он придвинулся еще ближе, сминая пышные юбки.

И тогда Анна тоже склонилась к нему навстречу и прижала его голову к груди, коснулась щекой стриженых, жестких, почти колючих волос и замерла, затаив дыхание. Спустя невероятно долгое мгновение Айвен мягко отстранился, но не разорвал объятья.

– Анна, – голос его срывался, словно он задыхался после быстрого бега. – Ты хотела поговорить.

– Иди сюда, – Анна похлопала ладонью по дивану рядом с собой. – И расскажи мне все, начиная с того самого момента, как ты написал мне письмо, где предлагал расторгнуть помолвку.

Анна имела достаточно времени, чтобы подготовиться к этому разговору. Например, эту фразу она даже прорепетировала несколько раз. И только благодаря этим репетициям ей удалось сейчас произнести ее без запинки. Близость этого нового Айвена, сильного, здорового и спокойного, заставляла путаться мысли и внушала ощущение… безопасности? Как странно. Он едва не убил ее, а она чувствует себя в безопасности рядом с ним.

– Я отправился в Китай. Потом было пять лет войны. А потом я поступил в секретную службу, откуда уволился несколько месяцев назад. – Айвен не стал садиться на диван, а остался на ковре у ног Анны. – Но ты ведь не это хочешь услышать.

– И это тоже. Что ж, ты служил своей стране, это похвально.

Он помолчал немного, собираясь то ли с духом, то ли со словами, а затем заговорил – неторопливо, взвешенно, только Анна откуда-то знала, что он наверняка не репетировал перед зеркалом, как она, однако и фальши в его словах не чувствовала. Настало время откровенности.

– С того момента, как мой полк перевели в Китай, я меньше всего думал о своей стране. Я вообще мало о чем думал тогда. Это… словно из меня вынули сердцевину, оставив только внешнюю оболочку, которая выполняла приказы, стреляла в людей, шла в рукопашную. Наверное, это защитная реакция. Мне было двадцать, а мир вокруг превратился в бесконечную череду смертей и убийств. И казалось, что, кроме очередного сражения, ожидающего нас следующим утром, ничего больше не существует. Я просто жил день за днем, вставал, ходил, ел, говорил, потом снова спал. Азия – удивительное место. Жизнь человека там не стоит абсолютно ничего. Они верят, что жизнь – это всего лишь остановка в череде бесконечных перерождений, нескончаемо сменяющих одно другое. И смерть – это начало новой жизни. Китайцы просто шли на нас, не обращая внимания ни на залпы ружей, ни на пушечные ядра. А кругом стояла такая жара, что многие начинали галлюцинировать на ходу. Загрязненные источники, холера, дизентерия – все это уносило больше солдат, чем война. Иногда вымирали целыми лагерями, а прибывшее подкрепление находило лишь крыс, шныряющих по обглоданным остовам.

Айвен покачал головой.

– Крым в сравнении с этим был просто идеальной войной, больше похожей на битву оловянных солдатиков. Здесь же против нас воевала сама природа. Конечно, флот вынудил императора сдаться, но нам, пехотинцам-стрелкам, пришлось несладко.

– Ты же ведь мог уволиться из армии, – осторожно произнесла Анна. Сколько раз в год после отъезда Айвена она произносила эту фразу мысленно! «Ты мог выйти в отставку и вернуться ко мне». – Ты офицер и джентльмен, не простой солдат.

– Понимаешь, к тому моменту мне уже было все равно, – объяснил Айвен таким будничным тоном, как будто рассказывал о том, что повар приготовил на завтрак. – Англия, прошлое, даже ты казались чем-то совершенно нереальным, словно давно забытый сон, который вспоминается лишь иногда, вспышками, и они скорее тревожат, чем заставляют вспоминать. Я видел тебя во сне – и этого казалось достаточно.

Анна взяла его руку в свои и прижала к щеке.

– Иногда я проклинала тебя за то, что ты тратишь свое время на войну, эту мужскую забаву, а не возвращаешься ко мне. Но я оставила такие мысли еще до падения Севастополя. А потом мне было просто страшно думать о том, что война делает с тобой.

Айвен привстал, склонился вперед и поцеловал ее пальцы, один за другим. Теплые прикосновения его губ были нежными и такими легкими, что казались почти нереальными.

Сколько они проговорили – Анна не знала, чуть ли не целую вечность, но за окном было по-прежнему темно. Каким-то образом Айвен оказался лежащим на диване, а его голова – на коленях Анны. Она гладила его волосы, касалась лба, пробегала пальцами по ключице – шейный платок Айвена тоже куда-то исчез. Она почти не задавала вопросов, не было необходимости. Начав рассказывать, Айвен, казалось, не мог остановиться, он словно надиктовывал все те письма, что так и не написал Анне.

– В какой-то момент оказалось, что мной заинтересовалась секретная служба. Я к тому времени успел выучить несколько местных диалектов и португальский, а кроме того, я еще с детства знал французский. Я согласился, потому что больше всего на свете боялся, что война закончится – и мне придется возвращаться домой. Что делать с таким возвращением, я не знал. А тут такая удача – моя личная война, где я имею индульгенцию от самой королевы. «Все, что сделал податель сего, сделано по моему приказанию и на благо королевства». – Он усмехнулся. – И… такая безнаказанность может развратить душу и выжечь сердце. Впрочем, к тому времени мне казалось, что сердца у меня больше нет.

– Я не верю, что у тебя нет сердца. – Анна положила ладонь Айвену на грудь. – Оно бьется.

– Только для тебя, – ответил он, накрывая ее ладонь своей.

Сердце действительно билось. Сильно, уверенно и спокойно. Словно Айвен не произносил ужасные слова, описывая чудовищные вещи. Словно он просто читал сказку на ночь – или деловые новости в утренней газете. Свечи прогорели, но ни Анна, ни Айвен не обратили на это внимания. Им хватало призрачного света полной луны, заглядывающей в окно.

– По легенде я был шотландским торговцем, работающим на Ост-Индскую компанию. Но на самом деле моим заданием было выйти на тайное общество, Триады, которые обосновались в Гонконге. Это очень мощная и имеющая большую власть разветвленная подпольная организация. Секретная служба хотела найти в ней союзников, чтобы повлиять на политику китайских властей, с одной стороны, и, с другой стороны, жаждала взять их под контроль или уничтожить, если уж не удастся заполучить Триады в качестве союзников. У меня это легко получилось.

– Как?

– Женщина.

Анна опешила.

– Что, прости?

– Она погибла пару лет назад.

Помолчав, она спросила:

– Ты ее любил?

– Я не знаю. В Китае все и сложно, и просто – одновременно. Мне кажется, что китайцы понятия не имеют, что такое любовь. Есть обязательства, есть долг перед предками и начальством. Есть традиции и правила. К тому времени я уже пропитался этим духом. Я думал, что останусь там навсегда, а Мэй… Я не знаю, любила ли она меня – или у нее тоже был свой начальник, который приставил ее ко мне. Я познакомился с ней, когда еще служил в армии.

Анна переплела пальцы и сжала руки в замок. Нет, она не ревновала. Нет смысла ревновать к мертвой женщине. Да, она узнала, что ее жених был ей неверен. Но виновен ли он в неверности?

– Ты думал, что я расторгла помолвку?

– Нет. Я знал, что ты этого не сделала. Иногда я получал новости с родины. – Айвен ответил совершенно спокойно, даже глаза не открыл.

– Продолжай.

Что ж, честность – похвальное качество. Анна прислушалась к себе. Нет ревности, нет гнева. Ничего. Она даже не расстроилась. Гораздо сильнее ее ранило то, как Айвен описывал войну и свои чувства по этому поводу. А женщина – что ж, теперь это уже не имеет значения.

– Мэй была дочерью главы Триад. Так что я довольно быстро выполнил свое задание, наладил сотрудничество между китайским подпольным обществом и секретной службой ее величества. – Он улыбнулся, не открывая глаз. – Знаешь, я тебе сейчас выдаю страшные государственные тайны.

– Я никому не расскажу.

Рука Анны как-то незаметно и совершенно своевольно скользнула в распахнутый ворот рубашки Айвена. Пальцы проследили шрам, уходящий вниз от ключицы.

– Анна? – Айвен приподнял голову и повернулся, опираясь на локоть.

– Я просто не могу остановиться, – тихо и немного испуганно прошептала она. – Ты настоящий и живой, рядом со мной, так близко. И этот шрам…

Айвен сел на диване, скрестив ноги, и, расстегнув несколько пуговиц, снял рубашку через голову. Искрящийся лунный свет обрисовал контуры тела, подчеркнул развитую мускулатуру, посеребрил загорелую кожу. Шрам слегка изгибался на ключице, а потом спускался вниз, постепенно истончаясь и совершенно исчезая чуть выше левого соска. На правой руке, от запястья и почти до плеча, извивался тугими кольцами, разевая зубастую пасть, черный дракон.

– Это меня достали кончиком палаша. Пираты.

Анна пальцами проследила шрам, Айвен подался вперед и безошибочно нашел ее губы. Она ответила на поцелуй, и все перестало иметь значение. Весь мир мог бы сейчас рухнуть и горящими осколками осыпаться в небытие, но Айвен все равно уже не смог бы остановиться.

Он легко, не прерывая поцелуя, подхватил Анну на руки, и она замерла в его объятиях, прижимаясь всем телом, доверчиво и безрассудно. Несколько шагов, дверь, еще дверь – и он мягко опустил ее на кровать, застланную свежими хрустящими простынями, пахнущую лавандой и свежестью.

А потом Айвен расстегивал бесконечные пуговички, расшнуровывал ленты и осыпал поцелуями каждый дюйм открывающейся нежной кожи, не тронутой солнечными лучами, молочно-белой и едва заметно светящейся в лунном свете. Когда последняя ленточка была развязана, Анна села, восставая из платья, как Афродита из морской пены. Она двигалась немного замедленно, словно во сне, но ничуть не смущалась своей наготы. Неопытная и невинная, она не осознавала, насколько возбуждающими могут быть ее действия, поэтому, когда ее руки коснулись пояса брюк, Айвен просто позволил ей помочь ему избавиться от одежды.

Простыни оказались прохладными, а тело Анны – горячим. Она пылала в его руках – и это было правильно и прекрасно.

Луна, смело заглядывая в окно, изливала свой свет на сплетающиеся на смятых простынях смуглое от загара мужское и казавшееся на его фоне почти бесплотным, призрачно прозрачным, женское тела.

– Скоро рассвет. – Анна приподняла голову с плеча Айвена и посмотрела на светлеющий прямоугольник окна. Шторы остались незакрытыми, любопытная луна давно скатилась за горизонт.

– Да. – Айвен не стал открывать глаза, его пальцы, запутавшиеся в ее волосах, нащупали очередную шпильку, и все свое внимание он посвятил ее извлечению из разрушенной прически. – А мне еще надо успеть покаяться.

Анна опустила голову обратно на его плечо. Разговаривать совершенно не хотелось, как и спать – и это несмотря на все танцы и бессонную ночь и… то, что случилось в этой постели.

– Я привел тебя сюда, совершенно не намереваясь рассказывать ничего, что могло бы показать меня в невыгодном свете. А меньше всего я собирался объяснять, что произошло в Тирнане.

Анна открыла глаза и замерла, словно испуганная птичка. Пальцы Айвена нежно коснулись ее шеи. Дракон, ловивший свой хвост у запястья Айвена, тоже, казалось, шевелился.

– И, как видишь, я бы мог успешно этого избежать. Именно таков был мой план. Если бы не безумная моя любовь к тебе, можно было бы сказать, что я воспользовался твоей неопытностью.

Анна едва слышно простонала что-то невнятное.

– Анна? – свободная рука Айвена осторожно коснулась ее плеча.

– О, – повторила Анна громче. – Теперь я верю во все эти истории про соблазненных девушек. Оказывается, это очень просто.

– Извини. Я не смог устоять. Ты удивительная и совершенно прекрасная. Я мечтал сделать это с того самого момента, как ты явилась мне в видениях.

– В видениях?

– Да. Опиумных видениях. Я курил опиум много лет.

Анна вспомнила разговор с полковником Фергюссоном. Опиум – проклятье Азии.

– Сначала это был просто способ расслабиться – так многие пьют виски. Потом – потребность во временном забытье. А потом, возвращаясь в Англию, я стал зависимым от опиума. И тогда, в Тирнане, – это были опиумные грезы. Я знал, что так может произойти, и мне не следовало курить зелье, ведь я знал, что ты утром придешь, но ты видела, как это было.

Она кивнула.

– Ты походил на… ожившего мертвеца. Если бы я не была в шоке от твоего появления, я бы сразу же кинулась вызывать врача.

– Так бывает, если задержаться с очередной дозой опиума, когда организм уже зависит от зелья. Сначала я этого не понял, лишь когда я вернулся в Тирнан после визита в Верн… Но рассудок уже покинул меня, поэтому я просто раскурил трубку.

– Но теперь… Сейчас ты… – Анна приподнялась, перевернулась на живот и опустила подбородок на скрещенные руки. – Я не знаю, как сказать. Тебе скоро понадобится новая доза?

Айвен повернулся на бок, чтобы смотреть ей прямо в глаза:

– Я больше не курю опиум. Я больше никогда не прикоснусь к этому зелью. В моей жизни появился смысл – и мне больше не нужно искать забвения.

– Я думаю, это должно быть трудно – отказаться от опиума, будучи зависимым от него физически. Я… не знаю, можно ли это сравнивать, но я, знаешь ли, много занимаюсь благотворительностью и несколько раз сталкивалась с тем, как люди пытались отказаться от алкоголя. Это мучительно и трудно.

Айвен закрыл глаза и откинулся на подушку. Он мало что помнил из тех пяти дней и шести ночей, что корчился в муках и бился в агонии, пока организм очищался от отравы. Честно говоря, иногда память благословенно нас подводит – и это к лучшему.

– Да. Это так. Но все в прошлом. И я жалею лишь о том, что не смог решить эту проблему до того, как снова встретился с тобой. Дни после возвращения в Тирнан словно в тумане. Кажется, я все то время был не в себе.

Айвен замолчал, вспоминая слова Мэй про то, что зелье никого не отпускает полностью. Все время, проведенное в Лондоне и в пути в столицу, Айвен прислушивался к внутренним ощущениям. Иногда ему приходилось бороться с приступами почти неконтролируемой ярости. Иногда раздражение по пустякам накрывало его с головой. Временами солнечный свет невыносимо резал глаза. Или вот сегодня, в бальной зале, когда лица людей превратились в какие-то чудовищные рыла, сжимавшие вокруг него плотное кольцо. Да, пока что опиум явно не собирался отпускать его полностью. Айвену недоставало информации, чтобы быть уверенным до конца, но, кажется, разнообразные остаточные явления еще долго будут его преследовать.

– Знаешь, после того как ты все объяснил, то утро в Тирнане не кажется таким уж страшным.

– Вот теперь я точно все и полностью тебе рассказал. И могу лишь надеяться, что ты позволишь мне… быть частью твоей новой жизни.

– Я тоже этого хочу, но я не стану повторять ошибки молодости. Мы останемся в Лондоне до конца сезона.

– Как пожелаешь. Только я должен вернуть тебя на Хилл-стрит, пока на улицах еще пусто. Иначе нам просто придется обвенчаться со всей возможной поспешностью, чтобы, гм… покрыть твое грехопадение.

Глава 13

Только чудом им удалось незамеченными проскользнуть в дом Суэвернов, а Анне даже пришлось несколько раз прятаться от слуг за портьерами, пробираясь в свою комнату.

Вернувшись во флигель, Айвен решил все же поспать, но мечтам об объятиях Морфея сбыться не удалось: едва он зашел в кабинет, чтобы забрать рубашку, так и оставшуюся лежать на ковре у дивана, как раздался стук в окно.

– Извини, что так рано, – проговорил граф Рэйвенвуд, перебираясь через подоконник в комнату, – но я просто жажду узнать, не зря ли я рисковал жизнью, играя роль свахи для тебя и мисс Суэверн.

– Мы поговорили и достигли взаимопонимания. – Айвен незаметно уронил рубашку за диван и затолкал под него же позабытую Анной перчатку. В отличие от графа, он не стремился посвящать даже друзей в интимные подробности.

– О! Надеюсь, эта формулировка означает, что скоро свадьба?

– Анна хочет провести сезон в Лондоне, а о дне свадьбы мы вообще не говорили.

– Кажется, я страдал зря. – Граф уселся на диван и вздохнул. – Я, кстати, ночевал в клубе. Сейчас только зашел домой переодеться – и к тебе. Видишь ли, я вчера случайно признался, что знаю тебя.

– Очень неосторожно, – усмехнулся Айвен. Ситуация его скорее забавляла, чем удручала. – И что теперь? Граф Рэйвенвуд будет прятаться от графини вечно?

– Нет, почему же. – Сильно озабоченным Руперт не выглядел. – Луиза скоро остынет. Надеюсь, она остынет, поговорив с мисс Суэверн. А потом…

Договорить графу не удалось, потому что в окно кабинета решительно постучала графиня Рэйвенвуд – в голубом утреннем платье нежного оттенка, которое вовсе не делало ее менее воинственной. Айвен вздохнул, сочувственно посмотрел на графа и открыл окно.

– Помогите мне войти, – отчеканила Луиза, протягивая руку. Айвен мысленно порадовался, что подоконник низкий: если бы не это, графиня ни за что бы не перебралась через него, учитывая нынешнюю моду на пышные юбки. – И можете потом сбежать. Я даже рекомендую вам сбежать, пока я буду занята с графом.

– Доброе утро, – вежливо ответил Айвен.

– Будет добрым, когда я разберусь с вами двумя, – пообещала Луиза. Ступив на пол гостиной, она решительным жестом поправила юбку и уперла руку в бок.

– Луиза, – вмешался граф, на всякий случай закрываясь диванной подушкой. – Я сейчас все объясню.

– Знаешь, когда я утром увидела, как ты тайком выбираешься из своей комнаты и, оглядываясь через плечо, скрываешься в парке… Если бы я тебя так хорошо не знала, я бы решила, что ты прячешь здесь любовницу. Но ты превзошел сам себя! У тебя тут Айвен МакТирнан собственной персоной! – Графиня на мгновение остановилась, а потом решительно закончила: – Я тебя убью.

– Луиза. – Граф встал с дивана, расстался с подушкой и подошел к жене. – Позволь мне представить тебе лорда Айвена МакТирнана. Лорд МакТирнан, это моя супруга, графиня Луиза Рэйвенвуд.

– Очарован, – поклонился Айвен.

Луиза молча переводила взгляд с мужа на Айвена и обратно. Кажется, она сочла, что над ней издеваются.

– Взаимно, – наконец ответила графиня, но в голосе было столько яда, что сразу стало понятно: ее больше порадовало бы, если бы Айвен МакТирнан провалился в ад. – А теперь оставьте эти светские любезности и просто, коротко и понятно объясните мне, что тут вообще происходит. И учтите, я очень, очень, очень зла! Поэтому молитесь, чтобы ваши объяснения показались мне… удовлетворительными.

Айвен предпочел не вмешиваться в отношения супругов и жестом предоставил графу право дать все требуемые объяснения, а потом просто слушал, удивляясь способности Рэйвенвуда сглаживать острые углы и представлять себя, любимого, в самом выигрышном свете. Когда граф закончил изложение всех перипетий, которые имели место быть после получения того самого письма с вопросами от супруги, Луиза сменила гнев на милость. Айвен лишь покачал головой: с талантами Рэйвенвуда можно стать не просто отличным дипломатом, а даже рискнуть уговорить дьявола потушить огонь под сковородкой, на которой предстоит жариться в аду.

– Что ж, – произнесла Луиза, обратив взор на Айвена. – Как я понимаю, усилия моего супруга принесли плоды.

– Да, миледи. – Айвен встретил взгляд графини уверенно и без тени сомнений. Конечно, у него не имелось столь обширного, как у графа, опыта общения с этой невероятной женщиной, но он справедливо полагал, что будет уместно говорить только правду – и не пытаться увиливать.

Луиза протянула, задумчиво на него глядя:

– Не скажу, что меня сильно радует такой поворот событий, но тут главное, чтобы он радовал Анну. – Она нехорошо прищурилась. – И… кажется, я уже упоминала, что вам грозит, если вы ее разочаруете.

– Да, миледи, – покорно кивнул Айвен.

– Так помните об этом.

– Да, миледи.

– А теперь, Руперт, изволь сопроводить меня домой. Пора завтракать.

– Да, миледи, – ответил граф и подмигнул Айвену.

Проводив ранних визитеров до окна в парк, Айвен вернулся к дивану и упал на подушки. Кажется, теперь можно поспать.

Джексом, на удивление, вышел к завтраку, а вот леди Присцилла – нет. Впрочем, Анна подозревала, что и домой после бала матушка не вернулась. Кажется, вдовствующая баронесса, увидев хоть и смутную, но перспективу выдать дочь замуж, все же решилась принять предложение верного поклонника и стать графиней Тремейн.

– Доброе утро, сестричка.

– Доброе утро, – Анна еще не выпила свой кофе, поэтому не считала утро добрым, но что уж тут поделаешь.

– Все так же пьешь эту горькую гадость? – поинтересовался Джексом, хотя ответ прекрасно знал. Однако утренние разговоры требовали хоть никаких, а семейных традиций. Это правило Джексом свято соблюдал – одно из немногих соблюдаемых им правил. Спросить Анну о том, не изменила ли она своим привычкам, – что может быть безопаснее и… безнадежнее?..

– Три кусочка сахара – и совсем не горько. – Анна осторожно, чтобы брызги кофе не попали на белейшую скатерть, опустила упомянутые кусочки в чашку.

– Ты, как всегда, отпустила слуг, – отметил брат все в том же «семейном» стиле. – Обслуживать себя за завтраком – это как-то совсем по-деревенски.

– Я – деревенская леди. Можешь позвонить, кто-нибудь нальет тебе чаю.

– Возможно, ты окажешь мне эту честь?

Анна отпила глоточек обжигающе горячего кофе, вернула чашку на блюдце и внимательно посмотрела на брата. Он, как всегда, был красив, как всегда, слегка небрежен: чуть более слабый, чем принято, узел шейного платка, вольно рассыпавшиеся волосы, словно не тронутые расческой, идеальные ногти, но на правом мизинце – чуть длиннее остальных. Барон Джексом Суэверн во всей красе. И, что неизменно поражало Анну, несмотря на весьма разгульный образ жизни, бессонные ночи за карточным столом или в бальной зале, бесконечные и довольно опасные путешествия, братец выглядел отлично для своих тридцати пяти лет.

– Да, мне вполне по силам налить тебе чаю. Что-нибудь еще? – Анна встала, взяла чайник и наполнила чашку Джексома.

– Булочки с джемом, если тебя не затруднит.

Анна пододвинула к нему джем и корзинку со свежими булочками.

– Теперь обслуживай себя сам. Все, что тебе нужно, находится на расстоянии вытянутой руки.

– Премного благодарен.

Анна вернулась к своему кофе и взяла газету.

– Может быть, ты отвлечешься на время от деловой колонки и развлечешь брата беседой? – Джексом повертел в руках нож, примеряясь, как бы поудобнее разрезать булочку, чтобы потом не перепачкаться в джеме.

– Джексом, ты же знаешь, что каждая наша беседа заканчивается скандалом. И ты знаешь почему.

– Ах, в детстве ты была хитрее. Ты ловко обходила острые углы.

– Мы давно уже не дети. И… – Анна решила, что порция откровенности не помешает. – Что-то в последнее время я вообще не склонна мило с тобой беседовать. Прости.

– Знаешь, сестричка, а мне почему-то именно в последнее время очень хочется откровенно с тобой поговорить, – протянул брат. – По-родственному.

– И о чем же? – Анна допила кофе и с тоской посмотрела на газету. Если не получится прочитать ее с утра, то потом водоворот светской жизни закружит, и не останется на это времени. Анна уже не сожалела, что поддалась горячим уговорам Луизы и согласилась поехать в Лондон, учитывая все произошедшее. А удивительнее всего то, что ей понравилось в Лондоне. Великосветская суета отнимала много времени, но это было хорошо. Настраивало на нужный лад и бодрило. К тому же открывавшаяся перспектива провести сезон в столице вместе с Айвеном весьма вдохновляла Анну. Теперь, когда между ними не осталось недомолвок и… Анна вздохнула, вспомнив прошедшую ночь, точнее, ее завершение.

– Об Айвене МакТирнане.

– Джексом, – отчеканила Анна, – даже не смей произносить его имя. Нет. Я не буду говорить с тобой о моем женихе. Все. Хватит.

– Анна, пожалуйста. – Голос Джексома прозвучал мягко, даже нерешительно… беззащитно.

– Хорошо, говори. Но если ты начнешь якобы незаметно намекать, что я должна напомнить Айвену о помолвке и притащить его к алтарю, я закричу. И, скорее всего, запущу в тебя кофейником. А кофе все еще горячий.

– Нет, кофейник не пострадает.

– Тогда говори. Но помни о том, что рискуешь головой.

Джексом помолчал, а затем решительно произнес:

– Если бы я не успел повстречаться с Айвеном в клубе, я бы собственноручно скрутил его, засунул в карету и увез вас в Шотландию. И там, в Тирнане, под дулом пистолета заставил бы сказать «да» – и тут же запер бы вас в спальне.

– Неожиданное заявление. – Анна отложила булочку и во все глаза уставилась на брата. – Но совершенно загадочное.

Айвен, кстати, не упомянул, что встречался с Джексомом в Лондоне. Нужно будет расспросить его потом… или же оставить это на его усмотрение. В конце концов, у мужчин могут быть свои дела. Хотя, если это касается отношений Айвена и Джексома… Если дело не кончилось смертоубийством, что же эти двое наговорили друг другу? Анна не испытывала уверенности, что желает это знать, – и в то же время ее снедало любопытство.

Джексом вздохнул.

– Поверь, Анна, я бы предпочел не объяснять тебе мотивы своих поступков, но… Есть небольшая проблема. Я не хочу жениться.

Анна даже развеселилась немного – так банально это прозвучало.

– Хм… Никто из мужчин, то есть никто из холостяков за тридцать, не хочет жениться, это естественно. И вообще я не вижу связи между моим замужеством и твоей женитьбой.

– О, связь есть, и прямая.

Анна молча ждала продолжения. И оно воспоследовало.

– Айвен, как мне стало известно, богат. Его пребывание в дикой Азии принесло значительную прибыль. Правда, тебе лучше не знать, каким именно образом он заработал капитал.

Анна поморщилась. Действительно, Айвен не затронул эту тему, но Анна не была наивной. Единственный способ быстро разбогатеть в Китае – это опиум. Это тяжело принять, однако Анна полагала, что Айвен достаточно заплатил за это.

– Да, он богат. – Анна знала, какие темы стоит затрагивать в разговоре с братцем, а какие – ни за что. – Но…

– Вот именно, но… – Джексом зябко передернул плечами. – Он пугает меня до оцепенения. Я все же слишком тебя люблю, чтобы отдать на растерзание его демонам.

– Тебя не особо волновали демоны тех, кого ты прочил мне в мужья все эти годы.

– Это совершенно другое, – отрезал брат. – Обычные пороки, ничего страшного.

– Господь всемогущий, Джексом, иногда я просто готова тебя убить!

– О, я знаю. И иногда я этого заслуживаю.

– Почти всегда!

– Подожди… – брат поднял ладонь, однако Анна не стала слушать.

– Чего мне ждать? Объясни, ты теперь хочешь, чтобы я вышла замуж за Айвена? Или по-прежнему не хочешь, поэтому несешь тут всякую чушь?

Джексом положил надкушенную булочку на тарелку и потер лоб.

– Я хочу, чтобы ты вышла замуж. Но ты явно не выйдешь ни за кого, кроме чертова Айвена МакТирнана. А мне придется стать его родственником. Впрочем, я готов это вынести, лишь бы не жениться самому.

– Так. Я опять потеряла нить твоих рассуждений. – Анна действительно ничего не понимала. – Если можно, перестань говорить о себе и начни говорить об обстоятельствах.

– Гром и молния! Я не могу перестать говорить о себе! – Джексом отшвырнул салфетку. – Ведь дело во мне!

– Прелестное самомнение. Но продолжай.

– Я хочу объяснить, почему был так против твоей свадьбы с Айвеном, – неохотно произнес брат. Такое впечатление, будто он выдавливает из себя слова по капле. Зачем так мучиться?

– Джексом, десять лет прошло. Не все ли равно? – Анна действительно не хотела обсуждать это. Разговор с матушкой, разговор с Айвеном – все это заставило ее переоценить события прошлого. А сегодняшняя ночь укрепила ее решимость оставить прошлое позади, просто закрыть эту страницу. Десять лет назад Джексом расстроил ее свадьбу, а теперь просто толкает к алтарю. Что бы это значило?

– Нет, не все равно. Потому что… Просто выслушай меня.

Очередная колкость едва не сорвалась с губ Анны, но Джексом выглядел таким поникшим, что она решила промолчать, лишь махнула рукой, предлагая продолжать.

– Когда десять лет назад я расстроил твою свадьбу, я меньше всего думал о тебе.

Вот тут уже Анна не сдержалась.

– Да, ты думал о себе и о моих деньгах.

– И о деньгах я думал в последнюю очередь. Просто использовал их как удобный предлог. Как очевидный предлог. Я тогда был так молод и глуп…

Анна даже замерла: услышать подобное из уст самовлюбленного и эгоистичного Джексома…

– Да, глуп, потому что действовал, поддавшись бесплодному порыву, но меня можно простить, я был влюблен.

Анна моргнула. Влюблен? В кого?

– Я был отчаянно и безнадежно влюблен в Айвена МакТирнана и просто не мог, не мог вынести, что он станет твоим мужем, что будет спать с тобой в одной постели, целовать тебя…

Анна почувствовала приступ тошноты, в голове стало совершенно пусто. Впервые в жизни она была близка к обмороку. А она-то думала, что услышит очередное эгоистичное признание, замешанное на скупости…

– Постой. – Анна подняла руку в отстраняющем жесте. – Просто помолчи минутку.

Способность соображать медленно и нерешительно возвращалась, хотя мысли все еще путались. Анне было уже далеко не восемнадцать, она достаточно вращалась в свете и общалась с замужними подругами, чтобы знать о том, что иногда встречаются извращенные мужчины, которые предпочитают любовь других мужчин. Допустим. Хотя представить себе такое Анна не могла. Но чтобы ее братец, картежник, распутник и гуляка… Правда, если хорошо подумать, то по поводу его распутства никаких слухов не ходило. Господи. Вся ее жизнь оказалась разрушена лишь потому, что Джексом воспылал грешной страстью к ее жениху? Деньги, честолюбие, злобный нрав – все это абсолютно ни при чем? Банальная ревность? Анна едва могла дышать. Все же это слишком – услышать такое за завтраком.

– Продолжай, – наконец выдавила она. – Но прошу тебя, без подробностей. Я все же незамужняя девушка.

– Э-м-м… Главное я уже сказал.

– То есть ты считаешь, что этого достаточно? – Анна начинала всерьез злиться. – «Прости, сестра, я влюблен в твоего жениха». И что? Зачем ты мне это сообщил? Я уже давно смирилась с тем, что мой братец испортил мне жизнь. И я даже не знаю, сделало ли меня более счастливой знание, что ты так поступил не потому, что эгоистичный ублюдок, а потому, что эгоистичный, извращенный и влюбленный ублюдок. И, кстати, в твою эгоистическую и тупую голову не приходила мысль, что на войне могут и убить?

Джексом поморщился: Анна никогда не использовала подобные выражения в прошлом. Видимо, влияние графини Рэйвенвуд.

– Хм… – Джексом задумался. – Да, мне пришло это в голову, но уже позже. Когда ты получила сообщение, что Айвен МакТирнан ранен. Я же говорю тебе, я был молод и глуп. Но я должен был рассказать тебе о причинах тех своих действий, потому что иначе ты не поймешь, почему теперь я хочу, чтобы ты вышла за Айвена. Во-первых, я давно уже не влюблен в него.

– Какое облегчение! – фыркнула Анна. Она все еще пребывала в странном состоянии, но мысли постепенно прояснялись. – Мне не придется соперничать со своим братом за сердце жениха!

– Но я влюблен в Дени де Ригона.

– Боже мой! – Анна сложила руки в умоляющем жесте. – Только без подробностей!

– Как пожелаешь. – Кажется, к Джексому вернулась его всегдашняя блистательная самоуверенность. – Мы хотим уехать во Францию, в его замок. И я хочу думать, что навсегда. Поэтому я не хочу жениться – да это бы стало жесточайшим издевательством над какой-нибудь милой юной мисс. И, следовательно, ты должна выйти замуж, чтобы не зависеть от меня. И мама тоже. Но на ее счет я не беспокоюсь. Вчера она по секрету поведала мне, что собирается позволить графу Тремейну сделать предложение. А вот ты… Хоть я и ужасный старший брат, но было бы страшной неблагодарностью оставить тебя заботиться о Верне, зная, что в конце концов тебе придется его покинуть, когда я умру, не оставив наследников.

– Джексом! Но Верн – майорат! Ты должен произвести на свет наследников! – Анна произнесла это прежде, чем успела сообразить, что говорит.

– Ты же сама сказала – без подробностей. Но, уверяю тебя, при моих наклонностях невозможно заиметь наследника. Поверь.

Анна снова сглотнула, борясь с дурнотой.

– Спасибо, что просветил.

– Всегда пожалуйста. Теперь насчет Верна. У нас есть дальний кузен, я недавно с ним познакомился. У него пятеро прелестных детишек, деловая хватка и крепкая зад…

– Нет! – вскрикнула Анна. – Остановись.

Кажется, Джексом совсем уже оправился и не прочь поиздеваться над сестрой, раз уж выдалась такая возможность. Вот всегда так. Братец все способен превратить в утонченное издевательство или пытку.

– Хорошо, я не хочу тебя расстраивать.

– Вот уж спасибо! Как вовремя! – Анна сглотнула. – А матушка в курсе твоих планов?

– М-м-м… Как бы тебе сказать… Я надеюсь, что замужество немного отвлечет ее от отъезда блудного сына, а позже ты найдешь, как ее успокоить, не шокируя откровениями. И, кстати, когда вы обе выйдете замуж, я рассчитываю получить доходы от Верна полностью в свое распоряжение.

– Ну уж нет! – возмутилась Анна, но потом сообразила, что деньги – это меньшее из того, что она отдала бы, чтобы братец мирно и навсегда исчез из ее жизни. – Впрочем, как пожелаешь.

– И оцени мой щедрый жест, – изобразил поклон Джексом. – Если ты все же решишь не выходить замуж за Айвена, я выделю тебе достаточное содержание, чтобы ты беспечно и безбедно прожила жизнь.

– Только вот мне придется отработать каждый пенни, управляя Верном.

– О, я не буду расточительным. Мы с Дени собираемся вести тихую деревенскую жизнь. Никаких карт, гулянок и излишеств.

– Э-м-м… Теперь я верю, что ты действительно его любишь. Каким бы странным мне это ни казалось. – Анна глубоко вздохнула. – Все, братец. Прошу тебя. Я все услышала. Все поняла. Я все обдумаю. Только… Забери, пожалуйста, свой чай и булочки в кабинет. Доешь свой завтрак там. Мне действительно нужно побыть одной.

Джексом, как ни странно, внял этой просьбе. Он позвонил, тут же появился слуга, который по приказу хозяина собрал его завтрак на поднос и торжественно прошествовал следом в кабинет. Высокая дверь бесшумно закрылась.

Анна осталась сидеть за столом, позабыв о кофе и завтраке. После бессонной ночи мысли ворочались в голове едва-едва, а уж после откровений брата они просто замерли совсем. Анна бездумно переводила взгляд с одного столового прибора на другой, потом на скатерть, на серебряный подсвечник на камине… Анна моргнула, пытаясь стряхнуть оцепенение.

Она не может полностью понять и принять это сейчас. Джексом дал ей время на размышления… а впрочем, зачем ему это? Он все уже решил для себя и просто поставил ее в известность. Анне было почти все равно, каких усилий стоило брату это признание и стоило ли хоть чего-нибудь – или это расчетливый ход, равно как и мастерски разыгранное замешательство и смущение. Мир Джексома, оказывается, совсем не похож на мир Анны. Это не просто мужской мир, это… Она зажмурилась и замотала головой, будто отказываясь поверить.

Ее с Айвеном мечты потерпели крах только потому, что брат возжелал ее жениха. О Господи. Этого никогда бы не случилось, если бы Джексом был… нормальным. Но он сыграл на честолюбии Айвена, на его стремлении быть достойным Анны. Он готов был убить МакТирнана, лишь бы тот не достался женщине. Сестре.

Знает ли Айвен? Вряд ли. И не должен узнать. Анна стиснула кулаки так, что ногти впились в кожу. Айвен никогда и ни от кого не должен об этом услышать. Вряд ли много людей в курсе, вряд ли вообще кто-то об этом знает, кроме разве что Дени де Ригона. Иначе сплетни поползли бы, за десять лет все просочилось бы… или нет? Анна не могла об этом думать. Она не слышала об этом ни полслова, а значит, Джексом сказал только ей. Айвену неизвестно, почему барон Суэверн способствовал его отъезду на войну. Айвен думает, все дело в недостаточной знатности или богатстве.

Пусть так и остается. Анна вспомнила предыдущую ночь и закусила губу. Пусть так будет всегда. Джексом может быть спокоен: его тайну она никому не раскроет. Каким бы Джексом ни был, он – ее брат. Матушка расстроится, если с ним что-нибудь случится. Насколько Анна знала, наклонности, подобные наклонностям Джексома, ведут прямиком в тюрьму. Нет, пусть братец спокойно уезжает во Францию. Так будет лучше для всех.

Глава 14

Бал на сей раз давали в особняке графа Беррингтона: тот, человек не особо богатый, но располагавший хорошими связями, всегда старался собрать у себя в доме изысканное общество. Тут бывали политики, известные актеры и актрисы (последние пользовались особым вниманием давно овдовевшего шестидесятилетнего графа), светские львы, завсегдатаи скачек и модных клубов. Матери не считали зазорным приводить сюда дочерей в дебютный год. И, конечно же, Луиза потащила туда Анну.

– Беррингтон – старый ловелас, – беспечно обмахиваясь веером, рассуждала графиня Рэйвенвуд по дороге. – Но можешь не беспокоиться, ты не в его вкусе.

– Я и не беспокоюсь, – улыбнулась Анна.

– Поверь, будь ты жгучей брюнеткой, то стоило бы, – фыркнула подруга. – Беррингтон не трогает лишь дебютанток, не хочет в очередной раз связать себя узами брака. А вот супружество для него не помеха.

– То есть ты сама рискуешь честью, отправляясь туда?

– Он любит стройных, – уточнила Луиза. – Я не подхожу. Может, он и не так плох, как мне иногда кажется, но сегодня у меня не то настроение, чтобы петь ему дифирамбы.

– Тогда зачем мы туда едем?

– Общество, милая, общество. Там много достойных молодых людей.

– Ах, Луиза, – вздохнула Анна, – мы уже все много раз обсудили. Айвен…

– Так, не произноси этого имени, иначе я не выдержу и наговорю гадостей, – прервала ее подруга. – Этот человек… ух! Была бы мужчиной, врезала бы ему. А впрочем…

– Айвен старается.

– Ничего не хочу об этом слышать. Ничего. Сегодня мы танцуем и веселимся.

Анна знала, что Айвен тоже собирается к Беррингтону, но их отношения по-прежнему оставались загадкой для общества. Однако это нужно исправить как можно скорее. Теперь, когда они стали любовниками (пора называть вещи своими именами, хотя, как сказать об этом подруге, Анна пока не знала), не за горами и свадьба. Только бы пережить сегодняшний вечер и смотреть Айвену в глаза как ни в чем не бывало. Утренние откровения Джексома еще звучали у Анны в ушах. К счастью, брат к Беррингтону не поехал, всецело занятый подготовкой к отбытию во Францию. Зато матушка наверняка будет. Когда Луиза заехала за подругой, леди Суэверн еще не вышла из своей спальни, однако горничные носились туда-сюда. Наверняка Присцилла появится позже в каком-нибудь умопомрачительном наряде, который вызовет маленький сердечный приступ у графа Тремейна.

Вечерний свет в этот день почему-то был особенно желтым, с примесью закатного огня, и неровными мазками ложился на крыши домов, горел на наползающих тучах. Возможно, скоро пойдет дождь, отрешенно подумала Анна. В Англии погода менялась каждый час, в Лондоне так вообще была совершенно непредсказуемой. Говорили, что это из-за заводских труб, которые закоптили все небо. Может, так и есть.

Луиза ничего больше не сказала, видимо, пытаясь справиться со своим странным настроением; Анна не мешала ей, и потому до особняка Беррингтона доехали в благословенном молчании.

За время своего пребывания в Лондоне Анна уже успела познакомиться (благодаря Луизе) с большим количеством людей, и, хотя постоянно забывала имена новых знакомых, подруга успевала вовремя нашептывать их на ухо. Поздоровавшись с хозяином дома, окинувшим Анну просто любезным взглядом, а Луизу – заинтересованно-сожалеющим, подруги отошли в сторону, остановились у стены и как по команде развернули веера.

– Даже открытые окна не спасают от этой духоты, – простонала Луиза, которая обычно быстро потела и находила это вульгарным. Но тут же сменила тему. – Анна, виконт Оулдридж так и прожигает тебя взглядом! О, он идет сюда!

– Мисс Суэверн, графиня Рэйвенвуд. – Оулдридж, молодой, богатый и безумно привлекательный наследник обширных угодий на западе Англии, поклонился дамам. – Я рад приветствовать вас здесь. Мисс Суэверн, не окажете ли вы мне честь и не подарите ли танец?

– Конечно, – любезно улыбнулась Анна, бальная карточка которой еще не была заполнена. Виконт, хотя и младше ее на пять лет, вел себя безупречно и в поклонники не навязывался, однако неизменно выказывал восхищение и божественно танцевал. А Бог видит, ей необходимо отвлечься. Лишь бы не думать об Айвене и… Джексоме. Веер дрогнул и едва не вывалился из руки. Анна мысленно обругала себя: нужно быть внимательнее. – Котильон?

– Это замечательно. Буду счастлив станцевать его с вами, – подарил ей ответную улыбку виконт.

– Я тоже, – отозвалась Анна, подумав мельком, какие странные у людей представления о счастье.

– Собирает самых красивых партнерш по залу, – не преминула съязвить Луиза, когда Оулдридж отошел. Анна легонько шлепнула ее по руке сложенным веером.

– Почему сегодня вечером ты такая злючка?

– Я еще не начинала! – кровожадно провозгласила Луиза.

К счастью, на горизонте нарисовался граф Рэйвенвуд, и от злости подруги не осталось и следа. Анна в который раз порадовалась и немного удивилась: как же эти двое любят друг друга! Это была совсем не та любовь, что у нее и Айвена… если иметь в виду и старую, и новую. Старая была полна надежд и бесконечного ожидания, превратившего ее в идеал, от которого нужно мучительно отказаться, а новая полнилась таким сумасшествием и такими надеждами, которые постоянно опровергались. Анна не знала, что именно сделает Айвен дальше. Она не знала, какие еще тайны он хранит – не потому, что не хочет сознаться, а потому, что не может рассказать. А может быть, она сама не знает, о чем спрашивать. И стоит ли спрашивать вообще. Откровенный разговор и ночь, проведенная вместе, многое расставили по своим местам, однако Анна понимала: в жизни Айвена всегда останутся воспоминания, о которых она понятия не имеет, – подробности его жизни, что он хочет забыть или, наоборот, помнить в одиночестве. Неизвестно, какой окажется их совместная жизнь, только уже ясно: она не будет полна лишь безоговорочно понятных вещей. Но граф и графиня Рэйвенвуд… это совсем другое. У них иное чувство, чувство, вызывающее защищенность, а не головокружение. Чувство, которое они принимают как само собой разумеющееся и которому не устают радоваться. Такой ли должна быть любовь? Но, если на то пошло, – разве любовь что-нибудь кому-нибудь должна?..

– Анна, – настала очередь Луизы стукнуть подругу по руке веером, – ты совсем не слушаешь!

– Ох, извините.

– Руперт и я приглашаем тебя к ужину завтра. Надеюсь, ты не приглашена никуда больше?

– Нет, конечно, нет.

– Почему же «конечно»? – удивился граф. – Я сказал бы, это странно! Вы так хороши, что должны быть приглашены во все дома Лондона сразу!

– Это лестно слышать, но я не самая популярная женщина в этом сезоне.

– Хм… – Он, кажется, обдумывал, произносить ли следующую фразу или нет, и в конце концов выбрал, что именно сказать: – Но вы и лорд МакТирнан – поистине запоминающаяся пара.

– Руперт, повремени говорить о парах до того, как МакТирнан отведет ее к алтарю! – воинственно заявила Луиза.

– Я имел в виду вашу историю, – выкрутился граф, успев еле заметно кивнуть Анне и успокаивающе погладить жену по руке. – Видите ли, слухи распространяются быстро, и его возвращение, и ваша нерасторгнутая помолвка, и то, как вы ведете себя в обществе, – все это дает повод для сплетен. А сплетниками, сами знаете, Бог не обидел Англию.

– Меня это не интересует, – произнесла Анна как можно более равнодушно.

– Зато интересует всех вокруг. Пожалуйста, дорогая, если вас кто-то начнет… осаждать, вы всегда можете рассчитывать на нашу поддержку – мою и Луизы.

Анна удивленно приподняла брови, однако граф сохранял невинное выражение лица. Неужели… Она похолодела. Неужели ее опасения не беспочвенны и слухи о пристрастиях Джексома все-таки ходят? И люди каким-то образом догадались, почему… Анна сглотнула. У страха глаза велики. Наверняка граф имеет в виду всего лишь обычные великосветские сплетни, которые преследуют любого, кто рискнет как-то выделиться из толпы.

В любом случае это не дело общественности. И Анна не собиралась разговаривать с поклонниками и едва знакомыми людьми о своей жизни и жизни Айвена МакТирнана. Много чести.

– Уверяю вас, все будет в порядке, – ответила она графу.

– Хм, – неопределенно изрек тот и перевел разговор на другую тему.

Бальная карточка понемногу заполнялась, но не так быстро, как в предыдущие разы, – хотя бы потому, что сегодня Анна не испытывала особого интереса к танцам. Ее голову занимали совсем другие мысли.

Наверное, из-за этого она едва не пропустила появление Айвена. Он вошел в зал и огляделся, и, если бы граф Рэйвенвуд не помахал ему рукой, Анна бы и не обратила внимания. А увидев его, вздрогнула. Сегодня Айвен выглядел для нее по-другому – возможно, потому, что теперь она знала, как он прикасается к любимой женщине, какие слова шепчет ей на исходе ночи… Хотя вроде бы в облике его ничего не изменилось: безупречный костюм, кошачья походка, аккуратно зачесанные волосы. Человек, который похож на светского льва, а не на головореза. Анна знала, какой он. Каким видят его другие? Что видел в нем Джексом?

«Хватит!» – мысленно одернула она себя и улыбнулась Айвену. Его глаза сверкнули, уголки губ чуть приподнялись – он лучше других понимал, что сейчас не время публично демонстрировать чувства. Все должно быть благопристойно, хотя бы для других. Если Джексом не способен быть благопристойным в душе и в поступках, Анна сделает это за него.

Айвен поцеловал ей руку, но Анна не могла сосредоточиться на том, что он говорит, – только видела, как шевелятся его губы, слышала звуки голоса, не понимая ни слова. Голова мягко закружилась, и все навалилось вдруг: острое воспоминание об утреннем разговоре, о том вечере десять лет назад, когда объявили помолвку, о гордом лице Айвена, собирающегося на войну, о затрепанных листках его писем и его пальцах на ее шее…

– Анна! – Он явно понял, что с ней что-то не так, подхватил под локоть и сопроводил к оконной нише, где за полумраком тяжелых занавесей угадывались очертания кресел. Анна коснулась бархатной обивки, прежде чем сесть. Ноги не держали ее, пальцы вздрагивали, и Айвен склонился над нею. – Ты меня слышишь? Что с тобой?

Она молчала. Она не могла ему рассказать, она поклялась себе, что никто никогда не узнает, да и, наверное, ни слова не смогла бы произнести, если бы попыталась. Неизвестно, что сделал бы Айвен. Может, все-таки убил бы Джексома…

Джексом из ревности и глупости способствовал отъезду Айвена на войну. Но все, что произошло дальше, лорд МакТирнан сделал с собою сам, и об этом не следует забывать. Если бы Айвен не хотел, он бы туда не отправился. Но его глаза горели, он желал стать… достойнее любви Анны, в то время как ей было нужно не то, что он мог там завоевать, а он сам. И что бы ни случилось, оно уже случилось. Только недавно она поняла, как сама выстроила воздушный замок и жила в нем, опасаясь выйти за прозрачные стены. Прошлое нужно оставить прошлому. И строить будущее.

Анна тряхнула головой. Мысли потихоньку прояснялись, и нахлынувшая слабость отступала, ее заменяло хрупкое спокойствие. Анна еще подумает об этом, но теперь она знает, как промолчать.

– Все хорошо, Айвен. – Она коснулась его руки. – Это духота.

– Ты уверена?

– Да, мне нужно посидеть несколько минут. – Анна оглянулась. – А где Луиза?

Граф и графиня Рэйвенвуд стояли на некотором расстоянии, но о чем она говорит с Айвеном, слышать не могли. Луиза успокаивающе махнула подруге рукой и, повернувшись к мужу, что-то весело ему сказала.

– Хм, странно, раньше она бы не упустила возможности отогнать тебя от меня. А то и вовсе велела не подходить. Ты обрел благоволение графини?

– Да, сегодня утром, – кивнул Айвен. – Она выяснила, что я живу во флигеле.

– И, конечно, был скандал?

– Руперт… граф Рэйвенвуд все объяснил. Он очень хорошо умеет объяснять. Я бы так не смог.

Анна развеселилась.

– Ну, если Луиза и полсловечка мне не сказала, значит, действительно примирилась с твоим присутствием в моей жизни!

– Можешь не сомневаться, она дала свое благословение, – ухмыльнулся Айвен.

– Благословение моей матери и брата тебя явно волнует меньше.

– С этим я уже разобрался. Во всяком случае, с тем, что касается барона Суэверна, – произнес он довольно холодно.

Анна обронила как можно небрежнее:

– Джексом упомянул, что вы столкнулись в клубе.

– Да, и поговорили. Ты можешь не беспокоиться, он не собирается препятствовать нашей свадьбе.

– Вот и хорошо. – Она не испытывала никакого желания развивать эту тему. – Ты ведь потанцуешь со мной, правда?

Айвен легко коснулся пальцами ее щеки.

– Если ты обещаешь мне, что не упадешь посреди зала от духоты и неприятного общества.

Анна вздохнула с облегчением. Он шутит, он здесь, рядом, а значит, все будет хорошо. Все просто обязано быть хорошо.

– Мисс Суэверн, – прозвучал рядом хорошо знакомый ей голос, и Анна еле заметно поморщилась, а Айвен выпрямился, – вы обещали мне этот танец.

Стентем Уорнел, баронет и отец четверых детей, имя которого действительно значилось первым в ее бальной карточке, стоял рядом и всем своим видом выражал нетерпение. Даже бриллиантовая булавка в его галстуке, казалось, поблескивает неодобрительно. Он и так понимал, что его ухаживания, скорее всего, зайдут в тупик, однако не останавливался в попытках заполучить право быть претендентом на руку Анны. Помолвка не расторгнута – но и брак еще не заключен, а Айвена МакТирнана вообще в свете не знали. Возможно, Уорнел полагал, что Анна предпочтет более достойного кавалера.

– Мисс Суэверн отдыхает, вы же видите, – произнес Айвен бесстрастно. Однако баронет его проигнорировал.

– Мисс, я ждал этой встречи с большим нетерпением. Неужели вы мне откажете, после того как обнадежили?

– Леди имеет право поступить так, как пожелает, – отчеканил Айвен прежде, чем Анна успела открыть рот. – А вы не имеете права настаивать.

Баронет наконец посмотрел на него, презрительно оттопырив нижнюю губу.

– А, это вы, сэр. Один раз вы уже помешали мне станцевать с мисс Суэверн, но не сегодня. Вы переходите всяческие границы.

– Это вы их переходите. – В голосе Айвена не слышалось тщательно сдерживаемой ярости, в нем вообще, казалось, не осталось никаких чувств, именно это и заставляло холодеть сердце и замораживало слова на губах. – Если вы не понимаете, где заканчиваются приличия и начинается наглость, вам нечего делать в обществе воспитанных людей.

– Вы себя причисляете к людям воспитанным? – Уорнел медленно распалялся. Неизвестно, насколько он злился, когда подошел сюда, но теперь, кажется, начинал гневаться всерьез. – Побойтесь Бога! Новый костюм не делает вас безупречным. Наоборот, сэр, наоборот!

Анна окончательно перестала понимать, что за чушь они оба несут; ей хотелось вскочить, однако Айвен стоял слишком близко к ее креслу, отрезая возможности для маневра, и приходилось сидеть. Впрочем, высказаться Анна все-таки попыталась:

– Господа…

– У нас с вами разные понятия о воспитанности, а так как мисс Суэверн – моя невеста, я вправе защищать ее даже от такой малости, как танец с человеком неприятным и не понимающим намеков, – заявил Айвен. – Будет лучше, если вы уйдете, сэр.

Анна понимала, что ради нее он дает баронету возможность удалиться с наименьшими потерями, и мысленно взмолилась: пусть Стентем Уорнел воспользуется этим шансом! Однако, насколько она знала мужчин вообще и баронета в частности, так просто от него не избавиться – не зря же он продолжал свои ухаживания за Анной, несмотря ни на что. Музыка давно играла, пары кружились, однако спор шел уже не о приглашении на танец.

– Вот как вы заговорили, МакТирнан? – усмехнулся Уорнел. – Вы говорите о женщине, которую оставили на десять лет, а теперь, возникнув из небытия, смеете предъявлять на нее права! А также указывать ее друзьям, что, как и когда делать! Отойдите с дороги, или я за себя не ручаюсь!

Краем глаза Анна заметила, что граф и графиня Рэйвенвуд отделились от танцующих и направляются сюда.

– В таких друзьях моя невеста точно не нуждается, – констатировал Айвен и все тем же будничным тоном продолжил: – Вы не остановились, сэр, когда я предлагал вам это. Наш спор может быть разрешен в другое время и в другом месте, но тянуть мы не станем. Завтра на рассвете, место и оружие ваше, мне все равно. – И повернулся к запыхавшемуся графу Рэйвенвуду: – Руперт, вы будете моим секундантом?

– Что здесь происходит? – прорычал граф. Анна впервые видела добродушного Рэйвенвуда в таком бешенстве, и даже Луиза, цеплявшаяся за локоть мужа, выглядела растерянной.

– Или вы можете уйти, сэр, – любезно предложил Айвен баронету, – извинившись перед мисс Суэверн. И мы позабудем эту историю.

– Ваше показное великодушие мне без надобности, – отрезал Уорнел. – Я принимаю ваше предложение о встрече. Через час мой секундант доставит вам записку с указанием места, времени и оружия. Тогда и выясним, кто из нас прав. Мисс Суэверн, – он коротко и резко поклонился Анне, развернулся и ушел, пропал в бальной круговерти. Айвен отступил на шаг, и Анна наконец смогла подняться из растреклятого кресла.

– Так вы будете моим секундантом, Рэйвенвуд? – как ни в чем не бывало повторил Айвен.

– Если вы объясните мне, что произошло и почему вы вызвали Уорнела, черт бы вас побрал! – Граф не повышал голоса, но от его тона мурашки бежали по спине. – Вы понимаете, что наделали, МакТирнан?!

– Анна, почему ты их не остановила? – внесла свою лепту Луиза.

– Потому что два этих идиота не дали мне и слова сказать! – рявкнула Анна. – Айвен, почему ты просто не… закончил разговор?

– Этот человек проявил неуважение. – Кажется, Айвен искренне не понимал направленного на него неудовольствия. – Он мужчина и должен отвечать за свои слова. Анна, я никому не позволю так к тебе относиться.

– Если ты будешь убивать каждого, кто скажет нечто, тебе не нравящееся, Лондон вымрет в течение года, – произнесла она с отчаянием. – Айвен, прошу, давай отыщем лорда Уорнела и… отменим дуэль! – Она сама знала, что звучит это беспомощно, но ничего не могла с этим поделать. Как убедить Айвена, когда он действительно не осознаёт, что ввязался в смертоубийственное развлечение из-за ерунды?

Как ни странно, ответил ей граф:

– Боюсь, дорогая, этого уже не избежать. – Рэйвенвуд справился с бешенством и теперь холодно смотрел на Айвена. – Вы можете только причинить наименьший вред, МакТирнан. Но вряд ли стоит об этом разговаривать здесь. Я возьму на себя задачу и объясню Беррингтону, что мы вынуждены покинуть бал из-за плохого самочувствия дам. Вам лучше поехать домой, – обратился он к Анне, – и Луиза может отправиться с вами.

– Я ни за что так не поступлю, – отрезала Анна. – Неужели вы полагаете, что я смогу спокойно оставаться в стороне, когда…

– Хорошо, – прервал ее граф, – в таком случае все мы отправляемся в наш дом. Вы сможете переночевать в гостевой спальне, дорогая. Однако вам и Луизе придется оставить нас с лордом МакТирнаном, чтобы мы могли подготовиться к… утреннему эпизоду.

– Но, Руперт, – заговорила Луиза, – ты думаешь, мы просто будем сидеть и вышивать?!

– Да, – отрезал граф, – именно так я думаю. Есть вещи, в которых участие женщин недопустимо. И это не обсуждается. Сейчас мы уезжаем. МакТирнан, сопроводите дам к экипажу, а я объяснюсь с Беррингтоном.

Глава 15

До дома Рэйвенвудов доехали в гробовом молчании. Анна, чье лицо Айвен неотчетливо видел в полумраке, смотрела в окно, сжав губы, и ни слова не произносила. Лучше бы она продолжила его упрекать. Это молчание тревожило Айвена больше, чем все горькие слова, ею сказанные.

Он не собирался отказываться от своей правоты, он не видел ничего странного в том, чтобы вызвать на дуэль человека, который перешел допустимые рамки приличий. Многие годы он именно так и поступал. Как и остальные офицеры и джентльмены. Анна должна понять: это ради нее. Если позволить всяким баронетам обращаться с ней так, о каком уважении может идти речь? Как можно быть с ней и спускать такие вещи?

У Рэйвенвудов граф о чем-то тихо поговорил с Луизой, и та, взяв под руку расстроенную Анну, увела ее куда-то в глубь дома. Граф же не предложил Айвену вернуться во флигель, а указал на двери в парадную гостиную:

– Думаю, секунданта с условиями завтрашней встречи уместно принять именно здесь. Прошу.

– Секунданту еще потребуется приложить усилия, чтобы отыскать меня, – усмехнулся Айвен. – Мало кто знает, что я квартирую у вас.

– Уорнел знает. Прежде чем уехать, я отыскал его и сказал, куда присылать секунданта.

Айвен посмотрел на графа с некоторым удивлением.

– А мне казалось, вы постараетесь скорее запутать след.

– С чего бы это? – приподнял брови Руперт и уселся в роскошное, обитое кремовым шелком кресло. – То, что Луиза и мисс Суэверн против дуэли, потому что им страшно за вас, я готов принять. Я против потому, что не следовало этого делать вообще, в наш-то век словесных баталий. Но вы так уже поступили. Видимо, именно так принято на Востоке. Мир офицеров-джентльменов, как я понимаю. Теперь же нам остается пить бренди и ждать секунданта.

Пока появившийся слуга расставлял на столе закуски и разливал по бокалам бренди, Айвен прогуливался по гостиной туда-сюда, засунув большие пальцы рук за пояс и бездумно разглядывая помпезные картины. Когда же за слугой закрылась дверь, МакТирнан повернулся к графу.

– Объясните, – потребовал он, – что я сделал не так, что Анна на меня озлилась?

– Если я все верно осознал, – задумчиво произнес Рэйвенвуд, – то вы, дорогой мой, выпалили из пушки по воробьям. Сейчас вовсе незачем вызывать на дуэль человека, который не умеет вовремя справиться с обуревающими его чувствами. Вы хладнокровны и действовали расчетливо, но Уорнел не таков, как вы. Он обычный петух, которому не дали покрасоваться перед курочкой. Он и вполовину не так оскорбителен, как многие другие представители нашего общества. Если дуэль закончится для вас счастливо и вы решите продолжать сезон, вам придется научиться отбивать атаки словами, а не оружием. Достаточно было сказать ему нечто язвительное и просто увести Анну.

– Эта дуэль закончится для меня превосходнейшим образом. – Из всей речи графа Айвен выделил только эту фразу. – У меня было множество возможностей потренироваться. И владею любым оружием.

– И отлично стреляете, как я понимаю? Баронет – неплохой стрелок, как говорят. Наверняка он выберет пистолеты.

Айвен только молча и холодно улыбнулся.

– Но дело не в этом, – продолжил граф, глядя на него все тем же взглядом доброго лекаря – такой взгляд МакТирнан уже видел, не так давно, в своем собственном поместье. – Дело в том, что вы не имеете права убить Уорнела.

– Почему?

– Вам не простят. Ни Анна не простит, ни общество. Он вдовец, и у него четверо детей. Вы знали об этом?

Айвен вполголоса выругался. Это придавало всему происшествию совершенно другую окраску.

– Луиза говорила мне, что Стентем Уорнел давно положил глаз на Анну, ведь они, считай, соседи. – Рэйвенвуд поболтал остатки бренди в бокале, но допивать пока не стал. – Баронет овдовел пару лет назад, а воспитывать четырех детишек без женского участия – задачка не из простых. Это и отпугивало потенциальных невест, но Уорнел надеялся, что мисс Суэверн, с ее здравомыслием и верностью, станет хорошей матерью и хозяйкой дома. Когда объявились вы, он расстроился, конечно. Ему нужно начинать все заново, с другой женщиной, а дети растут, растут и проблемы. Вы наступили ему на больную мозоль, показали, что он неполноценен, потому он и принял ваш вызов. Теперь, даже если вы принесете извинения, он не откажется от дуэли. Я говорил с ним, он настроен весьма решительно.

– Проклятие! – Айвен стукнул кулаком по каминной полке. – Почему бы всем многодетным отцам не носить какие-нибудь опознавательные знаки? Соломенные шляпы или, быть может, сапоги из овечьей шерсти? Я бы разбирался, кого можно вызвать, а кого нет.

Граф коротко хохотнул.

– Это сильно облегчило бы всем нам жизнь, разумеется, но что сделано, то сделано. На рассвете вам предстоит драться с Уорнелом. Он не станет ждать сутки, чтобы все было по правилам. Постарайтесь его не убить, вам это невыгодно.

– Не думаю, что Анна простит меня, если вместо трупа Уорнела ей принесут мой, – пробормотал Айвен.

– Не простит, – согласился граф, – поэтому я так и рассердился на вас. Но вы уже бросили вызов, а значит, скоро к нам пожалует секундант или секунданты баронета, чтобы обсудить условия. Выпейте немного, друг мой, – Рэйвенвуд указал на полный бокал, – а потом не пейте больше ни капли спиртного. Видит Бог, вам понадобится ясность мыслей и свежая голова.

Домой Анна, конечно же, не отправилась. Во-первых, не было сил встречаться с матушкой и Джексомом, что-то им объяснять или, наоборот, вести себя как ни в чем не бывало. Поэтому дело ограничилось запиской, отосланной с лакеем Рэйвенвудов. Во-вторых, если уж Айвен завтра на рассвете собирается либо умереть, либо прикончить Уорнела, лучше провести эту ночь неподалеку.

Когда Анна спустилась к позднему ужину, Рэйвенвуды и Айвен уже сидели за столом, и молчание висело в комнате, как трубочный дым. Анна уселась на свое место напротив Айвена и посмотрела на него в упор. Он ответил прямым взглядом, в котором не читалось никакой вины.

Первым заговорил граф Рэйвенвуд:

– Полагаю, нет нужды делать вид, что сегодня мы всего лишь ужинаем в дружеском кругу. Но я хотел бы попросить вас всех воздержаться от обсуждения предстоящей дуэли. – Он произнес это слово спокойно, и Луиза скривилась, а Анна вздрогнула. – Ничего уже не изменить, и мы все примем последствия завтрашнего дня.

– Руперт, я не считаю, что это справедливо. – Смолчать Луиза, конечно, не могла. – Ты предлагаешь делать вид, будто ничего не произошло?

– Нет, я предлагаю вовсе оставить эту тему.

– Я вызвал этого человека, потому что он перешел все границы приличий – так, как их привык понимать я, – произнес Айвен, и все посмотрели на него. Он же не сводил глаз с Анны. – Тем самым я не желал ни огорчить, ни расстроить тебя. Возможно, как объяснил мне Рэйвенвуд, следовало удовольствоваться словесной дуэлью. Но я… отвык от такого.

– Отвык, что слова не представляют смертельной опасности? – тихо уточнила Анна. – И потому ты сам создаешь эту опасность?

Айвен задумчиво кивнул.

– Я прошу извинений, Анна. Но прошу также не останавливать меня. Что сделано, то сделано, и я поступил согласно своим убеждениям и законам чести.

– Дуэль незаконна, – ввернула Луиза.

– Честь об этом ничего не знает.

Граф Рэйвенвуд хмыкнул.

– Я принимаю твое объяснение, – сказала Анна, – хотя и не понимаю его. Будь что будет. Во сколько назначена ваша встреча?

– В пять, в одном… безлюдном парке на окраине города.

– Значит, мы с Луизой будем ждать вас здесь.

– Но, Анна! – Подруга вскинула брови. Раньше они говорили о том, что надо не допустить этой дуэли. Конечно, хорошо рассуждать об этом, не видя Айвена и Руперта, но теперь… Теперь Анна отчетливо осознавала: ничего уже не изменить, и все тщательно взлелеянные планы, вся с трудом обретенная хрупкая ясность – все это трещит, как сжимаемая в руке тонкостенная чашка. – Это безумие! Вся эта затея – безумие! Руперт, откажись быть его секундантом, и, может, он одумается.

– Он не одумается, Луиза, – ответила Анна за графа, – и ты прекрасно это понимаешь. Все остальное – пустая болтовня, а мне не хочется зря сотрясать воздух. Айвен, – она встала, джентльмены тут же вскочили, – я хотела бы сказать тебе несколько слов наедине.

Обычно после этой фразы, по светским правилам, должно было последовать возмущение присутствующих, однако и граф, и графиня Рэйвенвуды и не подумали останавливать необвенчанную парочку.

– Вечер теплый, – только и сказал граф, – вы можете выйти в парк.

Воздух в саду показался Анне громадным теплым озером, в которое она окунулась. Сразу вспомнился Верн, его мирные окрестности, спокойная тишина прудов и доброе молчание леса… Впервые за последние недели Анне нестерпимо захотелось домой. Айвен шел за ней по дорожке, гравий скрипел под его сапогами. Анна дошла до первой попавшейся скамейки, но садиться не стала, просто остановилась. Дом светил сквозь листву золотыми прямоугольниками окон, и в этом свете Айвен казался лишь призрачным силуэтом. Так и есть. Он почти призрак. Может быть, все это вообще – сон.

– Анна… – Айвен готов был объяснять, возможно, даже оправдываться, но не этого она ждала от него.

– Подожди. – Анна коснулась пальцами его губ. – Ничего не говори. Не нужно. Я не понимаю твоего поступка, но ты так поступил, и, наверное, это единственно правильное для тебя. Что сделано, то сделано. Я хочу, чтобы ты вернулся ко мне завтра, поэтому, пожалуйста, вернись. Вот и все, что я хотела тебе сказать.

Некоторое время они молчали, потом Айвен привлек ее к себе. Анна стояла, уткнувшись лицом в его грудь.

Потом Айвен отстранился и спросил:

– Ты проведешь эту ночь со мной?

Она покачала головой:

– Нет. Тебе стоит выспаться, и если совместную прогулку в сад Рэйвенвуды одобрили, то подобная откровенность… Я не хочу ставить Луизу и Руперта в двусмысленное положение.

– Да. Хорошо. Но ты позволишь хотя бы поцеловать тебя?

– Да, – шепнула Анна.

Раннее утро стелилось легким туманом по сырой траве. День обещал стать пасмурным, облака хмурились в сонных кленовых кронах, и тишину рассветного парка нарушало только негромкое пофыркивание лошадей и приглушенные людские голоса. Противники прибыли к месту дуэли почти одновременно: во-первых, опоздание больше чем на четверть часа считалось дурным тоном и приравнивалось к проигрышу, а во-вторых, обоим явно хотелось покончить со всем этим поскорее. Айвену так точно хотелось.

Секундант лорда Уорнела, долговязый и флегматичный отставной офицер средних лет, лорд Мунгейт, поздоровался с Рэйвенвудом и МакТирнаном и предложил пройти с ним к краю поляны, где поджидал мрачный баронет. Уорнел выглядел бледным, но спокойным и уверенным. Еще вчера, когда Мунгейт приехал уточнить условия дуэли, были выбраны пистолеты и поочередная стрельба с тридцати пяти шагов. Видимо, Уорнел действительно хороший стрелок. Предполагалось тянуть жребий, чтобы уяснить, кто стреляет первым.

– Я должен в последний раз предложить решить дело извинениями, лорд МакТирнан, – произнес Мунгейт негромко.

Айвен только молча покачал головой. Долговязый лорд лишь слегка пожал плечами, как будто иного ответа и не ожидал.

– В таком случае предлагаю тянуть жребий. Что вы предпочтете, джентльмены, монету или спички?

Выбрали спички. Первым тянул Уорнел, и он побледнел, вытянув длинную. Айвену досталась короткая – право стрелять первым. Баронет ничего не сказал, резко кивнул и отошел в сторону, туда, где под присмотром грума оставили лошадей и где скучал бородатый субъект с кожаным саквояжем – врач.

Секунданты заговорили между собою, уточняя правила, отмеряя расстояние. Айвен отошел на несколько шагов, отвернулся, чтобы посмотреть, как туман сочится из-под ветвей кустов, будто сукровица.

Анна вчера ничего не сказала о том, что не стоит убивать баронета. Это граф Рэйвенвуд объяснил, почему Айвен поступил неосмотрительно, а вот его невеста ни словечком не обмолвилась о жизни поклонника. Айвен принял это так, что Анна предоставляет ему право решать самому. Она посмотрит, что он решит, и от этого будет зависеть… многое.

Она права. Они все правы. Айвен МакТирнан все еще не вернулся с войны, где провел немалую часть своей сознательной жизни. Война въелась в его кожу, сердце, душу, и стоит научиться жить так, чтобы не убивать каждого при малейшей угрозе, как представлялось разумным на Востоке. Но Айвен понимал: хотя он немного успокоится со временем, кардинально уже не изменится. Мир навсегда останется для него довольно опасным местом, и он постоянно будет ждать подвоха, удара со спины.

Все, что зависело от его приобретенных навыков, въевшихся в тело так, что уже не выкорчуешь, он не может изменить. Ладно. Однако война не сумела окончательно изъязвить его душу, не убила любовь к Анне, не уничтожила их обоих. И в том, что касается принятия решений, Айвен может поступать по-новому. Наверное, того и хочет от него этот довольно мирный светский мирок, где ему отныне предстоит жить. Вспомнить правила, по которым тут существуют. Вспомнить, что здесь смерть редко приходит от убийцы каждую минуту – ее можно призвать, как вот вчера. Вспомнить, что необязательно убить противника, чтобы остаться в живых самому.

Рэйвенвуд подошел, шурша сапогами по мокрой траве.

– Идемте, МакТирнан. Пора выбирать пистолеты.

Право взять оружие первым оставалось за Уорнелом; Айвен вынул из ящика второй пистолет и пошел вслед за графом к своему концу поляны. Какая-то птица заорала в листве, недовольная тем, что чужаки вторглись в ее владения и не собираются уходить. Задрав голову, Айвен увидел в листве темные комки – растрепанные гнезда. При выстрелах отсюда сорвется целая птичья стая.

Айвен снял плащ, и Рэйвенвуд передал его подбежавшему груму. Если бы Уорнел выбрал сабли, то дрались бы в одних рубашках, чтобы ничто не стесняло движений. Гуманное оружие эти пистолеты, гуманное к моде: можно не снимать сюртук и выглядеть как истинный джентльмен, даже убивая кого-то – или умирая на мокрой от росы траве.

Айвену вдруг стало смешно.

– Удачи, МакТирнан, – вполголоса пожелал граф и отправился на свое секундантское место. Напротив, в тридцати пяти шагах, Айвен ясно увидел Уорнела – замер на позиции, опустив руку с пистолетом, в позе отчетливо читается напряжение и… обреченность. Конечно, за ночь баронет успел выяснить кое-что о женихе Анны Суэверн – может быть, нечто, чего ранее не знал. Например, что Айвен тоже весьма неплохой стрелок, да еще и привыкший бить на поражение – не дрогнув и не сомневаясь.

Время потекло медленно и вязко, краем уха Айвен услышал, что секунданты дали сигнал к началу дуэли, но не спешил поднимать пистолет и выпускать пулю в противника. Он стреляет первым, и у него есть немного времени, чтобы пропустить по кончикам пальцев еще одну мысль.

Как ни странно, честь уже отошла на второй план. Та честь, что привела обоих дуэлянтов сюда. Теперь осталась та, которая будет после. Которую он принесет Анне.

Каким бы Анна ни хотела видеть его, Айвен никогда не сможет измениться по чьему-то требованию. Он не мог в юности, не сумеет и теперь. Но он может избавить ее от плохих последствий собственных поступков, избавить от тревоги, от тоскливого ожидания – что же он выкинет в следующий раз? Зверя, живущего внутри, можно и нужно дрессировать. Война окончилась. Впереди только мирная жизнь. Зверь научится ходить на сворке и не бросаться на все живое, чего бы это Айвену ни стоило.

Он поднял руку с пистолетом и, не колеблясь более, выстрелил. Над головой, скандаля, вырвались в хмурое небо птицы, и Айвен видел, как качнулись волосы баронета, когда пуля свистнула у его виска.

Мимо.

Он знал, что не совершил ошибки с этим выстрелом в том, что касается Анны, но понял, что совершил ошибку в том, что касается баронета. Когда тот улыбнулся (эту улыбку Айвен видел очень отчетливо) и поднял свой пистолет.

С деревьев сорвалась вторая стая, перетерпевшая первый выстрел.

Земля качнулась, а потом перед глазами почему-то оказалось небо.

Глава 16

– Анна, пожалуйста, сядь и успокойся. Если ты будешь бегать туда-сюда, ничего не изменится, кроме того, что у меня голова перестанет болеть от твоего мельтешения. – Луиза протянула нитку и сделала еще один стежок. – Не понимаю, как ты умудряешься так быстро двигаться в этом платье.

– А я не понимаю, как ты можешь вышивать, когда… – Анна остановилась у окна и вцепилась в портьеру, глядя во двор. – Почему их еще нет?

– Отвечу по очереди. Вышивание меня успокаивает, соперничать с тобой в беге я все равно не могу. А нет их потому, что мужчины никуда не торопятся. Возможно, они после дуэли пожали друг другу руки и отправились в ближайший паб, чтобы обмыть успешное начинание.

– Айвен так никогда бы не поступил. Он знает, что я волнуюсь.

– О, поверь мне, когда дело доходит до дуэлей, это правило отменяется.

Анна повернулась к ней:

– Руперт дрался на дуэли, когда уже познакомился с тобой?

– Был один эпизод в нашей общей биографии, – усмехнулась Луиза. – Подробностей раскрывать не стану, однако все закончилось мирно распиванием бренди в клубе. И хотя дуэль состоялась из-за меня, Руперт вовсе не торопился сообщить мне, что он жив и здоров. Тогда я и поняла целительную силу вышивания. – Луиза аккуратно отрезала нитку и полюбовалась на почти законченную работу.

Анна повернулась к окну и замерла.

– Едут. – Пальцы вцепились в портьеру так, что казалось, плотный бархат сейчас затрещит. – Это карета. Лошадей ведет грум.

– Вот черт побери! – выругалась Луиза и, отбросив пяльцы, стремительно подошла к окну. – Вот черт!..

Анна и сама понимала, что возвращение в карете ничего хорошего не сулит. Мужчины уезжали верхом – верхом и должны были вернуться, если только… Самые страшные ее кошмары обретали плоть.

Все эти десять лет она боялась, что Айвена убьют. Она привыкла, что он на войне, где-то там сражается, даже когда перестал писать ей. И вот он вернулся, и можно больше не бояться, что его убьет шальная пуля. Анна никогда не думала, что его могут убить здесь, в мирном Лондоне, на идиотской дуэли.

Она выскочила из гостиной (Луиза не отставала) и успела как раз в тот миг, когда двери дома распахнулись. Видимо, грум уже успел позвать на помощь, так как в вестибюль выбежали слуги.

Анна увидела Айвена и всхлипнула. Он шел сам, опираясь на плечо Рэйвенвуда, оба перепачканы кровью, серый сюртук МакТирнана словно напитался ею. Из-за того что ее было очень много, нельзя было понять, куда Айвен ранен. Он увидел Анну, ее взгляд и слабо махнул свободной ладонью, будто пытаясь сказать: все в порядке.

– Что случилось? – рявкнула Луиза. – Руперт! Ты обещал, что все вернутся живыми!

– А все и вернулись живыми, – ответствовал граф с непроницаемым лицом, продолжая вместе с Айвеном перемещаться по направлению к лестнице. С другой стороны МакТирнана уже поддержал слуга. – Он ранен в правое плечо, ничего опасного. Мэтр Ларкинз обо всем позаботится.

Только сейчас Анна увидел невысокого бородатого человека, который вошел в дом за графом и Айвеном. Он кивнул ей, будто успокаивая.

Луиза уже повернулась к слугам, отдавая распоряжения насчет гостевой спальни (понятно, что во флигель Айвена не понесут), Анна пошла рядом с мужчинами. Рэйвенвуд и его слуга ловко помогли Айвену подняться по лестнице – по правде говоря, они его почти несли, – и двери большой светлой комнаты распахнулись перед ними. Служанка стремительно сняла покрывало, чудовищная белизна простынь приняла на себя раненого, и Рэйвенвуд тут же начал расстегивать на нем сюртук.

– Вам лучше выйти, – бросил граф Анне.

– Я останусь, – ответила она твердо. – Только попробуйте меня прогнать.

– Пусть леди остается, если не боится вида крови, – внезапно вступил в разговор до сих пор молчавший врач. – Когда близкие держат больного во время операции, это часто помогает. Нет! – прикрикнул он на Рэйвенвуда. – Не стаскивайте с него рукав, разрежьте! Так вы причините гораздо меньше боли.

– Спасибо, мэтр, – поблагодарила Анна. – Чем я могу помочь?

– Пусть принесут воду… ах да, уже, – он увидел все ту же служаночку, которая возникла в дверях, держа таз и кувшин. Луиза распоряжалась стремительно. – Не боитесь испачкаться, леди?

– Не боюсь.

– Будете вытирать кровь. Встаньте здесь, вот так.

Мэтр Ларкинз определенно знал, что делать, и Анна немного успокоилась. Да и Айвен не выглядел совсем уж покойником: хотя и был бледен, но дышал размеренно и даже не терял сознания. Он улыбнулся, когда Анна склонилась над ним.

– Прости меня…

– Тшш, – она старалась не смотреть, как граф режет принесенными ножницами рукав рубашки. – Все хорошо. Ты вернулся ко мне. – Она не понимала, что говорит, но чувствовала, как ее слова успокаивают Айвена. – Сейчас врач обработает рану, а потом ты уснешь, а когда проснешься, будешь почти здоров.

Рана оказалась на вид вовсе не так ужасна, как предполагала Анна, однако выходного отверстия не имелось – пуля застряла в плече. Анна вытирала кровь, стараясь не думать о том, как Айвену больно. Он говорил, что получал разные ранения на войне, что его пытали, но разве нужно умножать это количество боли?..

– Лорд МакТирнан, – врач, разложивший все инструменты на столике у окна и вымывший руки с мылом, приблизился к кровати, – сейчас вы примете лауданум, чтобы операция прошла как можно безболезненнее, а я…

– Нет, – отчетливо и твердо ответил Айвен.

– Что? – удивился врач.

Анна не смогла удержать его – он приподнялся и повторил, глядя на мэтра:

– Нет. Никакого лауданума.

– Сэр, вы, видимо, не понимаете, – настаивал на своем Ларкинз, – извлечение пули – дело неприятное.

– Я знаю.

– Вы примете лауданум, и пережить это будет гораздо легче. А потом вы уснете…

– Нет. Делайте все, что нужно, и никаких лекарств. Анна… – он посмотрел на нее, и тут она поняла.

Лауданум приготавливают из опийной настойки. Если Айвен примет его сейчас, он может не сдержаться и снова возжелать сладких грез. Такое может и не произойти, однако… однако, похоже, он не желает рисковать. Где-то неподалеку шумно вздохнул Руперт.

– Мистер Ларкинз, лучше сделаем так, как просит лорд МакТирнан, – твердо сказала Анна. – Я уверяю вас, что лауданум принесет больше вреда, чем пользы.

Видно было: мэтр сомневается, однако продолжать спор он не стал.

– Как пожелаете, мисс, милорд. Тогда держите его за левую руку, а вы, граф, подойдите ближе и держите вот так. Так, так, прижимайте сильнее.

Анна не смотрела, что там делает врач, она не отводила взгляда от лица Айвена. Он закрыл глаза, но сознания явно не терял, при этом не издавая ни звука. Губы его посерели, крепко сжались, а потом расслабились, и мгновением позже в кювете звякнуло.

– Ну вот и все, – произнес врач бодрым тоном, – теперь я зашью рану и наложу повязку, а завтра приеду навестить вас, сэр. Пейте бульон, и вы быстро пойдете на поправку.

– Благодарю, – выговорил Айвен.

– Мисс, – обратился Ларкинз к Анне, – вы можете отпустить его. Сейчас он уснет, с лауданумом или без, он слишком устал, и ему необходим отдых. Я пришлю сиделку, как только доберусь до своей конторы. А сейчас вам лучше уйти. У меня есть пара капель успокоительного, которое пойдет ему на пользу.

– Я вернусь, – шепнула Анна, но Айвен, кажется, ее не слышал.

– Анна. – Рядом оказалась Луиза (она что, оставалась в комнате все это время?). – Идем. Мы выпьем чаю, а потом наш экипаж отвезет тебя домой. Тебе нужно переодеться и отдохнуть.

Три с половиной часа спустя Анна сидела в столовой дома Суэвернов, ярко освещенной утренним солнцем, и бездумно смотрела на чашку с кофе, стоящую перед ней. Одна. Ни Джексом, ни матушка еще не проснулись, они после приемов зачастую долго нежились в постели, однако Анну такой вариант устраивал. Она не могла никого видеть.

Рэйвенвуд сказал, что Айвен стрелял первым и специально выстрелил мимо, а баронет, воспользовавшись шансом поквитаться, прострелил обидчику плечо. И ничуть в этом не раскаивался, по словам мрачного графа. Тот обещал попозже поговорить с Уорнелом и разъяснить ему, как ведут себя истинные джентльмены (Анна не сомневалась, что беднягу баронета ожидает длинная и подробная лекция), а у нее не оставалось сил, чтобы осуждать кого бы то ни было.

Айвен выстрелил мимо. Он вызвал Уорнела, мог прикончить его в одно мгновение, и он выбрал вежливый выстрел в сторону. Что это значило для него? Каких усилий для человека, привыкшего убивать легко и безнаказанно, стоило подобное решение? Он не пошел против своих убеждений, так как не отказался от дуэли, и он показал, что способен быть вежливым. Жить по законам этого мира, а не законам того, где правит смерть. Раньше Айвен выбрал войну. Теперь он выбрал… Анну?..

А она не знала, как его понимать. Раньше не знала.

И тут внезапно, как прозрение, как луч света в грозу, на нее обрушилось понимание, осознание, полное и всеобъемлющее: Айвен вернулся. Да, Айвен МакТирнан ступил на землю Шотландии не сейчас, но вернулся к своей невесте он только этим утром. Айвен МакТирнан вернулся к Анне Суэверн. И она ждала этого долгие десять лет. Так есть ли смысл ждать еще хоть одну минуту?

Анна вскочила, отшвырнула салфетку и выбежала в холл.

– Симмонз! Велите подать экипаж!

Дверь дома Рэйвенвудов открыл дворецкий. Он неторопливо оглядел Анну с головы до ног, а затем произнес:

– Если вы ищете лорда МакТирнана, мисс Суэверн, то он по собственному желанию перебрался во флигель, где квартирует.

– Спасибо! – Анна улыбнулась дворецкому и легко сбежала по ступенькам. Вот и сад, скрипучие гравиевые дорожки, роса уже подсыхает на листьях.

Анна постучала в дверь флигеля графа Рэйвенвуда. Та открылась не сразу, но за ней оказался уже знакомый рыжий паренек.

– Мисс Суэверн?

Анна решительно отодвинула юношу в сторону и вошла в дом. Провожатый ей был не нужен, она точно знала, где здесь что. В спальне было пусто, как и в гостиной. Анна остановилась у двери, ведущей в кабинет, и на мгновение закрыла глаза, пытаясь справиться с волнением и дать сердцу хоть немного успокоиться. Это было совершенно нерационально, но Анна просто боялась открывать дверь. Совсем не так давно она уже вошла в кабинет к Айвену – и едва не погибла. Нет. Эта страница закрыта. Все, закрыта – и ключ выброшен. Глубоко вдохнув, Анна толкнула дверь.

Свет яркого утра заливал комнату, проникая в открытое окно. Не успела Анна переступить порог, как сквозняк с силой захлопнул дверь за ее спиной. От неожиданности Анна вздрогнула и даже подпрыгнула немного.

Айвен спал на диване, прижимая к груди подушку. Густые темные ресницы чуть подрагивали, а лицо… лицо, уже не такое бледное, как несколько часов назад, казалось почти мальчишеским. Странно, но сейчас Айвен и правда до боли напоминал самого себя в далекой юности.

– Ты вернулся, – прошептала Анна. – Действительно вернулся.

Айвен двигался так быстро, что Анна даже отступила на шаг. Секунда – и он уже сидит на диване, отбросив в сторону подушку, напряженный, как дикий зверь, изготовившийся к прыжку, и сжимает в левой руке маленький револьвер. Правая висела на перевязи мертвым грузом.

– Анна? – Пистолет исчез так же быстро, как и появился. Анна моргнула, уже не уверенная, что видела оружие. – Прости, я… слишком резко реагирую, когда меня неожиданно будят.

– Я вижу, – ответила она. – Это был пистолет?

– Да. – Отрицать он не стал и говорил отчетливо, хотя и негромко. Мэтр Ларкинз, надо признать, мастер своего дела. – Привычка держать оружие в пределах досягаемости много раз спасала мне жизнь. Но, клянусь, я постараюсь от этой привычки отказаться.

– Я, в общем-то, не против пистолета, если ты не станешь из него стрелять. Если тебе так спокойней, можешь класть его под подушку.

– В принципе, я его туда и кладу.

Анна грустно вздохнула. И к этому тоже придется привыкнуть. Хотя есть надежда, что со временем Айвен согласится спать без оружия под подушкой. А пока… придется привыкнуть. Он ведь сделал первый шаг, значит, и она сможет.

– Как тебе угодно. Но я не про твои дурные привычки и странности пришла поговорить. Хотя… и про них тоже. Я все утро думала…

Анна не успела продолжить мысль, потому что увидела, что Айвен явно неправильно ее понял: Анна узнала до боли памятный отстраняющий жест, он всегда так делал, когда собирался с ней спорить.

– Нет-нет, дай мне договорить!

– Продолжай. – Как бы там ни было, повзрослевший Айвен МакТирнан умел держать удар. Он допускал вероятность, что Анна сейчас скажет, что расстается с ним из-за дуэли. Несколько часов назад утешала, пожалела, а теперь…

– У меня был странный разговор с матушкой некоторое время назад. И я поняла, что ничего не понимала.

– Анна. Теперь я ничего не понимаю.

Анна подошла к дивану и села рядом с Айвеном.

– Тогда я ничего не буду объяснять. Это можно сделать и потом. А сейчас… – Анна несколько раз глубоко вздохнула, набираясь смелости. – Айвен, ты должен немедленно отвезти меня в Гретна-Грин. Я хочу стать твоей женой безотлагательно. И я не спрашиваю твоего мнения. Ты просто должен встать, послать слугу нанять экипаж поудобнее – и увезти меня в Шотландию. Кажется, мы уже достаточно давно помолвлены, чтобы никто не посмел счесть наш брак поспешным.

– Я отвезу тебя в Тирнан, – ответил Айвен.

Эпилог

Анна и Луиза сидели на скамеечке у ручья и делали вид, что вышивают, а на самом деле беззастенчиво обсуждали своих мужей, которые ловили в этом самом ручье форель.

– И кто бы мог подумать всего пару месяцев назад, что я буду взирать на МакТирнана с умилением! – Луиза посмотрела на вышивку с отвращением. Видимо, в мирное время целительный эффект пропадал. – Я опять запуталась в этих бесконечных оттенках синего.

– С умилением? – Анна взяла из рук подруги вышивку и быстро разобралась в путанице. – Держи. Ты не заболела? У вас же с Айвеном вечная борьба.

– Я просто ревную Руперта к нему.

– Не надо так говорить, – вздрогнула Анна, вспомнив о Джексоме.

– Мне кажется, Руперт просто завидует Айвену. Ведь в нем самом нет ничего загадочного или опасного. Мужчины!

– Просто Руперт – хороший человек и верный друг. – За прошедшее со дня поспешного бегства в Тирнан и скромного венчания время Анна успела узнать, какую неоценимую помощь граф оказал Айвену, а значит, и ей самой.

– Да, он такой, – согласилась Луиза. – Но хватит о Руперте. Скажи мне, подруга, ты действительно счастлива с МакТирнаном?

– Да. Я действительно счастлива, несмотря ни на что. Иногда, ночью…

– О! Неужели ты наконец решила, что это можно обсуждать? – встрепенулась Луиза.

– Прости, но нет, – улыбнулась Анна. – Просто иногда ночью я просыпаюсь, а его рядом нет. И тогда я чувствую себя несчастной.

– Ну, тогда я за тебя спокойна. Все действительно идет как надо.

Примечания

1

Лэрд – землевладелец, представитель нетитулованного дворянства в Шотландии.

Content

Эмилия Остен
Верность и соблазны

Пролог

Северная Англия, граница с Шотландией 1854 год

Глава 1

Глава 2

Имение Верн, 1864 год

Гонконг, Китайский квартал 1865 год

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Примечания