Пол Джонсон

Черчилль

Моему старшему сыну Дэниелю посвящается

В оформлении книги использованы фотографии:

Winston Churchill, 1899 © Hulton-Deutsch Collection/CORBIS

Winston Churchill in Military Uniform During WWI © Bettmann/CORBIS

Winston Churchill Adjusting Jacket © Bettmann/CORBIS

Winston Churchill with Cigar © Bettmann/CORBIS,

право на использование которых предоставлено компанией FotoChannels (Warszawa) – Authorized Corbis Representative.

Глава первая

Молодой лев

В истории XX века немало выдающихся фигур – гениев и злодеев, однако личность Уинстона Черчилля, безусловно, наиболее значительная и наиболее привлекательная в человеческом своем качестве. Писать о его жизни – приятное занятие, увлекательнее разве что – читать о ней. Чтение это способно многому научить, прежде всего, молодых людей. Как извлечь уроки из трудного детства. Как достичь максимума своих возможностей – физических, моральных и интеллектуальных. Как, поставив на карту все, добиться успеха и уйти от неминуемого, на первый взгляд, поражения. Как, наконец, с энергией и самозабвением предаваясь самым амбициозным проектам, оставаться верным дружбе и не растерять благородства, сострадания и порядочности.

Никто другой не сделал более для защиты свободы и демократии – традиционных ценностей западной цивилизации. Никто другой не привлекал к себе столько внимания – как своими драматическими падениями и взлетами, так и возвышенной риторикой, речами и книгами, внезапным гневом и острым словом. 60 долгих лет он прочно занимал выдающееся место в общественной жизни собственной страны и всего мира, и это место пустует после его ухода. Никому после него не удавалось столь успешно совмещать такие разные роли. Как мог один человек работать так много, так долго и так эффективно? Однажды в самом начале своей политической карьеры, молодой Черчилль оказался на обеде рядом с Вайолет Асквит, дочерью тогдашнего министра финансов. Отвечая на ее вопрос, он произнес: «Все мы черви. Но мне кажется, что я блистательный червь». Так в чем же причина его исключительности? Давайте попробуем разобраться.

Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль родился 30 ноября 1874 года. Его родителями были лорд Рэндольф Черчилль, младший сын 7-го герцога Мальборо, и Дженни, вторая из четырех дочерей Леонарда Джерома, американского бизнесмена. Ребенок должен был родиться в Мейфэре, в лондонском доме Черчиллей, где все уже было для этого подготовлено. Но случилось так, что во время визита в Бленхейм, родовое поместье лорда Рэндольфа, Дженни упала, и ребенок родился на два месяца раньше срока, в наспех прибранной дворцовой спальне на первом этаже. С тех пор это для него характерно – непредсказуемость, поспешность, риск, опасность и драматизм. Роды были изматывающими и продолжались восемь часов, но ребенок появился на свет в «добром здравии» и был «поразительно красив». У него были рыжие волосы – «цвета бронзовой клюшки для гольфа», нежная розовая кожа и сильные легкие. Потом он будет щеголять тем, что излишне нежная кожа вынуждает его носить только шелковое белье. Еще он уверял, что ни разу в жизни не надевал пижамы.

Подобно своей матери, Черчилль был активен, импульсивен и подвержен риску несчастных случаев, но на протяжении всей своей долгой жизни он почти не болел. В преклонном возрасте он страдал тугоухостью, но это был едва ли не единственный его недуг. Он слегка шепелявил (что практически неразличимо на аудиозаписях). Но отчасти поэтому он уделял особо пристальное внимание своим зубам и ходил к лучшему дантисту того времени сэру Уилфреду Фишу. Тот смоделировал для Черчилля зубные протезы, изготовленные знаменитым техником Дереком Кадлиппом. (Они хранятся в музее Лондонского Королевского Хирургического колледжа.) Черчилль серьезно относился к своему здоровью, у него был свой врач Чарльз Макморан Уилсон, которому он пожаловал титул лорда Морана (доктор Фиш, в свою очередь, был произведен в рыцари).

Черчилль ценил хорошую еду, особенно стейки, устрицы и филе камбалы. Каждый день он выпивал немалую порцию бренди или виски с содовой. Тем не менее после его смерти выяснилось, что печень его была в превосходном состоянии и чиста, как у младенца. Черчилль был способен переносить длительные и интенсивные физические и интеллектуальные нагрузки, долгое время мог обходиться без сна. Но он умел расслабиться, получал удовольствие от разнообразия своих многочисленных занятий и порою мог вздремнуть в коротких перерывах. По возможности он проводил утро в постели с телефоном, диктовал и принимал посетителей. В 1946 году, когда мне было 17, мне посчастливилось задать ему вопрос: «Мистер Черчилль, какова причина вашего успеха?» Он мгновенно ответил: «Сохранение энергии. Никогда не стой, если можешь присесть, и никогда не сиди, если можешь прилечь». После чего он погрузился в свой лимузин.

Этот жизнерадостный и здоровый ребенок был старшим из двух сыновей знаменитых родителей. Отец его, лорд Рэндольф Черчилль (1849-1895), получил образование в Итоне и в Мертон-колледже, Оксфорд. Он был членом парламента, с 1874 по 1885 представлял Вудсток, на окраине которого расположен замок Бленхейм, а с 1885 и до самой смерти представлял округ Южный Паддингтон. Его политическая карьера была стремительной и бурной, не обошлась без громких скандалов. Вместе с другими недовольными депутатами он создал влиятельную оппозиционную группу, которая оказывала жесткое сопротивление либеральному большинству и поддерживала некую, как он говорил, «Тори-демократию» (1880-1884). Но когда в частной беседе его спросили, каковы его политические идеалы, он немедленно ответил: «О, оппортунизм, разумеется». Он был противником ирландской политики Гладстона, целью которой было предоставление Ирландии гомруля (внутреннего самоуправления). Сэр Рэндольф последовательно выступал против гомруля, именно ему принадлежит известный лозунг: «Право свое, волю свою Ольстер добудет в бою». Он был талантливым оратором и к середине 1880-хявлялся одним из четырех политиков, чьи речи Центральное агентство новостей транслировало в полном объеме. Остальные трое: премьер-министр Гладстон, лидер тори лорд Солсбери и активный радикал-империалист Джозеф Чемберлен. В 1885-1886 годах политическая карьера лорда Рэндольфа достигла своего апогея. На тот момент он являлся министром иностранных дел Индии, а затем на протяжении шести месяцев министром финансов. Но во время подготовки первого проекта бюджета у него произошла серьезная ссора с премьер-министром относительно статей расходов. Солсбери получил поддержку большинства в Кабинете, и лорд Рэндольф был отстранен от должности, с удивлением обнаружив, что переиграл сам себя. Это был случай из разряда тех, когда говорят: «собака лает, а караван идет». Он так и не сумел оправиться после той злополучной ошибки. В то же время загадочная и быстро прогрессирующая болезнь начала подтачивать его здоровье. Одни говорили, что это был сифилис, другие – об умственном расстройстве, которое лорд Рэндольф якобы унаследовал от родственников по материнской линии, Лондондерров. Со временем его выступления становились все более путаными и отрывистыми, их все тяжелее было воспринимать на слух, наконец, в 1895 году смерть опустила занавес милосердия над руинами его карьеры.

Уинстону было всего двадцать лет, когда умер отец. Призрак бесславного конца отцовской карьеры мучительно преследовал его, пока он не вытеснил этот страх и не написал потрясающую двухтомную биографию, представив лорда Рэндольфа одним из величайших трагических героев английской политической истории. Уинстон редко видел своего отца: вначале тот был слишком занят, затем сломлен, и это еще больше усилило его горе. Из немногочисленных разговоров с отцом с глазу на глаз он помнил каждое слово.

Много ли Уинстон унаследовал от отца – это отдельный вопрос. Мне кажется, немного. На самом деле, в нем мало было от Черчиллей, которые, по большому счету были людьми посредственными. Даже основоположник династии, Джон, первый герцог Мальборо, по мнению проницательного Карла II, мог так и остаться тихим провинциальным джентльменом, если бы не амбиции его блистательной жены Сары Дженнингс. Потомки его ничем не прославились. Пятеро из первых семи герцогов страдали хронической депрессией. Известно, что и Уинстон страдал от периодических приступов черной меланхолии, которые сам он называл «тоской зеленой[1]». Они наступали как реакция на сильные потрясения и быстро рассеивались под действием напряженной работы. Унаследованный от отца экстремизм и резкость политических суждений часто работали против него на протяжении всей его карьеры, но было несколько ситуаций, когда и сам он заходил слишком далеко и жестоко за это поплатился. Однако в целом он помнил все ошибки лорда Рэндольфа, и всякий раз ему удавалось удержаться на краю пропасти. В нем не было никаких признаков умственного расстройства, которое сгубило его отца. На исходе девятого десятка Уинстон был вполне дееспособен, ум его был ясен, несмотря на общее физическое угасание.

Между тем, от матери Уинстон унаследовал самые характерные свои черты: энергию и любовь к авантюрам, амбициозность, гибкий ум, умение сопереживать, отвагу и стойкость, а кроме того огромное и всепоглощающее жизнелюбие. Он поставил себе цель – стать самым влиятельным политиком Вестминстера, это было своего рода мужской проекцией безудержного желания матери быть самой блестящей леди округа Мейфэр. Дженни сохраняла этот титул более десяти лет, и причиной тому была не только красота ее лица и осанки, – ее манера двигаться, говорить, смеяться, танцевать, ее взгляд были исполнены дьявольским очарованием. Однажды, уже будучи пожилой дамой, она сказала: «Я никогда не примирюсь с тем, что не я самая красивая женщина в этой комнате». Она привыкла к тому, что стоило ей появиться, и все мужские взгляды были прикованы к ней. В ее характере было очень много американского. Она верила, что все в ее руках, все возможно, что традиции, условности и сам порядок вещей могут быть принесены в жертву честолюбию. Леди Рэндольф любила риск и быстро забывала о разочарованиях. Все эти качества она передала своему первенцу. (Младший брат Уинстона, Джек, с раннего детства был на вторых ролях, унаследовав в большей степени характер семейства Черчиллей). Мать также научила Уинстона всегда быть в центре беседы.

В середине 1870-х годов, после того как лорд Рэндольф по обыкновению попытался отбить женщину у своего старшего брата и восстановил против себя принца Уэльского, Черчиллям пришлось скрываться в Дублине. Герцог Мальборо был в срочном порядке провозглашен вице-королем Ирландии, и семейство Черчиллей занималось электрификацией Дублинского замка до тех пор, пока гроза не миновала. В детской памяти Уинстона дедушка предстает вице-королем, произносящим пламенные речи перед дублинской элитой во дворе замка. Все речи были о войне.

Уин стон редко видел своих родителей, в детстве главным человеком для него была няня, миссис Элизабет Энн Эверест (1833-1895), скромная женщина из Кента, он называл ее «Вумани»[2] или «Вум»[3]. Она страстно любила мальчика, и ее письма к нему необыкновенно трогательны. Он тоже был исключительно привязан к ней и посвятил ей те главы своего единственного романа «Саврола»[4], где речь идет о преданности домашней прислуги. Без нее детство Уинстона могло стать катастрофой, ее присутствие в доме и ее любовь сделали его счастливым. Отношения с няней были одним из прекраснейших моментов в его жизни. Она помогала и поддерживала его в школьные годы, между тем как родная мать не могла, да и не хотела этого делать. Он отвечал ей преданностью, доверяя все свои тревоги и опасения. Уинстон считал, что родители поступили с ней нечестно, дав ей расчет, когда перестали в ней нуждаться, и оставив ее в бедности. И хотя он был еще школьником, он делал для нее все, что мог; он стал посылать ей деньги, как только смог себе это позволить. Он посетил ее перед смертью, а на похороны взял с собой брата Джека. Он заказал для нее надгробный камень, сделал надпись на нем и ежегодно платил местному флористу, чтобы тот следил за порядком на могиле.

Уинстон любил своих родителей безграничной и беспричинной любовью пылкого ребенка. Они же, когда не отсутствовали, отвечали ему равнодушием и упреками. Он был не из тех детей, которым учеба дается легко и естественно, он был средним учеником. Отец счел это провалом и поставил на нем крест. Уинстон слабо проявил себя в частной школе, и лорд Рэндольф решил не отправлять его в Итон: недостаточно умен. Вместо Итона он был зачислен в Хэрроу. Однажды отец зашел в детскую и увидел колонну оловянных солдатиков. Тысяча фигурок составляла пехотную дивизию, к ней прилагался отряд кавалерии. (Джек представлял вражескую армию, все его солдатики были черного цвета, и ему запрещалось иметь артиллерию.) Лорд Рэндольф осмотрел войска Уинстона и спросил у сына, не хотел бы тот сделать армейскую карьеру, решив для себя: «это все, на что он способен». Уинстон понял это так, что отец желает для него военных побед и видит в нем наследника славных традиций рода Мальборо, он с восторгом ответил: «Да». Итак, судьба его была решена.

«Успехи» Уинстона в Хэрроу подтвердили сэра Рэндольфа в его опасениях: из этого мальчика ничего не выйдет. Три года он числился в отстающих, пока, наконец, не был переведен в «армейский класс», где готовили для поступления в Сандхерстский Королевский военный колледж. Иные письма лорда Рэндольфа к сыну уничижительны, едва ли не жестоки. В письмах матери больше тепла, но и там зачастую заметны следы отцовского недовольства. Редко кто из школьников когда бы то ни было получал столь жесткие послания от родителей. Отец полагал, что ему следовало пойти в пехоту, между тем сам Уинстон выбрал для себя кавалерию. В пехоту брали с высоким проходным баллом, но стоило это дешевле. Для родителей, главным образом, для лорда Рандольфа это было немаловажно. Лорд Рэндольф получал доходы от Бленхейма, жена его унаследовала отцовское состояние. И все же им едва хватало – великосветская жизнь обходилась дорого, сбережений у них не было, долги росли. Уинстону удалось поступить в Сандхерст только с третьей попытки, но усилия его были оправданы. Он поступил в кавалерию, в 4-й гусарский полк. Лорд Рэндольф был зол, но время его было на исходе. Он отправился в Южную Африку в надежде поправить семейные дела на золотых и алмазных приисках. Это казалось чрезвычайно выгодным вложением и со временем стало приносить значительный доход. Но после смерти лорда Рэндольфа в 1895-м все активы были проданы за долги. Уже тогда стало ясно, что Уинстону придется самому зарабатывать себе на жизнь.

Поскольку он учился в Хэрроу, он получил хороший старт. Он не добился совершенства в латыни и греческом, но усвоил несколько ходовых латинских цитат, которыми затем пытался щеголять. Но однажды он заметил, как его наставник, преподобный Вэллдон (позже они стали друзьями, а Вэллдон сделался епископом Калькутты), удивленно моргнул, услышав его латынь. Затем похожее выражение появилось на лице премьер-министра Асквита. С латынью у Уинстона не сложилось, но он достиг кое-чего другого, в известном смысле – большего: он в совершенстве владел английским языком, устным и письменным. Три года в подготовительном классе и усиленные занятия под руководством такого мастера, как Роберт Сомервилль, сделали свое дело. Уинстон не просто усвоил правила языка, он научился играть словами. И ему это понравилось. Речь, подобно крови, питала его политический организм. Никто из английских политиков не любил слова так, как любил их Черчилль, и никто с такой настойчивостью не делал с их помощью карьеру и не прибегал к ним как к спасению в неспокойные времена.

Язык стал основным источником его дохода с тех пор, как ему исполнилось 21. Он сразу же стал зарабатывать очень большие для молодого автора деньги, а со временем его книги начали приносить огромную прибыль и ему самому, и его потомкам. Он написал тысячи статей для газет и журналов и более сорока книг. Иные из них – довольно толстые. В его отчете о Второй Мировой войне 2 050 000 слов. Для сравнения: в «Истории упадка и разрушения Римской Империи» Гиббона[5] – 1 100 000 слов. Я просчитал количество слов во всех его сочинениях и опубликованных речах: получилось что-то между 8 и 10 миллионами. Мало кто способен был извлечь подобную прибыль из школьного знания. С этой точки зрения, вопреки общепринятому мнению, полученное Уинстоном образование принесло поразительные плоды.

В искусстве превращения слов в деньги ключевую роль сыграла леди Рэндольф, особенно она преуспела в сборе комиссионных. Она сделала все возможное для смягчения страданий медленно и неуклонно угасавшего лорда Рэндольфа. Но после его смерти в 1895-м она полностью посвятила себя карьере старшего сына, отныне это стало главным приложением ее сил. Помогая Уинстону, она была бесстрашной, бесстыдной, настойчивой и практически всегда добивалась успеха. Ее положение в столичном свете, ее красота и шарм, ее хитрость проложили путь в кабинеты редакторов и владельцев газет, издателей и политиков, к любому, кто мог оказаться полезным. «Это настойчивый век, – писал Уинстон матери, – и мы должны быть самыми настойчивыми». Они стали самой упорной парой в Лондоне, вернее – во всей империи, которая на тот момент занимала четвертую часть всего земного шара.

Едва вступив в армию, Черчилль (а мы его уже можем называть так), составил план кампании по достижению славы или, по меньшей мере, известности. Солдату нужна война, а Черчилль нуждался в ней больше, чем кто бы то ни было, потому что мог обратить войну в слова, а слова в деньги. Но тот, кто ждет, что война сама найдет его, останется не у дел. Ты должен сам идти на свою войну. Такова была политика Черчилля. Четвертый гусарский Ее Величества полк под командованием друга семьи, полковника Брабазона, был откомандирован в Индию. Но в этот момент более важные события происходили на Кубе, там Америка поддержала повстанцев. Черчилль с матерью задействовали все свои связи, заручились согласием Брабазона, и Уинстон был отправлен на фронт, заключив договор с Daily Graphic на публикацию своих статей. К ноябрю 1895-го он уже находился в центре событий и в очаге инфекций, столкнувшись со вспышками желтой лихорадки и оспы. «Впервые, – писал он, – я оказался под огнем, я слышал, как пули, со свистом рассекая воздух, вонзаются в плоть». Это напоминает известные слова Джорджа Вашингтона о том, как он впервые услышал свист пуль, это было в 1757 году. В отличие от Вашингтона, Черчилль не находил никакой «прелести в этом звуке». Напротив, он научился укрываться от огня. По моим подсчетам, на протяжении всей своей жизни Черчилль находился под обстрелом около пятидесяти раз и ни разу не был ранен. Он был не единственным иностранцем, приехавшим на Кубу за опытом. Теодор Рузвельт, его старший современник, возглавлял на острове партизанский отряд. У них было много общего, но они так и не поладили. Рузвельт говорил: «Этот молодой человек, Черчилль, не джентльмен. Он не дает себе труда встать, когда входит дама». Судя по всему, так оно и было. Однажды устроившись в кресле, Черчилль покидал его с большой неохотой, это было частью его теории сохранения энергии.

Испанцы наградили Черчилля простым офицерским крестом «За военные заслуги» с красной лентой, он его с благодарностью принял: это была его первая награда, плюс двадцать пять гиней от Daily Graphic – гонорар за пять статей. Итак, его жизнь была предопределена на пять лет вперед. Найти войну. Добиться разрешения и попасть на линию фронта. Писать репортажи в газету, сделать из них книгу. И собирать медали.

Оказавшись в Индии, он сразу же начал «искать войну». Притом он не сидел без дела и не «ждал погоды». Он знал, что необразован, и умолял мать присылать ему большие серьезные книги. И она это делала. День в индийской армии начинался рано, но в полдень, когда солнце было в зените, солдатам полагалось отдыхать. Для большинства наступала сиеста. А Черчилль читал. Так он одолел Гиббона и «Историю Англии» Маколея[6]. Тогда же он прочел атеистический трактат Уинвуда Рида «Мученичество человека»[7], после чего сделался пожизненным вольнодумцем и критиком любой официальной религии (впрочем, выражался он достаточно осторожно – ярлык атеиста мог всерьез повредить политической карьере). Он читал все, что попадало под руку и имело хоть какую-то ценность, и никогда не забывал прочитанного. Тем не менее он всегда ощущал пробелы в образовании и, следуя советам, с радостью восполнял их необходимыми книжками.

В августе 1897 года Черчилль принял участие в своей первой британской кампании: Малакандский полевой корпус по приказу сэра Биндона Блада выступил против восставших пуштунов. Блад был известной личностью, потомком того самого капитана Блада, который пытался похитить сокровища короны во времена Карла I. Экспедиция увенчалась успехом, Черчилль впервые увидел бой, попал под обстрел и многое узнал о сущности карательных операций и приемах ведения партизанской войны. Мать организовала для него колонку «писем» в Daily Telegraph. Его же разозлило, что под «письмами» не было имени автора, – он жаждал славы. И он запросил за эти «письма» 100 фунтов. Он печатался также в индийской газете Allahabad Pioneer и параллельно писал книгу «История Малакандского полевого корпуса»[8]. Это была его первая книга, копию он отправил принцу Уэльскому и получил ответное письмо с благодарностью, похвалами и обещанием рекомендовать эту книгу друзьям. Блад также был весьма доволен и благосклонно отозвался о Черчилле в своем рапорте командованию. Блад дожил до глубокой старости и умер в 1940 году, спустя два дня после получения знаменательной новости о том, что его бывший подчиненный стал премьер-министром. Черчилль же проследовал далее за успехом, будучи прикомандированным к Тирахским экспедиционным войскам: очередной опыт и очередная медаль.

В 1897-м Черчилль обратился к Африке, она на тот момент кишела локальными войнами. Он написал матери, с характерной краткостью и энергией сформулировав свою цель: пробиться в парламент посредством военной славы: «Несколько месяцев в Южной Африке – это медаль, может быть, даже Звезда. Затем по горячим следам в Египет, чтобы вернуться через год-два с парой новых побрякушек и "вонзить меч в курьерский ящик"[9]».

Но вначале был Египет. Ценой невероятных усилий леди Рэндольф удалось устроить сына в кавалеристский полк, который принимал участие в карательной экспедиции после убийства генерала Гордона в Хартуме. Она вышла на премьер-министра, действуя за спиной у военного начальства – лорда Китченера, тот был наслышан о Черчилле – настойчивом охотнике за медалями и не хотел держать его при себе. И все же молодой Черчилль прибыл вовремя и принял участие в одной из последних кавалеристских атак в истории британской армии – в знаменитой битве при Омдурмане (1899), после которой армия дервишей прекратила свое существование. Об этой кампании Черчилль писал репортажи для лондонских газет, а кроме того написал одну из лучших своих книг «Речная война»[10], два великолепных тома о блеске и нищете империализма в его зените.

Затем была Южная Африка, откуда Черчилль писал репортажи для Morning Post о ходе англо-бурской войны. Строго говоря, он не принимал участия в боевых действиях, но он оказывается в бронепоезде в тылу у буров, попадает в засаду, берет на себя руководство операцией по освобождению паровоза, попадает в плен, бежит из тюрьмы, совершает рискованный переход через линию фронта, притом что повсюду были развешаны листовки с обещанием крупного вознаграждения за его поимку. По возвращении он с почестями был встречен в Дурбане, там его принимали как героя. Он немедленно отправляется обратно на фронт, демонстрируя необычайный запас энергии. За несколько часов до того, как буры захватили Йоханнесбург, Черчилль совершал велосипедную прогулку и при появлении врага скрылся, стремительно крутя педали.

Мы привыкли представлять себе Черчилля грузным и малоподвижным, но таким он стал намного позже. В молодости он был гиперактивен. Он стал чемпионом по фехтованию в Хэрроу и затем победил на общешкольном чемпионате, между тем фехтование – один из самых энергичных видов спорта. В Индии он с увлечением играл в поло за команду своего полка и завоевал Все-индийский кубок Калькутты – на тот момент это было высшим достижением. В Южной Африке большую часть своего времени он провел в походах, износив не одну пару ботинок. Наконец, он был одним из тех тридцати тысяч, кто прошел триумфальным маршем до Претории, столицы буров, вслед за дирижаблем, который в статьях для Morning Post он сравнивал с «облаком, что указывало путь народу Израиля».

Все эти экспедиции и походы подробно описаны в его газетных статьях. К 1900 году он понял, что в карьерном смысле Южная Африка себя исчерпала, война там превратилась в тяжелую и скучную партизанскую кампанию. Он спешит домой. Он уже добился своего – он известен: в течение 1900 года его фотографии появлялись в печати более сотни раз. Он возвращается в Лондон героем. За короткий промежуток времени он издает две книги: «От Лондона до Ледисмита через Преторию»[11] и «Поход Иэна Хэмилтона»[12]. Обращая свою славу в деньги, он выступает с публичными лекциями в Англии, Канаде и Соединенных Штатах. В конечном счете, он зарабатывает 10 000 фунтов, которыми управляет финансовый консультант его отца, сэр Эрнест Кассель. Кроме того, у него теперь целая коллекция наград: испанский крест «За военные заслуги» 1-й степени[13]; Индийская медаль 1895 с планкой[14]; Королевская Суданская медаль 1896-1898, без планки[15]; Суданская медаль хедива с планкой[16] и Королевская Южно-Африканская медаль 1899-1902 с шестью планками[17]. Он также получил испанскую медаль Кубинской кампании 1895-1898[18].

Тогда же он делает свои первые шаги в политике. Он баллотируется в парламент от партии консерваторов в Олдхеме в 1899-м и на следующий год выигрывает «хаки выборы»[19]. Его карьера стремительно идет вверх, он приобретает врагов и критиков, у него репутация дерзкого, высокомерного, самонадеянного, неконтролируемого и хвастливого болтуна. Его обвиняют в небрежении званием английского офицера и статусом журналиста, в потере чести в то время, когда он был в плену. Ортодоксы и «правые интеллектуалы» произносят его имя с негодованием. В то же время, он становится самым известным молодым человеком своего поколения. В феврале 1901-го он занял угловое место над проходом в Палате общин и произнес свою первую речь. Это было то самое место, с которого в 1886 году его отец заявил об отставке. Ему едва исполнилось 26. И это хорошее начало.

Глава вторая

Либеральный политик

Черчилль стал членом Палаты общин. Но для чего? Последующее продвижение – да, разумеется. Он стремится к постам, к власти, он хочет делать историю. Был и личный мотив: отомстить за поражение отца и сделаться премьер-министром. Но не было ли иной, высшей мотивации? Не было ли в этой смеси амбиций и тщеславия неких элементов альтруизма? Была ли у него политическая философия? Этим вопросом задавались многие биографы, настоящего ответа нет. Черчилль по-прежнему полон противоречий.

Опыт участия в военных кампаниях укрепил и усилил его империалистическое мировоззрение. Империя поражала величием и разнообразием красок: необъятная, простиравшаяся во все концы света, она казалась всемогущей, она волновала, она открывала блестящие возможности для развития всех без исключения народов и народностей под уверенным и хладнокровным управлением белой элиты. Черчиллю хватало уверенности в себе и хладнокровия, и он нетерпеливо ждал, когда сможет в полной мере проявить себя в управлении империей – воплощении всего, к чему он стремился и что любил. У него была отменная интуиция, и это помогло ему в момент, когда «африканская схватка» достигла своего апогея. В 1899-м он писал матери из Судана: «Я ощущаю острое первобытное желание убить кого-то из этих отвратительных дервишей… И я предвкушаю удовольствие, с которым буду это делать».

В то же время у Черчилля было доброе, нежное сердце, и он ясно видел все темные стороны власти. Он знал блеск империи и знал ее кошмары. Он по рождению был первым в стае. И он всегда сочувствовал последним. «Речная война» – подробный и бесстрашный отчет обо всем, что он знал и видел. Он сказал своему кузену Ивору Гесту: «Я не думаю, что эта книга принесет мне много друзей, но когда пишешь большую книгу, нужно быть честным». Книга вызвала гнев Китченера и прочих, став еще одним аргументом в пользу «неблагонадежности» Черчилля. В официальных отчетах о битве при Амдурмане писали, что дервиши «были обеспечены всем необходимым». На самом же деле, как он признался матери, с ними ужасно обращались, а большую часть просто перебили. Китченера он представил матери как человека «вульгарного, заурядного и отчасти брутального». В книге все это было смягчено, но Черчилль не скрыл факта унижения дервишей: «Суровый и безжалостный настрой командующего передался войскам». Может показаться, что он осуждает ту операцию, когда бы не месть за убийство Гордона. Черчилль писал: «Возможно, боги запрещают людям мстить, оставляя себе опьянение этим напитком. Но чаша не должна быть испита до дна. Послевкусие слишком часто отвратительно».

Было бы опрометчиво говорить, что неопытный политик и самый молодой из колониальных министров Черчилль лучше других видел все темные стороны империи. Но он не уставал привлекать к ним общественное внимание. Он возмутился, когда шесть сотен тибетцев были расстреляны из пулеметов в ходе экспедиции Янгхазбенда в Лхасе, и когда двадцать пять зулусских повстанцев были депортированы на остров Св. Елены, где умерли от голода. Он одним из первых выступил за заключение мира и восстановление отношений с бурами. Свою дебютную речь в Палате общин он начал словами: «Если бы я был буром, я уверен: я был бы солдатом». Это была не самая провокативная из пяти сотен речей, произнесенных им в Палате общин за более чем шестьдесят лет. Он любил войну, он с азартом коллекционировал медали, но в своем упоении он не был слеп и при любой возможности обращал внимание коллег-парламентариев на ее темную природу. В одной из первых своих речей он заявил, что колониальные войны по сути отвратительны, исполнены зверством и бессмысленными убийствами. Однако война в Европе окажется намного страшнее. Его «тревожило» (так он сказал) «хладнокровие» и даже «рвение», с которым парламентарии, и более того, министры говорили о возможности новой европейской войны: «Война в Европе не может стать ничем иным, кроме как жестоким и душераздирающим кровопролитием. И даже если нам удастся когда-нибудь насладиться горькими плодами победы, нам на много лет вперед придется запастись мужеством, забыть о мирном труде и предельно сконцентрироваться». «Месть народов страшнее мести министров. И войны народов будут страшнее, чем войны королей». Эти пророческие слова были сказаны за двенадцать лет до катастрофических событий 1914-го. Черчилль никогда не подстрекал к войне, как утверждали его недоброжелатели. Напротив, он опасался войны и настаивал на неготовности к ней. Но ему хватило реализма, чтобы понять, что победоносная война, пусть и кровопролитная, все же лучше, чем война проигранная.

Черчилля трудно подвести под какую бы ни было классификацию. По складу ума он был скорее историком, нежели философом, он оперировал фактами и реалиями, он задавался вопросами: «кто?», «когда?» и «каким образом?», его мало занимали причинно-следственные абстракции. Он был прирожденным консерватором и таковым вошел в парламент. Но он не нашел счастья в рядах тори. Солсбери, человек, который уничтожил его отца, отошел от дел в 1902 году, передав свои полномочия племяннику А.Дж.Бальфуру, человеку хладнокровному и скорее расчетливому, нежели импульсивному. Рядом с ним Черчилль казался философом, и для него это было нестерпимо, хотя они с Бальфуром – люди одного круга и внешне казались друзьями до самой смерти Бальфура в 1930 году. Черчилль не желал работать под его руководством. Тем более что Бальфур втянул себя, а заодно и партию в неразбериху вокруг беспошлинной торговли; в итоге Джо Чемберлену удалось расколоть тори подобно тому, как в 1886-м он расколол либеральную партию Ирландии, сыграв на восстановлении таможенных пошлин. Олдхем, от которого избирался Черчилль, был зоной беспошлинной торговли, и он оказался перед выбором между политической ролью и экономическим интересом. Более того, место в парламенте, которое он обеспечил себе оглушительной победой в ходе «кампании хаки» 1900 года, предназначалось либералу, – он был бы рад таковым и остаться. Тори находились у власти более двадцати лет, но подул ветер перемен – и молодой человек спешил подставить ему свои паруса. Итак, сменив лагерь в 1904-м, он вновь вступил в борьбу за Олдхем, победил на выборах 1906-го и пришел в парламент в составе либерального большинства. Это не добавило Черчиллю популярности у «правых» и укрепило его репутацию «сомнительного» политика.

Он никогда не был «человеком партии». Это правда. Он был предан интересам народа и своим собственным. Он баллотировался в парламент под шестью различными политическими ярлыками: консерватор, либерал, член коалиции, конституционалист, юнионист (сторонник вхождения Ирландии в состав Королевства) и национал-консерватор. Отчасти это было продиктовано поисками места или подходящего поста. Свои первые четверть века в Палате общин Черчилль провел в метаниях между избирательными округами Олдхем (1900-1906), Северо-Восточный Манчестер (1906-1908) и Данди – там он с трудом пробился в 1908-м и проиграл в 1922-м, выбыв из Палаты общин более чем на год. После этого поражения он вернулся в ряды консерваторов. Он сказал: «Всякий может стать крысой и покинуть корабль. Но не всякий умеет вернуться». Это возвращение принесло ему надежное кресло в городке Эппинг, позднее переименованном в Вудфорд, Эссекс, он занимал его на протяжении тридцати пяти лет. Однажды он баллотировался в роли конституционалиста, дважды как юнионист, один раз как национал-консерватор и пять раз просто в роли консерватора, как правило, он побеждал с огромным перевесом. Это место в непосредственной близости от Лондона сыграло очень выгодную роль в его карьере. Ему более не о чем было беспокоиться.

И все же, какую бы сторону не принимал Черчилль, он всегда оставался либералом (равно традиционалистом и консерватором). Об этом существует забавная история, ее рассказал мне в 1962 году депутат-лейборист «Кудрявый» Маллалье. Восьмидесятилетний Черчилль все еще был членом парламента. Существует или, по крайней мере, существовало на тот момент причудливое техническое сооружение, которое называлось «лифт палаты Лордов», он поднимал пэров на верхний этаж здания Палаты. Простым депутатам разрешалось им пользоваться лишь в случае тяжелого ранения или природной немощи. У Черчилля было постоянное разрешение, а «Кудрявый» получил травму во время игры в футбол. Однажды, войдя в лифт, он встретил Черчилля. Старик нахмурился и спросил: «Вы кто?» – «Я Бил Малалье, сэр, я депутат от Хаддерсфилда». – «От какой партии?» – «Лейборист, сэр». – «А! А я либерал. И всегда им был». Едва уловимое ликование, с которым он произнес это, было незабываемо.

Азарт, с которым Черчилль менял политическую окраску, делал его человеком заметным, и мало кто удивился, когда в 1905-м премьер-министр Генри Кэмпбелл-Баннерман назначил его статс-секретарем по делам колоний. Ему было едва за тридцать, должность была ответственной, его начальник, лорд Элджин, был членом палаты Лордов, и Черчиллю пришлось, вдобавок ко всему, заниматься делами Палаты общин. В то же время он вынужден был противостоять таким тяжеловесам из лагеря тори, как сам Джо Чемберлен, который и ввел моду на работу в колониальном департаменте, возведя эту должность в ранг ключевой и стартовой на пути наверх. Однако именно противостояние сильной оппозиции было тем делом, в котором Черчилль оказался силен как никто другой. Он был красноречив, остроумен, находчив, он всегда обо всем узнавал первым. Он наслаждался своим положением, ему все это было чрезвычайно интересно, он забавлял членов Палаты своими шутками и остротами, вспышками негодования, естественными или наигранными, он с удовольствием играл словами, он становился центром внимания, но при всем притом он чтил ритуалы Палаты. Депутаты уважают тех, кто уважает Палату, и Черчилль ни в коем случае не был исключением из правила.

Он любил свою работу, все эти телеграммы, королевские курьеры в униформе, курьерские ящики из красной кожи, важные посетители, белые, темнокожие и азиаты со всех концов света. Он стал чрезвычайно известен. О нем говорят между собой Редьярд Киплинг, этот Орфей империи, и Сесил Родс, один из величайших ее строителей, нам хотелось бы иметь стенограмму этой беседы. В 1907-м Черчилль с официальным визитом посещает Восточноафриканские колонии, он путешествует со своим преданным секретарем «Эдди» Маршем, он не расставался с ним в течение двадцати пяти лет. Он поднимается от угандийского побережья до железнодорожного полотна, описав этот маршрут как «путешествие по бобовому стеблю в страну чудес». Большую часть пути он проделал, стоя на предохранительной решетке медленно пыхтящего сквозь джунгли локомотива, это было характерно для тщеславного Черчилля, и газеты немедленно подняли гвалт. В Уганде и Кении они с Маршем приняли участие в сафари. Когда-то в Индии он заколол дикого кабана, но не мог позволить себе настоящей большой охоты. Теперь же он подстрелил носорога, зебру, антилопу гну и газель, отослав свои охотничьи трофеи в Лондон, чтобы лучший таксидермист, Роланд Вард с Пикадилли, изготовил чучела. Как ни странно, притом что Черчилль был осторожен и избегал откровенных злоупотреблений, экспедиция была профинансирована журналом Strand Magazine, а по возвращении Черчилль написал несколько статей, которые затем вошли в состав его книги «Мое африканское путешествие»[20]. Подобное совмещение государственной службы и журналистики, как и прочие увлечения Черчилля, вряд ли были бы возможны сегодня. Впрочем, и тогда это вызывало недоумение.

В том же году Черчилль был назначен тайным советником, а уже через год, когда Герберт Асквит стал премьером, Черчилль вошел в Кабинет. Он попал в департамент по делам колоний, это была его идея. Изначально ему предлагали теплое местечко в секретариате министерства финансов, но он предпочел глобальные колониальные авантюры (в его книге множество схем по индустриализации Африки и укрощению Нила). Между тем, ему уже хотелось всерьез приняться за внутреннюю политику, и он охотно принял предложение Асквита сменить Ллойда Джорджа на посту министра торговли и промышленности, – тот в свою очередь сделался министром финансов. Поразительно, что он получил этот пост в возрасте 34 лет, отныне у него была возможность работать с Ллойдом Джорджем. Они находились в отношениях иллюзорной дружбы, и в то же время у них сложился прочный политический альянс, имевший целью создать английскую версию «государства всеобщего благосостояния» вроде того, что сделал Бисмарк в Германии.

Осознавая, что перед ним открывается серьезное политическое поприще, Черчилль решает упорядочить свою частную жизнь. Он уже отдал долг семье, опубликовав в январе 1906-го большую книгу «Лорд Рэндольф Черчилль». Как выразился по этому поводу его кузен Ивор Гест: «Никто из отцов не сделал так мало для своего сына. Никто из сыновей не сделал так много для своего отца». Теперь ему захотелось иметь собственную семью. Завидный холостяк, он покорно влюблялся в разных девушек или думал, что влюблялся, вальсируя в бальных залах Мэйфэра. Но он не прилагал усилий и не пытался попасть в такт: не его стиль. «Я отдавил большой палец принцу Уэльскому, – самодовольно писал он, – я слышал, как он взвизгнул». В августе 1908-го он сделал предложение Клементине Хозье, дочери полковника Генри Хозье, секретаря Ллойда. Многие девушки имели на него виды, в том числе дочь Асквита Вайолет, иные из них были с хорошим приданным. Но Клемми подходила ему больше других, и он любил ее. Он всегда ставил счастье превыше денег. И, как бы там ни было, он не сомневался в том, что всегда сможет заработать на жизнь. Как он сказал однажды: «Доходы должны соответствовать расходам». Они поженились в сентябре в приходской церкви Св. Маргарет, Вестминстер, Парламент: политическая карьера Черчилля была необходимым фоном. Его шафером был самый агрессивный представитель английского политического племени, лорд Хью Сесил, лидер радикального – «хулиганского» крыла тори, и даже перед алтарем, когда вносили запись в церковный реестр, у Черчилля появилась минутка пошептаться о делах с Ллойдом Джорджем. Он использовал медовый месяц, чтобы завершить и отправить в печать свою африканскую книгу.

Черчилли были едва ли не самой счастливой супружеской четой среди представителей политической элиты двадцатого века. Нет сомнения в том, что они были преданны друг другу. Клемми полностью посвятила себя знаменитому мужу, она давала ему множество советов, по большей части либерального характера, он им не всегда следовал. Она утешала его в моменты карьерных неудач и отрезвляла в моменты триумфа. «Он всегда требовал, чтобы я была рядом, – говорила она, – и сразу же забывал о моем существовании». Однако он ни разу не взглянул на другую женщину. У них был единственный сын, Рэндольф, и четыре дочери, Диана, Сара, Мэригольд (умерла в младенчестве) и Мери.

Супружеская верность Черчиллей замечательна сама по себе, притом что светские нравы не предполагали соблюдения обетов. Обе их матери имели бурное прошлое. У леди Бланш Хозье, дочери графа Эйрлая, при живом муже было множество любовников, говорили, что в какой-то момент их было сразу девять. Клемми не была дочерью Хозье, и нельзя с уверенностью сказать, кто был ее отцом. Наиболее вероятным кандидатом на эту роль полагают ветреного офицера кавалерии Бэя Мидлтона, по другой версии это Бертман Митфорд, первый барон Редесдейл, дедушка Нэнси Митфорд. Если это так, то забавно думать, что миссис Черчилль могла быть ее теткой. Дженни Черчилль тоже имела несколько любовников еще при жизни лорда Рэндольфа, среди них мог быть и Мидлтон. После смерти лорда Рэндольфа она дважды выходила замуж, избранники ее были намного моложе, но однажды она упала, поскользнувшись на очень высоких каблуках, это кончилось гангреной, ампутацией и смертью (1921). Нет сомнений, что Черчилль был сыном лорда Рэндольфа. Но поразительно, что дети столь ветреных родителей создали такую крепкую семью. При авантюризме и импульсивности натуры Черчилля, при его тщеславии, наконец, его верность в самом деле замечательна. Не исключено, что всю свою энергию он тратил на политику. Разумеется, этот брак был лишен многих раздражающих моментов близкого проживания – Черчилль работал допоздна, поздно просыпался, обедал в постели, супруги фактически вели раздельное существование, с первого дня совместной жизни каждый из них имел собственную спальню. Но как бы то ни было, верность стала для них божьим даром и одним из ключевых факторов успеха Черчилля, – он был свободен от всех треволнений и эмоциональных потрясений, которые таит в себе супружеская неверность.

Черчилль наслаждался семейной жизнью. Он был счастливым человеком. Все эти годы, начиная с 1908, были самыми плодотворными и успешными для него, как в парламенте, так и во всем остальном. Главной целью его парламентской деятельности стала помощь бедным и безработным, а также забота о низкооплачиваемых рабочих. Были приняты Закон о заработной плате (1909), положивший конец существованию низкооплачиваемой рабочей силы, а создание биржи труда позволило безработным быстрее находить рабочие места; Закон об обязательном страховании (1911), гарантировавший социальные выплаты безработным и выплаты на ребенка в качестве компенсации подоходного налога; Закон об угольных рудниках (1911), позволивший улучшить условия труда в хронически неблагоприятной угольной отрасли; наконец, «Закон о магазинах», благодаря которому у продавцов появился обязательный перерыв на обед и нормированный рабочий день. Впервые миллионы низкооплачиваемых рабочих получили право на один выходной в неделю. Черчилль курировал все детали этой сложнейшей социальной программы, пункт за пунктом отстаивая принятие законопроектов в Палате общин. Он был всерьез тронут страданиями наименее защищенных членов общества, пламенно верил, что социальный порядок может быть одновременно гуманным и эффективным, и понимал, что революцию, отголоски которой слышны были тогда во всех уголках мира, можно предотвратить лишь путем проведения разумных реформ. В других странах проходили сходные процессы, так для сравнения можно вспомнить программу Вудро Вильсона в Соединенных Штатах. Реформы, проводимые Черчиллем, были в своем роде коллективным трудом. Впервые он продемонстрировал поразительную способность побуждать чиновников к бурной деятельности и кардинальным инновациям, он сумел привести в правительство таких выдающихся аутсайдеров, как Уильям Беверидж, который возглавил Биржу труда, а впоследствии стал автором знаменитого «Доклада Бевериджа» (1943), плана, в соответствии с которым было завершено построение британской модели государства всеобщего благосостояния.

Очевидно, за проведением реформ стоял такой политический гигант, как Ллойд Джордж, министр финансов, обеспечивший материальную поддержку. Это по его инициативе введены выплаты по достижении пенсионного возраста – нововведение, ставшее сенсационным. Черчилль поддерживал его со страстью, он помнил о судьбе мисс Эверест: основным движущим мотивом для него всегда становились личный опыт и частные случаи. Черчилль и Ллойд Джордж вместе сделали все, чтобы привести флотилию, ведомую ветрами их красноречия и грандиозных замыслов, в гавань. Как ораторы они сильно отличались друг от друга. Черчилль всегда готовил черновики своих выступлений, хоть и не следовал им дословно. В 1904-м Черчилль пережил ужасный «приступ немоты» в Палате общин. После этого он заучивал тексты наизусть, репетировал и засекал время, не оставляя ничего на волю случая. Как правило, в Палате были строгие слушатели. Ллойд Джордж, напротив, являл в своем роде образец вдохновенного валлийского проповедника. Он обыкновенно импровизировал, предполагая, что депутаты будут прерывать его, спорить, острить и злословить. Он делал драматические паузы и провоцировал бурную реакцию. Говорил он медленно, его темп – 85 слов в минуту, у Черчилля, соответственно, 111, а стандартом считалась речь Гладстона: 100 слов в минуту. Однако речи Ллойда Джорджа производили неизгладимое впечатление: он был непредсказуем, никто, включая его самого, не знал, что он скажет в следующий момент. Впоследствии Черчиллю приходилось состязаться в ораторском мастерстве еще с одним валлийцем, Эньюрином Бивеном, тот, подобно Ллойду Джорджу, зачастую импровизировал и был способен на поразительные экспромты, особенно в ответных репликах. Я слышал их обоих в 1950-х годах, я оценил Бивена выше, а сэр Роберт Базби – в свое время, в 20-е годы, он был парламентским секретарем Черчилля, приятелем Ллойда Джорджа, другом и собутыльником Бивена – сказал мне, что Ллойд Джордж был лучшим из этой троицы, потому что имел реальное влияние на Палату и обладал способностью склонять мнения на свою сторону. Как бы то ни было, манера Черчилля была для него совершенно адекватна и пригодилась ему, когда он обратился к мировому сообществу при трагических обстоятельствах. Более того, речи Ллойда Джорджа, как и речи Бивена, невозможно прочесть, между тем опубликованные речи Черчилля полностью передают эмоциональную составляющую его голоса, при этом они представляют собой отличную прозу.

И все же Черчилль и Ллойд Джордж, сообща осуществив мирную революцию, руководствовались разными принципами. Для Ллойда Джорджа, радикала по рождению, воспитанию и чувству, с его неутолимой жаждой перемен, унижение сильных мира сего и возвышение униженных было своего рода религией, и, безусловно, ему это было в радость. Они с Черчиллем были столь амбициозны, что соперничали с Германией в проекте создания самого большого военного корабля. Но только Ллойд Джордж мог сказать и сказал: «Герцоги стоят дороже, чем дредноуты, и в большинстве случаев более опасны!»

Черчилль был рационалистом, но его преданность традициям работала как тормозной механизм, и Ллойд Джордж зачастую не без удовольствия смеялся над его обузой: «герцогской честью и Бленхеймом». Но если отвлечься от родовой аристократии, Ллойд Джордж стоял выше на социальной лестнице, это усиливалось возрастным превосходством, политическим стажем и опытом. Кроме всего прочего, он был «старший партнер». Черчиллю их отношения представлялись в более унизительном свете, особенно в ретроспективе. В середине 1920-х, когда Черчилль занимал кресло министра финансов, а Ллойд Джордж выбыл из кабинета, и, как оказалось, уже навсегда, Базби сделал попытку залатать брешь между двумя политиками, едва разговаривавшими друг с другом с момента развала правительства в 1922-м, он пригласил валлийца в кабинет Черчилля для частной беседы. Едва Ллойд Джордж выскользнул, Базби вошел к Черчиллю, тот был мрачен. «Ну и как все прошло?» – «О, очень хорошо. Не прошло и пяти минут, как мы стали относиться друг к другу как прежде». – «Это как?» – «Слуга и господин».

В то время Черчилль был слишком востребован, перед ним открывались все новые перспективы, ему было нелегко ощутить себя в роли «слуги». В 1910 году он стал министром внутренних дел. Эта должность добавила ему веса и позволила проводить реформы более жестким образом. Всю жизнь он боялся увязнуть в бумажной работе. Он все хотел видеть своими глазами. С тех пор, как Черчилль побывал в плену у буров, у него появился страх перед тюрьмами. Он часто посещал тюрьмы, беседовал с надзирателями и заключенными, и, коль скоро это входило в обязанности министра внутренних дел, реформировал административную систему, ввел регулярное снабжение тюрем книгами и разного рода развлекательными программами. Он инициировал процесс, в результате которого прекратилась практика заключения детей в тюрьмы. Вся эта деятельность не вызывала энтузиазма у власть имущих. В ежедневные обязанности Черчилля входило составление письменного отчета королю о заседаниях парламента. Эдуарда VII шутки Черчилля и его насмешки над политиками забавляли. Георг V, унаследовавший престол в 1910 году, был человеком неуверенным в себе, обладавшим грубым чувством юмора, оттого так никогда и не смог по достоинству оценить Черчилля. Стиль его отчетов новый король находил неуместным. В ноябре 1911-го министр внутренних дел доложил о том, что министерство озабочено проблемами колониальных «бродяг и бездельников». В заключение там было сказано: «Не следует забывать, что бездельники находятся по обе стороны социальной лестницы». Король разгневался и обвинил автора в «чрезмерном социализме». Черчилль, обычно не пренебрегавший возможностью так или иначе заявить о себе, заработал неприятности на свою голову, будучи заподозрен в связях с социалистами и профсоюзами. Забастовка шахтеров в городе Тонипанди, что в долине Ронда, Южный Уэльс, грозила выйти из-под контроля местной полиции. Черчилль приказал ввести войска, чтоб навести порядок, чем навлек на себя гнев как профсоюзных лидеров, так и политиков-лейбористов, обвинивших его в «показушности». Для Черчилля это стало сигналом к действию. Кампания увенчалась успехом. Полицейские в два счета разогнали шахтеров: им даже не пришлось применять дубинки, хватило скатанных жгутом макинтошей. Командующий операцией генерал Невилл Макриди свидетельствовал: «Кровопролития удалось избежать благодаря предусмотрительности мистера Черчилля». Но профсоюзы по сей день продолжают обвинять Черчилля в том, что он отдал приказ при необходимости стрелять по забастовщикам. «Вспомни Тонипанди», – этот слоган использовался против него в каждой последующей избирательной кампании.

Но настоящие скандалы ждали его впереди. Британия привыкла к вспышкам «ирландской агрессии», но еще прежде мировых войн возникла угроза международного терроризма; террористов тогда называли анархистами. Это явление хорошо описано в романе Конрада «Глазами Запада»[21]. Среди тех, кто именовал себя анархистами, выделялась банда иммигрантов из Латвии, во главе ее был человек по прозвищу Питер Художник. На счету банды числилось ограбление ювелирного магазина и убийство трех полицейских, в январе 1911-го бандиты попали в засаду в окрестностях лондонского Ист-Энда. Черчиллю посоветовали послать в помощь полиции отряд шотландских гвардейцев из Тауэра. Черчилль совету последовал и сам отправился «на дело», прихватив с собой перепуганного Эдди Марша, любителя стихов и антиквариата. Подоспевшие фотографы засняли министра внутренних дел в шубе и цилиндре, отдававшего приказы полиции и солдатам. Когда в осажденном доме начался пожар, очевидно он сказал пожарным: «Пусть горит». Потом в сгоревшем доме обнаружили два обугленных трупа. Бальфур, обычно избегавший активных действий (если это не касалось игры в гольф), не без злорадства провозгласил в Палате общин: «Я понимаю, в чем состояла задача фотографов. Но что там делал почтенный «правый» джентльмен?» Этот эпизод стал еще одним аргументом против Черчилля, а его «полицейские» фотографии печатались тысячами и тиражируются по сей день. Сегодня сложно судить о том, что именно он сделал неправильно. Жесткий министр, лично присутствующий при задержании преступников, гораздо полезнее министра, читающего полицейские сводки. В конце концов, Черчилля это развлекло, как он уверял своего коллегу Чарльза Мастермана: «Это было очень весело». Когда возник шум вокруг введения телесных наказаний для уголовников, всякого рода прутьев и плеток, за закрытой дверью кабинета министра внутренних дел Черчилль и Эдди Марш испробовали орудия наказания на себе. И это тоже было весело. По существу все это сильно отличалось от его повседневной работы, которую веселой не назовешь: «Из всех когда-либо занимаемых мной должностей, – признался он в газетном интервью в середине 30-х, – эта нравилась мне меньше всего». Самая неприятная из обязанностей министра – принятие решения о смертной казни или о замене ее на пожизненное заключение. Всего им было рассмотрено 43 случая, 21 раз смертная казнь была заменена пожизненным заключением. Черчилль никогда не выступал за отмену смертной казни. Он полагал пожизненное заключение гораздо более страшным наказанием. В ночь перед казнью он размышлял над судьбой осужденного: и это была едва ли не единственная вещь, способная нарушить его сон.

Черчилль со временем признал, что годы до начала Первой мировой войны были лучшими в его политической жизни. Мы склонны думать, что это были безмятежные годы мира, довольства и процветания, последние в английской истории. На самом же деле, это было необычайно бурное время, и именно поэтому Черчилль так любил его. Не мировая война положила конец старому режиму, а годы, предшествовавшие ей: война стала всего лишь одним из симптомов. В замечательной книге «Странная смерть либеральной Англии» Джордж Дэнжерфилд[22], вопреки старому слогану либералов «Мир, Процветание и Реформа», описал эту эпоху именно так: век неистовства, экстремизма и зарождающегося насилия. Профсоюзы были активны, как никогда прежде, стараясь извлечь максимальную пользу из неразумно предоставленного им либералами в 1906-м абсолютного иммунитета за нанесенный во время забастовок материальный ущерб. Суфражистки перешли от протестов к прямым действиям, их арестовывали, сажали в тюрьму, они объявляли голодовку и их насильно кормили. В 1909 году, изыскивая средства на социальные пособия, Ллойд Джордж поднял налоговые ставки и представил дополнительный налог на земельные угодья, тем самым больно ударив по аристократии. В нарушение традиции, Палата лордов не утвердила этот бюджет автоматически, подавляющее парламентское большинство тори добилось наложения вето. Асквит оказался перед выбором: отозвать бюджет на доработку или создать правительственную коалицию, которая готова будет его принять вопреки мнению короля Георга. Или, наконец, распустить парламент и назначить новые выборы. Повторные выборы в 1910-м так и не решили вопрос, однако либералы потеряли большинство, и Асквит, чтобы удержаться у власти, вынужден был полагаться на поддержку Ирландии. В итоге он был вынужден подкупить ирландских депутатов, даровав им Закон о самоуправлении (гомруль), что вызвало гнев тори и протестантов Ольстера. Ольстер начал вооружаться.

От природы активный и склонный к партизанским вылазкам, Черчилль находился в центре событий. Отныне профсоюзы его ненавидели. Суфражистки, избравшие его главным врагом, пытались сорвать его публичные выступления и однажды в общем порыве набросились на него. Он стал жертвой одного из немногих актов физического насилия, случавшихся за время работы Палаты общин. 13 ноября 1912 года во время дебатов по Ольстеру, сидевшие в первых рядах радикалы-консерваторы громко обозвали «крысами» Черчилля и полковника Сили. Черчилль взмахнул носовым платком, этот ироничный жест послужил провокацией, в ответ Рональд Маклейн, депутат от Ольстера, выхватил у спикера увесистый том «Регламента» и запустил его по параболе в голову Черчиллю. Черчилль ответил цитатой из Хазлитта: «Меня не задевает физическое насилие. Враждебные идеи – вот что ранит меня». Позднее он, несмотря на угрозы, настаивал на выступлении в Белфасте, что должно свидетельствовать о его бесстрашии. В самом деле, он был одним из самых азартных политиков и презирал случайные опасности.

Нельзя сказать, что Черчиллю нравились конфликты, как раз наоборот. Он предпочитал компромиссы. Он обсуждал с Ллойдом Джорджем возможность создания новой партии, которая смогла бы объединить талантливых политиков. Ему нравилась эта идея, тем более что его связывала дружба с Ф.Э.Смитом, депутатом от тори. Сын вице-мэра Биркехэда и титулованный выпускник Оксфорда, «Ф.Э.», как его все называли, в феврале 1906-го произнес лучшую из когда-либо звучавших в парламенте дебютных речей, после чего сразу стал одним из лидеров партии консерваторов. Они с Черчиллем очень быстро стали друзьями. Смит был преуспевающим адвокатом, он помог Черчиллю с делом о клевете. Он был острым, колким, светским, он был пылким и непочтительным, он был единственным человеком, которого Черчилль полагал умнее себя. Они допоздна засиживались за рюмкой, спорили и шутили, Клемми считала, что этот человек как никто другой плохо влияет на ее мужа, он даже хуже, чем Ллойд Джордж, тот, по крайней мере, ложился спать в девять вечера. Смит был единственным из друзей, в присутствии которого Черчилль следил за словами, он боялся, что колкий Смит в какой-то момент использует их против него и это положит конец их дружбе. К ужасу Клемми, Смит был приглашен и согласился стать крестным отцом Рэндольфа. Черчилль полагал, что он должен стать центральной фигурой в партии «самых лучших». Их дружба не прерывалась в момент бюджетного кризиса, кризиса в Палате лордов и кризиса по Ольстеру. Но единственной вещью, относительно которой они достигли согласия, был «женский вопрос»: Смит, чье «остроумие не пощадило ни одного мужчину и не затронуло ни одной женщины», не позволил бы своим дочерям поступить в пансион или университет, он полагал, что участие в публичной жизни разрушает женское начало. Смит и Черчилль славились приступами громкого и продолжительного хохота. Не имея возможности навязать свои порядки старомодному «Книжному клубу», основанным еще доктором Джонсоном, они создали альтернативный «Другой клуб», членами которого стали их приятели, и в конечном итоге он стал более популярен – там было больше живого остроумия, энергии, если не сказать больше – мудрости. Этот клуб стал своего рода мостом между двумя враждебными лагерями, поскольку консерваторы захлопнули все двери перед носом либералов. Это был один из немногих периодов в истории Англии, когда члены двух партий не встречались ни в бальных залах, ни за обеденным столом. Нью-Йорк и Париж выступали сценой политических раздоров, но в Лондоне общество всегда стояло выше партий, и этот разрыв был в равной степени болезненным и непривычным. «Мы заключили лучшую из сделок. Герцогини нас гонят, баронессы дают в нашу честь обед. Но что остается либералам? Увы, Общество благородных девиц», – говорил Смит.

Однако это вовсе не значит, что из-за своих политических взглядов или по какой-то иной причине Черчилль стал персоной нон грата в гостиных Мэйфэра. Ему всегда были рады. В любом случае у него не было недостатка в развлечениях. Он и Клемми всегда умудрялись оставаться «на коне», – так в терминологии ипподрома он называл «способность быть на высоте социального комфорта». Однажды он выразил это так: «Я всегда жил своим трудом и всегда имел при себе пару бутылок шампанского: одну – для себя и вторую – для друга». В 1911-м Асквит, почувствовав приближение войны, организовал перевод Черчилля в Военно-морское министерство. Как первому лорду Адмиралтейства ему предоставили «лучшие служебные апартаменты в Уайтхолле». Пока он там работал, штат его домашней прислуги увеличился с семи человек до двенадцати, и Клемми могла организовывать грандиозные вечера и приемы. И это было еще не все. В его распоряжении находилась большая ведомственная яхта «Чародейка», водоизмещением 4000 тон, с командой 196 человек. Все это доставляло ему удовольствие: «Это была самая потрясающая игрушка в моей жизни». Парусная регата под ясным небом стала самым популярным развлечением довоенной аристократии. Черчилль регулярно организовывал большие весенне-летние круизы для друзей, светских и политических, – начиная с Асквита и далее по нисходящей. Сохранились восторженные описания этих круизов, но там нет упоминаний о фривольностях. Королевский флот был огромной и сложной боевой машиной. Этот «the Senior Service» был безоговорочно приверженный собственному распорядку и решительно не намеренный его менять. Старшие командиры относились к Черчиллю с опасением. Младшие офицеры, старшины и рядовые матросы видели в нем героя, особенно после того, как он повысил им жалование. Сотни мелких флотилий и военно-морских баз находились вблизи Британских островов и в Средиземном море. Имея в распоряжении «Чародейку», Черчилль побывал на каждой из них, проведя на борту восемнадцать месяцев из трех лет службы в военно-морском министерстве. Он интересовался всем и всеми. Он работал по восемнадцать часов в сутки и поразительно быстро изучил тактику ведения морского боя. Такой ритм жизни нравился ему больше всего. Вопреки протестам разгневанной оппозиции, он создал штаб флота. Черчилль положил начало историческому переходу с угля на нефть, в результате появился принципиально новый класс гигантских военных кораблей, таких как «Королева Елизавета», – они уже работали на жидком топливе. Он стал создателем военно-морской авиации, настаивал на разработке проектов авианосца, научился управлять самолетом и летал с безрассудным удовольствием так часто, как только мог, до тех пор, пока Клемми, встав на колени, не убедила его отказаться от этого занятия. Не ведая препятствий на своем пути, он уверенно привел Британию к активному участию в нефтяных разработках, инвестировав в Персию и создав огромную англо-персидскую нефтяную компанию (сегодня известную как «Бритиш Петролеум»). По прошествии десятилетий оказалось, что эта инвестиция была даже более выгодной, чем покупка Дизраэли Суэцкого канала.

Наблюдая за мировой повесткой с позиции Адмиралтейства и находясь на прямой связи с любой частью света, Черчилль в какой-то момент ощутил, что Британия стоит на пороге войны с Германией. Будучи министром внутренних дел, он посетил маневры германской армии. Кайзер, в котором была доля английской крови, свободно говорил по-английски, они много общались, и Черчилль узнал его так хорошо, насколько это вообще было возможно. Кайзер, писал Черчилль в своем эссе «Великие современники» (1937)[23], был человеком странным и противоречивым. До сих пор непонятно, был ли он марионеткой или, напротив, авторитарным тираном. Но одно было очевидно: Германия создала лучшую в мире профессиональную армию. Черчилль всю свою жизнь был франкофилом, но наблюдая учения французской армии, он осознал, что Франция не выдерживает никакого сравнения. Более того, Германия была самой развитой индустриальной державой в Европе, население ее быстро росло, что в свою очередь усиливало опасность мировой экспансии этой военной машины. По возвращении из Германии Черчилль сказал: «Остается благодарить Бога, что Англию и Германию разделяет море».

На охране британских морей стоял Королевский флот, самый большой в мире, тем не менее он более не соответствовал стандарту «двойного превосходства сил», хотя у него доставало силы принять вызов и нанести удар по флотилиям двух соседних государств. Но зачем Германии, обладавшей самой сильной в Европе сухопутной армией, понадобилось доказать свой паритет, по меньшей мере, бросить вызов морскому господству Британии? Немецкий флот мог лишь равняться на Британию в попытке достичь мирового господства на море. И в конце 1880-х Германия приступила к строительству собственного флота, в течение последующих двадцати лет она строила все больше кораблей, особенно броненосцев и линкоров с крупнокалиберными орудиями. Именно эта открыто антибританская программа совершила переворот в прогерманском до той поры обществе, отныне немцев стали называть «Гансами». Черчилль предпочитал французский вариант: боши. Когда Черчилль возглавил министерство, его «германская» политика заключалась в поддержании 60%-го превосходства в количестве современных военных кораблей. Этот принцип был нарушен в 1912-м, когда Германия приняла Закон о флоте, вдвое увеличивший квоты производства кораблей. Черчилль ответил скоростными кораблями класса «Королева Елизавета», самыми большими в мире, водоизмещением 27 500 тонн, работавшими на жидком топливе и вооруженными восемью пятнадцатидюймовыми орудиями. Разочарованный Ллойд Джордж утверждал, что Черчилль утратил всякий интерес к проведению социальных реформ и «сейчас не может говорить ни о чем, кроме кипятильников».

Черчилля также обеспокоило намерение Германии построить большое количество подводных лодок. Зачем? Ответ очевиден: Британия владела самым большим в мире торговым флотом, большую часть импорта составляло продовольствие. Немецкие субмарины становились потенциальным оружием, способным победить Британию, уморив ее голодом. Черчилль возненавидел подводные лодки, в конце жизни он признался, что именно подводных лодок он боялся более всего на свете. Единственным решением проблемы было строительство большого количества скоростных, маневренных эсминцев, способных поразить глубоководную цель. И он сделал это. Однако на каждом шагу он встречал сопротивление почтенных адмиралов, занимавших ключевые посты в Адмиралтействе. Эта борьба отнимала у него столько же сил и времени, сколько потратил он на модернизацию военно-морского флота.

О неисчерпаемой энергии Черчилля свидетельствует тот факт, что решая огромное количество проблем военно-морского ведомства, он успевал заниматься множеством других вещей. Он был рядом с Ллойдом Джорджем в нелегкий момент, когда того обвинили в адюльтере и коррупции по делу об акциях Маркони, он полностью поддержал Асквита в ирландском вопросе. В итоге ему пришлось смириться с контрабандой оружия как протестантами, так и католиками, с шантажом со стороны ольстерских офицеров-протестантов, с потерей доверия в связи с позицией по гомрулю. Несмотря на опасность, он дважды побывал в Ольстере, однажды вместе с Клемми, он пытался достичь компромисса по гомрулю, при этом он всякий раз готов был применить силу. Но это едва ли сравнимо с проблемами, с которыми он столкнулся в 1911-1914-м, когда он выступил против абсолютного большинства офицерского корпуса. Черчилль никогда не был экстремистом, однако многие его действия казались чрезвычайными. Натура его была такова, что уж если Кабинет нечто постановил, он добивался этого с энтузиазмом, граничившим с безрассудством. Отец его полагал, что Ольстер решит свои проблемы «в бою». Черчилль знал, что применение силы со стороны Лондона было бы совершенно оправданным, хотя он никогда не говорил об этом публично. Но в своей речи в Брэдфорде 14 марта 1914 года, он сказал, что настало время «вместе сделать шаг вперед и убедиться в серьезности сложившейся ситуации». И он отдал приказ 3-му боевому эскадрону занять позиции в часе езды от Белфаста. По счастью, Асквит быстро отменил приказ. Черчилль печально известен как главный сторонник усмирения лояльных империи протестантов Ольстера, притом что ирландские католики занимали откровенно антибританскую позицию. И если Черчилль чувствовал себя в связи с этим вопросом не в своей тарелке, то не показывал вида. Он твердо стоял за парламент и за букву закона. И как всегда, он предпочитал активное действие кабинетному законотворчеству. Если бы конфликт перерос в гражданскую войну, что было вполне вероятно в июле 1914-го, трудно сказать, как бы поступил Черчилль. Начало войны в Европе отодвинуло проблему Ольстера на задний план, и Черчилль направил всю свою энергию в другое русло.

Фактически, он многие месяцы тяжело работал и, в конечном счете, сумел привести военный флот в боевую готовность. Почуяв приближение войны, он приказал не распускать флот по окончании летних маневров и оставил его на боевых позициях. Едва разразился кризис, он стал самым преданным членом военной партии. Его главным козырем стала Бельгия и ее портовые города, особенно Антверпен. Британия всегда зорко следила за нацеленными на ее побережье бельгийскими портами, особенно когда Бельгия находилась под влиянием более могущественной державы, той же Франции. Именно поэтому Британия официально стала гарантом бельгийской независимости. Отныне угрозу составляла Германия, и когда, согласно плану Шлиффена, правый фланг немецкой армии прошел по территории Бельгии в сторону Франции, Черчилль стал настаивать на обещанных Бельгии гарантиях, совершенно «бумажных» по словам кайзера. Более того, он привлек на свою сторону Ллойда Джорджа, тем самым заручившись поддержкой правительства, правда, он не смог убедить в своей правоте лорда Морли, давнего друга и наставника. И когда пришла война, Черчилль был психологически и не только психологически готов к тому, что это будет самый серьезный конфликт в истории человечества. Он походил на человека, который долго готовился к некой работе и, наконец, в полной мере приступил к ней. У него в управлении находилась огромная машина, за работу которой отвечал только он. Война во многих своих проявлениях стала для него катастрофой. Но в момент его падения избранный главнокомандующим лорд Китченер успокоил его: «Есть как минимум одна вещь, которую никто не сможет у тебя отнять: когда началась война, флот был в полной боевой готовности».

Глава третья

Уроки неудач

Черчилль встретил войну в полной готовности и даже в некоторой ажитации. Достаточно вспомнить, как много он писал и говорил о предстоящей катастрофе. Не считая Герберта Уэллса, он оказался единственным, кто смог предвидеть грядущие катаклизмы с абсолютной ясностью. Но действительность оказалось чудовищнее любых предположений. Первая из двух мировых войн стала самым большим бедствием в современной истории, предопределив дальнейшие исторические катастрофы XX столетия, ее последствия мы ощущаем по сей день. Черчилль очень эмоционально воспринимал происходившие события, он оставил исключительно яркие и четкие свидетельства. Все, что случалось в его жизни, он старался запечатлеть без промедления, не забывая о малейших деталях и сохраняя масштаб. А. Дж.Бальфур, относившийся к нему со смешанным чувством обожания и язвительного сарказма, заметил однажды: «Уинстон написал необъятных размеров книгу о себе самом, назвав ее «Мировой кризис»[24]».

Публикацию книги, он предварил предисловием, написанным на листах под грифом Военного министерства:

Все ужасы прошедших столетий были собраны воедино, вихрем закрутив не только армии, но целые народы. И самые могущественные государства приняли в этом участие, понимая, что самое их существование поставлено на карту. И ни простые люди, ни правители не смогли провести границу дозволенного перед действиями, которые, по их мнению, являлись гарантом победы. Германия, выпустившая эту дьявольскую силу, стояла во главе, но вскоре к ней присоединились отчаявшиеся и терзаемые жаждой мести атакованные народы. И каждый случай надругательства над принципами гуманизма и международного права был возмещен сполна, а часто даже в большем объеме. Никакое перемирие и никакие договоренности не могли сдержать воинственный пыл армий. Раненые умирали на нейтральной полосе, меж гниющими телами. Торговые и нейтральные суда, плавучие госпитали были потоплены в открытом море, а все, кто был на борту, оставлены на милость судьбы или убиты при попытке спастись. Делалось все возможное, чтобы уморить голодом, подчинить своей воле народы – целиком, без учета пола и возраста. Города и памятники были сметены с лица земли артиллерией. Бомбы градом сыпались с воздуха. Ядовитый газ душил и выжигал солдат. Жидкий огонь лился на их тела. Горящие тела падали с высоты и медленно тонули в темных морских безднах. Мужество армий имело своим пределом лишь терпение стран. Европа, Азия, Африка превратились в поле боя, где не только армии, но целые народы были порабощены и бежали. И когда все было кончено, пытки и каннибализм оказались тем немногим, что в христианских странах еще оставалось под запретом: просто в них не было практической пользы.

В тот период Черчилль был слишком занят, чтобы сосредоточиться на военных кошмарах. В его подчинении находилось 1100 военных кораблей, и каждую неделю с верфей приходило пополнение. Но все они были слишком уязвимы. 22 сентября 1914 года сразу три крейсера были потоплены немецкой субмариной. В октябре затонул боевой линкор «Бесстрашный», а вскоре еще два крейсера были уничтожены в проигранной битве близ порта Коронель. Общие потери достигли более четырех тысяч человек. В Средиземном море британцам не удалось потопить два немецких военных корабля, следовавших в Стамбул, эта неудача вдохновила Турцию: она вступила в войну на стороне Германии. Дважды немецкий флот предпринимал молниеносные атаки (с последующим отступлением) на прибрежные города графства Йоркшир. Тот факт, что военно-морской флот обеспечил транспортировку шести британских дивизий, не потеряв ни одного человека, был принят как должное, хотя в действительности это было серьезным успехом. Черчилль отправил в южную Атлантику быстроходные крейсеры, он стремился к реваншу за поражение при Коронеле – и добился его в битве близ Фолклендских островов: вся немецкая эскадра была отправлена на дно. И это тоже было воспринято как должное. Публика требовала отчета о действиях Великой армады и отказывалась понимать, почему безоговорочная победа все еще не достигнута. Почему не случилось нового Трафальгара? Где новый Нельсон? В первой половине сентября французам удалось отстоять Париж, одержав победу при Марне, а Британии все еще было нечем похвастаться: за исключением Китченера и Черчилля, все были уверены, что эта война будет короткой и вскоре завершится победой.

Неудовлетворенность общества нарастала, и Черчилль решился на авантюру. Он сформировал дивизию морских пехотинцев и создал военную базу в Дюнкерке, разместив там воздушную эскадру, он наладил производство роллс-ройсов, бронированных стальной проволокой, своего рода танков. Когда кабинета министров достигла новость, что бельгийские города Остенд и Антверпен намерены сдаться, открывая подступы к Британии и поставив под вопрос ее дальнейшее участие в войне, Черчиллю, как зеленому добровольцу, приказали отправиться в Антверпен и принять на себя командование операцией. Он подчинился и пережил ужасные минуты, бросая в бой все имевшиеся в его распоряжении артиллерийские орудия и всех мужчин, способных держать оружие. Потом он не без иронии описал свои милитарные импровизации в книге «Мировой кризис». Его штаб-квартира располагалась в лучшем отеле города, он разгуливал в плаще и фуражке, и в течение недели он удерживал город. За эту неделю были укреплены три ключевых французских порта. Однако на его предложение покинуть свой лондонский кабинет и принять команду на месте министры ответили отказом (несмотря на согласие Китченера), и Черчилль был отозван. Антверпен пал, две тысячи британских солдат были убиты или оказались в плену, а Черчилль был обвинен в поражении. Претензии предъявляли главным образом консерваторы и старые генералы. Клемми, родившая тем временем дочь Сару, тоже оказалась в стане критиков. Один лишь премьер-министр отозвался о нем с похвалой: «Он стоек и находчив, и эти два качества я ценю в нем более всего».

Позже Черчилль писал, что «груз войны» давил на него тяжелее всего в последние месяцы 1914 года. Как только огромные и все более увеличивавшиеся в размерах армии остановили свое продвижение и кровавая позиционная война пришла во Фландрию, Черчилль стал опасаться, что его ночной кошмар превратился в реальность: война, бесконечная и бессмысленная, в которой будет потеряно все и не приобретено ничего и которая закончится крахом Европы и ее империй. Британскому флоту ценой больших усилий удалось заблокировать Германию и удержать превосходство в океане. Германия была лишена возможности нанести последний удар. Командующий флотом адмирал Джеллико был осторожен, – Черчилль полагал, что чересчур осторожен, – но Джеллико был уверен, что нельзя выиграть войну, рискуя, зато, однажды ошибившись, можно «проиграть все в один день». Как вернуть войне темп? Черчилль спросил Асквита 29 декабря 1914 года: «Неужели не существует иной альтернативы, кроме как отправлять наши армии грызть колючую проволоку во Фландрии? Неужели всю мощь флота нельзя сосредоточить в одном ударе?»

Ответ могла дать Россия, с ее неисчерпаемыми человеческими ресурсами, с ее черноморскими портами, через которые предполагалось поставлять большие партии оружия, в особенности тяжелой артиллерии. Но для этого нужно было выбить из войны Турцию или, по меньшей мере, очистить Дарданеллы, открыв проход британским и французским грузовым судам. Именно это предлагал Черчилль в своей записке Асквиту в конце 1914 года. Он предложил и альтернативное решение: вторжение в Шлезвиг-Гольштейн, который Германия отвоевала у Дании во время правления Бисмарка. Это означало вступление в войну Дании, а возможно и всей Скандинавии, и это открывало пути сообщения с Россией. Черчилль предпочел атаковать Стамбул, это было легче, если иметь в виду подавляющее франко-британское превосходство в Средиземном море, кроме того это означало вступление в войну балканских стран, Греции, Румынии и Болгарии, возможно, Италии.

В принципе, так и произошло. Но сейчас, глядя назад, становится понятно, что британский премьер Асквит не умел вести войну такого уровня. Что вообще представляли собой британские премьеры? Абердин превратил участие Британии в Крымской войне в жуткую неразбериху. Питт печально прославился в ходе континентальной войны против наполеоновской Франции. В течение шести мирных лет Асквит проявил себя искусным лидером, он умело руководил Палатой общин и кабинетом и провел Британию через несколько кризисов. Но у него не было никакого представления о том, как победить в мировой войне. Он собирал министров, отдавал приказы чиновникам, но потом расслабился и окончательно сосредоточился на бридже и любовных письмах Венеции Стенли. Теперь уже ясно, что ему следовало уступить власть молодому и энергичному Ллойду Джорджу или сформировать временное военно-мобилизационное правительство. Он должен был собрать коалиционный кабинет, таким образом объединив нацию. Но он не сделал ни того, ни другого, ни третьего.

Попытка захватить Дарданеллы, узкий пролив, открывавший путь к Мраморному морю и Стамбулу, обернулась катастрофой. Годом раньше Черчилль совершил ошибку: он пошел на поводу у предрассудков и сменил командующего флотом адмирала Людвига Баттенберга – у того в жилах текла немецкая кровь. На его место он поставил сэра Джона Фишера, человека-легенду, создателя оригинального дредноута и двух классов боевых кораблей. На тот момент Фишеру было глубоко за семьдесят, он был капризен, впадал в детство, его гневные послания зачастую заканчивались словами: «Ваш, покуда Ад не замерзнет». Он так и не решился вступить в Дарданеллы и, в конце концов, высказался против операции. К январю 1915 года немцы и турки уже были в курсе и готовились встретить англичан на побережье. На тот момент существовала странная линия мысли (Черчилль ее не разделял): турок как воинов недооценивали. Между тем, турецкая армия выглядела достаточно грозно, в Турции работал большой контингент немецких офицеров-инструкторов. 31 января Асквит сказал Фишеру: «Я выслушал мистера Уинстона Черчилля и я выслушал вас, теперь я объявляю свое решение. … Дарданеллы будут взяты».

Когда б Асквит поставил Черчилля на место Фишера – во главе операции, кампания могла бы увенчаться успехом. Но он этого не сделал. Он уже обдумывал вариант создания коалиции с консерваторами и знал, что «разменной монетой»» станет Черчилль: ему придется уйти из Адмиралтейства.

Само по себе наступление флота и сухопутных войск было предметом бесчисленных споров. Адмиралы проявляли робость. У командующего сухопутными войсками, генерала Яна Гамильтона был известный шарм, но ему не хватало настойчивости. В кабинете министров обнаружилась утечка, Асквит не видел необходимости в секретности, и ко времени начала операции, в конце апреля 1915, у выступивших вперед австралийцев и новозеландцев и сопровождавшей их морской эскадры Черчилля уже не было шансов. Наступление превратилось в чудовищную бойню. Командование требовало реванша, ввели подкрепление, в итоге лишь возросли потери. Фишер со скандалом ушел в отставку, Асквит, наконец, сформировал коалицию, Черчилль вопреки собственному желанию был отправлен в отставку с поста первого лорда Адмиралтейства и получил синекуру канцлера в Ланкастере. Первый и единственный раз в жизни Клемми Черчилль выступила от имени мужа. Она написала Асквиту: «Возможно, вы правы, и Уинстон допустил ошибки, но ему присуще главное качество, которым, я рискну сказать, обладают немногие из членов нового кабинета: он способен вести войну с Германией – энергично, изобретательно и до победного конца». Это была правда, но правда бесполезная: Асквит уже боролся за собственное политическое выживание и понимал, что Черчиллем придется пожертвовать. Кроме того, его крикливая и властная жена Марго во всеуслышание заявила: «Наконец я могу сказать, что всегда придерживалась одного мнения об Уинстоне. Он бесчестный политический проходимец и глупец, каких мало. Он излечил меня от желания слушать речи в Палате, он наскучил мне и в парламенте».

Итак, Черчилль оказался вне игры и вынужден был молча наблюдать, как политики, адмиралы и генералы сообща совершили все возможные и невозможные ошибки. Спланированная операция закончилась гибелью четверти миллиона человек и постыдной эвакуацией. И хотя в ходе официального расследования он был оправдан, какое-то время считалось, что во всем виноват именно он. Теодор Рузвельт сказал однажды о финансовом кризисе: «Потеряв свои деньги, люди подобно раненой змее, бросаются на первого встречного». Здесь речь шла не о деньгах, но о человеческих жертвах, и Черчилль был самой заметной мишенью. Катастрофа в Дарданеллах отождествлялась с его именем, и волна негодования, особенно в кругах консерваторов и некоторой части публики, не утихала вплоть до 1940 года и даже позже.

Это был самый тяжелый период в жизни Черчилля. Именно тогда сэр Уильям Орпен, самый известный британский художник, пишет его портрет. И это лучший из более чем 50-ти сохранившихся портретов Черчилля и одна из лучших работ Орпена: мрачная и волнующая, дерзкая и безысходная. Когда Орпен закончил, Черчилль вздохнул: «Это не портрет человека. Это портрет человеческой души». Сам Орпен говорил о «страдании в его лице». Он называл Черчилля «человеком страдающим». Невозможно верно понять Черчилля, не вглядевшись внимательно в черты этого знаменитого портрета (ныне он в Дублине). Спустя четверть века, когда Черчилль вновь «был на коне» и мог смотреть на жизнь более философски, он сказал про этот портрет: «Да, он хорош. Он написан сразу после того, как мне пришлось отозвать войска из Дарданелл и меня вышвырнули. Фактически, в тот момент, когда портрет был закончен, я потерял все». Он тяготился бездействием, чего прежде с ним никогда не бывало. Жена его потом говорила Мартину Гилберту, биографу Черчилля: «Я думала, он умрет от горя».

И тогда вмешались высшие силы. По чистой случайности сводная сестра Черчилля «Гуни», леди Гвендолин Берти, дочь графа Абингдона, писала акварели в Суррее, на ферме, которую они арендовали вместе. Черчилль решил попробовать. Она одолжила ему акварель, но для его амбиций этого было мало, и вскоре он приказал доставить холсты и масляные краски. Он полюбил рисовать. Сэр Джон Лавери, их сосед и известный шотландско-ирландский мастер, взял над ним шефство, а его энергичная жена Хэйзел, тоже художница, давала дельные советы. «Не раздумывай! Смело наноси мазки! Пиши поверх! Вперед!» Он рисовал, все больше входя во вкус. Он обнаружил, что для него, как и для большинства людей чувствительных, рисование стало не только увлечением, но надежным убежищем в неспокойные времена, потому что когда рисуешь, невозможно думать ни о чем другом. Сохранилась его первая работа «Сад на ферме Хо» с Гуни на переднем плане. Мало-помалу страдание стало отступать. К нему вернулись разум, самоуважение и уверенность. Оказалось, что у него все получается, ему это нравилось, и его мастерство росло с каждым новым холстом. Цвета были сильными и яркими. Друзья стали приобретать его работы. И Черчилль нашел новое поле борьбы со своей дерзостью. После политики и семьи, живопись сделалась главной его страстью, он писал до конца жизни, находя в этом отдых от политических треволнений. Когда в 1948-м его избрали почетным членом Королевской Академии, не исключено, что причиной тому были военные заслуги. Но замечательно, что в 1925 году лорд Давин, крупнейший артдилер, Кеннет Кларк, директор Национальной галереи, и Освальд Бирли, один из лучших портретистов, сформировали комитет для вручения премии анонимным художникам-аматорам. Все трое единогласно и без колебания присудили награду работе Черчилля «Солнечное сияние зимы», и Давин так и не смог поверить, что это работа любителя.

Излечившийся Черчилль решил вернуться на фронт и отправился во Фландрию. Он прибыл 18 ноября 1915-го и воевал до мая 1916 года. После долгих дебатов, его назначили командиром батальона Шотландских Королевских Фузилеров, и он видел бой из окопов. Сохранилась фотография, где он в шлеме французских пехотинцев, предпочтя его британской жестяной каске, в расстегнутом и плохо сидящем на нем мундире, весь его вид словно призван был вызвать сердечный приступ у главнокомандующего, сэра Дугласа Хая, натуры утонченной, по язвительному выражению Ллойда Джорджа, «он был превосходен до кончиков ботинок». Однако он выглядит счастливым. Этот опыт вернул ему веру в себя и веру в победу. Потом он напишет:

В сумерках ноябрьского вечера я впервые вел отряд через мокрые поля к нашим окопам, мерцающие вспышки и свист шальных пуль сопровождали нас в пути. Именно тогда ко мне вместе с уверенностью пришло ощущениетого, что простые солдаты и полковые офицеры, ведомые единой целью, способны исправить невежество штабных, ошибки министров, адмиралов, генералов и политиков, в том числе и мои собственные. Но, увы, какой ценой! Сколько бессмысленных жертв, сколько бесконечных месяцев мужества и лишений, сколько изнурительного труда во имя победы!

Окопный опыт сослужил Черчиллю хорошую службу, простых солдат и офицеров он понимал гораздо лучше, чем сэр Дуглас Хай, – тот никогда не приближался к окопам без крайней необходимости (он был слишком тонок и полагал, что ужасные впечатления дурно скажутся на его способности принимать сложные решения). Черчилль вернулся в Лондон, он был бодр и готов к работе: зарплату министра он намеревался заменить гонорарами в Sunday и Times.

После унизительных попыток удержаться у власти, в декабре 1916-го Асквит был отстранен, Ллойд Джордж немедленно приступил к тому, что автоматически следовало из ситуации и что нужно было делать с самого начала войны. Он хотел вернуть Черчилля в правительство, однако тори не желали об этом слышать. Немедленно после ключевой встречи с Ллойдом Джорджем в мае 1917-го Черчилль, втайне от спикера, стал исполнять обязанности советника премьера по военным вопросам. Итак, «слуга и господин» вновь были вместе, и Черчилль, наученный горьким опытом и осознававший, сколь рисковал глава Кабинета, решившись на эту беседу, какое-то время безмолвно «служил». Между тем, отныне его поддерживал новый друг, Макс Эйткен, лорд Бивербрук, канадский финансист, на тот момент стремительно выстраивавший одну из самых успешных газетных империй в Британии. Издания Бивербрука нахваливали Черчилля, Клемми невзлюбила нового «друга семьи» даже больше, чем Ф.Э.Смита, он казался ей провокатором и дурным советчиком. Я знал Бивербрука лично, что позволяет мне судить о нем как о человеке мудром и проницательном, честном и открытом. Но многие, подобно Клемми, думали иначе. Как бы то ни было, к июлю 1917-го Ллойд Джордж почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы вернуть Черчилля в Кабинет и доверить ему военные поставки.

Это был блестящий маневр, и вскоре Черчилль стал одним из самых эффективных ведомственных министров в истории Британии. Подотчетное ему министерство бессистемно разрослось за годы войны и представляло собой путаницу противоречивых, дублирующих друг друга и соперничающих между собой бюрократических кланов. Черчилль за короткое время значительно упростил его структуру, сделав ее последовательной и эффективной. Он поддерживал тесную связь с передовой, он хотел быть уверенным, что у солдат есть все необходимое и что войска получают оружие и амуницию в достаточном количестве. Он постоянно ездил на фронт, и Хай был настолько впечатлен улучшениями в снабжении, что кардинально поменял свое мнение о Черчилле и позволил ему пользоваться своим замком близ Кале. В течение года британская армия стала выглядеть гораздо лучше, нежели французы или немцы. Общее количество доставленной Черчиллем тяжелой артиллерии, самоходных орудий и пулеметов сыграло огромную роль в разгроме немецкого наступления в марте 1918-го, тогда впервые за время войны соотношение человеческих жертв значительно изменилось. Германская армия истекала кровью и в ноябре 1918-го взмолилась о прекращении боевых действий. Кроме всего прочего, Черчилль был надежным гарантом своевременного обеспечения американских войск, которые стали прибывать на фронт в 1917-м. Известен анекдот о Черчилле, который, заблудившись и кружа близ Кале на своем роллс-ройсе, кричал водителю: «Никогда в жизни со мной еще не происходило такой долбаной фигни»[25]. Стоит заметить, что Черчилль, обычно сдержанный и избегавший нецензурной лексики, в критических ситуациях срывался. Его секретарь Элизабет Лейтон однажды призналась: «Целую неделю он был в отвратительном настроении, и всякий раз, когда я входила в кабинет, он находил новое сильное слово, и чем дальше, тем больше».

В период работы единого командного штаба союзных войск в 1918 году Ллойд Джордж постоянно назначал Черчилля на ключевые посты. Именно с подачи Черчилля премьер-министр ввел в Кабинет генерала Смэтса, признав тем самым огромный вклад стран Содружества и их помощь Британии в войне. Сразу по окончании войны Ллойд Джордж назначил всеобщие выборы и выиграл с подавляющим преимуществом, Черчилль вновь баллотировался от Данди в составе либеральной коалиции. Теперь Ллойд Джордж чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы использовать способности Черчилля в полной мере, он вернул его в правительство, отдав под его начало армию и авиацию. Первой задачей Черчилля стала скорейшая демобилизация солдат и моряков, он справился с нею блестяще, разработав собственную схему приоритетов, – в первую очередь учитывались срок службы, тяжесть ранений и возраст: «Каждому четвертому я заплатил вдвойне за завершение работы, остальных отправил домой», – объяснил он. Это сработало, как и большинство предложенных им идей. В его жизни трудно найти другой период, столь же удачный и плодотворный.

Его идеи, попав на благодатную почву, оказывали иногда значительное влияние на будущее. Когда же они уходили в песок, оставалось ощущение пустоты и незавершенности. Ленинский большевистский переворот в ноябре 1917 года, убийство царской семьи и создание коммунистического государства он полагал одним из самых ужасных преступлений в истории человечества. Он был решительным сторонником интервенции и отправил войска в Россию через Архангельск. В действительности интервенция началась прежде, чем Черчилль возглавил военное министерство, но он придал ей иные масштабы и иную риторику, и если бы ему позволили, операция была бы более серьезной и долговременной. Но то, что было предпринято, результата не возымело, и ему было приказано отозвать войска. Он вновь оказался «на виду» и вновь принял на себя всю ответственность. В каком-то смысле это стало повторением Дарданелл. Но если бы он достиг успеха, более двадцати миллионов жителей России были бы спасены от голода, репрессий и смерти в ГУЛАГе. Не исключено, что с падением большевизма стал бы невозможен приход к власти Муссолини в Италии и Гитлера в Германии. Вообразите послевоенный мир без коммунистических триумфов и без фашистской агрессии!

Черчиллю никогда не позволяли забыть неудавшуюся попытку задушить коммунизм, однако он не мучился угрызениями совести. У него было достаточно дел, главным образом, в арабском мире, где его усилия были успешны и принесли немалые плоды. На протяжении XIX столетия Британия «опекала» Турцию, этого «больного человека Европы». Все изменилось в 1914-м, когда Турция поддержала Германию. Если прежде англо-французская политика состояла в удержании гибнущей империи, отныне цель ее заключалась в стремлении отделить Турцию от ее арабских провинций и разделить трофеи. По условиям договора Сайкса-Пико 1916 года Франция получала протекторат над Сирией и Ливаном, а Британия – все остальное. Занимаясь военными поставками в Палестину, Черчилль снабжал растущие отряды генерала Алленби (на тот момент лучшего из британских генералов), поставлял винтовки арабским повстанцам, а их предводитель, полковник Т.Э.Лоуренс, фантастический воин и авантюрист, стал одним из его близких друзей. Успешные действия Алленби и Лоуренса в декабре 1917-го и последовавшее затем крушение Турции превратило регион, который с подачи Черчилля стали называть Ближним Востоком, в tabula rasa, чистый лист, на котором Британия могла рисовать будущее.

За плечами у Черчилля был опыт службы в Индии, он знал разные изводы ислама и беспощадную силу его фундаменталистских течений. Он не без основания говорил: «Британская империя – самая большая мусульманская держава», с ее 80 миллионами индийцев, тогда еще граждан единой империи. Он сталкивался с фундаменталистами в Индии и в Судане в 1899 году. Британия более века имела с ними дело в Персидском заливе. Наиболее мощной фундаменталистской силой в арабском мире являлась секта ваххабитов, племенной союз, которым правили шейхи Сауды. Британия создала ряд государств в заливе: Мускат и Оман, Кувейт, Катар и Бахрейн, страны с умеренными взглядами и смежными торговыми интересами, способные перекрыть воздух Саудам, чьи пиратские шхуны угрожали морским коммуникациям с Индией. Британия также сумела наладить отношения с династией Хашимитов, прямыми потомками пророка Мохаммеда, наследственными правителями Мекки.

Едва Черчилль встал во главе военного министерства, а с 1921 года – министерства по делам колоний, он попытался сделать Хашимитов оплотом британской политики. Однако Сауды нарушили все его планы: сразу после падения Османской империи они захватили большую часть Аравийского полуострова, вырезая противников и создавая королевство, включавшее в себя почти все побережье Персидского залива, самое крупное в мире хранилище нефтяных запасов. Черчилль был не прочь вступить в игру, но измученная войной Британия не желала ввязываться в новую кампанию на Востоке, тем более что уроки недавних неудачных попыток изменить ход российской истории оказались слишком болезненными, даже для него самого. Единственное, что он предпринял, – вошел в контакт с генералом Тренчардом, командующим британскими ВВС: Черчилль перевел их в ранг самостоятельной структуры. Авиация отработала методы использования бомбардировщиков для установления контроля над малонаселенными территориями. Черчилль продолжал патронировать ВВС и тогда, когда возглавил министерство по делам колоний, английская королевская авиация была на тот момент самым большим военно-воздушным флотом в мире. Он содействовал расширению авиационной индустрии, в межвоенный период она стала динамично развиваться и в 1940-м фактически спасла страну.

Черчилль занялся реконструкцией министерства по делам колоний, основав новый влиятельный департамент по делам Ближнего Востока. В 1921 году в Каире он инициировал конференцию на высшем уровне, посвященную проблемам региона в свете агрессивного продвижения Саудовской Аравии. Это был один из пиков карьеры Черчилля, он вошел в круг первых лиц мировой политики, с этого момента и до конца. Конференция оказалась в высшей степени продуктивной. Были созданы два новых королевства Ирак и Трансиордания, их возглавили два принца династии Хашимитов, правитель Мекки эмир Фейсал и эмир Абдулла. Был закреплен статус королевских ВВС и была создана обширная база в северном Ираке, в Хабании, она по сей день используется Западом. Такой порядок вещей существовал на протяжении полувека и продлился бы дольше, если бы не вмешательство самой большой нефтяной компании мира «Стэндард Ойл» (Standard Oil). Британия традиционно разрабатывала месторождения в Персии, Ираке, Кувейте и других частях Залива при помощи англо-персидского и англо-голландского представительств компании «Шелл» (Shell), между тем «Стэндард Ойл» заключила соглашение с Саудовской Аравией на разработку ее месторождений, самых крупных в мире. Американская политика заключалась в безоговорочной поддержке «Стэндард Ойл» и Саудов. Таким образом, ваххабизм на Ближнем Востоке превратился в мощную силу, он находился под защитой Соединенных Штатов и получал колоссальные нефтяные доходы, подрывая влияние умеренных Хашимитов.

Черчилль в полной мере осознавал, чем обернется такой порядок вещей в будущем, но он мало что мог сделать. Немногое, что было в его силах – поддержать еврейский эксперимент по строительству национального государства в Палестине. Поддерживая идею возвращения евреев в Палестину, Британия в 1917 году подписала т.н. «Декларацию Бальфура» (Бальфур на тот момент министр иностранных дел), где обещала «сделать все возможное», чтобы помочь евреям обрести новый дом, «не причиняя вреда местным жителям». Декларация, разумеется, не предусматривала создания государства Израиль и в принципе была противоречивой. Тем не менее Черчилль ее активно поддерживал. Будучи депутатом от Манчестера, Черчилль наладил отношения с тамошней богатой еврейской общиной. Он всегда выступал на стороне евреев, и когда сионизм стал не только идеологией, но и практическим движением, Черчилль сделался его сторонником. И в Каире, и после у него была возможность отступить от декларации и под давлением арабов «похоронить» идею еврейского национального государства. Черчилль, напротив, всячески сочувствовал и содействовал, и когда в 1922-м в Палате общин появились признаки противодействия «еврейскому плану», Черчилль произнес одну из своих знаменитых речей и фактически убедил членов Парламента дать евреям шанс. Возможно, без Черчилля государство Израиль так никогда бы и не получило права на существование. Не так уж много людей, всерьез способствовавших созданию и сохранению этого государства, Черчилль – третий в этом коротком списке.

Черчилль сыграл ключевую роль в решении ирландского вопроса (на последней его фазе). К счастью, он был на фронте, когда вспыхнуло Пасхальное восстание в Дублине в 1916 году, он избежал участия в карательных акциях. К концу войны ирландская республиканская армия под командованием Майкла Коллинза, обаятельного убийцы, более известного под прозвищем «Крутой Парень», ввергла Ирландию в хаос. Ллойд Джордж последовал первому порыву и применил силу: он прибег к помощи военизированной полиции – бывших солдат, т.н. «Black and Tans», чья жестокость в свою очередь окончательно ожесточила повстанцев. В итоге не осталось никакой надежды заставить Ольстер принять гомруль, т.е. подчиниться Дублину. Возможно, выход был в том, чтобы убедить часть Ирландии принять условия соглашения и шесть областей Ольстера оставить под управлением Британии? К 1921 году Ллойд Джордж очевидно склонялся к такому решению проблемы и обратился за помощью к Черчиллю и лорду канцлеру Биркенхеду (т.е. к Ф.Э.Смиту). В конце концов, втроем им удалось договориться с Коллинзом. Черчилль вновь показал себя сильным, гибким переговорщиком и мастером компромисса, и не в последнюю очередь юридический гений Биркенхеда помог всем участникам процесса занести в список своих позитивных достижений Англо-ирландский договор, в результате чего было создано независимое Ирландское Государство. Юг Ирландии получил автономию, сохраняя верность короне и оставаясь частью империи, Ольстер получил право выбора, а британская армия покинула южную Ирландию. Тем не менее недолгой, но кровопролитной гражданской войны на юге предотвратить не удалось, Имон де Валера выступил во главе националистов, а Коллинз, сказавший Черчиллю: «Без Вас мы ничего бы не достигли», был убит. Однако договор включал в себя пункт, на котором настоял Черчилль: Британия сохранила за собой военно-морские базы на западном побережье для защиты от подводных лодок, и такое состояние дел сохранялось на протяжении полувека, пока по Ирландии не прокатилась новая волна восстаний.

Тем временем Ллойд Джордж, на протяжении трех лет обладавший абсолютной властью, подобно Черчиллю, пустился в турецкую авантюру и попытался оказать помощь греческим общинам новой Турции Кемаля Ататюрка. Ллойду Джорджу нравились малые агрессивные народы, к которым он причислял греков, и он намеревался применить британскую силу для защиты греческих поселений. Черчиллю впервые хотелось устраниться и не поддерживать позицию, столь безнадежную. Они поссорились, хотя их отношения и без того были сложными: всей этой истории предшествовал ирландский кризис и коррупционный скандал, который был целиком на совести Ллойда Джорджа, и тогда он не нашел у Черчилля сочувствия. В итоге, после кризиса Чанаккале, Ллойд Джордж был вынужден пойти на уступки, что послужило фактической причиной развала коалиционного правительства. Недовольство консерваторов сложившимся положением, при котором они обеспечивали парламентское большинство, а ключевые позиции доставались сторонникам Ллойда Джорджа, достигло предела. 19 октября 1922 года, на встрече в Карлтон Клаб, Стэнли Болдуин, новичок в большой политике, выступил с обвинительной речью в адрес Ллойда Джорджа, он ставил ему в вину и раскол Либеральной партии, и вероятный раскол тори. Тори проголосовали за выход из коалиции, Ллойд Джордж ушел в отставку, Бонар Лоу сформировал консервативное правительство, и затем, в ноябре того же года, были объявлены всеобщие выборы. На протяжении избирательной кампании Черчилль страдал от острых болей (и это отчетливо видно на фотографиях), он был срочно госпитализирован и прооперирован: «Не успев моргнуть глазом, я оказался без места, без кресла, без партии и без аппендицита».

Итак, спустя семь лет после Дарданелл, Черчилль вновь был отправлен в отставку. Это больше походило на игру «Змеи и лестницы», он вновь скатился вниз по «хвосту змеи», чтобы затем вскарабкаться вверх по «лестнице», уже в третий раз в своей жизни. На сей раз это было нелегко, он уже разменял пятый десяток. Так или иначе либеральные ортодоксы, побежденные, но жаждущие реванша сторонники Асквита и Ллойда Джорджа, лейбористы и консерваторы ему не доверяли и его ненавидели. У них были свои счеты. Сегодня, почти век спустя, глядя назад, мы обнаруживаем картину поразительно пеструю и во многом замечательную. Но в 1922 году все это выглядело иначе и внушало тревогу. Черчилль, во что бы то ни стало, решил вернуться в Палату общин. Иначе он не смог бы осуществить свои планы. В Палате же, убедительный и красноречивый оратор, он мог абсолютно все. Но Данди оказался безнадежен: он стал четвертым на выборах в 1922 году. В декабре 1923-го он баллотировался от Западного Лестера как либерал-фритрейдер, но проиграл лейбористу. Он вновь принял участие в дополнительных выборах в марте 1924-го от Вестминстера. Это было знаменитое место вольнодумцев, заняв его в конце XVIII века, Чарльз Джеймс Фокс, не без помощи герцогини Девонширской, обрушился на Корону. У Черчилля не было знакомых герцогинь, разве что Консуэлло, богатая американка, которая в свое время вышла замуж за его кузена, девятого герцога Мальборо, и питала слабость к «кузену Уинстону», в конечном счете она была изгнана и вышла за француза. Однако у него появился новый поклонник, Брендон Брэкен, загадочный канадец, явившийся ниоткуда (иные даже считали его незаконнорожденным сыном Черчилля), миллионер, обратившийся в могущественного бизнес-журналиста и ставший затем владельцем Financial Times. Он стал ближайшим и самым преданным помощником Черчилля, и благодаря его усилиям Черчилль едва не выиграл эти выборы. Но в борьбу вмешался кандидат от тори, выигравший с перевесом в 43 голоса, и Черчиллю пришлось начинать все с начала.

Но у Черчилля, человека и государственного деятеля, была одна сильная сторона: он не сосредотачивал все свое внимание и энергию на политике. У него было достаточно занятий, помогавших ему расслабиться, не скучать, быть в тонусе и, что немаловажно, приносивших ему деньги. К концу октября 1923-го он приступил к работе над большой книгой о Первой мировой войне, она называлась «Мировой кризис», была издана в нескольких томах в 1923-1927 годах. Первые главы появились в Times в феврале. Наряду с «Последствиями»[26] (1929), это лучшая его книга, она написана со страстью, в ней есть азарт и поэзия. Отчасти она реабилитировала его военную историю – настолько, насколько это было возможно, и стала хорошим проводником по кошмарам Первой Мировой. Она принесла ему немало денег, и спустя три четверти века ее все еще переиздают и читают. Этот успех сделал Черчилля желанным автором для бесчисленного количества издательств, отныне они готовы были публиковать все, что он ни напишет.

Кроме всего прочего, Черчилль обзавелся загородным домом. До этого момента он пользовался съемным и служебным жильем. Однако ему хотелось иметь свой дом и обустроить его по своему вкусу. В 1922 году это стало возможно: он получил наследство – небольшое поместье вдовствующей герцогини Мальборо. Он его продал и на вырученные деньги купил Чартвелл, дом в елизаветинском стиле с тремя акрами земли в Вестерхайме, графство Кент. Он находился всего в двадцати пяти милях от парламента и оттуда открывался потрясающий вид. Черчилль пригласил Филиппа Тилдена, модного архитектора и декоратора, тот работал в стиле арт-деко, выполнял заказы для его друга Филиппа Сассуна и модернизировал загородный дом Ллойда Джорджа в Чарте. Но Черчилль сам планировал и по большей части занимался дизайном. Этот дом никогда не отличался особой красотой, лучшее, что в нем было, это вид из окна. И все же у него был свой характер и своя душа, нашедшая свое выражение в камне, извести, балках и декоре. Там были большие окна, что очень нравилось Черчиллю: «Свет это жизнь», – говорил он. Дом предназначался для писателя, и его центром стали кабинет и библиотека. Там была также столовая в стиле арт-деко, она помнит бесчисленное количество пробок от шампанского, роскошные обеды и ланчи, заставлявшие вспомнить славные времена леди Колфакс и Эмеральда Конарда. Однако главным достоянием Чартвелла были земли и постройки, полностью спроектированные Черчиллем и часто, в буквальном смысле, им самим выстроенные. Он построил несколько коттеджей и значительную часть стены вокруг огорода, научившись укладывать кирпичи методом неточной кладки. Его прошение о вступлении в профсоюз каменщиков после долгих дебатов было отвергнуто – профсоюзы «помнили о Тонипанди». Черчилль выкопал горы земли, создавая бассейн из трех сообщавшихся между собой озер. Для этой цели он завел себе экскаватор, к которому относился с трепетом. Он считал его чем-то вроде доисторического монстра и называл не иначе как «Он». Для того чтобы ускорить работы, он проложил узкоколейку, вначале восемнадцать дюймов в ширину, потом – двадцать, всего три линии, он использовал различные устройства для расчистки дна в озерах и заполнения их водой. Его младшая дочь Мэри Соамс вспоминала: «Мое детство украшали озера». Черчилль поселил там черных лебедей, они умели петь (в отличие от белых), танцевали менуэт и показывали разные трюки. В Чартвеле имелись коровы, свиньи, домашняя птица, овцы и козы, волнистые попугайчики и большой попугай. Черчилль приложил много усилий, но в итоге заселил свои озера разной живностью, речными и экзотическими рыбами, и одним из любимых занятий для семейства Черчилля и его гостей стало кормление обитателей озера. В Индии он начал коллекционировать бабочек, теперь он устроил отдельное помещение для своей коллекции. Его маленькое поместье превратилось в страну чудес, живых и искусно созданных, оно сделалось источником удовольствий для бесчисленных гостей и источником вдохновения для Гайдпаркгейта. Каждый понедельник автомобиль с цветами для гостиной отправлялся из Чартвелла в Лондон, а по четвергам все та же машина доставляла на кухню фрукты и овощи.

Черчилли всегда жили хорошо. Они держали первоклассных поваров, погреба всегда были полны: Черчилль обычно обедал с шампанским: это было нормой в его среде. Его любимой маркой стал «Поль Роже». В конце жизни он говорил, что приобретенные им винтажные бутылки 1928 года были лучшими из когда-либо произведенных. Мадам Роже стала его другом и назвала в его честь специальный сорт винограда. Черчилль, став владельцем призовой конюшни, дал кличку лошади в честь любимого бренда. Свои сигары он хранил в отдельной комнате, он предпочитал гаванские – «Ромео и Джульетта». Характерно, что, несмотря на привычный образ с сигарой в руке, он выкуривал не так уж много – не более двенадцати штук в день. Он не затягивался, никогда не выкуривал до конца, никогда не пользовался зажигалкой, только специально изготовленными, очень длинными спичками, – образец он разработал самостоятельно. Все связанные с сигарами процедуры нравились ему гораздо больше, чем собственно курение, потому у него никогда не было проблем с легкими. Как говорил Бивербрук: «Он курил спички и ел сигары». Что же до крепких напитков, он обычно пил медленно и долго, потягивая жидкость мелкими глотками. Однажды на борту яхты Аристотеля Онасиса Черчилль неожиданно заявил: «Если слить вместе виски и бренди, которое я выпил за всю свою жизнь, эта каюта наполнится до краев». – «Я в этом не уверен», – заявил присутствовавший тут же его приятель и научный консультант, профессор Фредерик Линдеман (впоследствии лорд Червелл). Онасис предложил измерить объем помещения и посмотреть, что получится. Черчилль попросил профессора достать рулетку и сообщил подробности: ежедневную норму, умноженную на количество дней и лет жизни. Линдеман подсчитал: выяснилось, что каюта наполнилась бы лишь на пять дюймов в высоту. Черчилль был разочарован.

Притом что Черчилль был человеком состоятельным, у него в кармане никогда не водилось серьезной наличности, а его инвестиции так и не достигли того уровня, когда он смог бы почувствовать себя защищенным хотя бы на год вперед. Чартвелл обошелся ему в пять тысяч фунтов, но уже к концу 1920 года он вложил в свое поместье двадцать тысяч. Его доходы просто испарялись, и было как минимум три случая, когда ему казалось, что дом придется продать. Спустя годы, уже после Второй мировой войны, поместье приобрел издатель Daily Telegraph и передал его Национальному фонду в бессрочное владение как памятник Черчиллю и его эпохе. Согласно договору, Черчилль мог им пользоваться до конца жизни за символическую плату – триста фунтов в год. Дом и поныне содержится в полном порядке, он стал одной из самых посещаемых туристских достопримечательностей Британии.

Но все это в будущем. На тот момент Чартвелл и планы по его благоустройству способны были лишь притупить чувство потери от ухода из большой политики, пока колесо фортуны не совершит очередной свой оборот. И это случилось! Стало очевидно, что его политическое будущее возможно лишь с консерваторами. Но как вернуться в их ряды? Пока был жив Бонар Лоу, это было невозможно. Он ненавидел Черчилля за Ольстер, не доверял ему после Дарданелл, с трудом выносил его присутствие в Кабинете министров. У Черчилля была дурная привычка, которая стала причиной многих его неприятностей: он не признавал границ между департаментами и без согласования с премьер-министром ораторствовал в Кабинете, причем на темы, непосредственно его не касающиеся. Ничто не может более повредить члену Кабинета министров, особенно если учесть, что в чужие дела он вмешивался регулярно и порождал затяжную неразбериху. Однажды он довел Керзона до слез и вынудил Лоу в первый и последний раз выйти из себя. Лоу отдавал Черчиллю должное, но заявил: «Я бы предпочел видеть его оппонентом, а не коллегой». Однако в 1923 году Бонар Лоу смертельно заболевает и подает в отставку. Он говорит, что слишком болен и не в состоянии посоветовать Георгу V кого бы то ни было на роль своего преемника. В итоге «советчиком» стал лорд Бальфур. Он отверг кандидатуру Керзона, который никогда бы не стал работать с Черчиллем, и выбрал Стенли Болдуина. В это время Черчилль пытался вернуться в ряды консерваторов. Ему помог Биркенхед и старинный друг его отца в Ливерпуле Олдермен Солвидж. В мае 1924-го они устроили для Черчилля выступление в Ливерпуле. Черчилль тогда зачастую брал с собой в дорогу два баллона кислорода и перед тем, как произнести речь, делал несколько вдохов. Его выступление имело огромный успех, он объявил себя сторонником пошлин и по сути отказался от прежних своих заявлений о свободной торговле. Это публичное отречение было унизительно, но оно достигло желаемой цели. В сентябре он стал кандидатом-конституционалистом от Эппинга, Эссекс, и на всеобщих выборах в октябре вернулся в большую политику с огромным перевесом в 9 763 голоса. Теперь он легко возвращается в парламент в составе тори и открывает себе дорогу в правительство. Начинается новый период его жизни. До конца дней его относили к лагерю тори на шахматной доске Вестминстера, и отныне он всегда в игре.

Болдуин, который однажды уже занимал пост премьер-министра, но вскоре уступил кабинет лейбористам и их лидеру Рамсею Макдональду, вновь с большим перевесом выиграл выборы и теперь пребывал в щедром расположении духа. Среди соратников-консерваторов он более других ценил Невилла Чемберлена, которого прочил в министры финансов. Но Чемберлен предпочел заняться реформой здравоохранения. Болдуин, бывший выпускник Хэрроу, в отличие от Лоу, говаривал, что «пусть лучше Черчилль создает частные треволнения в кабинете министров, чем социальную бурю за его пределами». Однажды он пошутил: «Я хотел бы создать такой кабинет, которым мог бы гордиться Хэрроу», и он видел Черчилля в первой десятке. Черчилль не рассчитывал на многое, и когда Болдуин сказал: «Я хочу, чтобы Вы стали канцлером», он подумал о Ланкастере и вспомнил мрачный 1915-й. Он уже собирался отказаться, когда Болдуин добавил: «Канцлером казначейства, конечно же». Черчилль изменился в лице. Он «вспыхнул, подобно гигантской электрической лампочке». В эту секунду он вновь стал счастливчиком, блестящим «принцем от политики». Он ответил: «Меня это устраивает. У меня сохранился отцовский костюм канцлера. Я с гордостью буду служить вам в столь блестящем кабинете».

Глава четвертая

Успехи и поражения

Черчилль радовался своему неожиданному возвращению во власть и пытался придерживаться правильной линии поведения. Он хотел стать образцовым министром финансов. Отныне не будет опрометчивых поступков, уничтоживших его отца, не будет столь привычного для него вмешательства в дела других министерств, но, главное, отныне он будет исключительно лоялен к премьер-министру, к которому он испытывал глубокую благодарность. У него появилась привычка, ежедневно рано утром, отправляясь на работу и выходя из своего дома на Даунинг-стрит, 11, который сообщался внутренним проходом с Даунинг-стрит, 10, переброситься парой слов с Болдуином. Они стали друзьями и единомышленниками, они практически не спорили и ни разу не поссорились за все время их совместной работы в кабинете министров (1924-1929).

Черчилль представил пять проектов бюджета, всякий раз он произносил двухчасовую речь, поразительно ясную и четкую, продемонстрировав лучшие и до сих пор непревзойденные образцы ораторского искусства со времен золотого века Гладстона. Эти речи имели огромный успех в Парламенте, поскольку доступно донесли до депутатов всю сложность финансовых и экономических проблем, в свою очередь избиратели почувствовали, что за национальное благосостояние отвечает человек благоразумный и великодушный, не лишенный сострадания, здравого смысла, остроумия и духовной силы. В день представления бюджета в Парламенте Черчилль обычно шел пешком от своего дома до Палаты общин. В пальто с каракулевым воротником, в цилиндре и с бабочкой, в окружении своей семьи, улыбающийся и помахивающий рукой в знак приветствия, он излучал благополучие и уверенность в себе.

В первом и самом знаменитом своем проекте бюджета 1925 года он уменьшил подоходный налог и вернул Британию к золотому довоенному стандарту. Ни одно решение, принятое Черчиллем в течение жизни, не подвергалось столь сильной критике. Оно было воспринято как характерное для него импульсивное решение человека невежественного и не привыкшего просчитывать последствия. Это далеко не так. Едва он получил печать министерства финансов (сохранилась отличная фотография, на которой он запечатлен по возвращении из Букингемского дворца, с открытой улыбкой, горящими глазами, наглядное воплощение счастья) и вплоть до апреля, когда он объявил о внесении поправок в собственный проект бюджета, он вникал в суть вопроса с присущей ему энергией и доскональностью. Он изучил все детали, выслушал всех, чье мнение заслуживало внимания: Монтегю Нормана, управляющего Банком Англии, Отто Неймайера, знаменитого финансового аналитика, высоких чиновников Казначейства Р.Дж.Хаутри и лорда Брендбери, академиков и лучших финансистов Сити. Он организовал специальный ланч с Реджинальдом Маккенной, предыдущим министром финансов, главой Мидленд банка и с Джоном Мейнардом Кейнсом, основными противниками золотого стандарта. Он получал огромное количество служебных записок, но и написал не меньше. Оппоненты полагали, что введение золотого стандарта сделает цену на британский экспорт, на хлопок, корабли, сталь и уголь, неконкурентоспособной, что это повлечет за собой рост безработицы, которая и без того была исключительно высокой, количество безработных перевалило за миллион. Защитники золотого стандарта в свою очередь утверждали, что сильный фунт восстановит престиж Сити и Лондона как мирового финансового центра, позволит привлечь долгосрочные инвестиции и обеспечит тем самым создание новых рабочих мест. Абсолютное большинство было за золотой стандарт. Черчилль был экспансионист по природе своей, особенно когда речь шла о его личных финансах, он ни в чем себя не ограничивал, просто больше работал, чтобы оплатить счета. По истечении четырех месяцев он позволил убедить себя в необходимости принять золотой стандарт.

Кейнс выступил против него со знаменитым памфлетом «Экономические последствия мистера Черчилля». После Второй мировой войны, когда кейнсианство стало едва ли не официальной религией, Черчилля критикуют со всех сторон, и в конце концов он сам признал, что был неправ. Потом в моду вошел тэтчеризм, и Черчилля реабилитировали. К тому времени он уже умер, но Железная леди с удовольствием его поминала: она обожала «Уинстона» – так она его называла. Сегодня многое можно сказать в пользу золотого стандарта. Эта мера поощряла предпринимателей переходить от устаревших, непродуктивных производств к новым, высокотехнологическим: электричество, автомобили, аэронавтика, IT, – модернизированные предприятия, появившиеся в 30-х во многом благодаря политике золотого стандарта, со временем начали производить истребители «Спитфайр» и бомбардировщики «Ланкастер», реактивные двигатели и радары, оказавшиеся столь необходимыми во время Второй мировой войны.

Однако на тот момент результаты казались неубедительными. Но консерваторы были довольны, и Невилл Чемберлен писал Болдуину: «Глядя на первую нашу сессию, я думаю, что министр финансов хорошо потрудился, – он не сделал того, чего от него ожидали. Он не доминировал в Кабинете министров, хотя без сомнения оказывал на него влияние. Он не интриговал ради первенства, хотя был очень силен в дебатах в Палате общин. Ну не чудо ли он!» Биркенхед отмечал: «Позиция Уинстона при нынешнем премьере и в нынешнем Кабинете очень сильна». Но эффект золотого стандарта вскоре дал о себе знать, особенно в угольной промышленности, самой крупной в Британии, там было занято 1 250 000 человек. Многие шахты устарели и были опасны для жизни, оборудование было изношено. Биркенхед утверждал, что их владельцами была «кучка самых глупых людей из всех, кого он знал». В июле 1925 года они заявили, что снижение экспорта произошло из-за высокой стоимости фунта, и под угрозой локаута потребовали от профсоюзов согласия на снижение заработной платы. Профсоюзы ответили категорическим отказом и пообещали превратить локаут в забастовку. И коль скоро к акции могли присоединиться железнодорожники и транспортники, забастовка становилась общенациональной.

Впервые Черчилль не был настроен воинственно. На этом этапе он не выступал против профсоюзов. Он голосовал за принятие акта 1906 года, который фактически освобождал профсоюзы от ответственности за гражданские акции, несмотря на убедительные аргументы Ф.Э.Смита, что тем самым создается привилегированное в правовом смысле сообщество, что это противоречит Конституции и, в конце концов, приведет к непоправимым последствиям. Общенациональной забастовке Черчилль предпочел бы национализацию угольной отрасли или, по крайней мере, введение налога на уголь, – правительство смогло бы компенсировать дефицит денежных средств субсидиями, которые он как министр финансов мог бы гарантировать. Тем временем он предложил королевской комиссии проанализировать возможность согласованного решения проблем пострадавшей угольной промышленности. «Это даст нам время на подготовку», сказал он. И это было разумно. Угроза всеобщей забастовки стояла перед поколением и пугала многих. Это был неконтролируемый монстр – отпусти его с поводка и что дальше? Революционное правительство социалистов, режим вроде коммунистического?

Черчилль не испытывал особого предубеждения против профсоюзов, но перспектива большевистского режима в Британии его всерьез тревожила. «Большевизм – худшая из всех тираний, которые знала история, – говорил он, – большевизм более других разрушает и развращает». Большевики «подобно бабуинам прыгают и резвятся среди трупов, на руинах разрушенных городов». Победивший в России большевистский режим был «животной формой варварства», он опирался на «бронемашины, кровавую резню и массовые убийства, исполненные в стиле китайских экзекуций». Это было похоже на правду – только при Ленине было убито три миллиона человек. Черчилль предупреждал, что Советы принесут в Лондон «вымирание английской цивилизации». Поэтому необходимо было легитимировать всякие формы подготовки к всеобщей забастовке, от действий полиции и военных до создания экстренных запасов и специальных юридических актов. В марте 1926-го комиссия предоставила отчет, где в целом принималось предложение Черчилля о национализации прибыли в угольной отрасли и о некотором сокращении заработной платы. Шахтеры, которые бастовали уже несколько месяцев, не пожелали слышать о сокращении заработков: «Ни минуты из часа, ни пенса от фунта». В этой ситуации Черчилль представляет второй вариант бюджета. Это было в апреле. Неделю спустя, в мае, началась всеобщая забастовка, и Черчилль взял на себя ответственность за ее разгром.

В этот момент он вновь превратился в бойца времен осады Сидни Стрит и Антверпенской битвы. Он организовал патрули под прикрытием бронемашин для доставки продовольствия в Лондон. Он призвал на помощь добровольцев, откликнулось множество выпускников Оксфорда и Кембриджа, они подменяли развозчиков продовольствия, а молодые леди работали на коммутаторах. Это была классовая борьба: высший и средний классы солидарно противостояли профсоюзам. Кроме всего прочего, Черчилль наладил каналы информации, чтобы компенсировать последствия забастовки печатников. Его первоначальный план предусматривал контроль над ВВС и государственным радиовещанием. Но генеральный директор, сэр Джон Рей, категорически отказался впустить его в помещения и продолжал придерживаться политики строгого нейтралитета. Тогда Черчилль подчинил себе Morning Post и завладел мощностями газетных холдингов, он наладил печать пропагандистских листовок под названием «Британский правительственный бюллетень», их совокупный тираж достигал 2 250 000 экз. Отвечавший за переговорный процесс Черчилль разработал проект соглашения, утверждавший позицию победившей стороны. Победа была на стороне правопорядка. По словам Ивлина Во: «Это было, как если бы опасный, известный своей жестокостью зверь явился на час и вновь укрылся в своем логове». Черчилль мог быть собой доволен. Его энтузиазм вызывал раздражение у взвешенных консерваторов и насмешки у лейбористов, но по ходу парламентских дебатов о забастовке он произнес остроумную и живую речь, рассмешил Палату общин и вернул себе симпатии депутатов. Затем он вновь поменял линию поведения, стал спокойным и сдержанным. Однако, не без помощи Биркенхеда, он разработал и привел в действие Закон о производственных конфликтах, который лишал профсоюзы наиболее спорных привилегий и который оставался в силе до 1945 года. В тот год партия лейбористов победила с сокрушительным преимуществом, и, несмотря на опасения Черчилля, пошла на уступки профсоюзам: они получили практически все, что просили.

Пребывание Черчилля на посту министра финансов вызвало серьезные последствия в сфере, где от него ожидали, по меньшей мере, благоразумия: в обороне. Однако он повел себя непредсказуемо. Из Первого Лорда Адмиралтейства, построившего более тысячи военных кораблей, он превратился в красноречивого сына своего отца – тот экономил на военных расходах. Он проявил твердость и отказался от планов замены старых кораблей новыми, заявив, что «маленькие глупые крейсеры не принесут много пользы в военное время». Если прежде он уповал на авиацию, то теперь не проявил ни малейшего интереса к созданию нового класса больших авианосцев. В свое время, возглавляя военное министерство в кабинете Ллойда Джорджа, он был самым активным лоббистом т.н. Закона о десятом годе, согласно которому страна не должна была принимать участия в крупных боевых действиях на протяжении последующих десяти лет. Срок этот ежегодно обновлялся и продлевался, что делало практически невозможным увеличение финансирования отрасли. Все это означало, что Британия в конце 20-х годов не могла всерьез претендовать на мировое господство.

Положение усложнялось тем, что Япония, которая долгое время была надежным другом и союзником Британии, в известный момент превратилась в потенциального противника. Начиная с 1860-х годов, Япония постепенно трансформировалась в современную державу. Пруссия подготовила и вооружила японскую армию, Британия – флот: все японские военные суда строились на британских верфях, пока японцы не научились строить их самостоятельно. Англо-японский союзный договор, являвшийся ключевым элементом сотрудничества, планировалось возобновить в 1922-м, но к тому времени Ллойду Джорджу было не до того, ему надо было спасать распадающуюся коалицию. И вместо продления договора, Британия, поддавшись давлению занимавшей жесткую антияпонскую позицию Америки, вступила в международный союз, известный как Вашингтонское морское соглашении о разоружении. По этому соглашению пропорция общего тоннажа крупных боевых кораблей составила 5:5:3 для Британии, Соединенных Штатов и Японии соответственно. Японцы восприняли это как унизительное оскорбление и так никогда Британии этого не простили. Было еще несколько скользких моментов: устанавливался предел водоизмещения военных кораблей – 35 тонн, американцы назвали это «праздником для флота». Япония сделалась несговорчивой и настаивала на включении пункта, по которому Британии запрещалось строить военно-морские базы севернее Сингапура или западнее Гавайских островов.

Неизвестно, почему Черчилль не оспаривал изменение политики по отношению к Японии и, соответственно, ослабление позиций британского флота в Тихом океане. В дальнейшем это привело к ужасающим последствиям 1941 – 1942 годов. В тот момент он не предвидел исходившей от Японии опасности. 15 декабря 1924 года, едва назначенный на пост министра финансов и решительно настроенный экономить, он пишет весьма аргументированное и подкрепленное статистикой письмо Болдуину о том, что для войны с Японией нет никаких оснований:

На сегодняшний момент я не верю в возможность войны. Японцы наши союзники. В Тихом океане доминирует Вашингтонское соглашение… Япония находится на другом конце света. Эта страна не может составлять угрозу нашей безопасности. У нее нет никаких причин для какой бы то ни было интриги… Война с Японией не та вероятность, которую следует принимать во внимание благоразумному правительству.

Черчилль оказался недальновиден в отношении силы и намерений японцев, в итоге новая британская база в Сингапуре сделалась уязвимой. Лейбористы настаивали на том, чтобы полностью закрыть объект, Черчилль расстроил эти планы, однако он полагал, что оборонять базу возможно лишь силами авиации, и ему не приходило в голову, что японская армия сможет завладеть ею на суше, наступая через Малайзию. Когда это произошло, он, разумеется, взял вину на себя, он никогда не уклонялся от ответственности, и все-таки поражение Британии на Дальнем Востоке в 1941-1942-м остается на его совести. И тем не менее 20-е годы были блестящим периодом в жизни Черчилля. Болдуин, постоянно расхваливающий его в своих письма к королю, называл его «звездой правительства». Пресса взяла за обыкновение писать о нем как об «улыбающемся министре». Его проекты бюджетов стали «событиями года» (Times). Своему всегдашнему критику лорду Уинтертону он теперь казался «человеком изменившимся… стоящим на голову выше любого в Палате общин, не исключая и Ллойда Джорджа… он хоть и поздно, но приобрел необходимый для работы в парламенте запас такта, терпения и юмора, он способен шутить в любых ситуациях; никто лучше Уинстона не мог «досадить глупцам», теперь он располагает к себе каждого, и в Палате, и в кабинетах, он стал популярен, как никогда прежде».

20-е годы благоприятствовали всем, кто искал успеха. Но мало кому это удалось так, как Черчиллю. Ему нравилось класть кирпичи и работать на экскаваторе, и Чартвелл хорошел на глазах, становясь все уютнее. Он рисовал все лучше и лучше, его консультировал такой мастер, как Уолтер Сикерт (тот записал свои наставления, и их непременно стоит прочитать). Он был азартным спортсменом и продолжал играть в поло вплоть до 1927 года, ему тогда исполнилось пятьдесят три. Он охотился, чаще – на диких кабанов, в поместье, которое его друг «Вендор», герцог Вестминстерский, держал специально для этой цели на юго-западе Франции. Он любил скорость и сам водил автомобиль, пока в 1925 году Клемми не настояла, чтобы он взял шофера. Он писал при первой возможности, он заканчивал большую книгу о Мировой войне и начал работать над грандиозной биографией своего предка Мальборо. Брэкен устроил ему выгодные контракты. Черчилли преуспевали. Наверное, в 20-е годы он выпил больше шампанского, чем за любое другое десятилетие своей жизни, сохранилась виньетка, где он изображен с бутылкой бренди 1863 года. Черчилль держал большой штат секретарей, аналитиков и молодых историков-консультантов. Он зарабатывал и тратил – такова была его философия богатства:

Процесс создания нового состояния благотворен для всего общества. Процесс сидения на старом капитале не лишен смысла, но менее полезен. Большая доля мирового капиталасоздается и потребляется каждый год. Мы никогда не избавимся от долгов прошлого и не узнаем лучшего будущего, не создавая новых состояний.

Он призывал к «поощрению усилий» и «наказанию бездействия» и без сомнения следовал тому, к чему сам же призывал.

Несмотря на блестящего министра финансов, страна отказала в доверии Болдуину на всеобщих выборах 1929 года. Консерваторы набрали больше голосов, чем лейбористы, однако Макдональд получил большинство в парламенте и сформировал новое правительство. Отстраненный от обязанностей, Черчилль сразу же занялся бизнесом и был чрезвычайно успешен. В силу своего положения у него не было возможности играть на бирже во времена биржевого бума в конце 20-х. Теперь такая возможность у него была. Он читал лекции в Америке и писал статьи для американских журналов, все это хорошо оплачивалось. 20 сентября 1929 года он написал жене из Калифорнии, что «огромная, исключительная удача» посетила его на финансовой бирже благодаря совету сэра Гарри Макгована, главы правления «Империал Кемикалз» (Imperial Chemicals) (Черчилль принял его в члены «Другого клуба», а тот в свою очередь присматривал за его финансами). Он также проинструктировал Клемми о подготовке грандиозного приема в Лондоне для «коллег, членов Парламента и некоторых чрезвычайно важных бизнесменов». Он заработал примерно 20 000 фунтов, после чего написал ей:

Здесь мы в течение нескольких недель заработали небольшое состояние. Все это благодаря информации, которую я могу получать, и уже ничто не мешает мне пользоваться ею и делать выгодные вложения. Я постараюсь эти 20 000фунтов обернуть в активы и запустить на биржу вместе с Викерсом да Коста (брокером) и Макгованом. Это «активы для маневра», они предельно важны и не должны быть потеряны впустую. К тому же, у нас достаточно денег, чтобы с комфортом провести эту осень в Лондоне.

Месяц спустя все это обратилось в прах и было сметено ветром с Уолл-стрит, его разрушительные вихри пронеслись по каньонам небоскребов. Черчилль был на одном из обедов, где хозяин дома приветствовал гостей словами «друзья и бывшие миллионеры». Еще он сказал: «Под моим окном некий джентльмен бросился вниз с пятнадцатого этажа и разбился вдребезги». Макгован спекулировал фондами, полученными под залог акций, (Черчилль этого не понимал), он не только потерял деньги, но влез в долги. Он стал подумывать о продаже Чартвелла, однако время было неподходящее. В итоге он с двойным усердием стал писать, добиваясь новых контрактов и лекционных туров. Его заработки превысили 40 000 фунтов в год, огромный доход по тем временам. Но его уверенность в себе пошатнулась, и, уязвленный, он вновь начал делать политические ошибки.

Первым делом он отказался от места на первой скамье консерваторов. Причиной тому стала Индия. Новое лейбористское правительство, а также Болдуин и большинство его коллег, получив отчет комиссии Симона и либерального вице-короля лорда Ирвина (впоследствии, лорд Халифакс), объединились в своей поддержке набиравшего силу движения за самоуправление. Черчилль полностью отвергал такую возможность и занял жесткую позицию. Он инициировал кампанию, выступал с речами по всей стране, напоминая тем самым крайне правых активистов-консерваторов, он вступил в более тесный, чем когда-либо прежде, союз с газетными баронами, особенно с Бивербруком и Ротермиром, контролировавшими группу Daily Mail. Черчилль не был в Индии с 1899 года. Он всего однажды, будучи заместителем министра по делам колоний, встретился с Ганди, возглавившим движение сопротивления, он недооценил его и назвал «полуголым факиром». Он ошибся, и если кого-то дискредитировал, то только себя самого. Его речи уже не производили столь сильного впечатления, как его выступления на посту министра финансов. И что еще хуже, его действия расценили как попытку занять место Болдуина, и в эту игру активно включились газетные бароны. Это было худшей из его ошибок: попытка избавиться от Болдуина «разожгла старую лампаду», Болдуин обрел второе дыхание и произнес несколько лучших речей за всю свою карьеру, он обрушился на газетных баронов и поставил Черчилля в крайне неудобное положение. В августе 1931-го правительство лейбористов распалось, и Макдональд сформировал коалицию, в которой Болдуин стал вторым номером и сосредоточил в своих руках реальную власть, поскольку большинство в правительстве составляли консерваторы. Кандидатура Черчилля даже не рассматривалась. Коалиционное правительство выиграло выборы с неоспоримым преимуществом, лейбористы получили лишь двадцать два места. Черчилль удвоил количество своих избирателей, однако на тот момент казалось, что он потерял политическую перспективу и одержим необходимостью зарабатывать деньги. Итак, он вернулся в Америку, чтобы писать и читать лекции.

13 декабря 1931 года, в сумерках пересекая Пятую авеню, он посмотрел не в ту сторону, – как в Англии, – и его сбила машина, движущаяся на большой скорости с противоположной стороны. У него был болевой шок, он получил серьезную травму головы, бедра и ребер. Однако он оставался в сознании, и когда полицейский спросил, что же произошло, настаивал на том, что сам во всем виноват. На самом деле ему повезло, что он остался в живых. Такси доставило его в госпиталь, и он там пробыл довольно долго. Ему было очень плохо, и он сказал Клемми: «За эти три года я пережил три удара. Сначала я потерял все деньги во время кризиса. Затем – позицию в консервативной партии, а теперь эта ужасная авария». Он боялся, что никогда не оправится. И будучи в госпитале, он начал диктовать мудрую и трогательную статью о том, что с ним случилось:

Очевидно, я испытал острую боль от удара, физическую и душевную, мне кажется, это было похоже на боль при ранении шрапнелью. Нет ничего непереносимого. Не остается ни времени, ни сил на жалость к себе. Не остается места для страха и угрызений совести. Если в какой-то момент вся эта череда ощущений сменится однообразной серой пеленой, и темнота опустится со звуками Sanctus, я уже ничего не почувствую и не смогу испугаться потустороннего.

Природа милосердна и не испытывает своих детей, будь то человек или животное, за пределами их возможностей. Адские муки являются лишь в ответ на человеческую жестокость. Что же до всего прочего, то жить опасно, принимайте вещи такими, какие они есть. Бояться не надо, все будет хорошо.

За права на эту статью он получил 600 фунтов, это был самый большой гонорар, который ему когда бы то ни было платили за одну статью. Она была напечатана повсеместно. Затем он вернулся на поле боя, потрясенный, но спокойный, жизнь становилась гораздо опаснее, чем прежде, но страха не было.

Глава пятая

Непризнанный пророк

Начался самый трудный и суровый период жизни Черчилля. Ему повезло, у него было надежное место, где он мог себя реализовать, где его любили и где он имел множество преданных друзей. С другой стороны, он мог уйти из политики и стать профессиональным писателем, – без сомнения, он был талантлив. Ему очень повезло: у него была любящая, мудрая (хоть и критикующая его иногда) жена, у него подрастали хорошие дети, которые во всем его поддерживали. У него был Чартвелл, его собственный райский сад, его укрытие, где он мог зализывать свои многочисленные и часто серьезные раны. Ему повезло, он оказался художником и за эти десять лет он написал больше, чем когда бы то ни было прежде и потом (250 из 500 сохранившихся полотен). Наконец, ему повезло в главном: то, что с ним случилось, позволило ему в одночасье ясно увидеть все, что происходит и может произойти с этим миром, если он не попытается предотвратить катастрофу и не приложит к этому все свои способности и всю свою неиссякаемую энергию.

Картина прояснилась в начале 1933 года, когда к власти в Германии пришел Адольф Гитлер и немедленно заявил о своих планах: упразднить Версальский договор и сделать Германию самой сильной державой в Европе, а затем и в мире. Черчилль прочел «Моя борьба»[27] и поверил в то, что намерения Гитлера именно таковы, что он это сделает. «Первый пункт моей программы – отмена Версальского договора… Я писал об этом тысячу раз. Ни один человек не заявлял и не писал о том, чего он хочет чаще, чем я». Британия никак не отреагировала на приход к власти Гитлера. Черчилль уже указывал на то, что немцы нарушают условия Версальского договора, согласно которому они не имели права создавать большую армию и покупать у Советского Союза оружие. Гитлер всего лишь ускорил процесс. Немногие прочли «Моя борьба», и мало кто отнесся к этому всерьез. Британские власти воспринимали Гитлера как выскочку, «калифа на час». О том, какие настроения царили в стране, можно было судить по провокационным дебатам в Студенческом клубе Оксфорда: 275 против 153 проголосовали за то, что «этот клуб при любых обстоятельствах отказывается воевать за Короля и Страну». Черчилль назвал это «подлое, жалкое, бессовестное заявление… очень тревожным и отвратительным симптомом». Его старший сын Рэндольф попытался вырвать страницу с результатами голосования из журнала протоколов Клуба. Он поднял шум, привлек внимание, все это несколько смутило отца. Потом Черчилль несколько остыл: «Когда придет их час, эти молодые люди станут драться так же, как это делали их отцы», – в 1939-1945-м все именно так и случилось. Будущий лорд Лонгфорд оставил описание ланча в Чартвелле осенью 1935-го. Утром Черчилль писал и клал кирпичи (он говорил Болдуину, что может осилить две сотни кирпичей и две сотни слов в день) и поначалу был раздражителен. «Но вино сделало его красноречивым, и в течение трех часов небольшая компания наслаждалась речью, равной которой мне слышать не приходилось». Темой дня было перевооружение Германии, «где-то около четырех подали виски с содовой, и… я осмелился спросить: «Если немцы, в самом деле, так сильны, как вы говорите, что мы можем сделать, если они высадятся здесь?» – «А не нужно ломать голову. Нас здесь пятеро сильных мужчин. Возможно, у нас не самое современное оружие, но какое-то оружие у нас есть. Мы должны внезапно напасть. Я рискну принять на себя роль командующего. И если дело дойдет до самого худшего, мы дорого продадим свои жизни. Каков бы ни был исход, я уверен, мы оставим по себе добрую память».

Между тем, реальное положение дел говорило не в пользу его политики: сильная Британия с современной армией, готовая и способная противостоять сильной, перевооружившейся и жаждущей мщения Германии. Он был глубоко огорчен событиями в Индии. Он не мыслил себя реакционером, он не мечтал вернуть былое, скорее, он прозревал грядущие опасности. Мир, говорил он, «вступает в период, когда борьба за самосохранение станет последней необходимостью густонаселенных индустриальных стран». Британии скоро придется «бороться за жизнь», и «индийское наследство», престиж, самоуважение и уверенность, которую давали Раджи, понадобятся ей для выживания. Однако в Индии уже начались процессы, подобные тому, что происходило в Китае: все это обещало внутренний хаос, клановые войны и дезинтеграцию: «Неутолимые аппетиты уже проснулись. Жадные руки уже протянуты и готовы растащить на части бесхозную империю».

Однако Черчиллю, пустившему в ход все свое красноречие, не удалось поднять нацию, Парламент и даже собственную партию на борьбу за Индию. Дебаты окончились созданием в Индии автономного правительства в центре и органов самоуправления в провинциях. Конституцию Индии 1935 года с ее «эффектом гомруля» Черчилль назвал «монструозным памятником стыду, возведенным пигмеями», он боролся с каждым пунктом этого закона. Однако ему удалось убедить лишь 89 человек, они проголосовали против, закон был принят с подавляющим перевесом в 264 голоса. Точно так же он не добился успеха в своей попытке привлечь внимание к опасности, которую представляла собой Германия. Кейнс сформировал общественное мнение в том направлении, что Версальский договор несправедлив и деструктивен, что он в своем роде «карфагенский мир». И что Гитлер был прав, добиваясь его отмены. Клиффорд Аллен назвал этот договор «безнравственным» и рукоплескал Гитлеру: «Я убежден, что он искренне желает мира». Архиепископ Йоркский заявил, что Гитлер «внес большой вклад в установление мира». Лорд Лотиан и вовсе сослался на Версаль, оправдывая убийства Гитлером евреев: оказывается, это был «рефлекторный ответ на внешнее давление, которому немцы подвергались со времен войны».

Это был единственный период в истории Британии, когда пацифизм стал не просто модой, он стал своего рода общественной религией. В июне 1933-го, на дополнительных выборах в Восточном Фулхэме кандидат от лейбористов получил сообщение от лидера партии Джорджа Лэнсбери: «Я бы отменил призыв, распустил армию и разоружил авиацию. Я упразднил бы всю эту чудовищную военную машину и сказал бы миру «Сделайте еще хуже»». Это были не единственные дополнительные выборы 1933-1934-х, где отмечалась мощная тенденция поддержки кандидатов-пацифистов. Доминирующие на тот момент пацифисты-клерикалы основали «Союз движения за мир» для сбора «подписей в пользу мира». В «мирном бюллетене» нацию призывали поставить свою подпись под отказом от перевооружения страны и передать решение всех вопросов Лиге Наций. Бюллетень подписали 87% из 10 миллионов участников акции.

На правительственном уровне пацифизма как такового не было, скорее – глупость. Единственной вещью, на которую мог рассчитывать Черчилль, была французская армия. Он отправился на маневры и пытался сагитировать генералов на решительное противостояние Гитлеру. Однако они ссылались на официальную политику Британии, суть которой была в том, что и французская армия слишком велика. Сэр Джон Саймон, министр иностранных дел, заявил в Палате общин, что настоящий провокатор войны – «хорошо вооруженная Франция», направленная против безоружной Германии. В тот же день был принят гитлеровский проект закона о чрезвычайных полномочиях, наделявший его абсолютной властью на неопределенный срок. Энтони Иден говорил в правительстве, что задача британской политики в том, чтобы добиться от Франции сокращения численности войск со 649 000 до 400 000. Черчилль возражал. Иден упрекнул его в противостоянии мерам «по достижению в Европе столь необходимого периода спокойствия». В Daily Telegraph отмечалось: «Палата общин была возмущена и разгневана поведением мистера Черчилля». Впервые он пожертвовал своей популярностью, ради которой столько работал в 20-е годы, – отныне его вновь воспринимали как досадного возмутителя спокойствия. Его поведение частично было вызвано неприятием войны и ужасом перед «возвращением в окопы», а частично страхом отдельной «войны в воздухе».

Черчилль был не в силах помочь собственному начинанию. В своем стремлении привлечь внимание общественности к опасности, которую представлял собой Гитлер, он озвучил единодушное мнение о том, что воздушная война будет опустошительной. Он был прекрасно осведомлен. Правительство позволило ему и профессору Линдеманну консультировать майора Десмонда Мортона, специалиста по вопросам экономического и военного шпионажа. 28 ноября 1934 года Черчилль говорил в Палате общин, что в первые недели войны в одном Лондоне будет убито или ранено до сорока тысяч жителей. Ему вторил Болдуин: «Люди на улицах должны осознавать, что нет в мире силы, которая может спасти их от бомб. Бомбы всегда найдут цели». Ведущий военный эксперт генерал Фуллер предупреждал, что Лондон станет «сплошным Бедламом» и «правительство будет сметено волной ужаса». Левые интеллектуалы, вроде Бертрана Рассела, рассказывали страшные истории: «Пятьдесят химических бомбардировщиков, наполненных люизитом, способны отравить весь Лондон».

Единственное, что занимало в этот момент британскую публику – итальянская оккупация Абиссинии: это было не в интересах Британии, поскольку Италия оказывалась в гитлеровском блоке. Черчилля не столько волновала судьба Абиссинии, сколько он был против агрессии как таковой, притом что в отличие от Энтони Идена он не воспринимал Италию как настоящую угрозу миру. Черчилль умел отличать реальную угрозу от демонстративной: реальной угрозой миру в Европе он видел Гитлера. Он полагал, что в этой ситуации важно удержать Италию на союзной Британии позиции, как это было во время Первой мировой войны, таким образом Королевский флот сохранит свое господство в Средиземном море и столь важное сообщение империи с Индией тоже останется в безопасности. Между тем, шум, поднятый правительством вокруг Абиссинии, давление на Лигу Наций с целью введения санкций (которые, разумеется, не сработали) привели лишь к тому, что Муссолини сделался заклятым врагом Британии. Он подписал с Гитлером т.н. «Стальной пакт», и Германия с Италией стали координировать военную стратегию. У итальянцев был большой флот, морской и воздушный, и для Черчилля стало очевидно, что отныне половину британского флота придется держать на Средиземном море. Он также отметил, что «Германия и Италия имеют в своем распоряжении 800 бомбардировщиков. У нас только 47».

Кроме всего прочего, разразился кризис, связанный с отречением короля Эдуарда VIII. К 1935 году попытки Черчилля «разбудить» нацию достигли некоторого успеха. Его речи о надвигающейся войне становились все более страстными, и все больше влиятельных людей публично (хотя чаще с глазу на глаз) склонялись к тому, чтобы с ним согласиться. После выступления 23 апреля 1936 года, когда он говорил о возрастающих расходах Германии на вооружение и о неадекватной реакции Британии, даже его старинный враг Марго Асквит написала ему: «Я должна поздравить Вас с замечательной речью». Она обедала с Даффом Купером, который вскоре был назначен Первым лордом Адмиралтейства, Грегори Доусоном, редактором Times и прочими VIP'ами: «Все рассыпались в похвалах. Мы были подавлены всем этим, это, в самом деле, ужасная правда. Мы стоим между миром и войной». Черчилль создал небольшую фракцию в Палате, туда вошли Гарольд Макмиллан и его давний парламентский секретарь Роберт Базби. Также к ним присоединились Дафф Купер и Энтони Иден из Кабинета министров.

Но вдруг стало известно об отречении, – как будто нарочно, чтобы оглушить и воспламенить нацию, переставшую обращать внимание на угрозу извне, и представить Черчилля в самом худшем свете. В тот момент Болдуин кому-то сказал о Черчилле: «Когда Уинстон родился, множество фей с дарами слетелись к его колыбели: там было воображение и красноречие, ловкость и усердие, а потом пришла еще одна фея и сказала: «Ни один человек не заслуживает такого количества подарков», подняла его в воздух и хорошенько встряхнула. Поэтому, будучи одаренным, он лишен рассудительности и мудрости. И поэтому мы с удовольствием слушаем его в Палате, но никогда не следуем его советам».

Вне всякого сомнения, Черчилль удостоился такого вердикта за донкихотскую поддержку никчемного Эдуарда VIII в его попытке жениться на дважды разведенной Уоллис Симпсон и сохранить корону. Черчилль почувствовал симпатию к Эдуарду, привлекательному, стройному и хрупкому, когда, будучи министром внутренних дел, помогал ему, тогда еще принцу Уэльскому, обустроиться в замке Карнарвон и зачитывал в полный голос его многочисленные титулы. Принц напоминал ему собственное детство: он был чувствителен и любил игрушечных солдатиков. И он стал поддерживать Эдуарда – в сомнительной компании Бивербрука и к большому неудовольствию Клемми. Как всегда, он изобретал множество остроумных решений для выхода из кризиса. Однако Болдуин полагал, что Эдуард в любом случае не годится в монархи, и отдал предпочтение его брату, герцогу Йорку, будущему Георгу VI, переиграв Черчилля по всем пунктам. Как бы то ни было, король предпочел выйти из игры. Бивербрук сказал Черчиллю: «Наш петух не станет драться, ставок не будет». Однако когда отречение стало неотвратимо, а депутаты спешили снять вопрос с повестки, чтоб вернуться к другим, более насущным, Черчилль призывал к отсрочке, что было ошибкой. Палата общин отреагировала единодушным негодованием, он был смущен. Раздались крики «Вон!» и «Лжец!», его впервые освистали, и спикер вынужден был удалить его с трибуны. В ярости он прокричал Болдуину: «Вы не успокоитесь, пока не сломите его, не правда ли?», после чего выбежал прочь. Несколько минут спустя, чуть не плача, он сказал одному из депутатов: «Моя политическая карьера окончена». Базби, которого Черчилль не предупредил о своих намерениях, решил, что тот находился под действием паров алкоголя после обильного обеда в посольстве и обратился к палате, будучи пьян, – он написал ему гневное письмо: «Ты сократил количество своих сторонников до возможного минимума… до семи в общей сложности. То, что произошло сегодня днем, заставляет меня думать, что самые преданные твои друзья не могут слепо следовать за тобой в политике (как бы им того ни хотелось). Потому что никогда не знаешь, в каком аду обнаружишь себя в следующий раз». Лорд Уинтертон назвал эту сцену «одной из самых жестоких манифестаций в отношении кого бы то ни было из членов Палаты общин». Spectator подвел итог: «Репутация непригодного для государственной службы беспутного гения, от которой он уже начал было освобождаться, вновь его настигла».

Если бы не отречение 1936 года и тогдашний демарш Черчилля, вполне возможно, что чешский кризис 1938-го разрешился бы иначе. В то время Черчилля занимали два вопроса. Первый: если бы Британия и Франция помешали Гитлеру оккупировать Чехословакию, как поступили бы немецкие генералы? Командующий германским штабом, фельдмаршал Людвиг Бек, заявил накануне своего визита в Британию: «Гарантируйте мне, что Англия вступится за чехов, и я положу конец этому режиму». Но гарантий он не получил, к тому же сам он оказался хвастливым трусом, которого вскоре изгнали без борьбы. Болдуин ушел в отставку, и Невилл Чемберлен, его правопреемник, оказался еще большим пацифистом. Он публично отозвался о Чехословакии как о государстве, созданном Британией и Францией после Версаля, присовокупил к ней «большую» Польшу и Югославию и заявил, что смысл их существования – исключительно баланс сил в Центральной Европе. «Это далекие страны, о которых мы ничего не знаем». Из этого следовал второй вопрос: извлекли ли союзники урок из оккупации Чехословакии осенью 1938 года и вступятся ли за Польшу в 1939-м?

Черчиллю было ясно, что на второй вопрос следует отвечать «да». Британия уже начала перевооружать армию, и, по его сведениям, к концу года военных самолетов будет произведено больше, чем в Германии. 21 марта 1938 года начальники штабов представили Чемберлену официальный отчет «Военные последствия германской агрессии в отношении Чехословакии», где речь шла о том, что Британия всерьез отстает в своей программе перевооружения, но процесс уже сдвинулся с мертвой точки. Доклад был противоречив, и после его прочтения премьер-министр утвердился в том, что должен уступить Гитлеру. Черчилль изучил документ и пришел к выводам, прямо противоположным. Его идея была такова: французы дали слабину, и все зависело от того, не отступит ли Франция еще дальше. Следует скоординировать военные планы с Польшей, Югославией, но главное – с Чехией. Претензии Германии на чешские Судеты, ставшие причиной кризиса, означали не исправление несправедливости Версаля, но уничтожение военного потенциала Чехии. Границы Судетской области представляли собой сложную цепь пограничных укреплений. Устранив ее, Гитлер получал возможность пройти по оставшейся территории без боя, что и произошло в марте 1939 года. Когда Гитлер оккупировал Австрию в 1938 году, он не только высвободил четыре немецкие дивизии для маневров против Франции, но и поставил под фашистские знамена шесть австрийских дивизий. Чешская промышленность переключилась на войну в той же пропорции, но в более крупных масштабах. Перед капитуляцией в Мюнхене в сентябре 1938 года чехи имели сорок отлично – по европейским меркам – вооруженных дивизий. А после поглощения Праги немцы завладели достаточным количеством военной амуниции, чтобы сформировать собственные сорок дивизий. Таким образом, вместо сорока вражеских формирований, у них появилось сорок своих, и все это вместе по размерам едва ли не превышало французскую армию. Немцы также завладели производственными мощностями крупнейшего в мире военного завода «Шкода». Наконец, случись французской армии выступить в 1939-м, она воевала бы с большей уверенностью и добилась бы большего, нежели в 1940-м. В конечном счете, Черчилль оказался прав, считая, что Мюнхенское соглашение давало Гитлеру большое военное преимущество.

Его речь о Мюнхене, которую он произнес 5 октября 1938 года, была одной из самых сильных его речей и, пожалуй, самой пронзительной. Он решился сказать вещи «непопулярные и нежелательные». Британия «потерпела полное и сокрушительное поражение, но Франция пострадала гораздо больше». Все, что Чемберлен смог сделать для Чехословакии, это «подать германскому диктатору его жертв не на блюде, а по частям – порция за порцией». Чехи, действуй они самостоятельно, могли бы добиться лучших условий: «Теперь же все кончено. Чехословакия сломлена, всеми покинута, в скорбном молчании погружается она во мрак. Этой стране пришлось испить до дна чашу страданий, несмотря на крепкий союз с западными демократическими державами и участие в Содружестве Наций, покорной слугой которого она всегда была». И теперь, когда утеряны ее приграничные укрепления, «ничто не может остановить завоевателя». Он предсказал, что не пройдет и месяца, как «чехи станут неотъемлемой частью нацистского режима». Британия еще почувствует на себе весь ужас того, что за этим последует, – добавил он, – сдача Чехии стала кульминацией «пяти лет, потраченных на усердные поиски самого легкого пути выхода из тупика, пяти лет, в течение которых Британия медленно, но верно теряла свое могущество». Народы оказались «перед лицом величайшей катастрофы, обрушившейся на Великобританию и Францию… Отныне мы должны принять как данность факт, что страны Центральной и Восточной Европы попытаются заключить с нацистской Германией в случае ее победы мир на самых выгодных для себя условиях». Гитлер проглотит эти страны, однако «рано или поздно он обратит свой взор на запад». Эта катастрофа стала лишь «началом отсчета. Это лишь первый тревожный звонок. Мы лишь омочили губы в чаше бедствий, из которой мы будем пить не один год, если не сделаем последнего усилия, чтобы вновь обрести бодрость духа и силы сражаться». Эта речь сплотила его сторонников, однако их было немного. Лишь тринадцать человек были готовы проголосовать против. Вместе с теми, кто вообще не стал голосовать за Мюнхен, их было тридцать. Впервые за почти сорок лет, т.е. за все время своей политической жизни, Черчилль полностью утратил оптимизм. «Я глубоко разочарован, – писал он своему канадскому другу, – и впервые за всю свою жизнь ошеломлен сложившимся положением. До сегодняшнего момента силы мира еще могли заставить диктатора уступить, однако уже в следующем году нам следует ожидать, что баланс изменится».

Затем медленно, постепенно набирая обороты, общественное мнение развернулось против Мюнхена, Чемберлена и политики умиротворения в целом. Это произошло в большей степени благодаря действиям Гитлера, а не ораторскому искусству Черчилля. В январе 1939-го Гитлер решает построить огромную военную флотилию – 3 крейсера, 4 авианосца и не менее 249 подводных лодок. Для Британии это было равносильно объявлению войны. 15 марта, как и предсказывал Черчилль, Гитлер оккупировал и аннексировал оставшуюся территорию Чехословакии. А неделю спустя уже грозил Польше. В апреле Муссолини, удовлетворенный слабостью демократов и тем, что «пришло время силы», вторгся в Албанию и аннексировал ее территорию. В Испании генералы во главе с Франко и при поддержке Гитлера и Муссолини разгромили республиканское правительство. Британия и Франция дали гарантии Польше, и Чемберлен предпринял слабую попытку привлечь Россию[28] к антигитлеровскому альянсу. Однако Гитлер с легкостью переиграл его, отправил в Москву своих агентов и подписал договор со Сталиным. По условиям этого договора Польша должна была быть поделена между коммунистами и нацистами, а Россия включала в свой состав страны Балтии. Это был август 1939-го. 1 сентября нацисты вошли в Польшу, а двумя днями позже Британия и Франция вступили в войну. В течение месяца Польша была поглощена двумя тоталитарными державами.

В июле по всему Лондону были расклеены чудовищных размеров плакаты, на которых гигантскими буквами было написано: «Сколько стоит Черчилль». Человек, который взял на себя ответственность за их размещение, рекламный агент, позднее признался: «Я хотел, чтобы люди задумались о возвращении Черчилля». Это, в самом деле, произошло – сразу после объявления войны. Черчиллю вновь предложили место Первого Лорда Адмиралтейства, он его принял, и, кроме того, он получил право голоса в военном совете. Он писал: «После всех треволнений последних дней я вдруг сделался совершенно спокоен. Голова была ясной, я как будто отстранился от всех проблем – общечеловеческих и своих собственных». Это было удивительно, если знать положение дел. Годом раньше он пережил очередной крах Нью-Йоркской фондовой биржи, он вновь был в долгах и вынужден был выставить Чартвелл на продажу. Спасением стала щедрая беспроцентная ссуда от сэра Генри Стракоша, выплатившего более 18 162 фунтов биржевым брокерам Черчилля. В Адмиралтействе он столкнулся с последствиями многих лет бездеятельности и небрежения, с недальновидностью Чемберлена – условия Англо-Германского морского договора Гитлер при необходимости игнорировал, а Британия тщательно выполняла, кроме того Чемберлен подписал с Де Валера т.н. «Договор о портах», согласно которому Британия не могла держать противолодочное оружие в ирландских портах.

Несмотря на толки о том, что он «заметно постарел» и «вышел из игры», Черчилль фантастически много работал, практически каждый день инспектировал объекты, с девяти до одиннадцати вечера проводил «Флотские совещания», до поздней ночи диктовал на пленку. «За последние три недели у меня не было свободной минуты, чтобы подумать о чем-то, кроме работы. Это были три самые долгие недели в моей жизни», – фиксировал он 24 сентября. Клемми писала: «Уинстон работает днем и ночью. Слава Богу, он чувствует себя хорошо и устает только тогда, когда ему не удается поспать необходимые восемь часов – необязательно подряд, но если в течение суток он спит меньше, он утомляется». Его сотрудница Кетлин Хилл свидетельствовала: «Когда Уинстон находился в Адмиралтействе, все кипело, атмосфера была наэлектризована. Когда же он уезжал, все становилось мертвым, мертвым, мертвым». 26 сентября он впервые после возвращения в министерство выступил с речью. Успех был оглушительным. Гарольд Николсон, парламентский биограф, отмечал: «Он говорил поразительно, передавая голосом все оттенки, переходя от глубокой озабоченности к дерзости, от суровости к абсолютной ребячливости, все, кто был при этом, почувствовали, как душевный настрой Палаты поднимался с каждым словом». Пять дней спустя он с тем же успехом выступал на радио, впервые обратившись к помощи радио для того, чтобы расширить свою аудиторию. Неожиданно он получил письмо с предложением дружбы от Франклина Д. Рузвельта. Черчилль без промедления наладил переписку с американским президентом, за последующие шесть лет они написали друг другу более тысячи писем, их переписка сыграла неоценимую роль в сближении Британии и Соединенных Штатов и в превращении американских заводов и верфей в кузницы победы над фашизмом.

Черчилль работал очень много, но у него не было возможности всерьез повлиять на общий ход войны, утомительно пассивной, – ее называли «Фальшивой войной», вся инициатива была предоставлена Гитлеру. В апреле 1940-го нацисты без боя вошли в Данию и Норвегию, в мае – в Голландию и Бельгию. Попытка Британии вступить в Норвегию закончилась провалом, несмотря на все усилия Черчилля. Армия оказалась неспособной к взаимодействию, авиация была лишена возможности проводить операции со своих баз, Германия контролировала все воздушное пространство. Потери немцев на воде оказались достаточно серьезными: три крейсера и десять эсминцев были уничтожены, два тяжелых крейсера и один карманный линкор выведены из строя. Отчасти поэтому ближе к лету Гитлер отказался от идеи прямого вторжения в Англию. С другой стороны, в перспективе это означало, что практически все западное побережье Европы стало базой для подводных лодок.

Вскоре стало ясно, что операция в Норвегии провалилась, и 7-8 мая Палата общин провела импровизированное расследование, которое вошло в историю под названием «Норвежские дебаты». Это заседание Парламента принято считать одним из самых важных в двадцатом веке. Черчилль был единственным, кто говорил убедительно, кто давал надежду и строил планы на будущее. Он старательно воздерживался от критики коллег, главным образом – Чемберлена. Стало очевидно, что он – единственный здравомыслящий министр Кабинета. Чемберлена атаковали со всех сторон, кто-то из старых консерваторов процитировал Кромвеля: «Вы занимали это место слишком долго, что не бывает хорошо. Уходите, говорю я вам, и дайте нам с этим покончить. Во имя Бога, уходите!» По словам Ллойда Джорджа, это стало самой драматической развязкой речи из всех, какие он когда-либо слышал. Во время голосования правительственное большинство сократилось до 81 голоса (с привычных 213-ти). Многие консерваторы проголосовали против, большинство воздержалось. Чемберлен сам принял решение уйти в отставку. Теперь стала очевидной необходимость создания общепартийной коалиции. Лейбористы дали понять, что в качестве лидера их устраивает только Галифакс или Черчилль. Черчилль впервые молча слушал, не вмешиваясь в прения. Король Георг VI привык видеть в Черчилле зануду, поэтому отдал предпочтение Галифаксу, кандидату от истеблишмента. Но Галифакс сам отказался, заявив, что не может управлять кризисным правительством из Палаты лордов. К 18.00 в пятницу, 10 мая, Черчилль получил то, ради чего он столько работал. Двенадцатью часами ранее Германия объявила войну Франции. Первые известия были неутешительными, Черчилль в это время формировал кабинет министров. Он работал до трех утра, но был исключительно бодр. Он записал тогда:

Я ощутил безмерное чувство облегчения. Наконец у меня достаточно власти, чтобы управлять ситуацией. Я чувствовал, словно иду бок о бок с судьбой, и что вся моя прежняя жизнь была лишь подготовкой к этому часу, к этому испытанию. Десять лет в политических джунглях освободили меня от заурядного партийного антагонизма. За последние шесть лет я столько раз предупреждал об опасности, я так подробно ее описывал, что сегодня, когда все это стало ужасающей реальностью, уже никто не сможет мне возразить. Меня нельзя упрекнуть ни в разжигании войны, ни в отсутствии желания к ней подготовиться. Я думаю, что многое знаю о ней, и уверен, что не проиграю. Именно потому, в нетерпении перед наступлением нового дня, я крепко спал. Ободрение приносил не сон, но реальность.

Глава шестая

Взлет и падение

Будучи премьер-министром и министром обороны с мая 1940-го по июль 1945-го Черчилль, по собственному признанию, постепенно сосредотачивал в своих руках все больше власти. Возможно, никто из британских политиков не обладал властью в такой концентрированной форме и в таком объеме на протяжении столь длительного времени. Первый вопрос: спас ли Черчилль Британию? Какова его роль в спасении страны и в достижении победы?

Чтобы ответить на этот вопрос, имеет смысл проанализировать особенности и возможности соответствующего момента: иные из них были результатом объективной реальности, другие плодом его гения и напряженных усилий. Всего их десять.

Во-первых, как гражданский лидер Черчилль выиграл от изменения общественного мнения в плане доверия к «сюртукам и каскам» – как говорили во времена его молодости. В годы Первой мировой войны уважение к «каскам» и пренебрежение к «гражданским» создавали проблемы для гражданского правительства даже в лучшие дни правления Ллойда Джорджа. «До публики во множестве доносили ту глупую идею, что только генералы и адмиралы имеют право судить о ходе военных действий, а гражданские чиновники любых рангов в этом вопросе ничего не понимают. Идея эта была растиражирована в миллиардах газет». Ллойд Джордж сталкивался с непреодолимыми трудностями, пытаясь уволить кого бы то ни было, кто носил мундир, он как ни хотел, но так и не решился сместить Хая, главнокомандующего западным фронтом.

К началу Второй мировой войны правда об ошибках, прежде допущенных военными, столь глубоко въелась в сознание нации, что ситуация стала прямо противоположной. Героя войны не существовало до тех пор, пока Монтгомери запоздало не сделался таковым. Черчилль же пришел к власти, имея репутацию человека, говорившего правду в 30-е,и вновь честно предупредившего об опасности, с которой Британия уже столкнулась. Он никогда не колебался, если на то не было веских причин, увольняя генерала, даже такого популярного, как Арчибальд Уэйвелл, командующий британскими войсками в Египте. Он чувствовал свою власть и пользовался ею: однажды его видели ходящим из угла в угол по пустому кабинету, уволив несколько человек, он повторял: «Я хочу, чтобы все они почувствовали мою силу». Черчиллем безмерно восхищались, даже любили, но при этом всегда боялись.

Во-вторых, концентрация власти в лице Черчилля, заручившегося поддержкой всех политических партий, означала, что не было объективных и существенных препятствий для принятия правильных решений. Его поступки всегда были оправданы. Он обо всем докладывал королю и всегда его выслушивал: через несколько месяцев Георг VI совершенно переменил свое отношение к Черчиллю: «Я не могу желать лучшего премьер-министра», – писал он. Черчилль придерживался всех процедур и правил Кабинета министров. Наконец, он был почтителен с Парламентом, особенно с Палатой общин, он вел себя так, будто он не более чем слуга народных избранников. Это не было простой формальностью. Черчилль руководствовался религией, которая называлась «Конституция Британии», ее духом и буквой, а Парламент стал церковью, которой он поклонялся и чьим решениям подчинялся. Все это уравновешивало и освящало ту неограниченную власть, которой он пользовался. В отличие от Гитлера, он руководил, будучи лишь частью структуры, которая представляла собой нацию. Он никогда не был диктатором, и ужасающий пример Гитлера всегда стоял перед ним, предотвращая его от чего бы то ни было подобного. Это было чрезвычайно важно для выстраивания его отношений с военными – с генералом Аланбруком, адмиралом Каннингемом, маршалом авиации Порталом. Военные решения он принимал совместно с Кабинетом. Но способ их исполнения был целиком на усмотрение командующих войсками. Черчилль мог угрожать и упрашивать, кричать и горячиться, но, в конечном счете, он безоговорочно соблюдал процедуру и оставлял последнее слово за военными. Гитлер поступал ровно наоборот, что и стало основной причиной поражения Германии в войне. Было еще одно существенное отличие: все без исключения приказы Черчилля были изложены в письменной форме, четко и понятно. Все, что говорилось, затем немедленно записывалось. Все приказы Гитлера, как правило, передавались из уст в уста: «Это воля Фюрера…» Система письменных приказов Черчилля, ясная и четкая, его педантизм в соблюдении границ между ответственностью гражданской и военной, стали одной из причин преданности и уважения к нему со стороны генералов даже при том, что его методы, особенно в последние годы, как будто проверяли на прочность их терпение и выносливость.

В-третьих, Черчиллю повезло: он пришел к власти в тяжелое время. Настоящая сила нацистской военной машины, о которой он столько говорил, проявилась в полной мере. Все самое худшее, что могло случиться, уже случилось или еще только должно было случиться. Оказавшись во главе правительства 13 мая 1940 года, он сумел сказать правду: «Я повторю перед Палатой то, что уже сказал присоединившимся к новому Правительству: я не могу предложить ничего, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота». Тогда же он сказал, что цель его проста и ясна: «Победа, победа любой ценой, победа, несмотря на весь ужас, победа, каким бы долгим и трудным не был путь; потому что без победы не будет жизни». Смертельный смысл последних слов был понятен всем. Для Британии это было поражение совершенно иного порядка, нежели то, что страна потерпела в Американской войне за независимость. На это раз речь шла об уничтожении независимого государства. Простых людей заставили это почувствовать. По приказу Черчилля, национальные гимны союзников звучали по ВВС перед девятичасовым вечерним выпуском новостей каждое воскресенье. Их было семь, шестеро уже побежденных, оккупированных и под абсолютным контролем Гестапо. Вскоре к проигравшим присоединилась Франция. Черчилль сделал все возможное, чтобы спасти французов, он пять раз предпринимал небезопасные путешествия и вел переговоры с разложенным, напуганным, пораженческим правительством и военными. Однако он не перешагнул определенную черту – и был прав. Он был готов предложить Франции союз двух государств, идея фантастическая и авантюрная, но для его натуры характерная. Но он не был намерен сделать то, о чем его просили: отправить во Францию все британские эскадрильи истребителей в отчаянной попытке противостоять фашистскому блицкригу. Это, по его словам, походило бы на «метание снежков в адское пламя». Пока Франция Петена шаг за шагом приближалась к бесславной капитуляции и марионеточному статусу, Черчилль сосредоточился на операции по возвращению британских экспедиционных войск. Операция прошла успешно. Девять десятых от общего количества англичан были эвакуированы из Дюнкерка, и вместе с ними большое количество союзных солдат. Всего импровизированная флотилия, состоявшая из больших и малых кораблей, прогулочных катеров и рыбацких судов вывезла около 300 тысяч человек, это была типично английская романтическая история о том, как победа была вырвана из цепких лап поражения. Итак, через месяц после прихода к власти на счету у Черчилля – на фоне неминуемого и катастрофического падения Франции – была победа Британии в Дюнкерке: отныне он мог с пылкостью говорить о «духе Дюнкерка». В каком-то смысле это была фиктивная победа – войска вынуждены были бросить все свое оружие, и многие, поднимаясь на борт, разбивали свои винтовки. Но Дюнкерк невероятно подействовал на дух нации. Теперь, когда Черчилль взял на себя всю ответственность, люди почувствовали, что край пропасти отодвигается, что страна поднимается, дюйм за дюймом.

Четвертое: Черчилль сам демонстрировал неистовую активность и продуктивность на Даунинг-стрит, 10. Ему было шестьдесят пять, однако он выглядел воплощением неиссякаемой энергии. Он работал по шестнадцать часов в сутки и хотел, чтобы все следовали его примеру. В противоположность апатичному и расхлябанному старому Асквиту (Черчилль называл его «вставной челюстью») или даже Ллойду Джорджу, который после обеда пил чай и ложился спать в девять вечера, Черчилль специально придумал для себя и стал носить костюм «сирена», что-то вроде рабочего комбинезона. Его можно было легко снять и так же легко надеть, в нем можно было вздремнуть в перерывах между ночными совещаниями. Публика называла этот наряд «rompers», и это стало еще одним элементом набиравшей силу «легенды Черчилля». На самом деле, благодаря Клемми, эти комбинезоны в большинстве своем были сшиты из дорогих тканей – вельвета, шелка или шерсти и предназначены для светских приемов в столовой зале бомбоубежища на Даунинг-стрит. Черчилль всегда использовал одежду для создания имиджа, он вообще коллекционировал редкие униформы. С 1913 года он состоял в «Тринити Хаус», средневековой корпорации, ведавшей всеми маяками и сигнальными огнями на Британских островах. Форменная одежда этого «лоцманского братства» была в «матросском стиле», он предпочитал ее костюму Тайного советника. Однажды генерал де Голль спросил его, что это за костюм, Черчилль таинственно ответил: «Я старший брат в Святой Троице». Рабочий комбинезон во время войны стал его каждодневной одеждой и отличным инструментом пропаганды. Он надевал его в приемные дни, когда горячие новости и короткие отчеты публиковались под знаменитым заголовком «События дня». Бесконечные серии срочных запросов начинались так: «Прошу предоставить мне информацию на пол-листа о том…». Ответы запрашивались немедленно. У Черчилля были команды т.н. «секретарей для диктовки», которые работали на протяжении многих часов. Он бывал резок или груб, забывал имена, порой выходил из себя. Но одновременно он улыбался, шутил, пускал в ход все свое очарование. Все они его любили и гордились этой работой. Они помогли ему вернуть жизнь и энергию на Даунинг-стрит, 10, заразить этой энергией всю старомодную, ленивую, медлительную и громоздкую правительственную машину, которая до той поры едва скрипела. Неиссякаемая энергия Черчилля и, не в последнюю очередь, его способность отключаться и расслабляться при необходимости во многом определяли его жизнь и его поведение во время войны. Между тем, признаем, – он убирал людей, которые стояли у него на пути – того же адмирала Паунда или генерала сэра Джона Дилла, подобно тому, как Наполеон пристреливал под собой лошадей.

Пятым фактором успеха Черчилля была его риторика. Замечательно, что он стал пользоваться своим красноречием в полную силу, – что он заговорил лишь тогда, когда Гитлер замолчал. В свое время Гитлер был величайшим демагогом двадцатого столетия. Когда он фактически упразднил Версальский договор и вернул Германии статус великой державы, когда он покончил с безработицей, его риторика играла ключевую роль, сделав его самым популярным политиком в истории Германии. Однако немцы, безусловно поддержавшие кампанию по упразднению Версаля, не желали видеть, как Гитлер превращает Европу в вассала Германской империи, и менее всего они хотели быть втянутыми в мировую войну. Вступление Гитлера в Прагу в марте 1939 года стало его первым непопулярным действием. Если прежде он был «фюрером» по согласию, то отныне он держался силой и страхом. Почувствовав, что он утрачивает популярность, Гитлер прекратил взаимодействие с Рейхстагом и перестал выступать на публике. К моменту, когда Черчилль сосредоточил власть в своих руках, Гитлер «ушел в подполье», он отдавал приказы из своих многочисленных «ставок», он стал редко появляться на публике и никогда не выступал. Он превратился в отшельника, тогда как Черчилль приобрел мировую известность, не сходил со страниц газет, стал постоянным героем кинохроники: Черчилль являлся везде, куда не дотягивалась нацистская цензура.

Его риторика была адресована двум отчасти пересекающимся аудиториям: людям из Палаты общин и людям у радиоприемников. Здесь я, пожалуй, буду говорить от первого лица. Мне было двенадцать, когда Черчилль пришел к власти, хотя показывать его я умел уже лет с пяти. (Я также мог пародировать Муссолини, Сталина и Рузвельта.) Мой отец провел четыре года в окопах и потерял друзей в Дарданеллах, у него не было оснований доверять Черчиллю. Я помню, как в апреле 1940-го он сказал: «Говорят, этот парень станет премьер-министром». Но уже в мае он заговорил по-другому: «Похоже, мы должны ставить на Уинстона». К тому времени его уже называли «Уинстон». Поздней весной и летом 1940-го мы с отцом читали все его речи и регулярно слушали его по радио. Общий эффект был ошеломляющим. Я и сегодня помню все его интонации, его слова и целые предложения. Я хорошо помню два момента: после Дюнкерка и перед последней фазой проигранной битвы на континенте, он с настойчивостью призывал (это было 4 июня):

… Мы не уступим, мы не сдадимся. Мы будем сражаться во Франции, на море и океанах, мы будем биться в воздухе с удвоенными силами и верой, мы пойдем до конца. Мы будем защищать наш остров любой ценой. Мы будем сражаться на побережье. Мы будем сражаться на аэродромах. Мы будем сражаться на полях и на улицах. Мы будем сражаться в горах. Мы никогда не сдадимся.

В Палате общин Черчилль в характерной для него шутливой манере прибавил: «Мы будем драться вилами и метлами, потому что это, черт возьми, все, что мы имеем». Даже в самые тяжелые времена у него всегда наготове было несколько шуток. Он напоминал старого друга доктора Джонсона из Пемброк-колледжа: «Я пытался стать философом, но, уж не знаю как, мне всегда мешало мое жизнелюбие». Разумеется, мы не слышали того, что он говорил про вилы и метлы. Но его призыв никогда не сдаваться подействовал очень сильно. Мы в это верили, мы к этому стремились.

После капитуляции Франции он вновь произнес поразительную речь: «Так давайте же вспомним о нашем долге и будем вести себя так, чтобы и через тысячу лет британцы и жители стран Содружества могли сказать: «Это было наше лучшее время»». Люди поверили этим словам, и не только в Британии. Эти слова знали по всей Европе, их слушали и повторяли, невзирая на опасность, и им верили. Тогда же молодой археолог из Оксфорда, Стивенс, придумал обозначать слово «победа», «victory», латинской буквой V. Он провел выходные, «провозившись», как он выразился, с французскими шахтерами, и ему показалось, что французам нравится придуманный им знак, а значит и остальным он тоже понравится. Кодовые позывные азбуки Морзе, три точки и тире, повторяли первые ноты Пятой симфонии Бетховена. ВВС сделало этот знак популярным. Черчилль принял его с готовностью и энтузиазмом и повсюду его использовал, – он посещал военные части и руины городов, одной рукой он показывал V, а в другой зажимал толстую сигару и большую шляпу-котелок. Итак, первой победой Британии в этой войне, стала победа риторики и символики. И то и другое – на совести Черчилля.

Шестым фактором стало осознание Черчиллем значения авиации и возможностей, которые она открывала. За то время после Первой мировой войны, что он возглавлял военное министерство и курировал авиацию, Королевский флот стал самой мощной в мире воздушной армией. И пусть в 20-х – начале 30-х авиацией стали пренебрегать, но научные исследования и конструкторские разработки оставались на высоком уровне: Линдеманн представил Черчиллю разработки Роберта Уотсон-Уатта по созданию радара и Фрэнка Уиттла – по реактивному двигателю, и к началу войны британские самолеты были гораздо современнее германских. Когда Черчилль пришел к власти, Британия и Германия производили равное количество самолетов. Он назначил Бивербрука министром авиационной промышленности и велел ему поддать жару. К концу года Британия превзошла Германию по производству военных самолетов, истребителей и бомбардировщиков, – как по качеству, так и по количеству. Аналогичная история была с подготовкой летных экипажей. Тем временем, по всей территории южной Англии устанавливались радиолокационные станции. Впервые за время войны было достигнуто технологическое превосходство Британии, и как Черчилль, так и Бивербрук использовали все имевшиеся в их распоряжении ресурсы для удержания и укрепления такого положения. Результаты не заставили себя ждать. Когда Гитлер и Геринг, командующий Люфтваффе, в конце июня атаковали Британию с воздуха, используя базы на юго-западе Франции и Бельгии, Королевские ВВС были в полной боевой готовности. Первостепенной задачей Люфтваффе стало уничтожение аэродромов на юге страны. Если бы эта цель была достигнута, нет никаких сомнений, что вторжение со стороны моря привело бы к созданию укрепленных немецких плацдармов в Кенте и Суссексе. После чего перспективы Британии выглядели бы плачевно. Однако королевская авиация успешно защитила аэродромы, немцы понесли значительные потери – в соотношении три к одному. Более того, большинство немецких летчиков были убиты или взяты в плен, в то время как британские пилоты выпрыгивали с парашютом на безопасной территории. В течение июля и августа возрастающее превосходство было на стороне Британии, и все больше боевых самолетов и экипажей присоединялись к антигитлеровской коалиции. К середине сентября битва за Британию была выиграна. Характерным свидетельством поражения Германии стали ночные бомбардировки британских городов. Это привело к ощутимым потерям среди мирного населения, но переход от труднопоражаемых целей к открытым был стратегически выгоден для Черчилля. Уже 20 августа он почувствовал приближение победы и доложил об этом Палате общин в знаменитой речи, посвященной пилотам Королевских ВВС: «Никогда еще за всю историю войн столь многие не были так обязаны столь немногим».

Более того, он предвидел, что авиация дает Британии возможность перейти в наступление. 8 июля 1940 года он писал лорду Бивербруку:

Когда оглядываюсь в поисках возможности выиграть эту войну, я вижу только один верный путь. У нас нет континентальной армии, способной нанести серьезный удар, блокада прорвана, и у Гитлера появилась возможность подтянуть войска из Азии и, возможно, из Африки. И не имеет значения, отразим ли нападение, или Гитлер в принципе откажется от этой идеи, – он все равно пойдет на Восток, и мы не сможем его остановить. Но существует одна вещь, которая заставит его повернуть назад и покончит с ним – это опустошительные бомбардировки нашими самолетами немецких территорий.

Разумеется, Черчиллю было известно о планах по созданию атомной бомбы. Между тем, в Британии был разработан бомбардировщик Ланкастер, с нагрузкой в пять тонн, предполагалось, что эти самолеты тысячами будут бомбить Германию. Исход битвы за Британию исключал возможность немецкого вторжения. Тем временем, Черчилль готовился начать Битву за Германию, которая с нарастающей силой продолжалась затем в течение четырех с половиной лет. Именно в этот момент он принял на себя руководство ВВС, назначил себя командующим и довольно часто появлялся на публике в летной форме. Подобно костюму «сирена», эта одежда была глубоко символична. Седьмой фактор состоял в том, что хоть Британия и не готова была атаковать Гитлера на континенте, Черчилль уверенно наносил удары по Муссолини. Когда стало понятно, что вторжение на территорию Британии вряд ли возможно (Гитлер неопределенно отложил его на 17 сентября 1940 года), все британские танки и самолеты были переброшены на Ближний Восток. В результате были заняты территории распадающейся Итальянской империи в Восточной Африке, итальянцы сдавались в плен целыми дивизиями, зачастую без единого выстрела. Таким образом, британские позиции в Ираке были застрахованы от возможного восстания арабов, британские нефтяные вышки находились в безопасности, между тем Гитлер вскоре был вынужден перейти на эрзац-бензин. (Слово «эрзац», как «блиц» и многие другие, было заимствовано у немцев: англичанам было приятно думать, что подобно тому, как они «проглатывают» немецкие слова, они легко могут «проглотить» врага.) Черчилль поддержал эту тенденцию, «капут» стало его любимым словом, а «камрадами» стали называть пленных немцев. Британия захватила или вывела из строя главные французские военные суда и оккупировала два вишистских протектората на Ближнем Востоке, Сирию и Ливан. Турция после этих событий стала склоняться на сторону Британии, Черчилль форсировал процесс, послав министра иностранных дел Идена с официальным визитом. «Что я должен сказать туркам?» – спросил тот. – «Предупреди, что скоро Рождество».

Восьмое: Уэйвелл получил от Черчилля приказ «идти на Муссо». В январе 1941-го итальянский Ливийский корпус был разбит, бесчисленное множество солдат сдалось в плен, хотя Уэйвелл был нерасторопен и чересчур осторожен, он не пошел дальше за отступающими итальянцами и не вошел в Триполи. В конечном счете, Черчилль его уволил, не в последнюю очередь – за это. Адмирал Каннингем нравился ему больше, он видел в нем «что-то от Нельсона». В ноябре 1940-го в бухте Таранто самолеты Каннингема потопили треть итальянского флота, а в марте 1941-го он выиграл самую большую из европейских морских баталий, сражение у мыса Матапан. Реакция Черчилля была характерной: «Нам повезло, что Италия вступила в войну!» Британские газеты приветствовали победу, а вывезенные на кораблях из Каира более ста тысяч пленных итальянцев стали лучшим ее подтверждением. Сразу по прибытии пленные были отправлены на фермы, где проявили завидную работоспособность – в знак признательности за то, что остались в живых. Пленные пользовались популярностью: они были наглядным свидетельством того, что Британия может не только терпеть поражения, но и одерживать победы. «Дружелюбные макаронники, – говаривал Черчилль, – благотворно влияют на нравственность». Он начинал думать о Средиземноморском побережье как об «ахиллесовой пяте Европы» и планировал наступление на немцев именно с этих позиций.

Девятое: Черчилль постоянно искал новых союзников, как больших, так и малых. Именно поэтому, когда рвавшийся к победе Муссолини в октябре 1940-го вошел в Грецию, потерпел сокрушительное поражение и запросил Гитлера о помощи, Черчилль не нашел ничего лучшего, как отправить войска в Грецию. Он сделал это в марте 1941-го, общественное мнение его не поддержало, в апреле Германия вмешалась в конфликт, и Греция, равно как и Крит, были потеряны. Однако время показало, что Черчилль был прав. Благодаря немецкой шифровальной машине «Энигма» и дешифровальщикам из Блечли, Черчилль регулярно получал перехваченные донесения немецкого командования. Это было строжайшей военной тайной, сопровождалось массой предосторожностей, и, не в последнюю очередь в силу благоразумия Черчилля, у немцев до конца войны не возникло ни малейшего подозрения в том, что их коды взломаны. Из шифровок следовало, что Гитлер вступит в Россию в мае. Однако греческая операция вынудила его отложить открытие фронта до второй половины июня 1941-го, в итоге он не смог подойти вплотную к Москве и Ленинграду до наступления зимы. Вторжение в Россию из запланированного блицкрига превратилось в изнурительную войну. Более того, немецкая операция на Крите с участием элитных десантных подразделений оказалась столь затратной, что Гитлер отменил их участие в российской кампании, допустив, как со временем стало понятно, серьезную ошибку. Черчилль предупредил Сталина о готовящемся нападении. Сталин не принял сообщение всерьез, заподозрив «происки капитализма» и намерение втянуть его в войну. Когда же произошло то, что произошло, Черчилль мог торжествовать, однако он немедленно положил конец двадцатипятилетнему противостоянию с Советским Союзом. «А почему бы и нет, в конце концов, – говорил он, смеясь. – Если бы Гитлер вторгся в Ад, я бы замолвил за Дьявола словечко перед Палатой общин». Итак, Черчилль приветствовал Россию в качестве «нового великого союзника». И когда Гитлеру, вопреки ожиданиям, не удалось уничтожить Красную армию, Черчилль «порозовел». 29 октября он произнес восторженную речь перед воспитанниками старой доброй Хэрроу:

Давайте не будем говорить о мрачных временах. Давайте лучше говорить о временах суровых. Это не мрачное время, это великое время, быть может самое великое в истории нашей страны. И мы все должны благодарить Бога, что нам дозволено, каждому – в меру его сил, внести свой вклад в историю нашего народа.

Спустя месяц Япония объявила войну Британии и Америке. Это была громадная ошибка Гитлера: без особой необходимости он начал воевать с Соединенными Штатами. Черчилль значительно преуспел, убедив Рузвельта организовать военные поставки все в большем и большем объеме и на условиях ленд-лиза, поскольку на тот момент долларовые ресурсы Британии были уже исчерпаны. В своем обращении к Америке 9 февраля 1941 года он сказал: «Дайте нам оружие, и мы покончим с этим делом». Но он знал, что это чересчур оптимистично: Британия в одиночку была не в состоянии сокрушить Германию. Но теперь все стало иначе. Недаром он говорил: «Чем больше союзников, тем больше шансов на выигрыш». Ему удалось убедить Рузвельта в том, что первоочередной задачей должна стать победа над Германией. Возможно, это было самым важным достижением в карьере Черчилля, и время подтвердило его правоту.

Действительно, – и это десятый пункт, – Черчилль обладал необъяснимым даром правильно расставлять приоритеты. Для политика в годы войны это оказалось неоценимым качеством. «Джок» Колвилл, его секретарь, говорил: «Величайшим интеллектуальным даром Черчилля было его умение расставлять приоритеты и на них концентрироваться». Суть в том, что главным направлением всегда было уничтожение врага. Генерал «Мопс» Исмей, его военный советник, отмечал: «Он не игрок, однако, никогда, если того требует ситуация, не избегает обдуманного риска. Сердцем и душою он на поле битвы и всегда в рядах атакующих». В служебных записках Черчилль обычно давал понять, что ни один генерал не будет наказан за излишнее рвение. Это создавало некие гарантии для излишне агрессивных генералов и стимулировало дух авантюризма.

Все эти десять пунктов дают ответ на вопрос: спас ли Черчилль Британию? Ответ – да. Никто, кроме него, сделать этого не мог. Большинство англичан понимали это, спустя какое-то время факты и документы стали тому подтверждением. К концу 1940 года Британия была вне опасности. А к концу 1941 года она уже одерживала победы. Это стало возможным благодаря Черчиллю, его отваге, решительности, находчивости и хватке, его заразительной убежденности. Но не надо думать, что он был чем-то вроде неумолимой военной машины. Он всегда оставался человеком. Он продолжал шутить, его остроты повторяли, и они расходились по всей Британии, как круги по воде, они стали чем-то вроде универсальной валюты военного времени. Люди учились имитировать его манеру речи. Они называли его, как соседа по автобусу – «Уинни». Брендон Брэкен писал, как однажды, гуляя по Гайд-парку, они с Черчиллем столкнулись с мужчиной, который дрался с собственной женой. Тот узнал Черчилля, остановился и снял шляпу: «О, босс – как поживаете, сэр?».

Черчилль скрасил бесконечные и беспощадные военные будни удивительными проявлениями мягкости и добросердечия. Вечером 10 мая 1940 года, едва возглавив правительство и занимаясь формированием Кабинета, он нашел возможность предложить убежище престарелому кайзеру, – тот когда-то был его другом, а ныне ему грозило сделаться марионеткой гитлеровской пропаганды. Он был великодушен к бывшим политическим оппонентам. Во время битвы за Британию Чемберлен (Черчилль настоял на его присутствии в составе Кабинета и на почтительном к нему отношении) умирал от рака. В день одной из самых знаменательных побед Королевских ВВС Черчилль позвонил тяжело больному человеку, чтобы сообщить о количестве подбитых немецких самолетов. Сохранились протоколы его бесед со стариком Болдуином, Черчилль подбадривал его. Когда Бивербрук, на тот момент министр авиационной промышленности, распорядился переплавить все железные ворота, Черчилль лично проследил, чтобы ворота Болдуина в его загородном поместье Бьюдли были сохранены. Он нашел время отменить приказ. Он никогда не таил в сердце зависть или обиду и не забывал благодарить людей за помощь. Перед тем как Америка вступила в войну, 27 апреля 1941 года, Черчилль выступал по радио. Я хорошо помню его слова: он говорил, как важна помощь Америки и что она будет расти. В конце он вспомнил строки Артура Клафа:

Не взяв у берега ни пяди,

Сникает за волной волна,

Но тихо подступает сзади

Несокрушимая одна.

И на восходе свет несется

Не только в окна на восток.

Пока торопишь взглядом солнце,

Уж залит каждый уголок.[29]

Эти стихи произвели огромное впечатление на слушателей. Перед ужином он позвонил Вайолет Бонем Картер (урожденной Асквит), это она тридцать пять лет назад впервые прочла ему эти строки, и спросил: «Ты слышала мою речь?» – «Конечно, Уинстон. Тебя слушают все». Он напомнил ей, как много лет назад она читала ему эти стихи: «Теперь я прочитал их для нации. Спасибо!»

К концу 1941-го Черчилль был уверен в победе. Но предстояло выдержать еще несколько тяжелых ударов. В каком-то смысле, первая половина 1942 года стала для него худшим периодом – за все катастрофы и за все ошибки в ответе был только он. Он жестоко винил себя за то, что недооценил силу и ярость Японии, за то, что позволил двум боевым кораблям – «Принцу Уэльскому» и «Оборонительному» – выйти в открытое море без прикрытия с воздуха: оба корабля были потоплены вместе со всеми, кто был на борту, он винил себя за падение Сингапура. Затем была катастрофа в Северной Африке: фельдмаршал Эрвин Роммель и его огромный Африканский корпус оказались самым успешным подразделением немецкой армии. Тяжелее всего он переживал потерю грузовых кораблей союзников в Северной Атлантике – он не находил этому объяснения. Правда, как мы теперь знаем, заключалась в том, что прежде информацию о местонахождении немецких подводных лодок англичане узнавали из перехваченных шифровок «Энигмы», и это облегчало задачу их уничтожения. Однако в 1942-м немцы поменяли коды, и проблемы на море продолжались несколько месяцев, пока в Блечли не смогли взломать новые коды.

Такое количество плохих новостей в 1942-м для Черчилля обернулось самым серьезным испытанием за все годы войны. Его часто критиковали в Парламенте, одним из критиков был политический тяжеловес Эньюрин Бивен, Черчилль называл его «жалкой помехой» и всегда побеждал в дебатах, зачастую – в меньшинстве или вовсе без голосования. Однако в начале июня новость о том, что армия Роммеля стоит всего в девяноста милях от Каира, едва не привела к вотуму недоверия. Голосование инициировал сэр Джон Уордлоу-Милн, Гарольд Николсон описывал его как «импозантного мужчину с мягкими манерами, производившими впечатление твердости». Пытаясь больно уязвить Черчилля, Милн потребовал отстранения премьер-министра от обязанностей министра обороны и назначения на эту должность «человека, способного управлять военными действиями», «генералиссимуса, командующего армией». Кто же это мог быть? Милн заявил: «Герцог Глостер». Герцог Глостер – слабоумный младший брат короля, известный своим массивным телосложением и крошечным мозгом. В Палате поднялся шум и смех, Черчилль был спасен. Это был лучший подарок судьбы за все годы войны и любимая шутка англичан на многие месяцы.

Вскоре военная удача вернулась, и у Черчилля появился генерал – победитель Африки – Бернард Монтгомери. Подобно Нельсону он сделался общенациональным героем. Он разгромил Роммеля в решающем сражении при Аль-Аламейне в ноябре 1942 года, что сделало возможным высадку союзников в Северной Африке и тунисскую операцию – самый большой «котел» в истории войны: около 300 тысяч немцев и итальянцев были взяты в плен. Вскоре после этого русские выиграли битву за Сталинград, окружив и взяв в плен Шестую армию Гитлера. Вновь заработали дешифровщики, что повлекло за собой уничтожение немецких подводных лодок и дало возможность американским судам беспрепятственно осуществлять огромные поставки и подготовить высадку на континенте.

К концу 1942 года Черчилль, обдумывавший послевоенное геополитическое устройство с того самого момента, как была выиграна битва за Британию, активно работал над созданием общемирового порядка, способного сдерживать мощь Советского Союза. Ему это удалось, он организовал систему встреч на высшем уровне, – он предпочитал такую форму переговоров: главы правительств лицом к лицу, в окружении своих советников и экспертов (сам он нередко привозил с собой человек восемьдесят). В 1943-м капитан Пим, заведовавший его кабинетом картографии, подсчитал, что Черчилль с начала войны проехал ПО 000 миль, провел тридцать три дня на море и четырнадцать дней и три часа в воздухе, зачастую подвергая себя реальной опасности. Ему приходилось много работать над собой. Он ненавидел уколы, часто шутил по этому поводу, сказав как-то раз медсестре: «Вы можете использовать мои пальцы или мочку уха, и, разумеется, я предоставляю в ваше распоряжение необъятное пространство моего зада». В целом, у него было отличное здоровье, особенно если учесть его работу и образ жизни, и все же он перенес три инсульта, приступы пневмонии, другие болезни. Его лечащий врач, Моран, после смерти своего пациента вызвал недовольство семейства Черчиллей и коллег-докторов: он издал книгу «Черчилль: борьба за выживание» – подробное описание его болезней. Однако историки ему благодарны: это существенная часть реальной истории. Моран отлично знал свое дело, он поддерживал здоровье премьера, которому отчасти помогало его мощное телосложение, жизнелюбие и поразительная способность быстро восстанавливать силы. Черчилль был незаменим, и люди из его окружения боялись думать о том, кто сможет занять его место после смерти. Предполагали, что это мог быть Иден, – ужасающая перспектива для тех, кто был с ним знаком и сталкивался с приступами его истерии.

Сильной стороной Черчилля была его способность расслабляться. Иногда он рисовал, однажды на саммите в Марокко он так открыл для себя Марракеш, прежде всего замечательный отель «Мамуния», который пришелся ему по вкусу. Ему нравилось женское общество, и он любил, когда рядом с ним была Клемми с дочерьми Дианой, Сарой и Мери. Сара неудачно вышла замуж за эстрадного комика Вика Оливера, это не нравилось Черчиллю, даже когда Оливер в годы войны ушел со сцены. На конференции в Каире Черчилль пожаловался Гарольду Макмиллану, и тот сказал ему: «Да вам повезло! На самом деле, все отлично. Посмотрите на Муссо!» Итальянский диктатор неминуемо приближался к концу, дела его были плохи, и все шло не так. Муж его дочери, министр иностранных дел граф Чиано, оказался предателем и был расстрелян. «Ну, по крайней мере, он получил удовольствие, убив своего зятя», – немного подумав, ответил Черчилль.

Единственной вещью, от которой Черчилль вынужден был отказаться во время войны, стал Чартвелл. Немцы знали о нем, а система трех озер делала поместье слишком легкой целью, причем как днем, так и ночью. Так что Черчилль смог посетить Чартвелл всего лишь двенадцать раз за шесть военных лет, и для него это было весьма болезненно. Разумеется, у него оставался Чекерс, прекрасный дом, предоставленный государством премьер-министру еще во времена Ллойда Джорджа. Черчилль использовал его для конференций на высшем уровне и для приема высоких американских гостей, таких как Гарри Гопкинс и Арвелл Гарриман. Здесь у него был великолепный повар и отличный винный погреб, в Елизаветинской галерее был оборудован кинозал. Ему нравились динамичные «вестерны», вроде «Дилижанса» или «Дестри снова в седле» – любимого фильма Бивербрука. Зато Черчилль терпеть не мог «Гражданина Кейна». Он с отвращением вышел, не досмотрев его до середины. Он пополнил картинную галерею Чекерса, добавив изображение мыши к картине со львом (предположительно, кисти Рубенса): «Лев без мыши? Я исправлю это. Прошу вас, принесите мне краски». Беседы в Чекерсе продолжались до поздней ночи. По словам Джока Колвилла: «Никто не приезжает в Чекерс, чтобы выспаться». Однако и Чекерс лунной ночью представлял собой отличную цель для немецких истребителей. Черчилль обратился к Рональду Три, депутату от консерваторов и владельцу Дитчли, просторного и красивого кирпичного дома в Оксфордшире. Можно ли пользоваться этим домом как штабом во время опасных выходных? Три, наполовину американец (наследник торговой компании «Маршал Филдс»), женатый на уроженке штата Вирджиния, рад был помочь. Весь балаган во главе с Черчиллем устроился в доме на пятнадцать полноценных выходных вплоть до марта 1942 года, когда опасность налетов миновала. Кормили там лучше, чем в Чекерсе, хотя как-то за десертом Черчилль заметил, отодвинув от себя тарелку: «В этом пудинге нет идеи». Именно там он заявил секретарю, что не потерпит в документах исправленных предложений, оканчивающихся предлогом. Он терпеть не мог этот грамматический солецизм и буркнул: «Это тот вид английского, который я не выношу». Он спал в спальне под номером один, где стояла великолепная кровать под балдахином. Сейчас в этом доме конференц-холл, я сам спал на той кровати и с таким же комфортом.

Во второй половине войны, уверенный в ее исходе, Черчилль сосредоточился на отношениях с Соединенными Штатами, он стремился сделать их по возможности близкими, однако пытался навязать им свою траекторию развития. Он осознавал огромное силовое преимущество Америки, однако рассчитывал на свою находчивость, умение убеждать и искусную манипуляцию авторитетом – так, как это ему удавалось в Парламенте, «прыгнуть выше головы», как он это называл. Он гордо заявил в Палате об установлении «особых отношений»:

Британская империя и Соединенные Штаты Америки должны объединяться для общих действий, и тогда никто не сможет нас остановить. Пусть так продолжается и в дальнейшем… Даже если бы я захотел, я не смог бы это остановить; и никто не может этого сделать. Как Миссисипи, течет этот процесс. И пусть будет так. Пусть движется бушующим, неумолимым, неотвратимым и добрым потоком – к лучшим землям и лучшим дням.

В своих отношениях с Рузвельтом Черчилль столкнулся с двумя трудностями. Рузвельт был антиимпериалистом и открыто противился желанию Черчилля сохранить колонии. («Не для того я стал первым министром Короля, чтобы способствовать ликвидации Британской Империи», – сказал Черчилль в ноябре 1942 года.) Рузвельт часто подозревал, что Черчилль руководствуется империалистическими побуждениями, в то время как сам Рузвельт хотел только одного – выиграть войну. Однако если к Черчиллю он относился с излишним подозрением, то Сталина недооценивал. У него не было непосредственного опыта отношений с большевизмом, и он не испытывал всепоглощающей ненависти к коммунизму каждой частичкой своего существа, как Черчилль. На встречах со Сталиным, особенно в Ялте в январе 1945 года, он воспрепятствовал попыткам Черчилля заранее согласовать совместную политику Соединенных Штатов и Британии. По словам Аверелла Гарримана, он не желал «укреплять Советский Союз в подозрениях, что Британия и Америка действуют сообща». Черчилль смирился с этим. Как только Красная Армия начала вытеснять нацистов из Восточной Европы, он заметил:

Мы не в силах предотвратить все те разрушительные события, которые происходят в настоящее время. Ответственность лежит на Соединенных Штатах, и я хотел бы оказать им всю поддержку, которая в моей власти. Если и они не в состоянии что-то предпринять, тогда мы должны позволить событиям развиваться естественным путем.

Однако Британия под руководством Черчилля имела возможность повлиять на некоторые события, а иногда и определять их ход. В чем он добился успеха и в чем проиграл? Когда он был прав, а когда ошибался? Черчилль согласовал с американцами высадку войск в Африке (операция «Факел»). Операция была успешной, африканские формирования стран гитлеровского блока массово сдавались в плен. Это было заслугой Черчилля и в свою очередь привело к успешному вторжению на территорию Сицилии и Италии, а затем к решению итальянцев заключить мир и присоединиться к Альянсу. Сравним это с решением Черчилля «закатать Италию». Во главе итальянской кампании он поставил своего давнего друга по Хэрроу генерала Александера. Однако немцы защищали каждый дюйм Италии, ими командовал лучший из немецких генералов – фельдмаршал Кессельринг. Итальянская операция превратилась в продолжительную и дорогостоящую кампанию. Возможно, потраченные на нее ресурсы принесли бы больше пользы где-нибудь в другом месте. Затем последовали массированные бомбардировки Германии. Эта по большому счету была кампания Черчилля, и как человек, который во время войны жил в Англии, я могу засвидетельствовать: эта кампания стала самым популярным из всех начинаний Черчилля. Это стало одной из причин, по которой его популярность росла, даже когда дела на фронтах шли плохо: каждый день ВВС сообщало о ночных атаках тяжелых бомбардировщиков на Германию. Британцы радовались этим налетам, и чем страшнее они были, тем более они радовались. Черчилль никогда не отрекался от этих бомбардировок, – и после войны, когда их всерьез критиковали, причем как с точки зрения стратегии, так и с позиций гуманитарных. Правда, он не заострял на этом внимания, равно как и не подчеркивал свою персональную ответственность за инициирование и дальнейшее развитие кампании. Руководитель операции маршал ВВС «Бомбардир» Харрис стал героем (или преступником) этой войны.

Фактически, 14 февраля 1942 года Харрис получил приказ Военного министерства, из которого следовало, что его основная задача – сломить дух немецких обывателей. Черчилль подписал этот приказ. Первый большой налет был организован на Любек 28 марта 1942 года, согласно официальному донесению город «сгорел, как связка дров». Затем 30 мая в небе Германии появилась первая тысяча британских бомбардировщиков. Черчилль находился в приподнятом настроении, в этот день новости были неутешительными и бомбардировки стали единственным событием, которое он мог предъявить общественности. Всего в этих налетах было задействовано до 7% человеческих ресурсов британской армии и приблизительно четвертая часть ресурса военной промышленности. Было уничтожено шестьсот тысяч мирных жителей и остановлено, хоть и не полностью, развитие военного производства Германии вплоть до второй половины 1944 года. К концу 1944 года бомбардировки с высокой результативностью выводили из строя военную экономику Германии, однако и при таком положении дел выживание нацистской машины было возможным. Первой стратегической победой Харриса и Черчилля (при поддержке ВВС США) стала атака на Гамбург: эту немецкую «крепость» бомбили непрерывно с 24 июля по 3 августа 1943 года. Они использовали рамочный фоновый антирадар, мешавший работе немецких радаров. В ночь с 27 на 28 июля Королевские ВВС накалили температуру воздуха с 800 до 1000 градусов по Фарингейту, создав мощные огневые потоки. Вся транспортная система была разрушена, 214 350 домов из 414 500 лежали в руинах, из 9592 промышленных предприятий осталось 4301. Часть города выгорела полностью, и за одну ночь было убито до 37,65% жителей. Альберт Шпеер, министр военной промышленности, сказал Гитлеру, что если еще шесть городов подвергнутся подобному нападению, военная промышленность Германии будет остановлена. Однако и у Британии больше не было ресурсов для столь массированных бомбардировок. Потери бомбардировщиков и экипажей были велики, в небе Германии было сконцентрировано огромное количество гитлеровских боевых эскадрилий и систем ПВО. С другой стороны, британские бомбардировки оттягивали весь этот ресурс с Восточного фронта. В итоге немцы проиграли там войну за воздушное пространство. Уже к середине 1943-го они утратили превосходство в воздухе, что стало главной причиной их поражения на земле. Обычно об этом забывают те, кто утверждает, что именно Россия одержала победу во Второй Мировой войне. Без «бомбовой кампании» Черчилля Восточный фронт превратился бы в плавящийся котел.

В этой кампании Черчилль не знал жалости. Разрушение Дрездена в ночь с 13 на 14 февраля 1945 года, когда было убито от 25 000 до 40 000 мужчин, женщин и детей, санкционировал лично он. Причина такой жестокости – согласованное решение Черчилля и Рузвельта в январе в Ялте: они желали доказать Сталину, что сделали все возможное, чтобы оказать помощь России на Восточном фронте. Русские особенно настаивали на том, чтобы Дрезден, как коммуникационный центр, был уничтожен. Когда Харрис обратился за уточнением сути приказа, то получил подтверждение из Ялты от Черчилля и командующего ВВС маршала Портала. Существуй на тот момент атомная бомба, использовал бы ее Черчилль против Германии? Несомненно. Британская ядерная программа стартовала в марте 1940-го, до того, как он стал верховным главнокомандующим. Он активизировал исследования в июне, когда к «Мауд Комитти» (Military Application of Uranium Detonation, или «Мауд»: звучало как забавное имя гувернантки из Кента) присоединилась команда французов, в распоряжении которых находились мировые запасы тяжелой воды, 185 кг в двадцати шести контейнерах. Осенью 1940 года Черчилль отправил в Вашингтон делегацию ученых под руководством сэра Генри Тизарда и сэра Джона Кокрофта, двух ведущих военных исследователей, в знаменитом «черном чемоданчике» они везли все секретные материалы Британии, имеющие отношение к ядерным исследованиям. На тот момент в гонке по созданию атомной бомбы Британия опережала всех. Черчилля попросили санкционировать работы по строительству ускорителя к декабрю 1940 года. В июле 1941 года он получил отчет «Мауд Комитти», речь шла о том, что оружие может быть изготовлено к 1943 году. Когда Америка вступила в войну, Черчилль решил, что, коль скоро исследования уже завершены и учитывая риск немецких налетов, будет безопаснее перенести производство в Америку. На практике все оказалось гораздо сложнее, дольше и дороже, чем предполагалось в «Мауд Комитти». И первая атомная бомба по существу была американской. Но если бы британская бомба была произведена вовремя, Черчилль бы дал приказ использовать ее против Германии.

Возможно, главным его вкладом в успешный исход войны стал верный расчет и выбор удачного момента для проведения операции «Оверлорд» – высадки союзников на северо-западе Европы. Это было необходимо для окончательного разгрома Германии, и Черчилль должен был быть уверен, что столь масштабная и рискованная операция пройдет с минимальными потерями. Он доказывал, что одновременная высадка морского и воздушного десанта против многочисленных, хорошо укрепленных и подготовленных немецких формирований была чрезвычайно сложной военной операцией. Помня о столь болезненном для него провале при Галлиполи, Черчилль настаивал, что день D не должен наступить, пока не будет достигнуто абсолютное силовое преимущество и не будет абсолютной уверенности в успехе. Русские просили, чтобы второй фронт был открыт в 1942 году. Американцы готовы были рискнуть в 1943-м. Генеральная репетиция состоялась в Дьеппе в 1942-м, потери союзников оказались неожиданно велики, и стало очевидно, что такой путь сулит опасности. Идеальные для Черчилля условия были достигнуты лишь к лету 1944 года. И даже тогда операция «Оверлорд» могла завершиться провалом или обойтись слишком дорого, если бы не дезинформация, убедившая немцев, что высадка в Нормандии – всего лишь уловка и что настоящая высадка планируется в окрестностях Па-де-Кале. В этом состояла еще одна идея Черчилля, в итоге удалось предотвратить массированную контратаку немцев на ранней стадии операции. Благодаря Черчиллю, который так никогда и не смог забыть Дарданеллы, операция «Оверлорд» была чрезвычайно успешной. Он жалел, что не смог лично присутствовать в первый день высадки и не смог насладиться своим триумфом. Это была последняя великая баталия, к которой он был причастен, и он хотел это пережить и это свое участие продемонстрировать. Он напугал всех, кто имел к этому отношение. В самом деле, это было глупо и по-детски, но очень характерно для его натуры. Однако он настаивал, несмотря на единодушный протест полевых командиров, Кабинета министров, его собственного штаба и Белого дома. И только демарш короля Георга VI, который заявил, что если его первый министр рискует своей жизнью, то он вынужден последовать его примеру, остановил Черчилля.

Отсрочка, вызванная желанием Черчилля удостовериться в непременном успехе операции, привела к тому, что Западные армии отставали от русских в их продвижении к сердцу нацистской империи. Это повлекло за собой тяжелые политические последствия. Черчилль пытался исправить ситуацию и потребовал немедленного выдвижения англо-американских сил на Берлин. Монтгомери, стоявший во главе союзной группы войск, план этот поддержал, поскольку был уверен, что это возможно и что войну можно закончить осенью 1944 года, когда Западные армии войдут в Берлин. Однако Эйзенхауэр, верховный главнокомандующий, считал такой бросок рискованным и настаивал на наступлении «широким фронтом», что означало продолжение войны до весны 1945 года, а равно и то, что русские первыми вступят в Берлин, Прагу, Будапешт и Вену. В последние недели своей жизни Рузвельт, несмотря на просьбы Черчилля, ничего не сделал, чтобы убедить Эйзенхауэра продвигаться быстрее. Монтгомери разочарованно писал: «Американцы не могут понять, что мало пользы от стратегической победы в войне, если мы проиграем ее политически». Эти слова точно отражали позицию Черчилля.

И хотя он не смог помешать Сталину обратить большую часть Восточной Европы и Балканы в советские сателлиты, ему все же удалось выхватить один уголек из пламени – это была Греция. Вопреки увещеваниям, Черчилль использовал британские подразделения в гражданской войне между повстанцами-коммунистами и силами, лояльными престолу. Политическая ситуация в Греции были чрезвычайно сложной, и нелегко было определить, кого из лоялистов имеет смысл поддерживать. Наконец, Черчилль отдал предпочтение республиканцу и антикоммунисту генералу Николаосу Пластирасу. Он шутил: «Реальность такова, что мы должны оказать помощь заднице Пластера. Остается надеяться, что ноги у него не глиняные».

Кроме того, Черчилль спас Персию, заключив крайне выгодное соглашение с Россией, которое давало возможность Британии свести к минимуму влияние русских. Он крепко держался за Персидский залив и его нефтяные месторождения. Разумеется, сохранив Грецию, он дал возможность Турции остаться вне зоны влияния СССР. Более того, избрав лучшего из генералов и обеспечив ему силовую поддержку, Черчилль внес огромный вклад в победу на Дальнем Востоке. Фельдмаршал Уильям Слим был лучшим – после Монтгомери – британским генералом Второй Мировой. Его Четырнадцатую армию часто называли «Забытой армией» в противоположность знаменитой Восьмой армии Монтгомери, однако Черчилль о ней не забыл. При его поддержке эта армия осуществила сложнейшую и искусную военную операцию в Бирме, завершившуюся полной победой. Отныне утерянный после катастрофы в Сингапуре престиж Британии в этом регионе был восстановлен. Затем за четыре года Британия смогла вернуть себе Сингапур, Малайзию и Гонконг. Конечно, «реставрация» Британской империи на Ближнем и Дальнем Востоке и в Южной Азии была временной. И, тем не менее, не одно поколение британцев пожинало плоды экономической стабильности, обеспеченной инвестициями в нефть Персидского залива, каучук и олово Малайзии, а также прибылью от торговли в Гонконге. И все это – благодаря энергии, дальновидности и политическому чутью Черчилля.

Ближе к концу войны, в первые месяцы 1945 года, Черчилль заметно успокоился. Он стал менее агрессивным. Его вполне удовлетворяло быстрое продвижение британцев в Греции. А разрушения отныне приводили его в расстройство. Он велел Харрису не усердствовать с бомбовыми налетами на немецкие города, даже притом что они являлись «стратегически важными объектами». «В противном случае, – говорил он, – что же останется между снежными равнинами России и белыми вершинами Дувра?» Большую часть своей энергии и воображения он тратил на попытки вынудить больного Рузвельта быть благоразумнее. «Ни один любовник не изучал столь дотошно каждый каприз своей любовницы, как я прихоти президента Рузвельта». Но смерть Рузвельта он пережил болезненно, хотя ему и стало полегче, особенно когда явился Гарри Трумен, четкий, решительный, более осведомленный в вопросах стратегии и более сговорчивый.

Когда Черчилль утомлялся, он любил поговорить, часто острил. Он отказывался читать свою почту. 26 апреля Колвилл заметил: «Его бумаги находятся в ужасном состоянии. Он работает мало, но говорит много, так уже было… пока греки не привели его в чувство». Практичный и немногословный Клемент Эттли, вице-премьер от лейбористов, написал ему сердитое послание, полное жалоб. В результате Эттли сделался любимым объектом его насмешек: «Он, в самом деле, скромный человек. Однако у него столько причин для скромности!», «Пустое такси подъехало к зданию Палаты общин, и из него вышел мистер Эттли». Подчас эти шутки были злыми и беспощадными: «Эттлир Гиттли». Один из членов команды Эттли любил насвистывать, чем приводил Черчилля в бешенство. На тот момент это вполне объяснимо: Гитлер был известным мастером художественного свиста, он мог от начала и до конца насвистеть свою любимую оперетту «Веселая вдова». До 1914 года художественный свист был очень популярен в Вене: признанными мастерами были Густав Малер и Людвиг Витгенштейн.

Несмотря на общую усталость, Черчилль приветствовал капитуляцию Германии соответствующими случаю риторикой и шампанским. Он откупорил бутылку своего любимого винтажного «Пол Роже» 1928 года. Самоубийство Гитлера он воспринял с облегчением. Его не радовала перспектива повесить его. Как заметил Бивербрук: «Он никогда не был мстительным». Черчилль любил повторять: «На войне – решимость. В поражении – борьба. В победе – великодушие. В мире – милосердие». Великодушие было в его характере, он был жизнелюбивый старик (в конце войны ему исполнилось семьдесят). Лорд Лонгфорд, британский министр по делам послевоенной Германии, выказывал заметное сочувствие немцам. Черчилль подошел к нему на приеме в саду Букингемского дворца и медленно произнес: «Я рад, что нашелся человек, сопереживающий страданиям немцев».

Черчилль хотел сохранить правительственную коалицию до капитуляции Японии. Однако лейбористы отказались. В итоге он сформировал правительство тори, распустил Парламент (проработавший десять лет) и с облегчением объявил начало избирательной кампании. Он вел эту кампанию жестко, возможно даже, слишком жестко. Все находили, что он слишком крут и что его антилейбористские выступления, инспирированные, по слухам, лордом Бивербруком, причинили больше вреда консерваторам. Ничто не могло быть столь далеко от правды. Никто в те дни не обращал внимания на опросы общественного мнения. Гэллап предсказал победу лейбористов со значительным перевесом в 10%. Черчилль оказался прав. В конце концов, если бы к нему прислушивались и в 1930-е годы, войны можно было бы избежать. Между тем, лейбористы противостояли программе перевооружения Британии до самого момента объявления войны. Эттли сам заявлял в Палате общин 21 декабря 1933 года: «Мы категорически против всего, что связано с вооружениями». И Черчилль был прав, когда напомнил об этом избирателям. В его критике лейбористов не было ничего личного. Прежде чем министры-лейбористы покинули его кабинет, он устроил для них прием и произнес тост в их честь. Со слезами на глазах он сказал: «Луч истории всегда будет сиять на ваших шлемах». Есть основания полагать, что выступления Черчилля сократили преимущество лейбористов до 8,5%. Между голосованием и объявлением результатов был предусмотрен временной промежуток – для подсчета голосов избирателей за пределами страны. Мало кто голосовал против Черчилля. Люди голосовали против консерваторов, вернее против высшего общества, против офицеров, говоривших с высокомерным акцентом, носивших кавалеристские бриджи и пивших портвейн после обеда. Результаты должны были объявить 26 июля. В ночь перед этим Черчилль записал, что не может уснуть, предчувствуя катастрофу и ощущая «острый приступ боли, почти физической». На следующий день стало известно, что лейбористы выиграли около 400 мест, консерваторы сократили свое присутствие до 210 мест и Черчилль более не у дел. Вот как он говорил об этом:

В ночь на 10 мая 1940 года, когда началась великая битва за Британию, я получил высшую власть в стране – и с этого момента в течение пяти лет и трех месяцев войны я нес ответственность за эту страну до тех пор, пока все наши враги не капитулировали – безоговорочно или с оговорками. Когда же это произошло, я немедленно был отстранен от дел британскими избирателями.

Миссис Черчилль прокомментировала: «Возможно, это скрытое благословение». На что Черчилль ответил: «Мне кажется, что оно слишком хорошо скрыто».

Глава седьмая

Блистательный закат

Клементина Черчилль надеялась, что поражение на выборах 1945 года – своего рода «благословение», и это во многом оказалось правдой. Во-первых, ее муж был избавлен от мучительной обязанности управлять трагическим, однако неминуемым процессом упадка империи. За шесть лет мировой войны Британия была полностью истощена, обессилена и находилась в оцепенении. Клемент Эттли и его кабинет без колебаний предоставили независимость Индии. Как и предсказывал Черчилль, страна раскололась на индуистскую и мусульманскую части, и все это сопровождалось ужасающей резней. Однако распада страны на более мелкие государства, которого он так опасался, не произошло. Возрождение Индии как великой экономической державы под патронатом Британии (а он видел это именно так) началось после его смерти по инициативе самой Индии. Накопление Индией капитала, что по убеждению Ганди должно было разрушить культуру и душу этой страны, для Черчилля являлось желанной перспективой, финальным оправданием британского правления. В этом вопросе он оказался прав, а Ганди ошибался. Однако он довольствовался тем, что был избавлен от обязанности дать Индии свободу. И как обычно, поборовшись с законодательством на различных стадиях, он смирился с решением Парламента. Он сказал Неру, новому индийскому премьер-министру: «Теперь это стало твоей задачей – привести к процветанию Индию, которой я служил и которую любил».

Черчилль был также избавлен от необходимости принимать участие в создании государства Израиль. Он оставался убежденным сионистом. Бен-Гурион и Вейцман, отцы-основатели Израиля, были его друзьями. Однако он не мог смириться с предшествовавшим утверждению Израиля жестоким террором «Иргуна» и «Банды Штерна», который был направлен в том числе и против британских войск. «Я стараюсь выбросить из головы все, что касается Палестины», – печально говорил он.

Он полагал, что находясь в оппозиции, выполнял двойную задачу. Во-первых, он пытался привлечь внимание мировой общественности, в особенности Соединенных Штатов, на угрозу, исходящую от набиравшего мощь сталинского Советского Союза. В Америке Черчилль был необычайно популярен. 6 марта 1946 года по приглашению президента Трумена, ставшего его близким другом и преданным поклонником, Черчилль произнес речь в колледже Вестминстер, город Фултон, штат Миссури: он призвал к бдительности в ответ на угрозы Советов. «Железный занавес опустился над континентом», – сказал он. По сей день продолжаются споры, изобрел ли Черчилль термин «железный занавес». Достоверно лишь то, что он сделал это выражение популярным, так же как и слова «холодная война». «Холодная война с Россией пришла на смену горячей войне с Германией», – говорил он. Однако Черчилль также отчетливо осознавал свою вторую задачу, заключавшуюся в необходимости наладить диалог, – несмотря на холодную войну и железный занавес. Как и прежде он искал встреч и переговоров. Он любил говорить: «Лучше болтать, чем воевать». Он настойчиво отвергал обвинения в том, что является человеком войны и более того «поджигателем войны». В 1941 году он не без удовольствия сфотографировался с американским автоматом «Томпсон». Этот снимок часто использовали против него как иллюстрацию к образу «гангстера Черчилля» – и Гитлер, и его соперники лейбористы. Но фотография была отличная, и Черчилль ее любил. Когда он во время войны летал над Атлантикой, он требовал, чтобы его спасательная шлюпка была оснащена автоматами «Томми». «Я плена боюсь больше, чем смерти, и если уж пойду ко дну, то с боем».

И все же он боялся прослыть чересчур озлобленным. Именно поэтому в 1945-м он приветствовал назначение на пост министра иностранных дел Эрнеста Бевина, жесткого, решительного и при необходимости беспощадного, он считал его человеком, способным противостоять русским и показать им «что почем». Он рукоплескал Эттли за его твердую позицию по отношению к продвижению советских войск, особенно во время блокады Берлина. Ему не нравились уменьшительные прозвища Эттли (кроме тех, которые он придумывал сам). Однажды в Чартвелле сэр Джон Роджерс назвал его «глупым старичком Эттли». Черчилль рассердился:

Мистер Эттли – премьер-министр Англии. Мистер Эттли был вице-премьером в годы войны и сыграл важную роль в достижении победы. Мистер Эттли большой патриот. Не смейте называть его «глупым старичком Эттли» в Чартвелле, иначе Вас не пригласят сюда в следующий раз.

Черчилль считал большой удачей, что война в Корее началась, когда Эттли и лейбористы все еще находились у власти. Еще прежде, в 1951-м, он сказал группе депутатов-консерваторов: «У нас нет выбора, и придется воевать, но если бы премьер-министром был я, они бы назвали меня милитаристом. И вот мне не пришлось делать это – отправлять наших парней на войну на другой конец света. Старик был добр ко мне». Сэр Реджинальд Мангейм-Баллер был озадачен. «Какой старик, сэр?» Черчилль усмехнулся: «Ну как же, сэр Реджинальд. Всемогущий Бог, Правитель Вселенной!»

Возможно, в самом деле, исход выборов 1945 года стал благословением, освободив Черчилля от тяжкого бремени. Если бы он остался премьер-министром, вряд ли бы он прожил так долго. Так полагают врачи. Он оставался частым посетителем Палаты общин и произнес несколько памятных речей, но оставил скамью оппозиции молодежи: Идену, Батлеру, Оливеру Литтлтону и Гарольду Макмиллану, сам же он все чаще делал паузы. Он стал больше рисовать и более серьезно к этому относиться. После его поражения на выборах, фельдмаршал Александер предложил ему бывать на ведомственной вилле военного министерства, на озере Комо. Черчилль принял приглашение и написал там несколько замечательных пейзажей. О нем стали много говорить как о прекрасном пейзажисте, богатые коллекционеры покупали его работы. Аукционная цена их поднялась, а его превосходная книга «Рисование как развлечение» стала популярной и очень понравилась президенту Королевской Академии художеств, сэру Альфреду Маннингсу. Тот любил находить таланты, Черчилль для него стал лучшим примером того, каких высот может достичь любитель, если его вовремя поддержать и ободрить. Он способствовал избранию Черчилля Почетным членом Королевской академии. Ничто в жизни Черчилля не доставило ему большего удовольствия. Он отправил свои картины на летнюю выставку и всякий раз, когда у него была возможность, посещал ежегодный банкет и произносил там речи. У них с Маннингсом было много общего, они любили жизнь и цвет и терпеть не могли «современное искусство». Маннингс рассказывал: «Мистер Черчилль как-то сказал мне: "Альф, если бы ты, гуляя по Пикадилли, встретил Пикассо, что бы ты сделал?" – "Дал бы ему пинка, мистер Черчилль". – "Отлично, Альф"».

Вдобавок ко всему, Черчилль пристрастился к скачкам. Клемми этого не одобряла: «Это спорт богатых, – говорила она, – до того, как он купил лошадь (зачем – не знаю), он едва ли хоть раз бывал на ипподроме». На самом деле, он заразился этим от зятя Кристофера Соумса, мужа его дочери Мери и страстного лошадника. Черчилль всегда идеализировал отца, и на этот раз сердце его дрогнуло: «Я дам новую жизнь скаковым цветам моего отца». Ему это удалось, потом он еще построил небольшую конюшню вблизи Ньючапел Грин, она находилась неподалеку от Чартвелла и оттуда удобно было возить лошадей для скачек в Линфилде. Он приобрел серого жеребца по кличке Колонист II, который выиграл для него тринадцать забегов, среди них были и крупные. Он пользовался необычайной популярностью у букмекеров: на него обычно ставила пролетарская часть завсегдатаев ипподрома. В 1950-м Черчилль был избран членом Жокейского клуба, что ему также чрезвычайно нравилось. Более того, увлечение скачками не только не разорило его, но наоборот, позволило ему заработать немалые деньги.

Однако основным его занятием в послевоенные годы стало писательство. Именно поэтому Клементина считала поражение на выборах 1945 года скрытым благословением. Он всегда верил, что «слова – это единственная вещь, которая остается в вечности». С 1941-го по 1945-й он занимался великими делами. И теперь он должен был написать об этом, чтобы удостовериться: деяния его будут описаны корректно и именно в таком виде останутся в вечности. После политического провала 1945 года, он сосредоточился на создании своих мемуаров о войне. Это была серьезная и сложная работа, Черчилль прилагал всю свою энергию, стараясь справиться по возможности быстро. Несмотря на огромный объем, более 2 миллионов слов, большая часть книги была завершена до его возвращения во власть в 1951 году. Но трудно отделаться от мысли, что останься он в свое время на Даунинг-стрит и сосредоточь все свои усилия на политике – тем более в жестоких условиях послевоенного мира, книга эта так бы и не была написана. Мир лишился бы литературного шедевра, и наше представление о Черчилле было бы совершенно другим.

Книга стала плодом коллективного труда. Чартвелл превратился в своего рода писательскую фабрику, наполнившись призрачными соавторами, ассистентами-исследователями, консультантами-историками и военными экспертами, они то появлялись, то исчезали, зато секретари и машинистки записывали и перепечатывали текст днем и ночью. Черчилль придумал себе «формулу творчества»: «3D – documents, dictation, drafts» (документ, диктовка, черновики). Книга сочетала в себе документальную историю с мемуарами. С ранних лет Черчилль хранил все свои записи (так же поступал и Джордж Вашингтон), и Чартвелл был специально перестроен таким образом, чтобы часть дома превратилась в хорошо приспособленный архив. После издания «Мирового кризиса» он четко усвоил необходимость по возможности раньше других использовать официальные документы, держать их в пределах доступности – и физической, и юридической. С самого начала Второй мировой он прилежно следовал этому принципу. Не исключено, что многое из написанного им в годы войны: докладные записки, приказы, аналитика и стратегические директивы изначально предполагались для использования в книге. Именно поэтому он всегда отдавал свои бумаги переписчикам. Перед тем как покинуть Даунинг-стрит летом 1945 года, он заключил «отличную сделку» с секретарем Кабинета сэром Эдвардом Бриджесом. Черчилль отказался от почестей и какого бы то ни было финансового вознаграждения за военные заслуги. Но он попросил и получил разрешение на то, чтобы большая часть официальных военных документов была закреплена за ним как его собственность. Более того, ему было позволено перевезти этот архив в Чартвелл. Единственным условием была санкция действующего правительства на публикацию. Такое соглашение означало, что Черчилль мог воспользоваться своим приоритетом немедленно, и это изначально давало ему фору на старте. В течение семи лет – именно столько времени ему потребовалось на завершение и издание своего труда – у него не было соперников такого уровня. Гитлер, Муссолини и Рузвельт были мертвы (равно и Чемберлен, и Болдуин). Сталин мемуаров не писал, – глупец! – он полагал, что официальные советские историки под его чутким руководством сделают это вместо него. Черчилль опубликовал свой труд задолго до того, как многочисленные генералы, адмиралы, маршалы авиации и политики, принимавшие непосредственное участие в минувших событиях, смогли сказать хотя бы слово. Он смог извлечь выгоду из эксклюзива. Он один имел доступ к архивам, закрытым для всех, кроме нескольких историков-профессионалов, которые специализировались в своих узких областях. Уже в 1958 году доступ к архивам был законодательно урегулирован: вступил в силу «закон пятидесяти лет», согласно которому документы допускались к публикации лишь по истечении полувекового периода. В 1967-м этот срок был сокращен до тридцати лет, но к тому времени Черчилль уже умер, успев стать первым историком войны.

В действительности период переосмысления недавней истории начался лишь через десять лет после смерти Черчилля. К тому времени большинство пущенных им в оборот мнений и оценок, сделались достоянием истории, их изучали в школах и университетах, а героический эпос Черчилля, в большинстве созданный им самим, стал частью исторической памяти общества. Что же там достоверно? Огромное количество документов, особенно протоколы и телеграммы военного времени. Черчилль надиктовал большие куски текста, касавшиеся ключевых событий, того, что имело для него особое значение и что он помнил с особой ясностью. Кроме того, существуют подробнейшие черновики, отредактированные Черчиллем, но написанные «Синдикатом», командой ассистентов-исследователей Генри Пауноллом, Гордоном Аленом и Биллом Дикином, академиком и единственным профессиональным историком, руководившим всей командой. Эксперты – руководители соответствующих служб, промышленники и ученые привлекались для помощи в работе над специальными разделами. Все они призваны были корректировать память Черчилля и удерживать его от избыточной детализации. Память его в те годы была превосходной, в нем не было ни зависти, ни озлобленности. Результаты этой работы следует понимать как итог исследований большого научного коллектива профессиональных историков и архивистов, выполненных под руководством великого человека. Писал ли Черчилль эту книгу самостоятельно? Когда этот вопрос задали руководителю «Синдиката» Дэнису Келли, тот ответил: «Готовите ли вы блюда для банкета своими руками?» Тщательное изучение текста, сличение его частей дает представление о методе работы с материалом, о некоторых недомолвках и умолчаниях (так, в силу понятных причин, едва упоминалась «Энигма» и успешные операции по дешифровке, такие как «Ультра»). Но общее впечатление таково: Черчилль был историком-романтиком, ведомым страстью, зачастую им овладевало вдохновение поэта, и вместе с тем он был писателем сильным и энергичным, свидетелем жестким и безжалостным. Создавая свою версию великой войны и своей роли в описываемых событиях, он понимал, что претендует на особое место в истории – он намеревался стать одним из героев. Он знал, чего это стоит, это была его война, и он не брал пленных. Но в итоге он выиграл эту войну слов точно так же, как в свое время выиграл войну реальную.

Его военные мемуары пользовались чрезвычайным успехом, не в последнюю очередь потому, что многое там было внове, даже для тех, кто жил в описанную эпоху. Эта книга оказалась едва ли не самой популярной и титулованной из всех, что когда-либо выходили в свет. Первый тираж 5-томника в мае 1947 года принес Черчиллю 2,23 миллиона долларов, что на сегодня соответствует 50 миллионам. Кроме того, он получил крупные суммы от New York Times и Time Life за права на публикацию глав. В 1953 году Черчилль получил Нобелевскую премию по литературе, став вторым историком, удостоенным такой чести (первым был Теодор Моммзен, написавший историю Древнего Рима). На момент вручения премии лондонская Daily Telegraph, в нескольких выпусках публиковавшая главы из последнего тома, объявила, что полное собрание уже продано в Англии тиражом в шесть миллионов экземпляров, а главы из него печатаются в пятидесяти газетах сорока стран мира. Ни одна книга похожего размера, да и вообще мало какая книга обрела такую популярность за столь короткое время. Британские и американские издательства сделали на ней состояния, равно как и Эмери Ривз, литературный агент Черчилля. Семья Черчиллей заработала не только на гонорарах, но и на архивах, которые были переданы в Чартвелл и затем проданы лорду Камроузу из Daily Telegraph. Такая сделка была легальным уходом от штрафного налогообложения, в противном случае издание мемуаров стало бы убыточным.

После войны Черчилль прожил еще двадцать лет, из которых первые десять он активно занимался политикой. Должен ли он был уйти? Он считал, что народ в нем нуждался. Так решили избиратели. Он всегда склонялся перед выбором большинства. В 1944-м он сказал, что поражение на выборах неизбежно и что следует уважать такой исход: «Что хорошо для народа, хорошо и для меня». После ухода с поста премьера, пока его дом был не готов, он переехал с Даунинг-стрит в Клэридж, и его часто можно было видеть перед отелем, он поджидал, когда подадут его автомобиль, и напевал старую песню времен его молодости:

North Pole, South Pole,

Now I'm up the Pole,

Since I got the sack,

From the Hotel Metropole.

На прощальной вечеринке в Чекерсе, где было выпито пять литров шампанского, он сказал кое-что о том, чем намерен заняться в будущем: «Я никогда не позволю жалеть себя. Новое правительство получило недвусмысленный мандат доверия, и этот факт оппозиция в принципе не должна оспаривать. Перед новым правительством стоит самая сложная задача за весь период современной истории, и каждый из нас должен поддержать его, это в интересах нации». И будучи лидером оппозиции, Черчилль применил это в первую очередь к себе. Амбициозная программа лейбористов была подвергнута серьезной критике, однако Черчилль никогда не угрожал отменить ее, коль скоро он вернется в Кабинет. Он понимал, что отныне главная его задача – стать «голосом Британии». Поэтому он выступал перед огромными аудиториями. В Цюрихе он выдвинул идею создания Европейского союза под началом Франции и Германии и оказался пророком. Он настаивал на значении «духовного» элемента в его руководстве, однако об этом при создании Союза, увы, забыли. В политическом существе своем он всегда оставался парламентарием, и он настаивал на значении парламента в Страсбурге как реальной оппозиции брюссельской бюрократии. 11 августа 1950 года он выступил перед двадцатитысячной аудиторией на площади Клебер в Страсбурге. Его слушали с невероятным воодушевлением, никогда ранее ничего подобного в этом городе не происходило. Однако и здесь, в конечном счете, мудрость его была забыта, бюрократия восторжествовала в самых отдаленных уголках Европейского сообщества.

Черчилль так настаивал на роли парламентаризма, потому что в самом деле любил Палату общин. Его речи все еще были событием, их ждали с нетерпением. Для него характерны были внезапные «вспышки обаяния» – так назвал это парламентский хроникер «Чип» Ченнон. Радикальное левое крыло лейбористов относилось к нему по-прежнему враждебно, осыпая его бранью. Однажды, когда он покидал трибуну, с той стороны послышались крики: «Крыса!», «Покидаешь тонущий корабль!», «Назад не возвращайся!». Черчилль приостановился, обернулся и стал посылать воздушные поцелуи своим обидчикам, чем несказанно рассмешил Палату общин. Черчилль не победил на выборах 1950 года, но он вернулся в Парламент, посвежевший, веселый и полный сил. Когда новый министр финансов Хью Гейтскелл, которого Черчилль считал чопорным, мелочно высокомерным «викмистом»[30], объявлял о неутешительных экономических прогнозах на будущее, Черчилль вдруг начал шарить по карманам, будто что-то там разыскивая. Вначале он обследовал брюки. Затем пиджак. Потом – нагрудный карман. Наконец, все карманы своего жилета. Вся эта суета постепенно перетянула на себя внимание Палаты. Когда Гейтскелл обнаружил, что потерял аудиторию, он с раздражением зашипел на Черчилля: «Могу ли я вам помочь?» Черчилль любезно отвечал: «Я всего лишь ищу конфетку». И вновь хохот объединил представителей всех партий.

В конце 1951 года последовали очередные выборы, и на этот раз Черчилль возглавил правительство, выиграв с преимуществом в семнадцать голосов. Он быстро сформировал Кабинет, временно взяв на себя обязанности министра обороны. Он привлек тех, чьи имена были на слуху со времен войны – Исмея, Черуэлла, графа Вултона, лорда Лизерса, Александера. Однако основную и наиболее важную работу делали профессиональные политики, такие как Идэн, Батлер и Макмиллан. Черчилль очень хотел ввести в кабинет молодых талантливых людей, и справился с этим с присущим ему изяществом и изобретательностью. Рутинная работа премьер-министра заключалась кроме всего прочего в подборе младших госслужащих. Лорд Кэррингтон, молодой пэр, с хорошим послужным списком в гвардии, упражнялся в стрельбе в своем поместье в Букингемшире, когда раздался телефонный звонок с Даунинг-стрит. Взяв трубку, он услышал голос Черчилля: «Я слышу вы там постреливаете? Как игра?» – «Превосходно». – «Рад это слышать. А теперь я хотел бы вас спросить, не хотите ли со мной поохотиться?» Таким образом Кэррингтон стал заместителем министра сельского хозяйства, это была первая ступенька в карьере выдающегося – впоследствии – министра иностранных дел. Черчилль чувствовал себя не в праве отменять меры лейбористов по национализации некоторых отраслей экономики, как, впрочем, не в праве он был и «приручать» профсоюзы или упразднять Государственную службу здравоохранения – любимое детище его «заклятого друга» Эньюрина Бивена (на самом деле, эту парочку часто видели вместе за стаканом виски, они были «не в силах противиться обаянию друг друга»). Черчилль не изменил ничего из того, что оставили после себя лейбористы. Эвелин Воф жаловалась в своем дневнике: «Часы не были переведены назад ни на секунду». В обществе возникло недовольство, что Черчилль якобы медлит с отменой карточек и прочих уравнительных мер военного времени, действие которых было продлено по инициативе лейбористов. Стране пришлось дожидаться Маргарет Тэтчер, которая в 1980-х сумела избавиться от удушающих последствий «социализма по Эттли», проведя приватизацию и стимулировав прибыли.

Черчилль сохранял энергию для внешнеполитической деятельности. У него не было возможности организовать саммит с участием России, но «особые отношения» с Америкой он поддерживал на должном уровне. Он встречался с президентом Эйзенхауэром на Бермудах, и в июне 1954-го прибыл в Вашингтон с официальным визитом. Молодой вице-президент Ричард Никсон оставил подробную стенограмму своей беседы с Черчиллем о трудностях французов во Вьетнаме, о войне против коммунистических повстанцев в Малайзии, о колониализме, империализме, ядерном оружии, о российских лидерах и прочих материях. «Он владел собой в совершенстве, – писал Никсон, – он был одним из тех редких лидеров, которые умели придать вкус и небольшому разговору, и беседе на мировом уровне». Однажды его с почетом разместили в знаменитой спальне Линкольна в Белом доме, но там была жесткая кровать, и он ночью прокрался в т.н. Королевскую спальню, которая была пуста, и в которой, как он знал по опыту, была роскошная кровать. Он сказал мистеру Никсону, что свой первый стакан виски пьет в 8.30 утра, но порицает привычку Джона Фостера Даллеса пить за обедом виски с содовой и со льдом, потому что «вечер – это время для шампанского». Черчилль забавно говорил о Даллесе: «Он единственный слон, который носит за собой посудную лавку». И еще: «У него отличное склонение: «Dull, Duller, Dalles[31]».

В 1953 году, после долгого сопротивления, Черчилль принял от королевы титул рыцаря Подвязки. Это стало знаком того, что он начал задумываться об уходе: прежде он отказывался от почестей, влекущих за собой изменение в назывании, он предпочитал быть «мистером Черчиллем». Следующим летом у него случился инсульт. Когда он поправился, он под этим предлогом ушел в отставку. Он знал, что Иден «еще не готов» стать премьером – ни эмоционально, ни физически, но он также полагал, что тот «заслуживает своей очереди. Кто знает? Дай бог, все устроится». На деле, недолгое лидерство Идена завершилось фатальным вторжением британских войск в Египет и их столь же катастрофическим поражением. Черчилль говорил потом: «Я бы побоялся туда входить. Однако, сделав это, я бы еще больше боялся уходить».

Черчиллю исполнилось 79, и он ушел в отставку в апреле 1955 года. Свою последнюю речь он произнес 1 марта, вложив в нее все свое мастерство, он «сам продиктовал каждое слово»:

Какое направление следует нам избрать, чтобы спасти свою жизнь и будущее человечества? Это не вопрос для стариков; они скоро уйдут. Но для меня мучительно видеть молодежь, активную и работоспособную, особенно – играющих детей, и думать о том, что с ними будет, если вдруг Бог устанет от всех нас.

И все же он призывал не отчаиваться:

Но наступит день, когда честная игра, любовь к собратьям, уважение к закону и свободе позволят измученным поколениям торжественным маршем миновать эту чудовищную эпоху, в которой нам довелось жить. А пока же не оставляйте стараний, не отступайте и не отчаивайтесь.

Последние десять лет жизни Черчилля напоминали тлеющий костер с редкими всполохами пламени и отблесками огня. Он закончил свою «Историю англоязычных народов». Он рисовал: «Я люблю яркие цвета. И испытываю жалость к скучно-серому». Он думал, что лучшее, что ждет в раю, это бесконечно прекрасные небеса. И он представлял себе то, что наступает после смерти, как «что-то вроде прохладной бархатной тьмы». Но помолчав, он сказал: «Возможно, в следующей жизни я стану китайским кули. Вы знаете, это те люди, которые прислуживали мне в Южной Африке и о которых я говорил в своем первом выступлении в Палате общин. Я тогда сказал, что называть их рабами было бы терминологической неточностью. Да здравствует английский язык! Однако если мне суждено вновь родиться китайским кули, я подам апелляцию в Небесный суд».

Большую часть времени Черчилль проводил на юге Франции, Эмери Ривз и его милая жена с удовольствием принимали его на своей вилле. Он был желанным гостем во многих домах той округи. Поместье Бивербруков «Ля Каппонсина» шесть месяцев в году было предоставлено в его распоряжение. Он гостил на яхте Аристотеля Онассиса «Кристина» и восемь раз отправлялся на ней в круиз. Черчиллю там очень нравилось, яхта представляла собой перестроенный эсминец с мощным двигателем. Он все еще оставался искателем приключений. Известна история о том, как он настойчиво требовал спуститься по скалистому берегу к пляжу на Средиземном море, но сил на подъем у него уже не было. Его поднимали, – все его пять футов и 7 дюймов роста и 154 фунта веса – в боцманском кресле силами присутствовавших гостей: среди них была и восхитительная леди Диана Купер, и звезда балета Марго Фонтейн.

Когда Черчилль перевалил за восьмой десяток, он стал забывчив, глуховат и часто впадал в задумчивость. Писатель Джеймс Кэмерон, принимавший участие в обеде a trois с Черчиллем и Бивербруком в «Ля Каппонсине», описывает безмолвную трапезу:

Внезапно Черчилль спросил: «Ты когда-нибудь бывал в Москве, Макс?». «Москва» он произнес протяжно, с ударением на «cow». «Да, сэр Уинстон, Вы сами меня туда посылали, помните?» Черчилль вновь погрузился в тишину. Уже в конце вечера, прощаясь, взволнованный Кэмерон слишком энергично пожал ему руку. Старик разгневался и сверкнул глазами: «Черт бы тебя побрал!»

Черчилль часто останавливался в отеле «Де Пари» в Монте Карло, в пентхаусе, приготовленном специально для него. Однако обедать он любил внизу в компании миссис Ривз, известной под прозвищем «Хрустальная Венди». Эвелин Воф, которая останавливалась там же, писала Энн, жене Яна Флеминга:

Иногда мы видим сэра Уинстона (на приличном расстоянии), поглощающего огромные количества дорогой пищи. Его серое слоновьего цвета лицо лишено эмоций. Его подружка что-то говорит ему, он изредка косит на нее маленьким розоватым глазом, даже не поворачивая головы.

Однажды он неудачно упал в отеле, и это стало началом конца. Его переизбрали в Палату общин в 1959 году, однако он никогда больше не выступал там с речами и последний раз в этом месте, которое так любил, был 27 июля 1964 года. В ноябре он отпраздновал свой девяностый день рождения и умер 24 января. В последние дни он ни от чего не страдал. Последние его слова: «Я от всего устал». Но затем он добавил, обведя взглядом людей, собравшихся вокруг его постели: «Путешествие было приятным, и это стоило сделать – один раз!».

Эпилог

27 января 1965 года гроб с телом Черчилля перенесли /из его дома в Гайд Парк Гейт в Вестминстер-холл. Более ста тысяч человек медленно прошли мимо катафалка. 30 января 1965 года в 9:45 гроб на серых лафетах, последний раз использовавшихся во время похорон королевы Виктории, перевезли из Вестминстера в собор Св. Павла. Государственный траур, объявленный Парламентом, стал первым трауром по политику со времени смерти Гладстона. Однако трагическое великолепие печального события могло быть сравнимо лишь с похоронами герцога Веллингтона в 1852 году. Сразу после окончания церемонии, на которой присутствовала королева, еще пятеро монархических особ и пятнадцать глав государств, гроб на лодке проследовал вниз по Темзе, затем от станции Ватерлоо до остановки Лонг Хэнбороу, что неподалеку от станции Блэдон, откуда он был перемещен в домашнюю церковь Бленхейма. Черчилль был похоронен на церковном кладбище рядом со своим отцом, матерью и братом Джеком, менее чем в миле от того места, где был рожден.

Из девяноста лет своей жизни пятьдесят пять Черчилль провел в Парламенте, тридцать один в Кабинете министров и почти девять лет он был премьер-министром. Он присутствовал или принимал участие в девятнадцати битвах и получил четырнадцать наград за участие в кампаниях. Он был заметной фигурой во время Первой мировой войны и центральной – во Второй мировой. Он опубликовал почти 10 миллионов слов, гораздо больше, чем многие профессиональные писатели – за всю свою жизнь, и он написал более пятиста полотен, превысив достижения многих профессиональных художников. Он построил дом и устроил сад. Он являлся членом Королевского научного общества и Старшим братом в «Тринити Хаус», он был лордом-хранителем пяти гаваней, членом Королевской академии художеств, канцлером университета, Нобелевским лауреатом, кавалером Ордена Подвязки, ордена Кавалеров Почета и ордена Заслуг. Несколько городов сделали его своим почетным гражданином, дюжины университетов присвоили ему почетные степени и тринадцать стран наградили его государственными медалями. Он играл по-крупному и выиграл много раундов. Количество выпитых им бутылок шампанского не учтено, однако оно приблизительно равно двадцати тысячам единиц. У него была большая и глубоко любимая семья, а также бесчисленное множество друзей.

Уинстон Черчилль прожил полноценную жизнь, и мало кто из людей будет способен сравниться с величием, разнообразием и успехом в различных сферах жизни. Однако каждый может учиться на его примере, изучив пять уроков.

Урок первый: всегда стремиться к вершине. Ребенком Черчилль был лишен отцовского одобрения, мать также мало в чем его поощряла. Он осознавал свои неудачи в школе. Однако он все равно стремился достичь вершины. Он поборол свою нелюбовь к математике, что дало ему возможность сдать экзамен. Он добился большого успеха в том, что мог делать на «отлично», во владении английским языком. Осознавая свое невежество, он заставил себя изучить историю Англии и ознакомиться со значимыми литературными произведениями. Став хозяином своей судьбы, он играл в поло, чтобы завоевать высшую мировую награду. В течение короткого промежутка времени он принял участие в пяти военных конфликтах и стал ветераном боевых действий, а также одним из самых опытных (и высокооплачиваемых) военных корреспондентов в мире. Затем он нацелился на Палату общин, где пробыл постоянно (с небольшим перерывом) более полувека. Он жаждал власти и получил ее, усиливая свое влияние. Он никогда не жаждал и не выпрашивал кабинетной должности, однако получал ее на своих собственных условиях. Он хотел стать премьер-министром, осознавая, что только он в силах добиться конкретных целей. В 1940 году он устремился не просто к вершине, но на самый верх – к спасению раздираемой страны, над которой нависла угроза общенациональной деморализации, к тому, чтобы страна обрела крепкую почву под ногами, к тому, чтобы привести свою страну к спасению и победе. Он не всегда достигал поставленных целей, однако стремясь к вершине, он всегда достигал чего-то стоящего.

Урок второй: альтернативы тяжелому труду не существует. Черчилль нарушал данный постулат эффективным (для него) ритуалом, проводя утро рабочего дня в постели, делая телефонные звонки, консультируя и диктуя. Он также открыто наслаждался своим свободным временем, которое для него стало иной формой тяжелого труда, стараясь держать себя в форме и хорошо отдохнуть, чтобы выкладываться по полной, исполняя свою работу. Баланс, который Черчилль поддерживал между изматывающей работой и плодотворным, восстанавливающим силы отдыхом, является предметом изучения для любого высокопоставленного работника. Однако он никогда не уклонялся от тяжелого труда. Он нес ответственность за принятие важных и опасных решений в течение шестнадцатичасового рабочего дня, что само по себе является самой тяжелой работой. Составляя речь, он старался добиться совершенства. Никто и никогда не прилагал столько усилий, чтобы стать таким искусным оратором. Он заставлял себя преодолевать большие расстояния, часто подвергаясь лишениям и опасности, чтобы встретиться с высокопоставленным государственным деятелем лицом к лицу в обстановке, где его обаятельная убедительность срабатывала наверняка. Он тяжело трудился над любым делом, прилагая максимум усилий: в Парламенте, на административной работе, в области геополитики и геостратегии, сочиняя книги, рисуя, создавая идеальный дом и сад, наблюдая за вещами и по возможности изготавливая что-то для себя. Ошибки. Он совершал их постоянно. Однако в его работе не было ничего низкопробного или бесполезного. Он тратил много энергии на все начинания и был в состоянии все это делать лишь потому, что (как он сам мне это сказал) мог накапливать ее и разумно расходовать свои запасы. Существовал некий парадокс в том, сколько мышечной силы он растрачивал, обладая при этом белым и по всей видимости слабым телом.

Урок третий – и самый важный: Черчилль никогда не позволял ошибкам, катастрофам – личностным или общенациональным – случайностям, болезням, отсутствию популярности или чрезмерной критике выбить себя из седла. Его способность восстанавливаться как после физических недугов, так и после психологических потрясений была поразительной. Быть обвиненным в ужасающем провале и огромных потерях во время операции в Дарданеллах было громадным грузом. Черчилль ответил тем, что принял участие в боевых действиях на западном фронте, где он терпел лишения и неудобства, подвергаясь опасности, а позднее проделал замечательную работу в министерстве боеприпасов. Он выставил себя на посмешище, отказавшись от должности, и был осмеян Палатой общин в одной из самых жесточайших форм унижения человеческой личности. Он вновь поднялся на ноги и тяжело работал, чтобы вернуться обратно. Он обладал мужеством, одним из важнейших человеческих качеств, которое неотделимо от силы духа. Это врожденные качества, однако их можно развивать, и Черчилль работал над этим всю свою жизнь. В некотором смысле вся его карьера является примером того, как можно проявлять, воспитывать, контролировать, осторожно расходовать мужество, повышать его и концентрировать и делиться им с другими. Люди, неуверенные в своих силах, могут обратиться к примеру Черчилля, чтобы почерпнуть мужества и уверенности.

Урок четвертый: Черчилль тратил ничтожное количество времени и эмоциональных сил на подлости жизни: контробвинения, злобу, месть, распространение сплетен, зависть, сведение счетов и многое другое. В тяжелой борьбе он не марал руки и, закончив одну, приступал к новой задаче. Это и является одной из причин его успеха. Нет ничего более опустошительного и изнуряющего, чем ненависть. Черчиллю нравилось прощать и мириться. Его отношение к Болдуину и Чемберлену после его избрания премьер-министром является наглядным примером высочайшего благородства. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем замена враждебности на дружелюбие, даже в отношениях с немцами.

И наконец, последний, пятый, урок: отсутствие ненависти наполнило жизнь Черчилля нескончаемой радостью. Его лицо преображалось, озаряясь радостью, когда случалось какое-нибудь неожиданное, но приятное событие. Я был свидетелем такого преображения на Даунинг-стрит, когда Болдуин назначил его министром финансов. Радость была частым гостем в душе Черчилля, прогоняя скуку, отчаяние, дискомфорт и боль. Он любил делиться хорошим настроением и приносить радость окружающим. И тот факт, что Черчилль был счастлив среди людей, не должен быть забыт. Он настаивал, чтобы ворота Чартвелла были всегда открыты, чтобы жители Вестерхема могли заходить и наслаждаться садом. Он поддерживал хорошие взаимоотношения практически со всеми, кто служил ему или работал с ним, вне зависимости от общественного положения. Являясь больше чем на половину американцем, он мало внимания уделял классовым предрассудкам. Его поклон пожилого человека молодой королеве был признан произведением искусства: медленный, полный достоинства, скромный и глубокий. Однако он склонялся перед традицией и историей, но не перед титулом. Он научил людей ценить шутки и анекдоты и являлся автором таковых. Ни над одним политическим лидером столько не смеялись, сколько смеялись над Черчиллем и с Черчиллем. Ему нравилось шутить и придумывать анекдоты, и в течение своей долгой жизни он немало их придумал. Он также коллекционировал и пересказывал анекдоты. Черчилль любил петь. Бивербрук сказал: «Он фальшивил, но пел с энергией и энтузиазмом». Он любил напевать «Ta-ra-ra-Boom-de-ay», «Daisy Daisy» и старые песни времен бурской войны. Его любимой песней была «Take a Pair of Sparkling Eyes» из фильма Гилберта и Салливана «Гондольеры», которую леди Моран, обладавшая красивым голосом, исполняла для него. Черчилль был эмоциональным и легко начинал плакать. Однако его слезы быстро высыхали и радость возвращалась к нему. Он черпал силы у окружавших его людей и с лихвой отдавал их обратно. Каждый, кто ценит свободу в рамках закона, сотворенного людьми и для людей, может найти поддержку и обрести уверенность, прочитав историю жизни Черчилля.

Рекомендованная литература

Жизнь Уинстона Черчилля задокументирована более полно, чем жизнь любого другого человека XX столетия. Подобно Вашингтону он хранил записи с юных лет. Так же поступали и другие люди. Однажды Кеннет Рэндэлл, самый известный специалист в области автографов и голограмм сказал: «Страсть Черчилля (к коллекционированию) нельзя не переоценить». Единственной фигурой, сравнимой с Черчиллем, является Наполеон. Огромные архивы Черчилля хранятся в Чартвелле; колледже Черчилля в Кэмбридже; в Британском музее и в других учреждениях. Постоянно всплывают новые куски информации и документы. Каждая новая книга о Черчилле кажется уже отчасти устаревшей еще до того, как автор закончит работу над ней и отдаст для публикации. Я сам только что написал эссе о Черчилле в моей новой книге «Герои»[32], однако и мой маленький труд содержит уже новую информацию. Официальная восьмитомная биография, первые два тома которой написаны его сыном, Рандольфом, остальные – Мартином Гилбертом[33], представляет собой образцовое повествование о жизни Черчилля, расширенное несколькими дополнительными томами писем и официальных документов. В настоящее время издательство Hillsdale University Press ведет переработку биографии, ее дополняют, корректируют и расширяют. Гилберт также опубликовал несколько других великолепных книг о Черчилле. Существует множество больших и маленьких биографий, а также сотни иных книг на данную тему. Лучшая однотомная биография Черчилля, которую я прочел, написана Роем Дженкинсом[34]. Этот труд насчитывает тысячу страниц и написан покойным лордом Дженкинсом, когда ему уже исполнилось восемьдесят лет, и я преклоняюсь перед его черчеллианской энергией и стойкостью. Две другие книги, которые я особенно ценю, написаны леди Вайолет Бонем Картер «Уинстон Черчилль, каким я его знала»[35] и лордом Мораном «Уинстон Черчилль: борьба за выживание»[36]. Однако обе они содержат ошибки. В действительности все книги о Черчилле подвергаются суровой критике, равно как все факты и мнения в этой высококонкурентной индустрии книг о Черчилле. Книга «Черчилль каков он есть: жизнь, времена и мнения Уинстона Черчилля его собственными словам», опубликованная Ричардом М.Лонгвортом (Лондон, 2008)[37], исправляет множество общепринятых ошибок в его шутках и выражениях, однако я согласен далеко не с каждым исправлением. Так же как и Чартвелл, военные апартаменты Черчилля в Уайтхолле теперь открыты для всеобщего посещения. Существует множество общественных организаций и информационных бюллетеней, посвященных Черчиллю, в особенности в Соединенных Штатах, а также регулярные туристические маршруты по местам, связанным с именем Черчилля. В живых осталось лишь несколько человек, лично знакомых с ним, а число тех, кто встречался с ним когда-то, как я сам, резко сокращается. Однако люди продолжат писать о нем спустя и тысячу лет, такова магия этого человека и его поступков.

Примечания

1

В оригинале: the Black Dog

2

В оригинале: Woomany

3

В оригинале: Woom

4

W.Churchill «Savrola», 1900

5

Е. Gibbon «The History of the Decline and Fall of the Roman Empire», vol. I-VI, 1776-1789

6

T.B.Macaulay «History of England», 1848

7

W.Reade «The Martyrdom of Man», 1872

8

W. Churchill «The Story of the Malakand Field Force», 1898

9

Курьерский ящик находится с каждой стороны парламентского стола в Палате общин; служит кафедрой для выступающих с речью.

10

W.Churchill «The River War», 1899

11

W. Churchill «From London to Ladysmith via Pretoria», 1900

12

W. Churchill «Ian Hamilton's March», 1901

13

the Spanish Cross of the Order of Mьitary Merit, First Class

14

the India Medal 1895, with clasp

15

the Queen's Sudan Medal 1896-98, no clasp

16

the Khedives Sudan Medal, with clasp

17

the Queen's South Africa Medal, with six clasps

18

the Cuban campaign Medal 1895-98, Spain

19

Хаки выборы – парламентские выборы в военное или послевоенное время, когда решающую роль играют милитаристские и патриотические настроения.

20

W.Churchill «My African Journey», 1909

21

J.Conrad «Under Western Eyes», 1911

22

G.Dangerfield «The Strange Death of Liberal England», 1935

23

W.Churchill «Great Contemporaries», 1937

24

W.Churchill «The World Crisis», vol. I-V, 1921-1923

25

В оригинале это выражение звучит еще «вычурнее»: Well, it's the most absolutely fucking thing in the whole of my life.

26

W.Churchill «Aftermath», 1929

27

A.Hitler «Mein Kampf», 1926-1926

28

Стереотип называть Россией и Советский Союз, и все постсоветское пространство, а всех выходцев из бывшего Советского Союза – русскими, до сих пор очень распространен.

29

Русский перевод: © Copyright: Ulysses, 2010, http://www.stihi.ru/2010/10/23/7331

30

В оригинале: Wykehamist – выпускник Винчестерского колледжа.

31

Скучный, скучнее, еще скучнее (англ.)

32

Paul Johnson «Heroes: From Alexander the Great and Julius Caesar to Churchill and de Gaulle», 2007

33

Randolph S. Churchill, Martin Gilbert «Winston S. Churchill Biography – 8 Volumes», 1966 (1st edition)

34

Roy Jenkins «Churchill: A Biography», 2001 (1st edition)

35

Violet Bonham Carter «Winston Churchill As I Knew Him», 1996

36

Lord Moran (Sir Charles Watson) «Churchill: The Struggle for Survival 1945-60», 2006

37

Richard M Langworth (Editor) «Churchill by Himself: The Life, Times and Opinions of Winston Churchill in His Own Words», 2008

Content

Пол Джонсон
Черчилль

Глава первая Молодой лев

Глава вторая Либеральный политик

Глава третья Уроки неудач

Глава четвертая Успехи и поражения

Глава пятая Непризнанный пророк

Глава шестая Взлет и падение

Глава седьмая Блистательный закат

Эпилог

Рекомендованная литература

Примечания