Русский Геннадий

Блатные сказочки

Геннадий Русский

БЛАТНЫЕ СКАЗОЧКИ

Привет, блатненькие, привет, родненькие!

Почтение вам, мазурики-жулики, поклон вам, ворики-торики!

Всех званий и профессий: карманники-ширмачи, щипачи-ловкачи, домушники-взломщики, скокари и фармазонщики, марафетчики-надуватели, стрелки-вымогатели, чернушники-темнушники, воришки-мальчишки, мокрятники-грязнули, валютчики-чистюли - похитители и расхитители, разорители и погубители - и почтенные люди медвежатники!

Привет, привет... И тебе, Костя-атаман, чай, помнишь меня по Сухаревке? Когда тебя словили, меня спрашивают: «Он?», а я говорю: «Не знаю». Попомни мою доброту и не дай в обиду перед твоим народцем.

Знакомства ради нашего и увеселения общего для - а ну, скопляйся ко мне! - затевается сказ -

О ВОРОВСТВЕ НА СВЯТОЙ РУСИ

Все тута? Вот и скажите мне, братики-блатики, все вы одного дела мастера: отчего повелось во всем мире и у нас на Руси воровство? Одни говорят: потому что дураков много, как с них не взять? Другие говорят: оттого, что бедные есть и богатые, так как бедным не попользоваться чужим богатством? А вот Коля-скокарь говорит, что ему наплевать, он все равно бы воровал. Ты не смейся, не так уж он глупо сказал. Допустим, дать людям вволю всего, как нам в прекрасном будущем обещано, все равно ведь будут красть и друг дружке пакостить, так, от одной лихости! Верно? И что за натура такая человеческая! Взять хоть меня: вовсе нищ и убог, одно богатство, что душа да вша, так и у того мешочек увели. Зачем? - ничего путного в том мешочке нет - а лишь бы украсть, стибрить, слямзить, схимичить. Ну да ладно, я не о себе говорю...

Так вот: откуда в нас оно, это воровство? От лукавого, понятно. Адам-то, наш праотец, в райском саду что сделал? Известно: в Господнем хозяйстве яблочком соблазнился - а ведь иные из вас свою судьбу с яблочка начинали... А навела его на то дело Ева, сами знаете, сколь раз из-за бабы заваливались! Вот и вошло с тех пор в мир воровство. Катилось оно по белу свету, катилось и докатилось к нам, на святую Русь.

Какие они были, предки ваши, за давностью лет неведомо. Но были. Откуда знаю? Как же! Замки-то были? Значит, и воры были! А замочки хороши были, куда нынешним, сам в Историческом музее глядел, такой вашему брату не отомкнуть, это тебе не английская чепуховина. Сбить? Это можно, так и орудовали. А поймают на татьбе - руку отрубят. Лагерей-то тогда не было и тюрем немного. А то ноздри вырвут, клеймо на лоб поставят - ходи, свети, чтоб все видели. То-то теперь лучше стало! Оттянул срок, оделся в новый костюм и - гуляй, Вася!

В прежние-то времена делились все преступные люди на воров и татей. Вот вы, воры по-нынешнему, по-старому будете тати. Были тати ночные, шпыни лесные, шиши бедовые. А я политический - вор! Огорчительно это вашему слуху, а так было, ничего не поделаешь. Тать - это кто граждан обижает, а кто царство-государство обидел - тот вор. Так оно, братики, и поныне есть. Допустим, ты магазин обчистил или даже душу Божью загубил, а я не то слово сказал - одна нам мера, а кому и покруче.

Однако вернемся к временам давним. К примеру - Стенька Разин. Пока купцов грабил да покрикивал «Сарынь на кичку!», был он тать обыкновенный, а как пошел с царем воевать - стал вором. Тати разбойные и тогда ценились много милостивее, нежели воры политические. Конечно, и татям несладко выходило, особливо ежели православные граждане словят - беда, зашибут насмерть, в Разбойный приказ, милицию тогдашнюю, не потащут. А уж если кто заворовал - тут тебе и дыба, и плаха, как Стеньке. Да Стеня-то не первым был, был до него Гриша-самозванец, да не последним - был Емеля Пугач - благая троица! И что за страна у нас такая: ты и могучая, ты и бессильная, ты и святая, ты и воровская! Что плохо лежит - уведут беспременно, хоть и псу под хвост не надо (как мой мешочек). Вот в иных полунощных странах, говорят - честность изумительная: потерял ты, допустим, бумажник - сами на дом приносят и еще поблагодарят, что помог им совершить доброе дело! Ха-ха! А у нас тот бумажник ширмач из кармана вытянет, да так ловко, что и не заметишь, а станешь жалиться, тебя на смех подымут - не будь разиней! Да что кошелек-бумажник, иные все царство-государство, как чужой кошелек, в свой карман кладут, и никто ничего. Вот они-то и есть воры настоящие, воры первые.

Вы, гражданчики мои блатные, на меня не сетуйте: люди вы ловкие и бессовестливые, а все ж далеко вам до энтих. Вспомним Гришку-расстрижку сына Отрепьева. Вот уж вор так вор! Ни в одной стране таковых не завелось! Как в сказке про сопливого дурачка - всех обвел, обманул, царство-государство слямзил и заморской королевны добился. Дурак не дурак, а до чего ж ловкий! Ведь всех сумел обмануть, все царство-народ, что он - царский сын. Взглянуть на него - ничего царского в нем не было: рожа плутовская да с бородавкой, сам плюгавенький и косорукий. Да вы, жулики, то бишь, виноват, блатные граждане, на это мастера. Бывало, словят на Сухаревке мазурика, а он стоит, смотрит овечкой да еще обижается: «А ты видел? А ты докажи!» Ну не будем старое поминать... Вот граждане вокруг и кумекают: по роже видно - он украл, а ведь не доказано! Так и Гришка-расстрижка: по всему видно - не царевич, а докажи? Доселе не доказано, ученые люди только руками разводят - нет, мол, документов: может, и царевич, может, и самозванец. Так и тогда иные думали: может, и самозванец, да при нем лучше будет. При царе Иване ой как крутенько пришлось - казни да поборы, при царе Борисе тоже худо - голод и мор, а этот вроде к народу милостив, ведет себя вежливо, зря не обижает. Да одно нескладно - пришли с ним ляхи, люди враждебные, наших бесчестят, на улицах озоруют, церкви православные хулят, хотят подвести нас под латынский крыж. Тут народ не стерпел...

Скинули одного Гришку, так нет - другой появился. Видели все московские люди, как валялся самозванец в кремлевском рву с дудкой скоморошьей, как сожгли его, пеплом пушку набили и в заходну сторону выпалили - и опять верили и не верили, говорили, другой это был, а настоящий скрылся. Ну что за народ наш такой глупый! Русский человек, по себе знаю, хоть и себе на уме, а простоват, обвести его вокруг пальца ничего не стоит.

Второй самозванец точно был вор, так и звался «тушинский вор» - а и к этому сбегались. Со вторым разделались, так нет, мало нам сраму - третий появился. И полезли отовсюду самозванцы, как поганые грибы после дождя. Штук пятнадцать их гуляло. Кому не лень, тот себя в лжецаревичи производил, а шайку удальцов собрать нехитро. Стронулась Русь, качнулась в неустройстве. Началось время золотое, время воровское. Казачки заворовали, мужички заворовали, а тут и ляхи, воры иноземные, подоспели. И пошло воровство великое, доселе невиданное и неслыханное. То-то всем лафа была - и чужим ворам, и своим татям-разбойникам! Долго они куролесили, долго над простотой-беднотой измывались. Уже и царя Михаила на престол повенчали, а все шастали по святой Руси черкасские и литовские шайки и догуливали лихие самозванцы.

Качнулась Русь и едва не сгибла, но Божьей помощью устояла. Великое испытание снесла за грехи свои, кровью праведной омылась, искушения превозмогла и вышла очищенной. Вера спасла ее. Потому и святая Русь, что верой жила...

А ты не встревай, не любо - не слушай...

Да, такая уж земля наша, неспокойная, нескладная. Лет полста и больше прошло от смутных дней - Стенька-атаман по Волге-матушке загулял. У вашего брата, блатного, работа рисковая, а натура широкая - чужое добро чего жалеть? - нам бы погулять, чтоб знай наших! Вот и Стенька таков был, пофорсить любил, чтоб в парчу, атласы, бархаты разодеться, по цветным коврам ходить, в народ жемчугом-золотом метать. Чего жалеть, свое, что ли?! Эй, давай, дувань, ничего не жалко! Персидскую княжну - в воду! Подумаешь, невидаль, шалава! И до того в своей удали дошел, что на все царство замахнулся - чего его жалеть? - зато попить, погулять можно вволю. Если цареву казну взять - на год всем пить-гулять хватит, а боярышень да красных девиц на Москве столько, что ... сломаешь! Ну а что дальше будет - не все ли равно? - кто из вашего брата о том задумывается? Чай, вы-то добытые денежки не в банк относили про черен день? Так и он, Стеня, рассуждал, а народу, понятно, обещал кисельны берега да молочны реки. Народ-то беден и глуп, скажи ему поласковее, помани пустым посулом, он и пойдет как баран. Ну конечно, без самозванства не обойтись. Себя-то Стеня в лжецаревичи не произвел, но среди мужиков-простаков говорил, что следует в его войске некий царский сын. Чем это кончилось, всем известно. У Гриши-то и прочих самозванцев хоть помощь была в иноземной силе, а у Стени - одна удалая головушка, и ту на плахе сложил. Жалко Стеню, вор, видно, был неплохой и удал сверх меры, это его и сгубило.

И так это самозванство привилось на Руси, что некуда деваться от него. Самозванство ведь что? - взял и объявил себя кем хочу и чтоб мне все позволено. Не одни таковы гулящие люди, наверху тоже не все было чисто. Царь Борис при своем худородстве не самочинно ли на трон воссел? Грише-ловкачу было не занимать стать примера! Катерина-то царица, хоть и великая, а, здраво рассудить - самозванка, прав на русский престол у нее не было. Была она немочка, бабенка-ягодка, похотлива как сучка, но ума немалого. Немцу-то легко управляться с русскими простаками. Тут и заворовал славный казачок Емеля Пугач. Как же так, думает, какая-то баба, немка, что мужа со свету сжила, ходит в царицах, подстилка заморская, а я, казак, чем хуже? А я чем хуже? - с того самозванство и начинается. Уважать мне, што ль, кого, что он царь? (Наши-то нынешние много уважали? - взяли и шлепнули со всем семейством - сбылась-таки самозванная мечта!) Сгоню ее, курву, с престола, а сам воссяду, у меня еще лучше получится - Емеля-то рассуждал. А ей, Катьке, подол задеру! Стало быть, буду ейный муж, император Петр Третий. Вот и объявил себя Лже-Петром, и началась большая завирушка.

Катька-то хоть и слаба была на передок, а все ж, как ни крути ее - государыня, кровей царских. Соображение имела, понимала, что самой ей не управиться, окружила себя дельными людьми. На портреты их посмотришь - экие важные баре! - теперь таких личностей днем с огнем не сыщешь. Там-то, наверху, хоть и не по праву воссела Катерина Алексеевна, а - власть, все важно и серьезно, решаются дела государственные. А у Емельки пошел балаган. Собрал вокруг себя беглых каторжников да поназывал их графьями и князьями. Эх, простота...

Не много вышло бы толку, кабы мужик да казак не забунтовали. Всегда власти на святой Руси забижали народ, мужика за человека не считали, а ведь на нем, на кормильце, все стоит. Вот и вы, братики-блатики, вроде властей наших, мужика не почитаете да еще его именем как бранным обзываете несвойских. А все как есть на нем одном держится, как и ваше ремесло. Волка-то без овечьих стад не бывает, как и щуки без карасей, верно? Ну да вы что - всего-то им социально близкие, хотите, обижайтесь, хотите, нет, а поважнее вас есть. Вы одного-двух оберете, а эти всех скопом. Все, что есть у тебя, мужичок, из животинки и рухляди, все нам неси, можно бы и избенку у тебя взять, да без надобности гнилые бревна, так и быть, живи, а чтоб не подох - вот тебе земли клок, с него прокормишься, а за это работай на нас даром. Вот это вор-новатор! Куда до него Катьке да Емельке!

Чтой-то я с тропки сбился, дай отдохну. Вишь, был у меня в мешочке заветный сухарик, думал им силы подкрепить... Чтой-то у тебя цвета непристойного? Али денатура? Ох, хорош матросский коньяк «две косточки»! Аж в башке завертелось... Ну и понесу я теперь такое, только держись!

Значит, так: одни самозванствовали, а другие, башковитые люди, о том соображали. Жил в городе Париже один ученый очкарик, думал и додумался: собственность, говорит, есть кража. Ловко придумал, верно, не хуже блатного! Стало быть, у кого собственность, тот и вор, а раз вор, то почему бы у него краденое не отобрать, то есть перекрасть? Кради, милый, собственность, кради, все одно она ворованная! Придумано хорошо и вашему брату по вкусу. А Емеля наш на сто лет раньше сказал своим молодцам: грабь награбленное! Пограбили сколько могли, а дограбить не сумели, войска Емеле не хватило, похорохорился он, и ему тож, как петуху, башку снесли.

Но дело на том не кончается. Ученые мудрецы стали соображать, как бы получше пограбить награбленное, поелику собственность есть кража. Вот ты, простой вор, залезешь к собственнику и унесешь что сможешь, так тебе за это суд и расправа, а надо по-ученому так сделать, чтоб и богатство раздуванить, и над проклятым богачом расправиться, и чтоб тебя за это похвалили. Работа чистая, рук марать не надо, фомками-отмычками не орудовать, а только книжечки пописывать да слова разные придумывать, к примеру, не вор, а экспроприатор, не грабеж, а экспроприация. Думали и надумали, как сделать то, что у Гришки-Стеньки-Емельки сорвалось.

Перво-наперво объявили, что грабить награбленное не только хорошо, но и справедливо. Вор только для себя старается, а мы-де для всех - вроде как Стеня горстьми золото швырял. А во-вторых, все дозволено, все средства для цели хороши, чтоб произвести эту самую экспроприацию. Ну а потом, как произведем и всех экспроприаторов экспроприируем, останемся как бы связанные круговой порукой - в законе вроде - и на куче награбленного, то бишь экспроприированного, начнем все вместе богатеть и счастливлеть и уж больше не воровать!

Прямо так, может, и не писалось, но подразумевалось. Да мало кто понимал, что одно это дело с Гришей-Стеней-Емелей, а попробуй скажи - такой крик подымут, как ваш брат на базаре: «А ты видел? А ты докажи!» Мы-де за народ, мы-де за справедливость! А те, самозванцы-воры, тоже ведь не против народа? Видишь, что жулят, а сказать не смеешь. Потому что по высокому классу все делается и очень уж чистенько. Ведь кто по копейке крадет - тот вор, а кто весь мир задумал украсть, он кто? Гений, не иначе...

Стало быть, мы вот о чем говорим... Дай-ка еще матросского... Скопляется некое богатство, государственное ли, частное ли, и всякое посягательство на него по старому закону есть воровство. Таков закон, и Прокурор Истории суров. Но всегда есть Адвокат Истории и найдет смягчающие по человечности обстоятельства, что такова-де жизнь несчастная, что отчаяние толкает к самовольству, и много всего наговорит, а хоть и от нужды - ведь воровство?

Один человек схватил было жуликов за руки, да отбились, извернулись. Сам-то он поначалу тоже полагал, что собственность есть кража, за то и в каторгу пошел. Всякого в неволе насмотрелся, многое передумал и понял он, братцы блатненькие - тут я вас обрадую, - что вы, то есть предшественники ваши, самая смелая и талантливая часть народа, только не туда повернутая. А когда вышел на волю, посмотрел на других, которые по книжкам орудовали, нашел много общего и понял, что это тоже самая решительная и тоже талантливая часть народа, и возьмут они верх, чего не дай Бог! Победят же через преступление, через море крови, через слезиночку замученного ребеночка. Все им будет дозволено и оправдано, потому что исстрадался народ и жаждет бунтовать. Но ничего не получит народ, потому что после бунта новые, пришедшие во имя свое, еще круче скрутят его, так что прежняя немилая жизнь покажется райской, и не царство свободы наступит, а царство зверя. А возглавит все дело новый Великий Самозванец, которому, вроде сказочного Ивана-царевича, прежнего дурачка, все царство-государство само в руки свалится.

Так оно и вышло. Множество больших и малых самозванцев заворовало по Руси великой. Иные из них и не знали, что они самозванцы, а были таковы. Это прежде годилось, когда простоват был народ и легковерен - царское имя взять. Ныне объявляют себя великими благодетелями человечества или великими страдальцами за народ, страдают и погибают даже. А ведь самозванство это и есть - самочинно себе звание присвоить наивысшее. Царевичем-то куда скромнее объявиться!

А, потом, как издревле водилось, доставили к нам из дальних земель Великого Экспроприатора, нашего Иван-царевича желанного (похож он, конечно, на царевича был, как ворона на паву!). Столько других до него на разграб поработало, что ему ничего не оставалось, как только в руки принять, что само шло. Власть шла. Тут уж промашки не допустили, слабинки не дали. Осуществили великую самозваную истину, чего ж боле. А что истина та в Тришкиных отрепьях - мало кому даже из них вдомек.

Вот так и получилось, братики-ворики, что не заметили мы, как нас самих своровали. Да не то что Россию, на весь мир замахиваются. Удивления тут нет. Вот вы, мои препочтенные, бывает, удастся вам одно дело, второе затеваете, а там и дальше аппетит приходит, пока не завалитесь. Думает голова: в одном месте сошло, ну и в другом сойдет. Ну накрыл ты кассу - чтоб тебе завязать, жизнь свою устроить, нет, опять ведь лезешь из огня в полымя. Что тебя тянет? Вот ты скажи. Говоришь, интерес? - верно. А ты? Ну матерись, шут с тобой. А ты что скажешь? Верно, никак ты иначе не можешь. На то и вор, чтоб воровать. Воровское дело, оно затягивает.

Не нравятся тебе такие сравнения? Тоже верно. Для честного вора они очень даже обидны. Но уж ничего не поделаешь: из одной вы компании, как ни крути. Да они-то, большие воры, вас, меньших, не столь и обижают. По их теориям тати-разбойники были свободолюбивым элементом общества и борцами с несправедливостью. Потому и бандиты-громилы им служили. Даже такая молва есть - но уж молчок! - что наш Всея Руси Пахан из блатарей. Сам будто на дело не ходил, а был у него в услужении один уголовный армян, занимался экспроприацией банков, стало быть, налетчиком был. Это, вишь ли, грехом не считалось, это было похвально. А ты теперь попробуй залезь в банк! Были еще боевики-террористы, по-вашему мокрятники. Это тоже за подвиг почиталось - кого поважнее хлопнуть. А потом, когда начали тех боевых свои же шлепать, завопили: как вы можете людей убивать? А сами что делали? Сказано ведь: какой мерой меряешь, такой и отмерян будешь.

Так что вы, братики-блатики, люди воровские, оставайтесь в надеже: всего-то вы заблудшие малые братья у больших. Вы им социально свойские. Кто поумнее - скумекай, как дальше жить. Перед вами все пути открыты, только уж чур - не воровать! Сами-то что делаете с теми, кто закон ломает? Перо в бок? Вот и на них не обижайтесь.

Украли у нас Россию, вот что. Давно к ней подбирались, как к добыче желанной, много раз не удавалось, а вот удалось, и так получилось, что сами же хозяева помогали ворам добро растаскивать. И за что мы такие несчастные? Что за страна у нас такая нескладная, непутевая, бедовая, воровская? - всё не как у людей. А ведь живем и все чаем, что мир удивим. Даже богоносцами себя засчитали. А всего-то мы по-блатному: мужичье и фраера.

Вот так-то, соколики мои ясные, сказками своими всегда рад вас тешить, только ты, Костя-атаман, запрети народу своему мои сказки разносить, а то ввек вам их больше не услышать. Ну вот, так и думал - нашелся мой мешочек. Чудеса - говорил о воровстве - и такая честность!

Звать-то меня как? А Сверчком зови - стрекочу потаенно по углам в вечерний час, людей утешаю, никому не мешаю. Звездочетом велишь меня называть? Ну будь по-твоему, Звездочет так Звездочет.

О ДОБРЫХ РАЗБОЙНИЧКАХ

Эй, шпана, кидай ножики, сыпь ко мне, шараду слушай! Загадку загадаю! Только думай, прежде чем отвечать. Что такое: «Окупнешь - сухо, вынешь - с конца каплет?» Я же тебе сказал - думай, а ты сразу! Не ..., а ложка. Ну эту: «Брат брата бьет, а другой морщится»? А такая: «Наехали немцы, растворили дверцы?» Верно, тоже ж.... Ну а это что такое: «Две картинки - одна тропинка»? Нет, не ж..., а муж с женой. Ну ладно, отгадайте самую трудную: «Росло-повыросло, из мошны повылезло, красно золупилось, всем девкам полюбилось».Опять ты за свое, я же говорил - думай! Не зо...., а ягода морошка. И последнюю, в коей мое желание сокровенное: «Мое горе - на пяти столбах море, душе пагуба, а телу радуга». А ничто иное, как стопка в руке. Что, не заслужил? То-то. Ну-с, за наши сказочки-рассказочки!

А вот еще загадка: почему народ так любит вашего брата, разбойного человека? Вроде бы ничего хорошего ему от разбоя нет, и сами разбойнички не так хороши, как про них сказывают, - люди немилостивые, грабят и убивают, старых и малых не щадят - а в народных преданиях и удалы они, и добры, а преследователи их, напротив, отпетые злодеи. Англичане, на что умная нация, а сочинили басню про славного разбойничка Робина Гуда. Как тот весельчак народ потрошил, не вспоминают, а что бабке подал медный грош, чуть не тыщу лет помнят! Эка невидаль, наш Стеня и золотом швырялся! За то и про Стеню песню поем, особливо по хмельному делу. А то еще про то, как «были двенадцать разбойников, был Кудеяр-атаман», и хоть «много разбойники пролили крови честных христиан» - ничего, зато ребята больно удалые! А детишками сами во что играли - в «казаки и разбойники», и, конечно, самое почетное было быть разбойником!

А уж сколько историй про воров-разбойников наплетено - не перескажешь. Всех и я не помню, но что вспомню, буду сказывать помаленьку. Одно наперед замечу: нет такой истории, где бы вор-разбойник напрочь осуждался. Про благоразумного разбойника, принявшего спасение на кресте, даст Бог, еще скажу. И не только в Священное Писание, а и в иное благочестивое чтение добрый разбойник затесался. В старинной книге, Пролог именуемой, такая история содержится.

Давно-предавно это было, лет тыщи полторы назад, вот когда. Жил в полуденной приморской стране купец некий, вел морскую торговлю. Набрал он товаров, своих и чужих, в кредит взятых, и поплыл морем. Да приключилась буря, и потонули все купеческие корабли и все корабельщики, один хозяин-купец спасся. Подобрали его другие мореходцы, привезли в родной город. А там заимодавцы, чьи товары пропали, упрятали купца в долговую яму, в злую темницу. Все имение купца пошло немилосердым кредиторам, осталась одна верная жена.

Верная жена ходит днем по городу, милостыню сбирает на пропитание, а вечером мужу приносит и его утешает. Что и говорить, дикости прежде бывало немало, но и доброты поболе, не возбраняли жене мужа питать и с ним еженощно пребывать. Была та жена собой молода и пригожа, и приметил ее один богатый человек. Она у него милостыню попросила, он подал и спросил: что за нужда при ее красоте побираться? Она ему о беде своей рассказала. Богач говорит: восстановлю все имение мужу твоему, если придешь ко мне на ночь. Женщина отвечает: не госпожа я телу своему, есть у меня господин, муж мой, его должна спросить. Вот какие жены в давние времена были! - кроткие и смиренные, власть мужа и свою вторичность знали, и был в доме мир и порядок. Нет, куда правильнее раньше жили!

Пришла она к мужу в темницу и все ему рассказала. Он ей говорит: никогда не соглашусь на такое, смерть мне легче, а она ему: с тобой умру, господине мой! И так сидят они в темнице, камере по-нынешнему, и горько плачут, но и радуются своей верной любови. А в соседней камере сидел разбойник-душегуб и весь их разговор слышал! И столь плач супругов был жалостен, что и его жестокое сердце дрогнуло. Когда уходила жена из камеры мужа, окликнул он ее через решетку, подозвал и сказал: «Завтра ссекут мне удалую башку и потому скажу тебе, где скрыт мой клад, уж больно вы меня, разбойника, разжалобили!»

И сказал. На другой день разбойнику - секим башка, а верная жена откопала клад и, взяв золото, уплатила долги и освободила мужа. А по доброму разбойнику заказали панихиду, да вот беда - имени его не сохранилось, как и имен купца и его преданной жены...

Слышь, что мне Коля-скокарь подсказывает: все, говорит, не так было и разбойник здесь ни при чем. Все, мол, хитрая баба придумала. Поплакала с мужем, пошла, дала богачу, получила денежки, а про добряка-разбойника наплела мужу в утешение. Вот ты какой, Коля, вовсе нет в тебе веры в добрые дела! Поставь себя на место разбойника, и будь у тебя закопано сокровище, неуж перед смертью не поделился б? Ни за что, говоришь. То-то и оно, что добрые разбойники, они только в сказках бывают.

Одначе, братики, история сия не самая древняя. Первым стал сообщать исторические байки грек Геродот и, конечно же, не обошлось у него без добрых и удалых воров-разбойников. Еще одну басенку выдам вам в поучение, себе в развлечение.

Было то во времена вовсе незапамятные, при фараонах египетских. Жил некий зодчий-строитель, строил царю-фараону дворцы и пирамиды всякие и, между прочим, построил ему сокровищницу, да так хитро, что никто не мог в нее проникнуть, кроме самого царя, у которого ключи. И, будучи при смерти, тот зодчий сказал двум сыновьям своим: вот я царю сокровищницу построил, никто в нее проникнуть не может, а есть в ней потайной камень, который на оси поворачивается и образует ход. Нужны вам будут деньги, пойдите и возьмите немного, чтоб незаметно было. Одним словом, хорош был папаша - деток на дело навел!

Братки похоронили папашу честь честью, и за дело. Хоть и советовал им покойник брать помаленьку, да где меру найти? Раз взял, другой еще больше хочется. Вот братки египетские и тянули, едва не полсокровищницы выволокли.

Царь-фараон поначалу не замечал, а потом понадобилось ему что-то - нету, другого хватился - и другого нету! Ну понятно, хранителям за недогляд - секим башка, переписали, что осталось, заложили дверь семью печатями, а наутро - новая пропажа!

Царь был не дурак: велел поставить в сокровищнице хитрый капкан на крупного зверя. Браткам завязать бы это дело, а они снова полезли, и попался один из них в капкан!

Стража шум услыхала, подняла тревогу, царь бежит с ключами дверь отпирать. Тогда попавший в капкан говорит братану: «Руби мне голову, все одно мне погибать, а сам спасайся!» Тот видит - брательнику кранты, а может, побоялся, что ссучится, снес ему башку - мечей-то в сокровищнице хватало - и сбежал с братней головой под мышкой. Во какие страсти!

Стража ворвалась: лежит труп без головы. Царь не дурак, говорит: «Ладно, мы это дело узнаем. Выставить тело на площади и приставить стражу, а кто захочет тело снять, того хватайте». Так и сделали.

Стало быть, один братан на площади позорно воняет, другой с египетскими бабенками развлекается. А египетские бабенки черноглазые да податливые - волосы носили скобкой, а титьки выставляли наружу... Только не в радость это доброму вору, брат погибший из головы нейдет. Решился забрать братнино тело, дабы предать честному погребению. Оделся купцом, навьючил осла бурдюками с вином и в ночной час идет мимо того места, где солдаты караулят тело. Как подошел ближе, ткнул незаметно бурдюк, вино и потекло. «Ай-ай, - кричит, - погибло мое вино!» - «Ничего, мы тебе поможем!» - смеются солдаты и под струйку рты подставляют. А тут и другой бурдюк потек. Ну, страже радость. Насосались до сшибачки. Брат тело снял и отвез домой.

Как вора поймать? Царь не дурак, опять придумал. Объявил всенародно, что дочь его продаст свое тело всякому, кто достаточно заплатит. По-нашему, не может так быть с царской дочкой, а по-ихнему - простое дело. Тот же Геродот-старец донес нам известие: когда самую большую пирамиду строили и не хватило в казне денег, пришлось царской дочке бл…ным промыслом промышлять. Для великого дела чего не сделаешь!

Идут к царской дочке люди богатые, несут деньги, а она не берет и не дает. Денег мне, говорит, не надо, а дам только за драгоценные вещи. Несут ей дорогие украшения - не берет. «Не те», - говорит.

Браток наш со скуки решил с принцессой познакомиться. Взял самое лучшее ожерелье из краденого, а от брата-мертвеца руку отрезал и спрятал под плащом. Пришел в шатер. Лежит на ложе царевна красоты невиданной, а, надо сказать, по тем диким временам в южных странах бабы себя одеждой не обременяли - смотри на товар, какой есть.

Браток подает ей ожерелье - она сразу узнала и говорит, протягивая руки: «Иди ко мне!» А тот сует ей из-под плаща мертвячью руку! Царевна ухватилась за руку что есть мочи, кричит: «Стража!» Браток руку отпустил и смотался. А царевна, увидя отрезанную руку, натурально, в обморок.

Царь-фараон не дурак, понял, сколь ловок и смышлен разбойник, думал и придумал: такой-то мошенник мне в зятьки и нужен! Тройная выгода: красть никто не будет, покраденное вернется и шлюховатая дочка пристроена. Простил всенародно ловкача и по сказочному обычаю - веселым пирком да за свадебку. А со временем стал наш вор-разбойник царем-фараоном и, говорят, не хуже других был, а может, и лучше. И уж так-то он свою сокровищницу берег... А что, братки не египетские, не знакомая ли масть? Вспомянем прежний наш сказ: снова мерещится крапленым хлюстом Гришина рожа. У Гриши-то сорвалось, а в сказках-то не срывается. В сказках ведь что - куда проще! Лежит сопливый дурень на печи, делать ни хрена не хочет, еле уговорили за водой сходить, и - надо же! - попалась дурню волшебная щука! Стой, опять знакомая масть! Папаша тот прошептал деткам воровское слово, и щука дурню свое прошептала: «По щучьему веленью, по моему хотенью!» Во как - по моему хотенью все дозволено! Что хочу - все сворочу. В масть режу!

А то встречаются в сказке два мазурика, виноват, ловких человека, и говорит один другому: давай заниматься российским ремеслом! А другой и рад: давай! Вот и стали два названых воровских братана. Опять в масть! И кончается тем, что и царевну-недотрогу украли, и само царство-государство. И опять в масть! Ну чисто как вчера Костя весь барак высадил...

Эх, сказочки! Эх, жизнь ты наша сказочная! И сколько всего народ про лихих людей нагородил, будто нет ему никого дороже и уж так-то они разынтересны! Верно вам, братики, говорю, у всех народов такие сказочки есть, кроме тех, понятно, кои лишены всякого имущества, поелику по своей простоте и благорастворенности климата голяшами ходят. Но ничего, и до них дойдет...

Так вот, возвращаюсь на круги своя. Столь много всячины сложено про воров-разбойников и помельче, про всяких плутов-мошенников, что диву даюсь: везде они, то есть вы. Ежли у тебя вор крадет - нехорошо, горько, если тебя мошенник обманывает - обидно, досадно, а самим послушать, как у других украли, как других обманули - всем весело и потешно. Ох, народ!

Продолжим наши веселенькие историйки...

(Далее следует пересказ западноевропейских плутовских романов, не представляющий интереса для вольного читателя.)

Наши московские истории

ПРО ФРОЛА СКОБЕЕВА

Эх, до чего ж хорошо мне с вами, ребята, знал бы - давно вором заделался! Вашему брату и срока поменьше, и льгот побольше, а мне навесили - в жизнь не расплеваться... Хитро ли дело воровать, когда кругом тащат, а не научился. Ну в самом деле, чего хорошего я на воле видел, окромя самой воли? Жил в сырой подвальной конуре, досыта не едал, допьяна не пивал, унижен и презираем был, аки вечный мизерабль. Другой бы сбег на край света от такой жисти, а я остался. Еще ходил я по торговым местам, обаче питейным, сказывал сказы и такое насказал, что тут же бежать следовало, а я остался. Потому и к вам попал. А почему не сбежал? А потому, мои пригожие, что некуда бежать мне от Москвы, что люблю я нашу Москву-матушку, что московский я человек!

До того я город наш люблю, что, кажется, каждый камешек в нем знаю, о каждом рассказать могу. А уж чего не знаю - то сочиню.

Город наш - столица, а жуликов-воров не сторонится. Всегда им у нас первое раздолье. Российское ремесло! И всяких историй про вашего брата насказано достаточно. Лихой наш город и лихих людей отмечает.

Сама-то Москва тоже не чистым делом зачалась.

И кто-то знал, что Москве царством быть, и кто то знал, что Москве государством слыть? Никто не знал, и города еще никакого не было, а стояли на приметном холмике, на устье речки Неглинной хоромы боярина Кучки, невеликое разбойничье гнездышко. Было у боярина два сынка, собой пригожи (примечаете, сколь часто нам лихие братаны встречаются?). Полюбила их соседняя княгиня и в столь страшный блуд впала, что стала жить с двумя молодцами, что сучка с двумя кобелями. И подговорила, такая-растакая, извести ее мужа, князя. Братаны не сплоховали. Но нашелся у князя отмститель, князь Юрий Владимирович Долгорукий. Сказнил он преступных братьев, а с ними и княгиню, суку-волочайку, а кучкины хоромы порушил и на том месте основал город.

Это присказка, а сказка не проходит без подмазки. Расскажу вам наши коренные московские истории, расскажу. Наперво - про Фрола Скобеева, что боярскую дочку скрал, во-вторых – расстарался бы кто, братики, насчет деколона, что ли? - а во-вторых - про самого Ваньку Каина! То-то. Тащи деколон.

Ну-у, ликер шартрез - в животе резь! - Нет, право, с вами, многопочтенные (так сказать), жить можно - кого вы полюбите, тот будь в надеже. Я бы даже, братики-блатики, предпочел называть вас не просто людьми, как вы себя сами величаете, а ловкими людьми. Не возражаете? Тут мы с вами общую стезю найдем. Как в жизни вас никто, так-таки никто не любит, а только в сказках да историях всяких, так и нашего брата, сочинителя. Так уж всегда с ловкими людьми, с любыми - и с теми, кто на руку ловкие, и с теми, кто, как я, на язык ловкие - никто при жизни не признает, потому что беспокойства от них много. Вот и вы, братики, меня не больно признаёте, а попади я на этап или возьми да помри, как еще пожалеете, всякого обо мне наскажете - вроде как я вам ныне сказываю - по всем пересылкам разнесете. Так и всякий ловкий человек, вор ли, сыщик, при жизни в небрежении, а потом начинается сказка.

Чем наш Фролка был знаменит, кроме своей ловкости - ничем! - а помним его триста лет и запомним подольше - в письменность он вошел, в литературу. Стоил ли он того, мошенник? А вот судите сами.

Фролка Скобеев происходил из захудалых дворянских детей, а занимался ябедой. Иначе говоря, лжесвидетельствовал и доносил за скудную мзду, лягавил - по-вашему, стучал - по-нашему. Но в отличие от кумовых крестников ябедничал от великой нужды: стариков-родителей питал, сестрицу-девицу содержал.

Одним словом, был он презренным человеком, Фролка.

И заприметил неталанный ябедник на соседнем боярском дворе девицу-юницу, да такую раскрасавицу - ни в сказке сказать, ни пером описать, а мне уж подавно! А Фролке не то что слово молвить, а взглянуть на нее нельзя: девица та - дочь знатного боярина, берегут-стерегут ее для важного жениха, сунься Фролка свататься - в шею натолкают, кобелями затравят.

Да Фролка оказался удал и ловок - потому о нем память.

Была у той боярской дочки мамка, то бишь баба, приставленная ей в услужение и для охраны ее девичества. Фролка ее повстречал в переулочке, без свидетелей, значит, и сует ей деньги, горькой ябедой добытые: «Бери, только помоги мне». Баба оказалась корыстной: «Да как же я тебе помогу, желанный?» - «Будет у вас в доме девичий праздник, пусть пригласят мою сестру с подругой, а я тебе еще три золотых».

Вот на святки, как бывало, собирается в боярском доме девичий праздник, а боярина с боярыней как раз дома нет - в отъезде на богомолье. Зовут в гости соседскую девицу, Фролкину сестрицу. Фролка говорит сестре: «Дай ты мне девичий наряд, я с тобой пойду шутки ради, только ты молчи, кто я».

А Фролка, даром что ябедник, видом удался: личико имел чистенькое, щеки румяные, брови соболиные вразлет - оделся в сарафан: девица-скромница. Пошли. У девиц на святки веселье - песни поют, в игры играют, гадания затевают. Мамка за всем приглядывает, наливочку себе подливает. Фролка уловил момент, вызвал мамку в сени, дал золотой и научил, что делать.

Вошла мамка в горницу, говорит: «Полно вам, девушки, гадать о своих суженых. Суженый что ряженый, не угадаешь. А поиграем мы, потешимся игрой старинной, игрой свадебной. Пусть наша Настинька будет невестою, а вот та девица, - на Фролку указывает, - женишком».

Девицам - смех, веселье. Усадили жениха с невестой, стали свадебные песни петь, угощаться. Посидели, пошумели. «А теперь, - говорит мамка, - надо молодым в постелю, а мы здеся посидим, попоем». Опять смех, веселье. Проводили молодых с песнями, уложили честь честью и ушли, наливочку пьют, песни поют, развлекаются.

Невеста, Настинька, поначалу смеялась, забавлялась со своей новой подругой, обнималась - уж очень та ей понравилась, такая скромная, тихая, угодливая. Уж вовсе она расшалилась, да вдруг замечает - предмет не тот... Тут она закричала, да за песнями не слышно... и растлил Фролка ее девичество! И, опомниться не дав, тут же в своей любви открылся, наговорил, задурил голову.

Вышли молодые к гостям, те смеются, поздравляют, шутят: «Отчего ты, Настинька, такая бледная?» Та молчит, и Фролка молчит. Время спать укладываться. Стали девиц по комнатам разводить, разбираться, какую с какой положить - одной им, вишь, боязно, неровно какой домовой защекочет. Настинька, понятно, захотела ночевать с новой подругой - Фролкой, да так ей это понравилось, что три дня и три ночи шел их девичий праздник.

Приворожил Фролка девку, победил, на край света с ним готова. Идет Фролка к одному знакомому боярину, просит на день карету. Тот было отказывает: «Ты ведь, Фролка, вор, затеял что-то». Но Фрол забожился, уговорил.

Подъезжает карета к боярскому двору, а кучером Фролкин дружок, объявляет: «От боярской сестрицы-игуменьи за Настинькой, чтоб в гости ехала». Села Настинька в карету, а там Фролка, обнял, поцеловал и умчал в нанятый домик.

Вернулся боярин с боярыней с богомолья - нет дочери, говорят, к тетке-игуменье уехала. Что ж, дело хорошее, душеспасительное, во святом монастыре пожить. Подождали денек-другой-третий - не возвращается, послали за дочерью - нет ее в Новодевичьем. Увели дочку в темную ночку!

Боярин собирается царю-государю челом бить. А Фролка не дремлет. Идет к тому боярину, кто ему карету давал, и все ему открывает. Тот кричит: «Ах ты вор!» А Фролка ему: «А вы пособник вора!» Призадумался боярин - ведь и ему станет ответ держать.

Делать нечего, пошел в Успенский собор. После святой заутрени, из храма выйдя, встретил Настинькина отца и все ему открыл. Боярин крут, готов бить государю челом на Фролку: «Я его, вора, в землю вгоню!» А тот ему: «Что Фролка вор и ябедник, всем ведомо. А как вся Москва над тобой посмеется?» Плюнул боярин в сердцах и домой пошел. Дома рассказал жене, пошумел, проклял дочь. Боярыня в слезы - дочь ведь.

Пошумели, поплакали - поутихло сердце родительское. А тут и дочка предстает пред родительские очи. Тоненькая допрежь была Настинька, а тут отчего-то располнела, уж не от голодного ли житья? Ну дело ясное. «Зови Фролку!» - говорит родитель. А плут тут как тут. Пал в ноги - что с таким сделаешь? Бей не бей - дела не поправишь. Закричал боярин: «Эй, малый, запирай ворота, да говори всем приходящим - принять не могу, у нас Фролка-вор в гостях!»

Вот так, и не в сказке, в были: веселым пирком да на свадебку, и дочку боярскую и поместье дворянское своровал московский ловкий человек Фрол Скобеев. А что, братики, не напоминает ли новая история ту прежнюю, египетскую - видно, во все времена ловкачи похожи...

Ты говоришь, Фролка - вор не настоящий: замки не ломал, кошельки не срезал. Да только такой-то понастоящей будет! Ведь если так разобраться, вору что надо: чужое взять, пожить-погулять вволю на чужом добре. Скради Фролка с боярского двора не дочку, а иное что, хоть репу гнилую, его бы - на базарной площади кнутом, а то и ноздри вырвали, лоб заклеймили, и одна дорога - в беглую артель, пока на шелковой петле не закачаешься. А Фролка куда ловчее скрал - в боярские амбары не залезал, замков не сшибал, всего-то и сломил девичий затвор... Вот как воровать-то надо! И посейчас такие молодцы есть, что почище любых воров...

А ты не спорь. Вот тебя, к примеру, взять, Ленчик. Парень ты из себя хоть куда, видный, по всем статьям удался, а что такого совершил? - всего-то взял кассу. Нет, я твою работу не корю, сработал ты чисто, без мокроты... а возьми ты, скажем, наркомовскую дочку, куда б больше пользы... Это ты верно: на всех наркомовских дочек не хватит. В самую точку всадил. Ни боярских, по-старому, ни наркомовских, по-нынешнему, на всех ловкачей не запасено. Оттого и приходится многих талантов «людям» размениваться по мелочам.

А как из мелкоты в крупноту, из низин наверх вскарабкаться? Наперед скажу: самый презренный и самый верный путь - подлостью. Пока спокойной ночи, а завтра в подтверждение слов своих расскажу историю похождений знаменитого российского вора, мошенника и сыщика, самого Ваньки Каина.

Наши московские истории

ПРО ВАНЬКУ КАИНА

Ванька Каин тоже наш, московский, да и откуда еще такой мог произойти? До сей поры звучит его имя-прозвище, а кто он такой, Ванька Каин, чем знаменит, очень мало кто знает. Повезло вам, ребята, что на меня напали - уж я-то знаю! Держал я в хорошее время на Сухаревке книжный развал - Костя-атаман не даст соврать - и попалась мне одна старинная книжица (потом я ее за хорошие денежки всучил ученому профессору, старому хрену), в коей повествуются проделки нашего славного мошенника вкупе с деяниями знатного французского вора Картуша. Да тот, иноземный, мелковат против нашего, хоть и создал целую воровскую армию, а удали той нет, широты натуры, да к тому ж еще мокрятник...

Ты ее, погибельную, через ватку пропусти... Ну питье-бальзам, подохни сам!

Каиново прозвище получил он позже, узнаем за что, а в действительности по имени-фамилии прозывался Иван Осипов и происходил из самого подлого сословия, иначе - был крепостным и находился в услужении одного московского купца. Было это тому двести лет, после царствования Петра Великого, вот когда. Времена были неспокойные (а когда у нас на Руси спокойно?), крепко царь Петр встряхнул державу, гнали и гнули вечного русского бедолагу, заозоровал народ, зашалил. Наверху баре с народа тянули, внизу народ друг у дружки тащил. В Санкт-Питере еще крутенько было с шаловством, а в пресветлой нашей матушке Москве разбивали купецкие палатки среди бела дня. Жили обыватели в вечном страхе, заложившись всеми запорами, ставни завинтив, а все одно не помогало.

Ваня малый был способный, рано свое призвание понял - не мог равнодушно видеть, что плохо лежит, а как подрос - стал у хозяев красть да в кабак сносить, одним словом, полюбил развеселую жизнь. Пороли его, как известный дядя Сидор свою козу, а с него как с гуся.

Кто на воровскую дорожку встал, известно, друзей-товарищей, корешей по-вашему, всегда найдет. Так и Ваня нашел себе неразлучного друга, отставного матроса по прозвищу Камчатка. С верным корешком, сами знаете, работать веселее. И надумали кореша сотворить скачок на денежный сундук Ванькина хозяина. Ловок был Ваня, хотя сундук был с секретом, а взял, да не просто, а с фокусом - записочку оставил хозяину: «Пей воду как гусь, ешь хлеб как свинья, а работай на тебя черт, а не я». Талантлив был шут, с веселинкой крал!

Взяли, одним словом, купца, а как с накраденным пройти по Москве? Тогда порядок был такой, еще от древних времен заведенный: на ночь московские улицы перегораживались рогатками, и стояли во многих местах караульные будки с будошниками. В поздний час тогда добрые люди не ходили, а кто шатался без дела, того будошники брали за караул. Ванька с Камчаткой и тут не растерялись. Залезли в дом к попу, покрали его одеяния и пошли под видом духовных лиц, будто идут в неурочное время причащать умирающего. Так добрались они до Каменного моста.

Под тем Каменным мостом был тогда всем московским жуликам известный притон. Собирались там на ночлег со всей Москвы лихие люди, нищая братия, гулящие женки. Столь много их сходилось, что власти их тронуть не смели - во какие времена были! Ваню с Камчаткой приняли они в свою кодлу охотно: давай, мол, к нам, у нас жисть распрекрасная, пыль да копоть, а когда и нечего лопать!

Да недолго радовался наш Ваня среди своих, пошел прогуляться в Китай-город, и надо же - напоролся на слугу своего хозяина. Замели Ваню, отвели к купцу. Хозяин перво-наперво отблагодарил Ваню ременными плетьми, а потом такую штуку удумал. Стоял посеред его двора столб, привязан был к столбу немалый медведь, туда ж и Ваню привязали, как паскудного пса за ошейник.

Умели в старину развлекаться! Бегает медведь за человеком, тот от него по кругу, надоест медведю, ляжет, а ты стой, не зевай, чтоб злая зверюка не задрала. Да еще велено было Ваньке пищи не давать, а медведя кормили.

Проклял Ваня свою разнесчастную планиду и готов был завязать на веки вечные, да вышла ему нежданная помощь...

И скажите мне, друзья бедовые, за что вашего брата так бабы любят? Потому, думаю, что любит бабье людей рисковых, скажем, военных, а вы тоже в сражении с законом и прокурором... Так и Ваню пожалела дворовая девка. Ходила она кормить медведя, давала и Ване кусочки. И шепнула она Ваньке, что у них в дому недавно по пьяному делу убит солдат, а тело спущено в колодец.

Настало время вести Ваню в полицейскую часть, а он там возьми да крикни: «Слово и дело государево»! Означало это, что знает он какую-то важную государственную тайну и надо доставить его, говоря по-нынешнему, не в милицию, а в Чека. Многие жулики так поступали, чтоб отсрочить расправу, а пока будут разбираться - умелый рванет. Допустим, приговорили тебя к шлепке, а ты скажи, что у меня под мамврийским дубом клад зарыт. Поверят тебе? Раньше-то народ доверчивее был...

Отвели Ваню в село Преображенское, в Тайную канцелярию. Смекаешь сам - это вроде тогдашней Лубянки, только помещалась почему-то не почетно и не на виду, как ныне, а в отдалении. Ванька мелким сошкам ничего говорить не стал, за что отмутузили его на отделку, а добивался самого главного. Привели его к графу Салтыкову, и ему он все открыл про мертвое тело.

Послали проверить - все подтвердилось. Купца клеймили и на рудники, имущество - в казну, то есть себе захватили приказные крючки, а на радости поживы выдали Ване вольный паспорт.

Ну не ловок ли подлец Каин? Чтоб так управиться, из вора стать обвинителем и обокраденному отомстить? Далеко вам до него, братики, и не спорьте! Ваши старшие братаны-экспроприаторы не иначе с него пример брали...

Разыскал Ваня своего друга Камчатку, и пошла у них разудалая воровская жизнь. Сбили шайку и начали грабеж, да все с фокусами. Разбили как-то купецкий амбар, да так много взяли, что нести не могут. Тогда закопали добро в грязь - чего другого, а грязи в Москве хватало в прямом смысле - на улицах по пояс проваливались. Затем стучатся ловкачи в генеральский дом и кричат, что у ворот лежит мертвое тело. Сторож поверил и высунулся, тут его схватили, скрутили, сунули в рот кляп, а сами пошли в конюшню, заложили карету-берлин. Мало того - гулящую девку нарядили барыней, а благородное платье для нее тут же сперли из хорошего дома. Поехали - вроде как барский выезд, остановились у примеченного места будто колеса чинить, забрали из грязи добычу и укатили, куда им надо. Ну да, на хазу.

Таков уж был Ваня, не мог без шуток. Вытянул на базаре у духовного лица часы, бока по-вашему, а часы тогда делались в форме луковицы, показывает дружкам да приговаривает: «Вот те луковица попова, облуплена, готова!» (От него это присказка и пошла.) Будошник - хвать его шиворот: «Где взял? Да ты вор!» А Ваня ему: «Я не вор, не тать, а на ту же стать!» - рванул - подавай Бог ноги!

Наскучило Ваньке в Москве, подался с верными товарищами на Волгу-матушку. Волга исстари - Стеню вспомним - гулящим людям место излюбленное - простору много. Захотелось и нашему Ване мир поглядеть, себя показать. Двинулись к Макарию Желтоводскому на ярмонку. Наперво ограбили двух армянских купцов, а нашему Ване все мало. Он такой был - пустят его в дом на ночлег, непременно хозяев окрадет, а у хозяев нечего - у соседей. Идет Ваня по ярмонке, видит - плохо лежит вещица на прилавке, схватил и деру. Да зарвался - народу много, живо схватили. Сидельцы - мужики дюжие, кулаки пудовые. Растянули вора, набрали батогов, дрынов по-вашему, - карачун пришел бы Ване. Тут он и прокричал заветное «слово и дело». У сидельцев дрыны опустились - политика! Повели Ваньку в холодную.

Холодная - это вроде тюряги, только порядки тогда были попроще и охрана подобрее. Скорчил Ваня рожу, за живот схватился - ой, рожу! Повели его в нужник на улице, солдат на карауле. А Ванька через выгребную яму вылез - хоть в дерьме, а на воле. Стреканул нечистым духом! Понятно, погоню наладили. Он прямиком в торговые бани - надо же отмыться. Солдатская команда окружает баню, а оттуда выскакивает Ваня нагишом и кидается к офицеру: я, говорят, несчастный купец, у меня вбежавший сюда вор похитил одежду! Солдаты - ружья на руку - вперед, в баню! - начали в пару голяшей хватать, пошла там потеха, а Ваньку офицер накрыл плащом и отправил в часть. Кореша евонные тут как тут - принесли одежку новую, сунули подьячему «на лапу», тот и отпустил Ваню.

Выходит Ванька - а в сенях тот самый солдат, у которого он сбег из нужника! Другой бы сгорел свечой, а наш - ох и ловок шут! - такую состроил рожу, будто и кривой он, и косорылый, нипочем не узнать. Великий умелец был на лицедейство, недаром потом свой театр устроил... Да я скажу, все вы, братики-блатики, актеры хоть куда, такова профессия. Не станешь же ты показывать честным гражданам, что ты есть вор? Нет, ты работаешь под честного человека, да так ловко, что сам веришь. Вся жизнь ваша в сплошном лицедействе, актеры вы все в театре бесовском... Ну не буду, не буду...

Так гулял-погуливал Ваня с дружками. Как лето - он на Волге, как зима - перебирается в Белокаменную. Всего, что натворили они, не перескажешь. Не раз горел Ваня, но умел смыться.

Начал Ваня задумываться: ворует он давно и столько добра перекрал, что первым богачом мог бы стать, а он гол как сокол, да еще разыскивают его по всей матушке-Руси, чтобы публично вознаградить за свершенные подвиги. Что рано или поздно не миновать ему дыбы и кнута, Ванька не сомневался, да уж больно хотелось ему перед тем покуражиться всем на удивление.

А тут и вовсе горькое житьишко настало. Вернулись они в Москву с воровским братом Камчаткой (никуда в наших историях не денешься от братанов!), были поначалу деньжонки, да скоро сплыли в игре в карты и в зернь, да с веселыми бабенками. А время зимнее, морозы лютые, пристанища не найти - куда сунешься без денег? Хватил горя Ваня с такими же горемыками под Каменным мостом, и была ему пыль да копоть и нечего было лопать.

И тогда решился он на то самое, за что и стал называться Каином.

Направился он к сенатору князю Кропоткину. Да куда там - вышибли Ваньку с крыльца, грязного да рваного. Трижды ходил - гнали в шею. Но от подлого замысла не отступился. Вылез князь из саней, Ванька - бух ему в ноги: «Имею сделать вашему сиятельству важное сообщение, поскольку я бывший вор и готов вам назвать всех московских воров и помочь их выловить».

Вот так ссучился Ваня...

Пошли по его адресам солдатские команды. Сто три лучших московских вора были взяты в ту ночь! Не пощадил Ванька и своего названого брата, матроса Камчатку. Увидал названый брат Ваньку лягавым, плюнул ему в рожу и сказал: «Ух ты, Каин!» Вот с тех пор и стал Ванька-Каин. Как Каин сгубил брата Авеля, так Ванька своих братиков-вориков.

И стал Ванька Каин главным московским сыщиком, самым важным лягавым. Вошел в доверие властей, и была ему выделена воинская команда с сержантом.

Ох и худо стало ворам в Москве! Бывало, съезжались со всех сторон гулящие люди для закупки пороху и припасов, бывало, сходились беглые в бурлачьих ватагах - всему конец пришел. Ну да сами знаете, что бывает, когда крупный вор ссучится...

Завел себе Каин в Зарядье близ Мытного двора особливый дом, а при доме биллиард и игры в карты и зернь. Много шастало к нему праздношатающегося народа, особливо из фабричных. Из таковых содержал при себе человек до тридцати, служили у него шпионами - лягашами-стукачами-осведомителями. В одно и то же время лягавили они и воровали. Всех посторонних воров на Москве Каин строго вылавливал, только своим позволял. Крали поначалу некрупно: тянули из карманов, ширмачили платки, часы, табакерки. Покраденное сдавали Каину, а он что себе брал, что возвращал владельцам и за то получал от них благодарности. Одним словом, разбой остался, только пошел на другой лад. Грабили по-каински, с шуточками. Вздумал один обкраденный кричать, тогда отвезли его на Горохово поле, разули одну ногу и пустили по морозцу. Так и стоял он, поджав красную ногу наподобие гуся, пока не подобрали проезжие.

А Ванька Каин вовсе загордился. Завел себе платье по немецкой моде, с чулками и башмаками, а на свою воровскую башку - напудренный парик. Стал корчить из себя знатного господина и вознамерился, как порядочный, жениться. Но, конечно, и женитьба Каинова тоже была каинская и сумасбродная.

Подглядел Каин девицу, дочь отставного сержанта, и посватался к ней. Ну какая девка пойдет за Каина? Слава у него худая, вся Москва его именем бранится, собой безвидный - натурально, отказала. Но Каин к тому был готов, знал, что добром ему в жизни ничего не взять. Подговорил он одного содержавшегося под арестом фальшивомонетчика объявить ту девицу своей соучастницей. Тому что - смешно даже напакостить. Заложил девицу. Взяли ее за караул, вспороли до полусмерти и бросили на рогожку в темнице. Как чуток оправилась, послал Каин к ней сватью с уговорами. Девица добром не шла, а злом тем более. Тогда Каин - на то и Каин - подвел ее под пытки. Увидела девица, что ее ждет, а правды не докричишься, склонилась на требование злодея. Тогда Каин велел девицу отпустить, наказав напоследок кнутом без милосердия. Этому даже палачи удивились: кому драная невеста нужна? А Каин смеется: «Сколоченная посуда два века живет!»

Подлечилось у девицы важное место, и повел Ванька свою суженую в церковь. Идут всей кодлой - шум, хохот - пьяные, понятно. Только вышла заминка - священник венчать отказался, документы потребовал, а у Каина все документы - липа. Но Каина ничем не проймешь - послал солдат сыскать ему попа. В то время много безместных попов по Москве шаталось. Нашли одного пьянчугу у Замошного кабака. Дали водки, он и повенчал по пьянке: вместо трех раз вокруг аналоя восемь обвел да не в ту сторону! За службу попа наградили тоже по-каински: подвесили на шею две бутылки водки, а руки связали назади и так отпустили.

А потом пошла каинская свадьба: озоровали как могли. Прохожих силком затаскивали, новобрачная потчевала их моченым горохом, а они должны были класть деньги, а нет денег - пинка да заушину. Неделю этак куролесили: пили, жрали до усраной смерти, дрались-безобразили, на тройках носились, народ давили, в чужие дома с гостьбой вламывались - погуляли во всю ширь воровской натуры. Небось жалеете, братики, что вас там не было?

Натешились свадьбой, придумал Каин новое развлечение - как раз и сырная неделя подошла, иначе говоря - широкая-расширокая русская масленица. Придумал Каин для подлого народа масленичное гуляние с представлением. Паскуден он, Ванька, был, на то и Каин, а талант не отымешь.

Устроил он первый народный театр в Москве, сам пиесу сочинил, сам поставил, сам и актером был. Называлась пиеса «Царь Соломон». Изображался в ней премудрый Соломон и чудесный зверь Китоврас. Китоврас представлялся наподобие быка: два мужика влезли в бычью шкуру, скакали, брыкались, сжимали бычьи пузыри - вроде как пердит скотина, еще мох у них с дымом, пускали через башку и задницу. Досыта народ насмеялся.

Да у Каина всегда - кому смех, а кому - горькие слезки. Подучил он одного фабричного как бы понарошке, для потехи публике залезть царю Соломону в карман. Тот сунул руку, а «царь» его хвать: «Ага, попался мошенник! А ну дать ему палок!» Вмиг собрали команду и давай гонять беднягу сквозь строй, да не понарошке, а всерьез. Едва мясо от костей не отшибли, а потом сунули фабричному рубль денег, дали шубу и отпустили - тот и рад, что цел остался. Так и веселились по-каински.

Погулял Ваня достаточно, умел воровать, настала пора ответ держать.

В то время хоть и далеко от нас, а порядок на Руси был кой в чем схож. Была полиция, по нынешнему милиция, а была, как говорилось, Тайная канцелярия, по-нынешнему ЧК-НКВД. И, понятно, последнее учреждение стояло и стоит выше. Учреждение это такого сорта: долго на верхушке никто не задерживается. В органах ведь положено постоянно наводить чистку, иначе и нержавеющее оружие ржавеет. Кто сам в жмурики сыграет, кого силой пихнут, кого - под шлеп, только долго никто не удерживается. Была у нас клюква - кисла ягода, теперь объявились ежовые рукавички, посмотрим, кто дале...

Чегой-то я в сторону сбился? Не иначе с вредного зелья...

Вспоминается мне, как в «гражданку» иные ловкие люди домушничали под видом шмона. Только Каин двести лет назад так делал: врывались его молодцы в дом, будто от Тайной канцелярии, и забирали что хотели. Зарвался Ванька, все ему мало было.

В Тайной забеспокоились, как же - роняют честь «органов»! У нас в «гражданку» за такое на месте шлепали. Стали искать случая от Каина избавиться.

Случай, когда надо, находится. Понравилась Ваньке одна дворянская жена, увел он ее силой и обесчестил. Дворянин бил челом генерал-полицмейстеру графу Татищеву. Хоть и в великой силе был Ванька Каин, а все ж подлого сословия, пока забижал купцов и мещан - с рук сходило, а как благородного затронул - не сошло. Беда Ванина, что был он социально дальний. Отдали его под караул.

Ванька хотел было прежнюю штуку выкинуть, закричал «слово и дело», но там знали, с кем имеют дело, и слову не поверили. Доставили в Тайную канцелярию и учинили допрос с пристрастием. А что это такое, иные из нас на своей шкуре знают - не хочешь, а сознаешься, чего и не делал. Пришлось Каину во всем повиниться. Была создана целая комиссия по его делу, и многих его сообщников загребли. А потом вычесали ему спину кнутьем, поставили на лбу и щеках обыкновенные таковым людям литеры - букву «веди» - вор, вырвали ноздри и сослали на каторгу.

Вот, ребята, снова говорю, в какое хорошее время вы живете, цените: кнутьем вас не порют, разве следователь даст затрещину, рожу не коробят, ноздри не рвут. Сменил ты судьбу или освободился - человек как человек, любая баба с тобой ляжет. А если у тебя рожа как у сифилитика - что за жизнь! Так и Ваня: с гладкой рожей исхитрился бы он сбечь с каторги - уж он такой был! - а что за жизнь уроду! Затосковал он, загоревал и от тоски-горя удавился.

Двести лет Ваньку Каина поминают: худая слава, она дольше живет. Жил человечек, тихо творил добро, помер, все о нем забыли. А ежели народ крошил, да чем больше, тем славнее - вот она, слава, меж людьми - дым едкий...

Еще о Ваньке добавлю: признают за ним дар сочинителя и даже полагают, что многие народные песни им сочинены. Сильно сомневаюсь, но судить не берусь.

А сейчас, ребятки, самое время помянуть Ваньки Каинову память погибельным зельем, черной политурой, и пропеть подходящие сему случаю песенки себе на веселье, вохрам на удивление. Спойте, а я послушаю.

(Следующая «рассказочка» «Про тайного миллионщика» в настоящем списке отсутствует.)

АВАНТЮРА О ВЕЛИКОМ ГУТАЛИНЩИКЕ

Слыхали вы, небось, братики, что шлепнули недавно очередную партию право-левой контры из бывших важных руководителей. Слезы по ним, понятно, никто не пролил - свои счеты сводят, как и меж вас, людей, бывает. Но вот оказалось, что попался среди них бывший начальничек над нашими душами, та самая сладкая ягода малина. Вот это вроде бы странно: дотоле он людей шлепал и многих перешлепал, а теперь самого. За что ж так? Али плохо дело знал? Хитро ли дело людей изводить? Да любого из вас поставь на его место, еще лучше получится. Стало быть, не угодил он в чем-то самому главному, и крепко не угодил.

Так оно и было, конечно, да мало кто знает как. Однако я эту тайну разгадал. Выпросил я у бойца газетку на подтирку и, сидя на очке, прочел в ней речь грозного прокурора. Зверем рыкающим, леопардом-ягуаром напал он на обреченных, в таких страстях обвинил, что я от страху иудейского с дыры встать не мог, так живот ослаб. А между прочим, сообщил ягуар-прокурор, что наш бывший начальничек при всем том, что он душегуб и отравитель, любил почитывать завлекательную литературу про трех мушкатеров. Тут я и задумался: к чему бы это помянуто, какой в том криминал? Хотя и много книг к прочтению запрещено свободы слова ради, но про мушкатеров вроде бы пока дозволяется... Стало быть, что-то в этом кроется. Думал я, думал, и сложилась в моем уме такая разгадка. Начну ее издалека.

...Идет себе Ваня по улице. День летний, выходной, утро веселое, солнышко сияет, легко на душе. Идет наш рабочий парень Ваня и жизни радуется. Мечтает, как хорошо ему сегодня будет: зайдет он сейчас в магазин, купит мерзавчик, примет его за завтраком, потом наденет праздничный костюм, рубашку-косоворотку, сапоги гармошкой и направится прямиком в парк культуры и отдыха. А там, в парке, экая раскрасотища: цветы на клумбах, аллейки липовые, на скамеечках сидят девчата в ситцевых платьицах и шелковых косыночках, на пруду граждане в лодочках катаются, в павильоне пивом и мороженым торгуют, музыка играет - радуйся, пролетарий! Ну, как тут жизнь не благодарить?

Идет Ваня, и все ему нравится, и люди все такие хорошие, добрые, как он сам. Идет, улыбается, шутит со встречными. Девчонка прошла, Ваня ей: «Эй ты, курносая!» Смеется дивчина, и Ваня рад. На углу у трамвайной остановки чистильщик сапог сидит, усатый ассириец: «Чищим-блищим-лакируем всем рабочим и буржуям!» Буржуи повывелись, а рабочий класс сам себе обувку драит, вот и сидит чистильщик без дела, газетку почитывает. Ваня и с ним пошутил: «Почем нынче гуталин?» - и смеется от телячьего восторга, уж больно ловко получилось.

Так-то вот живем мы, простота, жизни радуемся и ничего-то кругом себя не видим. Не заметил Ваня-бедолага, что стоит возле трамвайной остановочки некий гражданин в клетчатой кепочке и рубашечке-футболочке, этакий физкультурник, будто бы трамвая ждет. Трамваи приходят, а он ни в один не садится. Услыхал он Ванины слова, остановил работягу и предъявляет красную книжицу. У Вани солнышко в глазах померкло. «Да что ты? - говорит. - Я же ничего!» - «Ты что про гуталин сказал?» - «Ну сказал, чего ты привязался!» - «Видишь?» - показывает секретный агент. Видит Ваня - у чистильщика в руках газета, а на газете портрет с усами. «Так что, - говорит агент, - ты развел агитацию против...» - не решился досказать, против кого, но и так ясно. «Да я же не против кого, я про этот, как его... чем сапоги мажут!» - «Все ясно. Пошли!»

Эх, горе-лихо! Жил человечек, никому не мешал, всем добр был и - цап-царап за шиворот. Прощай, мерзавчик, прощай, парк культуры, пивка кружка и Маруся в косыночке, прощай, рабочая воля!

Пропадать бы Ване-бедолаге, да тут чистильщик газетку отложил и на них глянул. Тут оба, агент и задержанный, рты разинули: смотрит на них не чистильщик, а сам Великий Гуталинщик! Ус расправил и говорит агенту: «Атпусти ево. Зачем он тибе?» Агент зенки вылупил: он самый, точь-в-точь как на портрете! «Да я... да как скажете, товарищ...» - а фамилию не посмел вымолвить - все будто во сне происходит.

Ваня видит такое дело, что Великий Гуталинщик его милует, в сторону подался, а тут трамвай, толкучка, не помнил как, сердяга, очутился в трамвае, неведомо куда едущем. Кружным путем добрался до дома: жара на улице, а у него зуб на зуб не попадает, дружки за ним заходили в парк культуры и отдыха звать, не пошел, сычем весь выходной просидел и после того целый месяц ходил хмурый, да годы молодые, отошел...

Так растерялся агент, что и задержанного выпустил, все смотрит на гуталинщика, глазам своим не верит. А тот этак улыбается, спрашивает: «Батыночки пачистым, дарагой?» - «Нет, что вы, товарищ...» - лепечет наружный агент. Рассудил, что надо обо всем доложить по начальству.

У добрых людей день выходной, а у блюстителей самая работа. Известно, гуляет в этот день глупый народ по разным местам, разговаривает промеж себя, тут дела и заворачиваются. Дежурный поначалу ничего не понял: «Кто сидит? Где сидит? На кого похож?» - «Не могу произнесть, только похож, как сам!» Послали другого агента, потолковее. Вернулся, сообщает: «Верно и странно. Я даже ботинки не решился у него почистить». Сходил дежурный начальник сам к трамвайной остановке, вернулся молчаливый и задумчивый. Что делать? Задержать? А если это его родственник? А если - не приведи Бог! - сам? Бывало же в прежние времена, по сказкам, что цари одевались под простеца, чтоб получше разведать своих подданных?

Позвонил начальнику выше. «Тут у нас интересная обстановочка!» А начальник повыше на дачу собрался, сердится, что мешают. «Ладно, - ворчит, - сейчас заеду». Подъехал на машине к трамвайной остановке. Там уже толпа собралась, смотрят, как гуталинщик драит башмаки какому-то смелому. «Да, обстановочка!» - только и сказал начальник повыше и сокрушился душой, что пропали на сегодня дача и свежий воздух.

Доложил еще выше. Тот, еще выше, уже на даче сидел, за двумя заборами, с тремя псами и четырьмя охранниками. «Что случилось?» - орет в телефон. «Чепе, чрезвычайное и странное происшествие», - только и мог произнести начальник пониже. Нечего делать, едет в город и этот начальник. Так и пошло весь день - то одна, то другая машина возле гуталинщика остановятся, постоят и катят дальше. Сначала машины «эмки» были, потом «зисы», а потом и вовсе замечательных заграничных марок. А усатый чистильщик в ус не дует, знай наяривает штиблеты.

Вот такая история вышла, ребята, и вдобавок в выходной день, когда даже начальству, неустанно о нас пекущемуся, надлежит отдыхать со своим семейством в дачной обстановке под фруктовым деревом с самоварчиком и коньячком. А вместо этого скачут на мотоциклетках эстафеты - кого от любительской рыбалки оторвали, кого с бабы сняли, никому отдохнуть не дали - такова уж тяжелая начальническая доля!

Наконец, дошла весть по цепочке до самого высшего начальника. Не смутился, сам поехал разбираться на месте. Даже из машины вышел - такой храбрый! - подошел к чистильщику-гуталинщику и поставил свой лакированный башмак на его ящик. Понятно, охрана тут как тут, выстроилась стеной, чтоб никто при виде столь высокого начальства на него не плюнул.

Видит самый высший - чистит ему лапти точная копия Хозяина. Как ни взглянешь - невольно мурашки по спине бегают. Хотя и знает, что не сам, самого-то он сегодня видел, а все не по себе - уж больно похож. «Спасибо, - говорит высший. - Давно работаешь?» - «Сыздетства». - «Зовут тебя как?» - «Вано». - «Будем дружить, Вано!» - и пятерку ему дал.

Поехал высший к себе на службу - ихняя работа по ночам, затворился в своем кабинете и призадумался. Великие мысли закружились в начальственной головушке. Бес начал его подергивать и раззадоривать. «А что, если? - думает. - Что, если в самом деле?»

Подошел к книжному шкафу. Там у него стояли тома важных и правильных сочинений тех, кто везде на портретах, а во втором ряду за ними - сочинения иного рода, полегче и поудалее. К чести нашего высшего начальника скажем, что никогда не читывал он мудреных книг, опасаясь справедливо, что от них мозги завянут, а предпочитал книжицы легкие и развеселительные, особливо же уважал папашу Дюма и его сочинения про трех мушкатеров. Вот и сейчас достал он томик про мушкатеров-храбрецов, бутылочку коньячку рядом поставил, да и зачитался на всю ночь.

Вы-то, братики, про «Железную маску» слыхивали и про ловкость, что развели вокруг того дела отчаянные мушкатеры? Так слушайте... Чтой-то мы вовсе обеднели, ребятки, ничего подкрепительного нет... Нераскрытая тайна сия: будто бы у французской королевы родились два сына-близнеца. Как быть? Не могут править одновременно два короля, да еще друг на друга похожие. Значит, что? Значит, одного сынка навечно в тюрягу, в Бастилию ихнюю, вроде Лубянки нашей, а другого стали воспитывать по королевскому чину. Того-то сынка, который с железной маской на лице, чтоб никто не узнал, его-то и выкрали из тюряги удальцы-мушкатеры, да почему-то сорвалось у них дельце. Известно, в такого рода авантюрах - как повезет, а почему не попытать удачи? Чтоб, значит, поставить своего короля - куда как хорошо! (А ведь опять Гришкины отрепья смердят!)

Оттого-то и не спал всю ночь начальник: то мушкатерскую книгу почитывал, то так и этак прикидывал. Уж больно пример соблазнительный! Да и замечать стал наш начальничек, что Хозяин стал на него косо посматривать. Его, Хозяина, не поймешь - хитер он, недоверчив и злопамятен - а каким иным столь великому владыке быть? Высоко вознесла слепая фортуна нашего начальничка, но и низко могла кинуть. О спасении тоже следовало подумать. Тут «мушкатерский» вариант подходил, двойник был, задержка за малым - не хватало мушкатеров. Эх, вздыхает, вот то были ребята - в огонь и в воду, чуть что - сразу за шпаги и давай колоть! Десяточек бы таких молодцов - и все в порядке! Да ненадежный пошел народец: ребята вятские, всемером на одного не боятся, а один на один - все котомки отдадим!

Ну да - пан или пропал, грудь в крестах или голова в кустах. Решился высший начальник и составил он великую авантюру.

Чегой-то ты там принес? Уж все мы, кажись, перепробовали - и матросский коньячок, и блатные ликеры, а это что за бесово молочко? Настой зубного морошка? Ну, парфюмерия!

Велел высший доставить к нему чистильщика-гуталинщика. Обещал ему многие блага, если поможет, а нет - пропал со всем своим многочадным семейством. Научил, как себя вести, приготовил ему френч и кавказские сапоги. В назначенный день сажает ассирийца в особую машину и везет в самое высокое заседание самых высоких людей.

Так он, высший, увлекся своей авантюрой, что вовсе забыл о своем завистнике-заместителе. А тот зорко следил за всяким его шагом и ассирийца приметил. Но виду не подавал и даже сказался больным, будто ему ни до чего дела нет.

И вот как дальше пошло.

Самый высший дает самому главному ложное сообщение, что готовится на него страшное покушение и не надо ему приезжать в заседание. Знал он слабинку в Хозяине, что боится тот покушений, и сыграл на этом. Привез своего кандидата, еще раз прорепетировал, что делать, и входит с ним в заседание. Разумеется, все высокие люди встают и начинают аплодировать.

И тут-то и произошло...

Отворяется боковая дверь, и входит другой такой же, во френче, в сапогах и с дымящейся трубкой. Все окаменели, опупели просто. А два гуталинщика стоят и друг в друга смотрятся, как в зеркало. «Здравствуй, дарагой!» - говорит один, а другой ему зеркально: «Дарагой, здравствуй!» - и руки друг другу пожали. Кое-кто из высоких людей чуть не свихнулся.

Наш высший первым опомнился, как закричит: «Бей самозванца!» - и на второго гуталинщика кинулся, а другие его защищать. Один из высоких то ли со страху, то ли с куража вскочил на стол, кричит: «Да здравствует Великий Гуталинщик!», а другой его стулом, орет: «Долой Гуталин! Да здравствует республика!», а третий второго графином по башке - и пошло! Кто-то догадливый свет выключил, и такое там в темноте пошло - уму непостижимо. Мутузят высокие люди друг друга по чем попадя - у каждого на всех свои затаенные обиды, сводит счет каждый со всеми. Такой мордобой идет - как в киношке «Веселые ребята», что недавно в зоне показывали. Ну да там тоже свои «веселые ребята»... Самый высший похитрее других - стравил псов, а сам залез под стол, правда, кто-то его за ногу цапнул, он его каблуком по зубам, отбился. Крик, треск, шум, вой страшные, слов человеческих не слышно, один рык и визг звериный...

Вспыхнул вдруг яркий свет, растворяются высокие двустворчатые двери, и, четко печатая шаг, входят две шеренги отборных молодцов, а меж них сам, подлинный Великий Гуталинщик! «Здравствуйте, товарищи!» - говорит усмехаясь. Тут высшие люди и вовсе обалдели: сразу три! Наш начальник из-под стола выполз, его увидел, закричал: «Нет, нет, слишком много гуталина!» - и обеспамятовал.

Очухался в своей машине, как будто все в порядке - уж не приснилось ли? Вот и знакомое здание, машина подкатывает к подъезду, часовые берут под козырек. «Ну, - думает, - обошлось!» Идет по лестнице парадной, подходит к своему кабинету, открывает дверь...

Сидит в его кресле его бывший заместитель. Бывший начальник садится на стул возле стола, новый молча подвигает ему коробку с папиросами: кури, мол, напоследок. «Ладно, - говорит бывший, - твоя взяла. Одно скажи; где ты второго гуталинщика взял?» - «Актера нашел». - «Ты на всяк случай учти, он тебе тоже не простит». - «Там посмотрим. Говори свое последнее желание». - «Дай мне стакан коньяку и книгу про трех мушкатеров». - «Это, - говорит новый ласково так, - можно. А ну, Рябой, дать ему закусить!»

Что с двойниками-гуталинщиками стало? Актера, понятно, разгримировали и отправили куда-то - с концами. А чистильщика Вано привезли вовсе в неведомое место и представили самому Гуталинщику. «А ну подойди!» - говорит. Встали перед зеркалом - две капли. «А типерь пачисти мине сапоги». Ассириец проворно - чищим-блищим-лакируем - навел глянец, смотреться можно. «Харашо, - Главный говорит, - будешь мине сапог чистить и еще кой-чего...» А кой-чего - вот что.

Скажем, надо Великому постоять перед демонстрацией, дело это долгое - ноги затекут. Тут-то подменитель и потребен. Стоит себе и рукой машет, а кто он на самом деле, даже близстоящие не догадываются, а спросить не смеют. А иные говорят, двойник за него и доклады читает - хитро ли шпарить по бумажке? Так что вовсе теперь непонятно - он или не он - а нам, в сущности, какая разница?

Растормошилось все и успокоилось. И бывшие, и высшие - все куда-то подевались. Остались лишь сам Великий и еще рабочий парень Ваня. Забыли мы про него, а он себе, пока вся каша варилась, был жив и здоров.

Идет как-то Ваня выходным днем, отлегло у него с души, утро солнечное, веселое, народ снует, девчонки в легких платьицах бегают - хорошо Ване, радуется он, что зайдет сейчас в магазин, возьмет мерзавчик, а потом в парк культуры, с Марусей на лодке кататься по пруду. Все как месяц назад было. Подходит к трамвайной остановке - нет уже на углу злополучного гуталинщика. «Вот и хорошо, - думает Ваня, - из-за него я нарвался, да теперь дело прошлое...» Только так подумал и оторопел: надо бы бежать, да ноги будто к асфальту прилипли. Стоит перед ним тот самый в клетчатой кепочке и рубашечке-футболочке, физкультурник. «Что, Ваня? - насмешливо спрашивает. - Небось в магазин правишь мерзавчик взять? А потом, небось, в парк культуры целишь со своей Марусей?» - «Да, - покорно соглашается Ваня. - А вы откуда знаете?» - «Органы все знают. А ты думал, простота, что скрылся? От нас не скроешься, просто не до тебя было. Живи пока, Ваня, ходи себе, гуляй до поры на воле, а про нас не забывай!»

И вам всем того желаем, чтоб гулять на воле, а с физкультурниками не встречаться!

Да, вот еще... Гуталин-то сапожный теперь так не называется, чтоб соблазну не было, а «крем для обуви». Даже здесь исхитрились, переименовали...

КОЛДОВСКАЯ ИСТОРИЯ

Ой, блатненькие, спасите, ой, родненькие, помогите! Гонится за мной Васька-дурак, да не просто так! Ой-ой! Блатной нож, меня не трожь! Ой, да что это?! Доходягу пырнул! Вместо меня - его... что же это делается, Господи! Чтоб человека так просто, ни за что! Скрутили Ваську, повели... Ох, дай дух перевести, чуть жив остался...

А вот из-за чего... Глуп он, Васька, глуп, как бабий пуп. Пристал ко мне как банный лист. Вишь, понравилась ему одна краля, известная вам маруха Сонечка-Птичка. Бабенка с фокусами, себе цену знает, куда такому Ваське: рожа у него рябая, оспенная, вид никакой, прозвище его меж вами - Сопля, и захотел же такой сопливый блатной вашей королевны добиться! Сонечка, сами знаете, на воле в мехах разгуливала, за актрису себя выдавала и свободно сходила, к богатым фраерам имела доступ, ну и, натурально, обирала их до нитки. Одним словом, хипесница высокой марки. Перышки у нее яркие, порхала по цветам удовольствий, выражаясь метафорически, за что названа Птичкой. Какие люди ее добивались! (Ведь вы себя людьми называете.) А она как птичка вьется, да в руки не дается. Где уж тут дураку Ваське преуспеть, у него и блатных-то подвигов всех, что сторожа магазина пришил да тут же и сгорел. Но втемяшилась в пустую башку затея.

Стал он меня обхаживать, подаяния приносил, а сам просит: «Напиши ей, заразе, такое письмо, чтоб она, курва, враз ниц пала. Ты словами кого хошь уговоришь». - «Где уж мне, - отвечаю, - если со следователем не уговорился!» Все ж написал дураку письмо. Содержание такое: «Прекраснейшая возлюбленная моя! Ввек мне свободы не видать, а тебя одну только. Свет очей моих ясных, птичка прелестная, маруха бесподобная! На острие ножа своего блатного клянусь быть с тобой навеки в любви воровской, законной...» Многонько там всякой чепухи было понаписано, а Ваське нравилось, на то он дурак, сопля. Возликовал Васька и тут же побежал относить цедулю. Приходит в женбарак, а там у Птички в ее гнездышке, на нарах то есть, сидит Леня-Красавчик. «Тебе чего?» - спрашивает. «Да ничего... я так...» - Васька струхнул. «Ну и не воняй тут, сопливый!» - Ленчик ему, а краля-птичка хохочет.

Васька опять ко мне: помоги-де ему извести соперника, слова, мол, я такие должен знать, заговорные, за колдуна, прости Господи, меня засчитал - вот дурак! Смех меня разбирает, а как откажешь? - чего недоброго, ножом пырнет. «Ладно, - говорю, - знаю и разные заговоры, только произносить их не могу как человек православный. Я тебе их напишу, а ты сам колдуй втихомолку». Ваське это понравилось, стал он по все дни талдычить мои писульки. Долго талдычил, думал я, надоест ему или поумнеет, а все от дурака мало проку. Подловил он меня за бараком, нож сует. «Не помогают твои заговоры, говори такой, чтоб немедленно подействовал!» Что делать, ведь пырнет по дури! «Чего, - говорю, - ты мне-то ножом грозишь, ты своему сопернику погрози!» - «Как ему погрозишь, у него финка на вершок длиннее. Ну говори». - «Есть, - говорю, - самый последний и самый страшный колдовской заговор. Возьми соль, кинь сзади на своего соперника и прошепчи: "Как исчезает сия соль, так да исчезнет мой соперник". Повтори. Да не "сса в соль", а "сия соль"!»

Пошли обедать. Видит Васька - сидит в столовой Ленчик, жрет баланду, аж за ушами трещит. Ваське бы дураку тихонько подойти и незаметно малую щепотку соли ему на спину кинуть, а он, как есть дурак, схватил всю солонку и на того сыпанул. Ленчик вскочил, как свистнет Ваське по уху! А тут за соседний стол бригада усаживалась, только они свои миски расставили - Васька на их стол и полетел с катушек - стол свалил, баланду разлил, всю бригаду накормил. Бригадные - за Ваську! Вырвался он от них - харю ему набок своротили, и за мной, да тут доходяга подвернулся. Доходягу в лазарет, Ваську в карцер. Вот к чему мои шуточки-то привели... Может, он помирает, тот доходяга, а грех на мне лег, и не замолить его ничем... Узнал бы кто, ребята, право, что с доходягой-то, а то не по себе мне и на рассказ не потянет...

Вот ведь оно как, даже в шутку нельзя с колдовством соприкасаться. Все мы с вами в колдовство не верим, кроме таких дураков, как Васька, а всегда так бывает - чуть коснулся черных сил, дела выходят нехорошие. По себе знаю, не по Васькиной глупости только, сам за черноту сел. А случаются вещи и вовсе удивительные. Прибыли к нам с последним этапом мужички-бородачи не более не менее как за колдовство! Как так - никто не поверит, чтоб в нашем распрекрасном веке при науке и просвещении, да и статьи такой в УК вроде бы нет. А ведь случилось! Послушайте, как было.

В глухой глуши, в дебрях отдаленных, на неведомой речке стоит такая же неведомая деревенька, живут в ней люди смирные и добрые, да и отчего им озлиться? - от начальства они далеко, одна дорога к ним - река, никто их не обижает, благо край медвежий, а медведь, он не как человек, совесть имеет. Пришлых людей у них не бывает, все свои, у них и замков нет, не от кого запираться, а чужому все одно брать нечего - невылазная бедность: что на каменистом поле уродится да в лесу напромышляют, тем и живы.

Но показалось кому-то, кого называть не стану, что шибко хорошо те мужики живут: во-первых, у каждого мужика своя изба, а у пролетария одна конура, во-вторых, у мужика - худоба, а у пролетария одна пердячья сила. Значит что? - надо всех уравнять. И постановили: мужиков согнать в колхоз и раскулачить как класс. В иных местах, где потеплее, это просто делалось: закрывали в селе церковь, попа отправляли на Соловки, а городские ходили по домам и всех записывали в колхоз. У кого была лошаденка, ту уводили, коровенку вторую тоже со двора сводили, а кто отказывался добром отдать, того заносили в кулаки и с бабами-ребятенками по этапу, куда Макар телят не гонял. Стоном стон стоит по Руси великой: такого и от татар-крымцев не знали, да те злыдни чужие были, а эти своих же кормильцев - подыхать под елкой!

А с теми медвежатниками-горюнами, что по глухим местам расселились, прямо не знали, что делать, как с ними получше расправиться. Церкву у них закрывать не приходится, потому все они старообрядцы-беспоповцы, без церкви и попов живут. Ссылать их вроде бы дальше некуда. Отнять у них тоже нечего, всего-то в деревне с пяток коняшек на двадцать дворов, а медведей бить да рыбу ловить не закажешь. Да и ехать к ним за сто верст болотами, а дорогу ту баба клюкой мерила и клюку потеряла, никому из уполномоченных неохота. Но и оставить их без ясного света новой жизни в прежней благодатной темноте никак нельзя. В секретной инструкции у особоуполномоченного ясно сказано: выявить такой-то процент кулаков и злостных подкулачников, а также в корне пресекать всякую религиозную пропаганду. А очень плохо получалось с выполнением этого процента: такая беднота кругом, что все одно им, что с колхозом, что без, и народ на редкость смирный - в медведя стрельнуть не побоится, а на своего разорителя руки не подымет, и религиозной пропаганды никто не ведет, потому как все крепко верующие.

Все ж нашлись оторвыши из молодых парнишек, что побывали на лесных разработках, повидали новой жизни, окомсомолились, пошустрели, просветились насчет того, что Бога нет. Вот таких-то двух пареньков из той дальней деревни и послал домой уполномоченный проводить коллективизацию. Научил, как и что делать, и показал, как надо коллективизовать. С собой брал в обход для науки. Входит в избу, шапки не снимая, хозяева кланяются, он ничего, подходит к иконной полке: «А, опиум!» - иконы на пол, сам от лампадки прикуривает, а потом дает мужику бумагу, и тот с испугу на ней ставит крестик. Так обучил парнишек, что двух волчат, и в путь наставил: «Чтоб всех кулаков да агитаторов против власти мне выявить! Никого не жалейте, хоть отца родного!»

Зиме - вторая половина, наст встал. Ребята молодые, ноги резвые, приладили лыжи - дело привычное - и ходу. Одну ночь в попутной избенке перебыли, другим днем к вечеру и деревенька среди снегов на речном бугре обозначилась. Веселее ребятам побежалось, разогрелись на ходу, жарко. Один паренек захватил горсть снега жажду утолить, а товарищ ему говорит: «Не ешь снега, Митенька, горлом заболишь!», а тот: «Ничего!» Прибежали ребята домой, то-то родные им обрадовались! Баню им затопили, намылись ребята и завалились спать - шутка ли, сто верст одолели!

Утром встает тот, которого Митей звали, чувствует жар в себе, сжатие в горле, но ничего, некогда болеть, надо коллективизацию проводить. Попил чайку, вроде полегчало. Мать смотрит на него не насмотрится - сын единственный, а в глазах тревога. «Слышала я, Митенька, - говорит, - что в слободе ты по домам ходил, образа бесчестил, нехорошо это!» - «А, опиум!» - говорит Митенька да схватил с полки образ, хвать об пол - на куски расколол. Мать в голос заголосила: «На Бога руку поднял! Не сын ты мне, вон изыди!» - такой суровый народ эти староверы - их самих обижай, а Бога не тронь. «Ладно, - отмахивается Митенька, - буду в бане жить. Пойду вас, зимогоров, раскулачивать!»

Идет. Самый ладный дом на деревне Никанора Савича. Не то чтоб богат дом, а слажен прочно и затейливо внутри просторен. Сидит за столом хозяин с соседями, пьют чай, речь ведут неспешную, на блюдечко дуют, договариваются, как им завтра лося обложить. Рядом с хозяином - остроухая охотничья лайка, тоже все понимает, только сказать не может, знаменитая на всю тайгу собака, такая охотнику дороже коровы. Только вдруг зарычала собака. «Кто бы это мог быть? - гадают мужики. - Верно чужой, не деревенский». Входит Митя. «А, Митенька! - говорят мужики. - С приездом!» А Митенька шапки не снимает, как его учили, подходит к божнице, иконы на пол смахивает, достает папиросу, от лампадки закуривает, да не умеет курить - у староверцев вековая неприязнь к табаку - кашляет, перхает, а дымит. Хозяйка вопит, собака лает.

Дядя Никанор из-за стола встает. Мужик дюжий, страха не ведал, с рогатиной на медведя хаживал, а тут растерялся. «Ты пошто мой дом бесчестишь?» - гневно спрашивает. «Кончать с опиумом надо, в колхоз записываться, понятно?» - дерзко отвечает Митенька. Собака тут словчила, тяпнула Митю за валенок, он ее ногой пхнул, завизжала и отскочила собака. А вся деревня знала, что легче Никанор Савич даст себя ударить, чем свою собаку. Сжались кулаки у дяди Никанора, да не в обычае русском гостя, хоть и недоброго, в своем дому бить, и не в обычае дяди Никанора было на слабом силу показывать. Так он взглянул, что захолонуло сердце у парнишки и вся дерзость вмиг слетела, стоит он нашкодившим мальцом. Говорит дядя Никанор: «За мою обиду, за мое бесчестие не мне тебя карать. Бог тебя покарает!» И как громом те слова паренька оглушили. Жар в нем вспыхнул, все помутилось, без памяти из дома вышел и рухнул у порога в снег. Дядя Никанор это видел, выскочил, подхватил паренька на руки, отнес к матери и все как было ей рассказал.

Пылает парень в жару, свечой сгорает. Что делать? До ближнего фершала - двести верст, до врача - тысяча. Хоть и обидел сын мать, а мать ведь, все забыла, одно теперь - сына спасти. Задыхается сын, стонет, пить просит. Одна врачебная помощь в деревне - ворожея и повитуха бабушка Секлетинья. Она и роды примет, и больные зубы заговорит, и кровь остановит, и кость вправит, и травкой попоит, и покойника обмоет, и над усопшим повоет. К кому обратиться, как не к ней? Побежала мать за бабкой, та отказываться не стала, пришла. Посмотрела парня. «Жаром пышет твой богоданный, лихоманка трясет, отрясовица бьет. Знаю, дерзнул твой отрок руку простречь на святые образа, за то ему муки». - «Спаси, Секлетиньюшка, век буду Бога молить!» - «Всё в Его власти. Положи, мать, болезного отрока под образа да сходи на бугор, где крест стоит, принеси из-под креста самого чистого снега». Все мать исполнила, как бабка велела. Взяла бабка стакан, набила его снегом, воткнула туда зажженную свечку, поставила на грудь больному, а сама обкладывает кусочками снега ему лоб и шею и приборматывает: «Жар и холод, жар и холод! Поборитесь да угомонитесь! Уйди, жар, уйди, холод, приди, тепло! Кровь-руда, кровь-руда, уходи, беда!» Много заговоров тайных, ей одной ведомых, произнесла ворожея, да не помогло. И поставили Митеньке восковую свечку в сложенные руки.

Товарищ Митенькин, комсомолист, как все это узнал, бежать наладился в волость. Бежит рекой, навстречу охотники деревенские с дядей Никанором вертаются - лося завалили, несут свежатину в котомках. «Куда ты, Никитушка?» - окликают. «В волость». - «Али случилось что?» - «Митенька помер». Насупились мужики, шапки сняли: «Царствие небесное!» - «Доносить бежишь?» - говорит дядя Никанор. - «Прости, дядя Никанор, - паренек чуть не плачет. - Планида такая». - «Эх ты, гунявый!» - только и сказал Никанор Савич и пошел своей дорогой. По-вашему-то, по-законному, следовало того паренька тут же пришить, чтоб не ссучился. У мужиков и берданки за плечами были, и ножи, да не могли они на человека руку поднять, уж такие они были темные и одурманенные религией.

Так и добежал тот Никитушка до волости. Хоть и выли волки дорогой, да не догадались его слопать или не захотели падалью питаться. Рассказал паренек все уполномоченному. Возликовал тот: «Кулаки убили комсомольца! То, что нам надо». Звонит по телефону, вызывает особый отряд, и едет отряд на саночках в ту деревню. Советовали умные мужики дяде Никанору скрыться на дальнюю зимовку или к самоедам податься - это люди забытые, укроют. Не захотел дядя Никанор, не такой мужик, чтоб бегуном стать, коли совесть чиста. Так и сказал: «Чист я перед Богом и людьми, а от зла не скроешься». Приехали особисты, на его совесть не посмотрели, загребли с ним и тех мужиков, что у него дома сидели, бабку Секлетинью само собой и мать Митенькину как свидетельницу, а остальных свели в колхоз и дали им председателя - самого пустого и завалящего мужичонку.

Привезли арестантов в уездный город, упрятали в холодную, стали мотать дело. Оно вроде бы дело ясное: кулацкая агитация и покушение на жизнь активиста-комсомольца. Да никак не укладывалось в положенные юридические формулировки. Так получалось, что околдовал дядя Никанор парнишку, и тот от кулацкого слова занемог, а ярая подкулачница Секлетинья Ивановна Чуркина заведомо колдовскими чарами вовсе погубила парнишку.

Допрашивают Никанора Савича Рогова: «Значит, вы сказали комсомольцу: "Бог тебя покарает", а он от этого умер?» - «Он, Митенька, больной пришел, не в соображении. Как он образа-то скинул да задымил бесовское зелье, я говорю ему: "За мое бесчестие Бог тебя покарает", а он зашатался, вышел из избы и свалился, тут я его и подобрал». - «Так и запишем: имел преступное посягательство на жизнь комсомольца, что выразилось в произнесении слов "Бог тебя покарает", после чего комсомолец упал без памяти. Подписывай протокол». Допросили бабку. «Покушалась на жизнь комсомольца?» - «Ворожила, желанный, вестимо, ворожила! Вить он огнем горел, Митенька, лихоманка трясла, отрясовица била...» - «Ясно. Кто подучил тебя к преступному действию?» - «Страшно вымолвить, желанный!» - «Говори, не то хуже будет». - «Вить как была я деушкой, а жили мы у-у как бедно, нехорошо жили, замуж-то кому ить я нужна такая-то бедовая? Пошла ить я в осинничек, губков-то наломать, дак он стоит тамотки, бородища о-о!» - «Хватит. Запишем: вступила в сговор с кулацкой агентурой. Подписывай протокол». - «Неписьменная я, батюшка, как есть неписьменная!» - «Колдовать научилась, а писать не умеешь?» - «Не умею, соколик, не сподобил Господь». За мужиков принялись, запугали, запутали - подписали, что были соучастниками. Мать парнишки погибшего от горя себя не помнила, подписала, что они там нагородили. А паренек Никитушка и вовсе что угодно мог подписать.

Пошло дело в суд. По всему городу шум идет: «Колдунов судят!» Знамения в народе обнаружились: у слободской вдовы Еремеевны свинья опоросилась поросенком о две головы, у дедушки Парамона курица петухом кукарекнула, ворона на разрушенную церковную колокольню села и прокаркала человечьим голосом «Р-рас-кул-лачили! Р-рас-кур-р-рочили!» Страх обуял народ: что-то будет...

Бысть же суду неправому. Домишко судейский тесный битком набился, народ перед домом весь день стоит, ждет. Суд идет. Спрашивают дядю Никанора: «Признаете себя виновным?», а тот: «Перед Господом одним виноват». Записали в протоколе: «Признает себя виновным». Так и все остальные ответили. Стали мужиков допрашивать, никакого толка от них не добились, все на Господа сводят. Прокурор даже обиделся: «Что ж, этот Господь ваш соучастник?» На что мужики: «Непременно так». За бабку принялись. «Расскажите, когда вы вступили в сговор с черными силами реакции?» - «Да ить давненько было, - запела бабка, - и не упомню, как была я деушкой, пошла ить в осинничек, губков-то наломать, а он стоит тамотки, бородища зеленая, сам стра-а-шной!» - «Назовите своего сообщника». - «Антипкой звать, блазит он, лешак эдакий!» - «Где проживает названный гражданин?» - «А в суземке, а в сосонничке, под кокоринкой, шумит, свистит - страсть, а ничего - добрый». - «О ком вы говорите?» - «Дак лешак-то!» Прокурор аж опупел, а народ животики надрывает - им это представление вроде театру.

Вызвали свидетелей. Мать парнишки плачет: «Она, Секлетинья, моего сына сгубила, не смогла вылечить. Надо было мне пастуха Тимошу просить поворожить, а я ее, каргу старую, послушалась». Паренька-активиста Никитушку вызвали. Судья ему поясняет: надо-де по закону говорить только правду. Паренек простой, не так понял. «Скажу правду. Я его, Митю, предупреждал: не ешь снегу, а он съел, и началась у него горловая болезнь, а дядя Никанор и все тут ни при чем». Все ж сказалась совесть в парнишке, в простом-то человеке она чаще обнаруживается. Но суд на его заявление не посмотрел, а прокурор тут же возвел на мальца частное обвинение, как на подкулачника - за то, что по закону правду сказал.

Произнес речь прокурор. Все, что в газетах про кулаков писалось, пересказал и потребовал всем высшей меры. Стон прокатился по народу. Адвокат с испугу тоже осудил кулачество как класс и своих подзащитных, но просил снисхождения к темноте и невежеству подсудимых, которые стали слепым орудием темных сил. Предоставили подсудимым последнее слово. Дядя Никанор одно сказал: «Последнее слово - у Господа Бога». А бабка Секлетинья снова всех удивила: «Ежли то последнее мое слово перед смертью безвинной, дозвольте, соколики, я вам старину скажу?» Из зала кричат: «Пусть скажет!» Разрешил суд. Бабка и запела, да так, что все заслушались и даже строгие судья.

Всю бабкину старину люди не запомнили, не случилось никого, чтоб записать, а в протокол, понятно, не вносили, кусочек только уцелел.

Как на матушке, на святой Руси,

На святой Руси, на подсветныя,

А то не ворон с вороном,

А то не сокол с соколом.

То два заюшки бьются-борются.

Один заюшко - белый.

Другой заюшко - серый.

Один заюшко - Правда,

Другой заюшко - Кривда.

А та Кривда Правду побивает,

А та Кривда Правду изгоняет.

Убегает Правда за далекие леса, за высокие горы,

А Кривда серым заюшком по полю скачет.

Ой вы, гуси-лебеди поднебесные!

Вы слетайтеся, собирайтеся.

Вы заклюйте Кривду, прогоните,

Вы нам Правду-то воротите!

Правде вслед к нам Исус Христос идет!

Вот как бабка пропела. Суд послушал, ничего не понял, объявил приговор: дядю Никанора и бабку - к высшей, остальным навесили срока. Вывели осужденных. Пора весенняя, солнышко по весь день не заходит. По небу гуси-лебеди летят, те, про которых бабка сказывала. Радость в природе, а у людей горестное горе. Вышел дядя Никанор, народу в пояс поклонился: «Прости, народ христианский!» Заволновался народ, закричали мужики, заголосили бабы, а та ворона, что человечьим голосом говорила, с колокольни явственно прокаркала: «Крест! Крест!» Милицейские струхнули, как бы народ своих страдальцев не отбил, давай палить в воздух. Кинулся народ во все стороны, и вмиг опустел городок, в ужасе забились обыватели в свои жилища, и воцарилась небывалая тишь.

Думали в городе, что постреляли страдальцев, да не так вышло, не было у уездных властей полномочий исполнять приговор, дождались первого парохода и отправили всех в областной город. Там в суде сидели люди поумнее и похитрее. Прочитали дело, только руками развели: колдовство, да и только! Получалось так, что дядя Никанор парнишку околдовал, а бабка Секлетинья никак не могла расколдовать. В деле же было сказано, что Чуркина С. И. вступила в преступный сговор с кулаком Роговым Н. С. и применила заведомо неправильный метод лечения, то есть, получается, колдовала неправильно. А если бы вылечила, значит, колдовала правильно? И еще: как могла бабка вступить с Роговым в преступный сговор, если один заколдовывает, а другой, напротив, расколдовывает? Да и как судить за неудавшееся колдовство? По какой статье? Давненько что-то такого на Руси не видывалось... Ну да мало ли чего не видывалось, а сбылось... Да и никак не натягивалось мужикам кулачество: по справке из РИКа выходили они маломощными середняками, а бабка и вовсе нищенкой-задворенкой.

Любая юстиция с ума сошла бы от такого оборота, а наша даже не скривилась. Колдовство - тьфу на него! Колдуй, баба, колдуй, дед! - как детишки поют. Неграмотная бабка колдовала в глухой глухомани, а эти, ученые, заколдовали в удобных цивилизованных условиях. И наколдовали: всех в лагеря. А как еще? Мужики, видно, работящие, топорами махать умеют, очень могут сгодиться на лесоповале. Надо же о государственной пользе подумать! Бабка старая? Не везти же какую-то бабку назад за тысячу верст на казенный счет? А мать парнишки сгибшего? Что ж, что мать - соучаствовала в колдовстве, вот и зацепка судейскому крючку. А паренек Никитушка? Не повезло ему: оказался однофамильцем дяди Никанора и даже отдаленным родственником - в их деревне, почитай, все друг другу родственники - и его на лесоповал. Вот таким образом они все у нас очутились, кто не верит, пусть сходит в соседний барак, поглядит.

То, что своровали Россию - это так, вроде и ничего, и не заметил никто. А потому что околдовали ее - верно. Так-то никто и не видит? Так-то все заколдованы, заморочены, замордованы...

Что там за шум такой, Костя-атаман? Дятла-стукалку, говоришь, пришили, стукнуть на меня шел? Дела... Вот оно к чему колдовство приводит - трое за него сегодня поплатились! Даже близко нельзя его касаться, даже словом помянуть. Нет уж, хватит с меня этих сказочек, до того страшно! Что ж это творится-делается! Во сне ли дурном это вижу? Кто ж околдовал меня, где тот злой колдун? Господи, очни, пробуди меня! Спаси и сохрани...

Вот они какие, блатные-то сказочки!

ПЕРВАЯ ЕВАНГЕЛЬСКАЯ ИСТОРИЯ С ПОУЧЕНИЕМ,

рассказанная в женбараке в присутствии воровок, хипесниц, мошенниц, проституток и всех прочих, а также почтенной бандарши тёти Фени

Почтеннейшие мои гражданочки, милые сестрички, здравствуйте, голубушки!

Послан я вашими дружками, блатными мужьями, для увеселения вашего и развлечения, вроде культурно-воспитательной части... А-а, Федосья Калистратовна, вот где привел Бог встретиться! И много же как вас... И сколько кругом личиков и глазок, так что даже мне, старику, не по себе, вовсе отвык от дамского общества. Что и рассказать-то вам, не знаю, до того растерялся... Говоришь, про вор-р-ровскую любовь? Да сама-то ты кто такая, ласковая? Лет-то тебе сколь? Неуж шестнадцать? И уже огонь и воды прошла? Сама-то любила кого? Только что собой торговала, «кот» у тебя был и бил тебя? В шестнадцать-то лет такое узнать, чего не приведи Господи никому за всю жизнь! А вот все ж любви хочется, хоть послушать, что это такое. Ты-то по молодости лет думаешь, что воровская любовь какая-то особенная, а на самом деле любовь у всех людей одна. А вот женщина кричит нам, что вовсе никакой любви нет, а мужчины сволочи, и она бы их всех кастрировала. Во какой шум у нас пошел!

Дайте, бабоньки, высказаться, право. Понимаю, что накипело у вас. Верно, любовь - ваше это дело, женское. А кто знал ее из вас? Не по той дорожке жизнь вас повела. Вот одна бабонька говорит, что по ее так любовь - это муж и детишки, а другая вот считает, что любовь - это не семья вовсе, и не хочет она пеленки стирать, а надо ей, чтобы любил ее человек так, чтоб на все для нее был готов, а муж или не муж, ей все равно. Я-то по-своему полагаю, что каждая из них права, а права потому, что любовь-то, как они верно понимают, не просто тел сближение, а душ. Иная из вас, вот как та, молоденькая, многих успела познать, а никого не любила. Значит, в душе дело, в тяге одной души к другой, нам неведомой силой вложенной. А вот что это за дар небесный, объяснять вам не стану, а расскажу лучше одну давнюю историю, столь давнюю, что не о всем мы знаем в точности и должны догадываться, назовем же ее -

О ЖЕНСКОМ СЕРДЦЕ

Жила в земле галилейской одна женщина, занималась она ремеслом, многим из вас знакомым, попросту говоря, была она блудницей, а жила она в городе Магдале и звали ее... ну да, та самая Мария Магдалина.

Как-то поздним вечером стоит она на пороге убогого своего жилища, ожидая, что какой-нибудь человек за малую мзду купит на потеху ее тело. Но невелик был городок, жили в нем люди богобоязненные, в законе твердые, а закон Моисеев заповедовал им: «Не должно быть блудницы из дочерей Израилевых». Сторонились блудницы, как падали смердящей, доброе слово сказать ей почитали зазорным. Тем и жила она, что давали проезжие римские солдаты.

Так стоит она вечерним часом и видит - идет человек. Показалось ей в надежде, что к ней он, но нет, не так идет, как другие, тайно крадущиеся. Одет бедно, идет задумавшись. Подошел, поднял взор - дивным сиянием наполнил тот взгляд душу - и сказал: «Мария, радуйся!» - и прошел мимо.

Поразили эти слова бедняжку, и застыла она в оцепенении: откуда незнакомец знает ее имя? и кто он такой? - сказал так сердечно, ласково, как в жизни никто ей не говорил. Сладостно ей стало от излившейся в душу доброты, и бросилась она следом за прохожим, чтобы узнать, кто он, и отблагодарить своей любовью, не взяв платы, ибо нечем больше. Но исчез человек, будто его и не было.

Между тем странные слухи распространились в народе. Рассказывали о таинственном человеке, называемом Учителем. Он появляется то здесь, то там и везде творит невиданные чудеса. Говорили, что Он и есть Мессия, которого со страхом и надеждой ждет исстрадавшийся народ иудейский. Иные же, сомневаясь, говорили, что никакой это не Мессия, а сын плотника из Назарета, почему и зовется Назарянином, а известно: что путного может быть из Назарета? Рассказывали, что Он непохож на прежних пророков, что Он друг мытарей, грешников и всех отверженных, разделяет с ними трапезу и пьет вино, и никого из приходящих к Нему не осуждает, но всем творит добро. Так привели к Нему женщину, уличенную в прелюбодеянии, и Он отпустил ее с миром.

И затрепетало сердце Марии, и поняла она - Он это, Тот прохожий, что ласково приветствовал ее, горькую блудницу, мирскую подстилку, только Он один на всем свете мог так сказать.

Коснулась души Марии благая весть, но еще пребывала она в блуде и грехе и не могла оставить постыдного своего ремесла. Нечистый огонь пожирал ее тело, и видели богобоязненные люди, как бегала она с непокрытой головой, с распущенными власами по городским улицам и бесстыже предлагала себя мужчинам. Сердце ее ведало иное, коснулось его горнее дуновение, но плоть грешная, распаленная звала к утехам сиюминутным. Так и с нами многими бывает: знаем мы спасительную весть, а тонем в омуте соблазнов плотских, влекут нас быстротечные радости земные, а на душе с того тоска и оскомина похмельная, и чует человек, что обман это чувственный, скоротечный, и стремится душа к высшему, к радости и любви бесконечной, но недолго на том держимся, соблазн обуяет плоть, и снова падаем, и снова возвышаемся - в том вся жизнь наша грешная, человеческая...

Так и Мария-блудница. Вся измятая, испакощенная похотливой солдатней, стоит опять на пороге убогого своего жилища в вечерний час и, о жизни своей постыдной думая, заливается горючими слезами, и молит о невозможном, зная, что недостойна: чтобы Тот, Кто знает ее имя, снова прошел мимо. И стояла, горько плача, склонив голову - и вдруг запела душа радостью - вскинула очи: Он стоит рядом!

«Учитель! - встрепенулась Мария и простерла к Нему руки. - Я верила, что Ты придешь, хотя недостойна Тебя...» Учитель смотрел на нее, глазами излучая добро, и почувствовала Мария облегчение, словно исчезла дотоле мучившая боль. (А это был изгнан из нее первый бес.) «Учитель, я знаю, Ты друг бедных и презренных, не погнушайся убогим домом блудницы, войди!» Улыбнулся ей Учитель и, входя в дверь, чуть коснулся Марии краем одежды, и снова ощутила Мария облегчение своей души. (А это вышел из нее второй бес.) Вошел Учитель в убогое жилище блудницы, и будто светом невечерним озарилась ее каморка.

И снова встрепенулась душа Марии, и еще легче ей стало. (А это был изгнан третий бес.) «Учитель, не побрезгуй любовью жалкой блудницы...» Смотрит на нее Учитель, ничего не говоря, и освобождалась душа Марии, уходили из нее нечистые страсти-бесы. «Я все готова отдать Тебе за Твою доброту...» (И все легче, и легче ей.) «А что есть у блудницы, кроме ее тела... и души...» (И еще легче.) «Возьми же любовь мою, отныне, кроме Тебя, я никого не знаю!» И с этими словами пала она к стопам Учителя и оросила их жаркими слезами. Учитель ласково коснулся ее главы. И вышел из нее последний, седьмой бес, и очистилась она душой и телом, и ожила к новой жизни, и новым ликованием заликовала ее душа. «Восстань, Мария!» - мягко произнес Учитель. «Учитель, дозволь мне, недостойной, омыть ноги Твои и отереть их своими власами!» - «Еще не настало время». - «Как найти мне Тебя снова, Учитель?» - «Ты уже нашла».

И бросила Мария свой дом и вместе с другими благочестивыми женщинами пошла следом за Учителем.

Спаситель наш продолжал свое служение в Галилее, Самарии и Иудее, и множество народа следовало за Ним, привлеченные совершенными Им чудесами, но по маловерию своему скоро расточались, ибо жаждали непрестанных чудес и знамений. Лишь двенадцать избранных мужей постоянно оставались с Ним, и в отдалении следовала малая кучка избранных жен, среди них и Пречистая Матерь Его.

И подошло время прославиться Сыну Человеческому. Дотоле избегал он пределов Иерусалимских, зная, что иудеи ищут Его погубить. Твердой стопой ступил Он на свой Крестный Путь. Немощная плоть человеческая содрогалась перед предстоящими страданиями, но воля Отца вела Его. Только один Учитель ведал грядущее, не знали даже близкие ученики.

Лишь Мария чутким женским сердцем ощутила приближение страшного часа и, ведомая волей свыше, купила на скудные деньги свои миро, благоуханную жидкость, и вошла в дом, где находился Учитель. Пала она к Его ногам, омыла их миром и отерла своими власами. Изумлен был хозяин дома дерзостью блудницы, осмелившейся войти в его честный дом и совершить такое. Тем более неслыханной дерзостью это было, что нарушен был древний закон, ибо сказано: «Не вноси платы блудницы и цены пса в дом Господень». Но Учитель понял его помыслы и сказал: «Не суди так, Симон. Прощаются ей грехи, ибо она возлюбила много. Она совершила предреченное, приуготовив Меня».

Как было далее, все в мире знают, верующие и неверующие...

Ликовал народ, приветствуя Его, вступающего в Иерусалим, по легковерию своему видя в Нем ожидаемого Царя Иудейского, восстановителя крепости и силы Израиля. Смущены были первосвященники иерусалимские, опасались они, что народное одушевление навлечет на страну расправу римлян, и порешили, что, лучше чем гибнуть всему народу, пусть погибнет один. Так избран был ими жертвенный Агнец, и приняли они на себя невинную Кровь Его.

Распят был Спаситель Мира за весь род человеческий.

Столь страшно это было: Тот, Кто повелевал стихиями, шествовал по водам, утишал бурю, исцелял больных, воскрешал умерших, Кому все силы были подвластны, был предан, схвачен и позорно казнен, как самый последний злодей - столь невместимо ужасно это было, что оцепенели, онемели ученики Его и расточились. И они ждали, вступая в Иерусалим, высшего чуда, преображения Израиля и торжества Слова Его, и вот, казалось, все надежды рухнули. Даже их, одиннадцать верных, смутил сей исход. Казалось, Божественное Слово и Дело Учителя в униженном облике человеческом погибло на Кресте.

Роковые были это часы. Кто же остался из верных? Должна была в ком-то воплотиться малая, невероятная надежда. Не будь такого - горчичного зерна веры - кто знает, возгорелась бы Благая Весть? Кто-то должен был сохранить веру в своих сердцах. И чье сердце чище и отзывчивее женского?

Остались верные жены. Дотоле покорно и робко брели они следом за Учителем с учениками, не смели ни приблизиться к ним, ни участвовать в беседах и трапезах - не положено это было женщине в той стране. Кротко несли они свою участь, столь велика была их любовь к Учителю, и сберегли они в своих сердцах чистое семя веры. И теперь, когда расточились мужи, настал их решительный час!

В тот решительный час, когда казалось - рушится Дело Христово, они, женщины, спасли его. Не раз в истории так бывало, и примеры тому знаем мы и на нашей Руси.

Не так ли было, когда приходил гордый круль Стефан Баторий на славный наш град Псков?

Осадил польский король русский город и долго бил по стене из пушек, а когда пробил стену, учинил великий штурм. Злая сеча была в проломе: валом валит, накатывает вражья сила несметная - кругом дым, огонь, пальба, сабель сверкание. Храбро бьются мужи-псковичи, целые сутки без сна и отдыха, да слабеет их сила - велик напор вражеский. Уже проникли польские жолнеры на Покровскую башню и водрузили королевский стяг. Видит гордый круль знамя в подзорную трубу и куражится победой.

А беда граду Пскову! Всполошным набатом ударили у Василия на Горке, откликнулись у Троицы. Ослабли силы людские, какие еще оставались. Не было большей святыни у Пскова, чем образ чудотворный Богородицы-Заступницы. С ним, с пением и плачем двинулось к сражению духовенство.

А совсем одолевали нас ляхи и свейские вои, и растерянность вкралась в сердца защитников. И тут, под всполошный звон ста церквей всех уличных концов, донеслось пение и сверкнул в огне и дыму чудотворный образ. Подоспели силы духовные! Седобородые старцы немощной рукой благословляли в бой, молодые чернецы вставали за падших. И отбит был накат вражьей силы.

Но не смирился гордый круль, гонит новые полчища в пролом, велико его войско, а мало мужей-псковичей, и те еле на ногах держатся. И тогда последним погибельным набатом ударили у Василия на Горке, отозвались ему все концы. Не осталось мужей на смену - под гул колокольный начали выходить из домов жены, последняя сила псковская. Смело встали они рядом с мужами, сыновьями и братьями, отважно кинулись в бой, и опрокинута была сила вражья. Бежали гордые ляхи от стен псковских, побежденные последней решимостью женской. Вот где наша слава, вот где честь русская!.. Дай слезу смахну, прослезился от умиления, будто сам видел великий подвиг женский ратоборческий...

А ныне не так ли? Кем наша православная вера держится в погибельный час? Где мужи храбрые? Одни избиты, другие бежали, третьи отреклись. Последним усилием женских сердец стоит крепость Христова!

Теперь легче нам продолжать будет, зная великую решимость женского сердца. Победил враг мужей, остались жены. Так и возле Спасителя нашего в страшный час остались благочестивые жены-мироносицы.

Не отступились они, когда вели Спасителя голгофским путем и стояли у подножия Распятого. Три Марии их было. Одна - Пречистая Божья Матерь - столь велико было горе Ее, что не выплакать слезами, и сухи были очи Ее. Другая - сестра Матери Его - Мария Клеопова, а третья - Мария Магдалина - заливалась она непросыхаемыми слезами. Был у Креста и возлюбленный ученик Иоанн. При них в муках нестерпимых испустил дух наш Спаситель. Ими был снят с Креста, опеленат и положен в гроб. Свершилось честное Его погребение - все кончено, умерли все надежды...

Но жила в их сердцах искорка веры, и чем иным объяснить, как не верой, надеждой и любовью, что рано поутру следующего дня пришла Мария Магдалина ко гробу Господню и не нашла во гробе Того, Кого туда положили. «Куда делся Господь мой?» - вопрошала она, и слезы застилали ей очи.

А рядом был виноградник, и доброе утреннее солнце радостно сияло. Плача и рыдая, брела Мария меж виноградных лоз, и не в радость была ей ранняя краса мира. «Где Ты, Господь мой?» - повторяла она.

Шел навстречу ей человек, но застланными слезами очами не могла она разглядеть его, и солнце глаза слепило. Думала, что садовник, продолжая сокрушаться сердцем. Но чем ближе подходил тот человек, тем дальше отходило от нее горе и небесное сияние начинало заливать душу. И вот рядом он, и слышит она, как ласково окликает ее знакомый голос: «Мария, радуйся!»

И показалось ей, что ангелы небесные запели и вспыхнул новый ярчайший свет среди яркого утра, и новые слезы восторга ослепили ее - что испытала она в тот миг - никому из людей не довелось, ей одной.

«Жив!» - воскликнула она и бросилась к Его стопам. «Не касайся Меня, Мария! - был голос, - твой час настал: неси миру благую весть!» - «Жив! Жив!» - восклицала Мария, и с этим кличем «Ж-И-В!!!», подхваченная ликующим вихрем, понеслась она по городу в развевающихся одеждах.

«Христос Воскресе!» - ликовала вся Земля, и хором ангельских голосов отвечали Небеса: «Воистину Воскресе!»

И эта Мариина весть, - ЖИВ! - с той поры, ликуя, несется по лицу мира - возгласом этим утверждается наша вера, ибо тщетна она без Воскресения Христова, возгласом этим уповаем на грядущую победу над смертью, на восстание наше из тлена и праха, ибо - Христос Воскресе! - радуемся мы Марииным ликованием и утверждаемся вместе с нею, что - Воистину Воскресе!

Почему же ее, бывшую блудницу, первой избрал Господь в явлении своем в Утро Воскресения? Только так можно понять, что столь велика была любовь ее и чистота душевная, так верно и заботливо служила она Ему, так верила в Него, что первее всех верных была избрана.

Неверующие во Христа Воскресшего говорят, что Мария по своей вере в Учителя могла принять за Него похожего человека и заразить всех своей верой. Хоть и вымолвить такое грешно, но ответим: ведь верой? Пламенной верой и такой силой любви, какая есть только в женском сердце. Потому что сердце женское - крепость человеческая.

Таково предназначение женское: она, дающая жизнь, несет весть о возрождении жизни, о Воскресении, и, как Мария Магдалина некогда первой понесла Весть, так и, верю я, сквозь все беды и испытания, нынешние и грядущие, несет сердце женское благую весть миру и в уготованный миг снова воскресит верой, надеждой и любовью истомившуюся душу человеческую. Да будет так!

ВТОРАЯ ЕВАНГЕЛЬСКАЯ ИСТОРИЯ С ПОУЧЕНИЕМ,

рассказанная в прежней блатной компании под покровительством пахана Кости Гундосого

Значит, прослышали вы, братики, про мой рассказ женщинам и сами нечто подобное хотите послушать? Ох, нелегко... Нет, ты мне ханки не предлагай, коли хочешь знать божественное, трезвись умом и сердцем.

Говорят, братики блатненькие, что стукачей промеж нас много. Режет их ваш брат как курят, а они всё не выводятся. Да и что удивительного: у Господа нашего было всего двенадцать учеников, и среди них стукач оказался. Ну да, он - Иуда Искариот. Вот тут и задача: как такое могло получиться? Полагали иные мудрецы, что нарочно Господь приблизил Иуду, дабы возвеличен был Сын Человеческий. Гадать не станем, грешно, но Промысл тут был.

Кто он таков, Иуда-предатель? Евангелия нам того не сообщают. Про других учеников Спасителя мы знаем - тот рыбак, тот сборщик пошлин, а про Иуду вовсе ничего. Тут допущен простор для размышлений, и возьмем на душу грех примышлять к святому слову, скажем, что был он, Иуда, из людей отверженных. Да и как иначе могло быть, откуда бы еще такой взялся? Вот с этого вольного допущения пусть и завяжется наша евангельская история.

Большую дерзость беру на себя, знаю и покаяться в том должен, но есть у меня оправдание малое: не искажаю я Священное Писание и не дерзаю на перетолкование, а то, что по своеволию своему допускаю - да будет к вящей славе Божьей! Одним словом, создаю повествование апокрифическое, то есть Церковью за истину не принимаемое, но и, по нынешним временам, не столь строго порицаемое.

Ох, не просто дерзнуть... и кто я такой? Вот что. Пусть, ребята, кто из вас в соседний барак сбегает, есть там отец Павел, носастый такой, знаешь? Проси у него благословение на сказ, да на, краюху хлеба ему снеси, а я пока с мыслями соберусь...

Ну что? Принес благословение? Засмеялся, говоришь? А ты его не пугал? Ну раз благословил, то и начнем с Божьей помощью творить новый апокриф и назовем его -

ВО ВРЕМЯ О́НО

...А было то во время о́но в маленьком галилейском городе. На базарной площади поймали вора и хотели вывести за город, дабы там, по обычаю, забить камнями.

Вдруг кто-то крикнул:

- Он идет!

И все разом смолкли.

- Кто идет? - зашептались люди.

- Тот Учитель с учениками.

И они появились перед народом.

Первым шел Тот, Кого называли Учителем, - невзрачный человек в запыленной одежде - но взгляд Его обладал необыкновенной силой и невольно повергал в трепет. За Ним следовали Его ученики, но ничего ученого не было в их облике, это были простолюдины с обветренными, загрубевшими лицами и заскорузлыми, натруженными руками. Многих из них знали горожане. Здесь были братья Симон и Андрей, сыновья Ионины, рыбаки, еще два брата, Иаков и Иоанн, сыновья Зеведеевы, тоже рыбаки, и еще два брата, Иаков и Иуда, братья Учителя из Назарета, плотники. Среди других были пастухи и виноградари, один, именем Матфей, прежде был мытарем, сборщиком пошлин. Эти люди не спорили по книгам, подобно фарисеям и саддукеям в дорогих одеждах, спорящим в синагогах, они утверждали лишь то, что их Учитель несет Великую Истину, что Он и есть долгожданный Спаситель, предсказанный пророками. Их было немного, но в сосредоточенной поступи их небольшой сплоченной кучки ощущалась та же необъяснимая сила, что и в их Учителе.

А вор, обреченный на побиение камнями, видя в этом странном человеке, называемом Учителем, свое единственное спасение, вырвался из державших его рук, бросился к Нему и простерся перед Ним в пыли.

Учитель остановился и вопросил народ:

- Что сделал этот человек?

Из толпы вышел старейшина и почтительно сказал:

- Господин, это дурной человек. С тех пор как он появился в нашем городе, мы не знаем от него покоя: он доносит, сквалыжничает, сводничает, ворует. Мы долго терпели его, но терпение наше иссякло.

Учитель сказал распростертому в пыли:

- Встань.

А старейшине сказал:

- Больше его не будет среди вас.

После чего спросил вора:

- Кто ты?

- Я Иуда из Кериофа.

- Следуй за Мной, - приказал Учитель.

И тот покорно пошел за учениками, и никто из народа не посмел его тронуть!

Так был избран двенадцатый ученик.

Удивлены были апостолы, что избран столь недостойный человек, и роптали между собой. Но кротко остановил их Учитель:

- Таков Промысл.

И еще удивились ученики, что доверил Учитель новому ученику общую казну.

А новый ученик преисполнен был собачьей преданности своему Спасителю и возлюбил Его страстно, столь ревностно, что ни с кем в мире не согласен был разделить ту любовь. Но не прочна была его вера. Поначалу уверовал он горячо, что Учитель и есть Мессия, которого давно жадно ждет весь измученный израильский народ. Да и как было не уверовать, когда был он одним из немногих свидетелей, на глазах которых совершались великие чудеса?! При нем Учитель умножил хлеба и накормил пять тысяч человек, при нем шел по водам и укротил бурю, при нем воскрешал умерших и исцелял больных. Но и много странного и непонятного замечал ученик в своем Учителе. Учитель мог накормить тысячи, а Сам с учениками жил как нищий, и часто, не имея пищи, ученики срывали в поле колосья, растирали их на ладони и ели зерна. Он отказывался от приглашений почтенных людей и находил приют в хижине бедняка, а часто ночевал как бродяга под открытым небом. В Его власти было иметь все, а Он не имел ничего. Он говорил про птиц небесных и про лилии полевые, но Сам не имел жилья, как птицы, и прекрасного облика, как лилии. И тогда Иуда терял веру в Учителя.

Однажды спросил Учитель своих учеников: что вы думаете обо Мне?

- Ты - Сын Человеческий, величайший из рожденных женами! - поспешно воскликнул Иуда.

- А вы что думаете? - спросил Учитель остальных.

Молчали ученики. И, потупя голову, с трудом, силясь выговорить и не решаясь, наконец тихо вымолвил Петр:

- Ты - Сын Божий.

И поняли ученики, что Петр сказал то, что все они думали.

А Иуда отошел в сторону и плакал от горя и обиды, что не он произнес это Слово.

Но он любил Его! Иуде приходилось тайком клянчить деньги, чтобы им пропитаться, а порой и красть, впрочем, Учитель всегда узнавал и велел вернуть взятое. Не было ничего такого, хорошего и дурного, чего он не совершил бы ради Учителя, но Тот будто не замечал его любви. Ревность сжигала сердце Иуды. Ведь он любил Учителя больше всех, больше, чем эти неотесанные мужланы, а Учитель, все знавший, не хотел знать его любви! И как ненавистны были ему те, кому оказывал Учитель предпочтение! Так, сказал Он этому тугодуму, грубому рыбаку Симону: «Ты, Петр, - камень, на тебе созижду Я Церковь свою!» А юному Иоанну сказал, погладив по волосам: «Ты - возлюбленный ученик Мой!» И рвалось сердце Иуды, и хотелось воскликнуть: «А я кто, Учитель благий?» И поняв его немой вопрос, ответил Учитель: «Не суди так, один Бог благ».

Давал ему ответ Учитель, что прежде всего надо Бога любить, Отца Небесного, и не ревновать в сердце, но не понял Его Иуда. По-собачьи ему хотелось, чтоб погладил Он его, как кудри юного Иоанна. Но словно бы намеренно отстранял его от себя Учитель, и в Иудином сердце все жарче распалялась ревнивая ненависть к Учителю, так что сам он порой не знал, что больше - любит он Его или ненавидит.

И вот настало время войти им в иудейскую столицу Иерусалим. Велика была слава Учителя в Галилее, Самарии и Иудее, и весь народ вышел навстречу Ему и встретил восторженными криками. Но фарисеи, враги Учителя, искали Его погубить, и потому ночевал Он с учениками вне города. Утром возвращались они в город, были голодны и увидели при дороге растущую смоковницу. И тогда не выдержал Иуда и дерзко сказал:

- Учитель мой, сделай так, чтобы эта смоковница утяжелилась плодами.

Но простер длань Учитель, и засохло дерево.

Давал Он понять совершенным, что нельзя искушать Господа своего и требования невозможного иссушают душу.

И в бесплодную пустыню обратилось сердце Иуды, и, как пустыня, губительным жаром раскалилось ненавистью.

Когда брел он по улицам иерусалимским, изыскивая средства для вечерней трапезы, подошли к нему посланные от фарисеев и сказали:

- Мы знаем тебя. Ты - вор Иуда из Кериофа. Если ты не поможешь нам, мы предадим тебя в руки властей.

Презрительно рассмеялся Иуда:

- Верно называет вас мой Учитель порождениями ехидниными. Я не боюсь вас, но ныне пути наши сплелись, и я помогу вам.

И собрались ученики с Учителем на последнюю вечерю.

Учитель, помолясь, преломил хлеб и, макая в вино, раздавал ученикам. Так дал Он Причастие свое каждому из учеников своих, а последнему протянул Иуде.

Иуда отстранил хлеб и возвысил голос:

- Учитель! Скудна наша трапеза, а впредь и вовсе будет нечего есть, потому что пуста наша казна!

Ропот возмущения пронесся меж учениками. Продолжал Иуда:

- Сегодня подошла к Тебе женщина с алавастровым сосудом, и Ты принял возлияние, а лучше было бы продать то миро и получить деньги!

Учитель сказал:

- Говори!

- Пусть тот из нас, кто всех больше любит Тебя, продаст себя в рабство и принесет деньги.

Возмущенно вскрикнули апостолы - столь велико было Иудино лукавство, но Учитель жестом остановил их и произнес:

- Да свершится воля Божья!

- Я, я! - в один голос воскликнули Симон-Петр и Иоанн.

- Я, я! - воскликнули Андрей, брат Петра, и Иаков Старший, брат Иоанна.

- Я, я! - воскликнули Иаков Меньшой и Иуда, братья Учителя.

- Я! - воскликнул Филипп.

- Я! - Варфоломей.

- Я! - Матфей-мытарь, прозванный Левий.

- Я! - Фома, прозванный Близнец.

- Я! - Симон-Зилот.

Так воскликнули все одиннадцать, и взоры всех устремились на молчавшего Иуду.

- Не я ли, Учитель? - вопросил он усмехаясь.

- Ты знаешь, - был ответ.

Тихо было сказано слово, а прозвучало оно ударом грома. Страх объял апостолов. Молча надел плащ Иуда и вышел.

...Недвижно, в страшном молчании сидел Учитель с учениками, время остановило свой бег.

Ни слов, ни дерзновения человеческого недостает передать роковые часы в судьбе мира...

Но вот ученики поднимают головы и прислушиваются: доносятся шаги. Это возвращается Иуда. Молча он бросает на стол мешок с деньгами. И снова кажется, будто удар грома рассек тишину. Иные в ужасе отшатываются, иные вскакивают с мест. Один Учитель возлежит в задумчивости, подперев голову рукой.

Самый юный, возлюбленный ученик бросается к Иуде с немым вопросом. «Ты его продал?» - силятся произнести уста и не могут.

Иуда качает головой и уходит.

После сего Учитель с учениками покинули помещение и вышли на улицу. Учитель внезапно спросил: есть ли у них оружие?

- Здесь два меча, - ответили ученики.

- Довольно, - сказал Учитель. И были таинственны те слова, как и многое, что Он говорил. То ли сказал Он, что достаточно двух мечей, то ли вовсе отверг оружие. Вскоре, совсем скоро довелось им понять смысл сего слова.

Петр-апостол, не человек - камень, воскликнул, держась за меч:

- Не дам Тебя в обиду!

На что Учитель:

- Истинно говорю тебе: не пропоет трижды петух, как ты отречешься от Меня.

Были все испуганы этими словами.

И тогда вошли они в Гефсиманский сад. Учитель встал на молитву, а ученикам велел бодрствовать. Но неодолимый сон сморил их. И, пробудившись внезапно от близкого шума голосов и звона оружия, слышали они, как шептали Его уста:

- Да минует Меня чаша сия! Но не Моя, а Твоя воля да будет!

И уже со всех сторон замелькали огни, несметная толпа окружила их, лица врагов были искажены яростью. «Здесь он, здесь, Царь Иудейский!» - раздались злобные голоса. Как испуганные птенцы к матке, сгрудились ученики возле Учителя. Петр обнажил меч, готовый вступить в бой.

Но смолкли крики - из толпы вышел Иуда из Кериофа.

Не злобой, а радостью светился его взор. Смело подошел он к Учителю и смотрел с вызовом.

- Чего тебе, человече? - тихо вопросил Учитель.

- Теперь Ты видишь, Учитель, кто всех больше любит Тебя?

- Ты говоришь.

- Ты видишь, кто ради Тебя принес жертву наибольшую, кто продал себя в рабство греху?

- Ты говоришь.

- Радуйся, Сын Человеческий, я прославил Тебя! Что ж Ты не скажешь мне ласкового слова, как говорил всем им? Почто я брел за Тобой презренным псом, не удостоенный ласки хозяйской руки? Зачем Ты избрал меня к греху?

- Я прощаю тебя, - был ответ.

И тогда Иуда благодарно поцеловал Учителя.

А это был условленный знак, и все бросились схватить Спасителя.

Жадные руки потянулись, чтобы осквернить непорочное Тело Его. Петр встал на защиту, ударил одного раба мечом и отсек ему ухо, так что оно повисло на мочке. Еще мгновение, и ученики были бы перебиты. Но Своей властью, подняв руку, Учитель остановил побоище. Затем, подойдя к рабу, срастил ему ухо.

После сего сказал:

- Да свершится воля Божья!

И отдал себя в руки врагов своих. Злорадно завопила толпа и, бия Его и оплевывая, потащила в темницу.

А ученики бежали в ужасе. Казалось им, что все кончено, что все погибло. Дотоле видели они Учителя своего в Силе и Славе, охраняемым на путях своих Небесами, и вдруг увидели жалким и униженным. Столь невместимым было это в их сердцах, что расточились они под покровом темноты. Возлюбленный ученик Иоанн бросился к дому, где была Пречистая Матерь Его, дабы предупредить о случившемся. А Петр, замешавшись в толпу, следовал за Ним, обдумывая, нельзя ли с помощью верных людей освободить Учителя.

И видел он, как во дворе первосвященника допрашивали Его и говорили: назови, кто был с Тобой? Учитель молчал, и тогда били Его по ланитам. В великом гневе, сжав рукоять меча, готов был верный Петр снова кинуться на Его защиту, но тут некто из близстоящих, заметя его движение, сказал:

- А ведь ты был с Ним?

Что мог ответить Петр? Не жизнью своей он дорожил, боялся он, что помешают ему помочь Учителю. И он ответил:

- Нет.

И тут же пропел первый петух.

И еще дважды узнавали его в ту ночь и хотели арестовать, но он с клятвой отрекался от Учителя во имя Его, и каждый раз пел петух.

И когда петух пропел последний раз, понял он, что ничем не сможет помочь Учителю и ради Его самого трижды от Него отрекся. «И исшед вон, плакася горько». А меч кинул, понял, что меч - помеха.

В ту же ночь в Иерусалиме были схвачены два разбойника.

Когда вышел Учитель с учениками с последней вечери, никто не тронул проклятых Иудиных сребреников, так они и остались лежать на столе подле догорающего светильника. Крался мимо тать нощной, увидел незапертую дверь, заглянул - никого нет, на столе мешок с деньгами, схватил деньги и побежал. И набежал на стражу.

А Иуда, потеряв Учителя, брел неприкаянной собакой. Ревновал он Учителя, что не понял его собачьей преданности, и правду говорил - по-собачьи был предан, по-собачьи и предал - а теперь пусто ему стало, и, как собака, не мог он жить без хозяина. Шел он, чтобы удавиться, и веревку нес. Но смерть его раньше караулила. Подсмотрел один разбойник, как получил Иуда проклятые деньги, но не смог напасть, потому что сопровождали Иуду солдаты. Следил он за Иудой, но тот все время был на людях, а теперь шел один. Злодей подкрался сзади и ударил ножом.

- Учитель благий, я искуплен! - радостно вскрикнул Иуда и испустил дух.

Услыхали тот крик проходившие недалеко стражники, бросились и схватили злодея.

Так продан был Учитель Мира, так погиб Иуда, сын греха, собачьей смертью, так нашли свой конец два разбойника.

И наступил день последний, самый страшный день от начала мира. Сама природа рыдала в тот день: сверкали молнии, гремел гром, разверзлись хляби небесные, хлынув небывалым дождем. По склону Голгофской горы, спотыкаясь и падая в грязь под тяжестью креста, совершал свое Крестное Восхождение наш Спаситель, а за ним следом с крестами тащились те двое разбойников, тоже приговоренные к позорной казни распятием.

Спаситель в немощной плоти человеческой был слаб и обливался кровавым потом. Еле взошел он на роковую гору, а разбойники, оба мужики дюжие, стоят возле да еще усмехаются.

Один, тот, что взял деньги, усмехается невесело:

- А это я спер те денежки, за которые Тебя продали. Да, видно, прокляты они, коли висеть мне между небом и землей!

А другой смеется злобно:

- А я того гада пришил, что Тебя продал. Да, видно, в самом деле проклят он, коли я сгорел.

Первый шепчет:

- А правда, что Ты - Сын Божий? - И надежда в его глазах.

А второй плюется:

- Какой Он Сын Божий! Ты посмотри на него, на доходного! Если Он Сын Божий, пусть спасет себя и нас. Эй ты, Царь Иудейский, попроси за нас своего батьку!

Договорить им не дали, схватили палачи и распяли на крестах, в руки-ноги гвоздища вогнали и водрузили кресты. Тем та казнь была страшна, что боль адская, невыносимая и от боли той человек погибал, сердце не выдерживало.

Муки нестерпимые, корчатся распятые на крестах. Злобный разбойник хулит Спасителя, все отчаяние предсмертное на Него изливает:

- Ну Ты, Спаситель, спаси же! Сойди с креста, видишь - загибаемся... Не можешь? Значит, никакой Ты не Бог, разве Бог такое над собой позволит? Ты обманщик, Ты хуже меня, я честно грабил и убивал, а Ты всех обманывал, будь проклят...

А благоразумный разбойник смотрит на поникший Лик Спасителя, видит, как разливается вкруг Лика Его нездешнее сияние, и вопиет:

- Я верю, я верю! Ты - Сын Божий! Ты пришел пострадать за нас, за всех битых и распинаемых и умереть вместе с мучимыми. Да будет воля Твоя! Молю Тебя: слово, одно лишь слово скажи!

И тогда поднял Распятый голову, нездешней силой сверкнул Его взгляд, и ласково сказал Он:

- Брат мой!

И тогда из последних сил возопил разбойник:

- Люди! Что вы делаете! Смотрите: вы распяли самого Сына Божьего! Он всего себя отдал за нас! А вы?! Что вы наделали!!!

И страшный раскат грома раздался, и земля и небо всколебались.

- Свершилось! - произнес Спаситель, голова Его поникла, и дыхание отлетело от уст Его.

Подъехал на коне воинский начальник, взглянул на Распятого.

- Подох вроде, - и на всякий случай ткнул Его копьем против сердца. Немного крови только вытекло.

- Бей и меня! - крикнул благоразумный разбойник.

И его пронзил копьем центурион.

- Отпусти, начальничек! - молит злой разбойник. - Век буду Бога молить!

- Ах ты падло! - говорит начальник, и его копьем. Вот и все.

А теперь задумаемся, братики, над сказанным. О чем у нас речь шла? О предательстве Иуды и о двух разбойниках, злобном и благоразумном.

Нет на свете ничего хуже предательства - предающему нас лучше на свет не родиться. Все с этим согласны? А самое худшее предательство то, которое совершается по любви. Это вот как надо понять: Иуда так возлюбил Учителя, что ничего и никого знать не хотел, а только себя самого ревновал в единственные избранники. Сузилось его сердце и не смогло вместить всей полноты изливаемой на всех Божественной Любви. И ради сохранения своей единственной любви, которой не допускал он делиться с другими, предал он Самого Любимого.

Это как бы еще примером пояснить... Вот, допустим, любишь ты народ и хочешь осчастливить весь род человеческий, а ради этого надо тебе убить или предать - что одно и то же - какого-то человека, или несколько, или побольше. Иначе как писатель наш Федор Михайлович Достоевский сказал: замучить ребеночка, агнца невинного. А все ради любви, ради высоких мыслей. Теперь-то вы поняли, в чем ныне Иудин грех и на ком он? А мы, здешние, сострадаем с Тем, Кто по Иудину доносу был распят. Мы - с Христом, они - с Иудой.

В апокрифе нашем Иуда представлен вором, человеком отверженным. Не гнушался и такими людьми наш Спаситель и не осуждал их, говоря, что пришел не судить, но спасти мир. Призывом своим исторгал Учитель его, Иуду, из греховной жизни и открывал пути преображения, и много мог успеть ученик, если бы не возревновал в сердце своем. Это мы, грешные, смеем судить друг друга по суете, Бог же судит по чистоте сердец наших. Мария Магдалина была прежде блудницей, однако первой сподобилась видения Воскресшего. Нет зазорного в том, что преодолено раскаянием. По вкусу мои слова? Тогда слушай дальше.

То, что и вору-разбойнику открыты пути спасения, показывает пример благоразумного разбойника. Много он прежде зла содеял, много малых сих от него слезами и кровью умывались, и знал он, что за все злодейства ему награда справедливая. И вдруг видит, что рядом с ним распинают неповинного, который добровольно принял на себя все грехи мира. Ощутил он сердцем Его Божественное Страдание и поверил в него. Всю жизнь не верил ни в Бога, ни в черта, а в последний миг, когда времени жизни не осталось, раскаялся во всем и принял Господа. За то и был спасен.

И не отверг его Спаситель, потому что принимает Он любую заблудшую душу и только злобу адскую, превозношение во злобе отвергает. Тут вот в чем дело, если к вашему случаю применить. Смотрят иные добрые люди на вашего брата, вора-разбойника, и говорят: разве это люди? Зверь добрее, а этот - детишек малых резал, стариков беспомощных по головам бил, да и не за копейку несчастную, а от злобы, в нем кипящей, необъяснимой. Что же, он - человек? Что ж: вы-то, которые терзаете тех, кто слабее и беззащитнее, люди? Не по вкусу теперь мои слова? Дальше слушай, не пугай, я как правду понес - не остановлюсь, хоть режь. В другое время что хошь со мной делай, а пока дай сказать.

Вот и говорят про вас: это не люди, нелюдь это. А вы сами, зная, что никто вас за людей не считает, говорите: только мы и люди, а все остальные - дрянь всякая, фраера, мужичье. Мы ваших законов не признаем, у нас свои законы! Если по вашим законам надо людей жалеть, то мы никого не жалеем; если по вашим законам надо помогать друг другу, то мы никому не помогаем; если по вашим законам надо любить ближнего как самого себя, то мы никого не любим и самих себя. Вот и получается, что, на вас глядя, обычные люди говорят - это не люди, а вы, на них глядя: они не люди, мы - люди!

Кто же прав? А прав, братики-блатики, один Господь! Не делил он род людской на людей и нелюдей, а все для него были люди и человеки. Такой силой любви только Бог может обладать, человеку не дано. Про себя скажу: с вами живя и вам сказки сказывая, чего я только не насмотрелся! Могу я вас любить, правду говоря? Нет, ребята-зверята, и не проси́те. А Господь нас всех любит, поймите это! Смотрит он на вас, злых детей своих, и незримо свидетельствует вам: не все пути закрыты, отверженный может стать приверженным, претерпевший - спасется. Всем погрязшим, но не потонувшим во зле открыто спасение, как благоразумному разбойнику на кресте.

Что, скушно стало? Слово доброе не веселит? Поймите, братики, добра я всем вам желаю, потому и за эти сказочки взялся... Всем нам надо другими стать, преобразиться внутренне, чтоб не в своих только, в Божьих глазах называться людьми. Путь перед нами открыт, и вступить на него никто не неволит, потому что не принуждением внешним, а своей доброй волей к Богу идут. Но потребно собственное усилие. Царство Небесное, оно усилием нудится... Все, все, не буду больше учить и проповедовать, а коли на пользу пойдет, то и хорошо.

Эх, люди, помните во всем бытии вашем, зачем вы в мир пришли: для добра! Самое ценное в мире - добро! Для добра, только для добра живет человек! А мир разве добр? Что в мире добро? Разве зверь добр - все живое пожирает друг друга. Разве человек добр - все века истребляет друг друга. Разве мы, каждый из нас, добры? Но живем мы все для добра. Нет выше Истины, потому что оплачена она кровью, праведной кровью Спасителя. И нашей тоже. Все, все. Аминь.

И еще вам, братики-ребятики-блатики, скажу, что кончились наши сказочки-рассказочки. Потешил я вас, как мог, а больше не могу. А ты не грозись, вместо того чтоб спасибо сказать. Правилку сделаете? Говорю, не пугай! - не видишь: я сегодня - победитель! Знаю, не зря я слезами обливался, говоря о Страстях Господних, - сладостны были мне мои слезы от того, что чуял - удается слово! Сегодня я небес коснулся... Был я шутом гороховым, за что вы меня щадили, а теперь я выше себя стал и на мелкое шутовство больше не унижусь! Вот так! А ты не радуйся чужой беде, своя на гряде...

НЕБЕСНАЯ МИСТЕРИЯ (НЕЗАВЕРШЁННЫЙ СКАЗ)

Жил в земле Уц человек именем Иов, и так любил он Бога, Господа своего, что воззрел на ту любовь Сатана и вознамерился искусить праведника... Что дальше было, вы знаете. Отнял враг у многострадального дом, семейство, все имущество, в позор и гноище вверг, но не смог поколебать чистое сердце.

Тогда еще пуще разъярился Сатана и возвел новый дерзновенный замысел. Подступает враг к Господу Богу и говорит: «Победил Ты меня, не смог я поколебать сердце Твоего человека, а все потому, что не по правилам Ты поступил, вмешался, послав своего ангела, а не будь того, мой был бы праведник. Так что не выдержано условие, нарушен договор!» - «Убирайся, дерзновенный!» - говорит Господь Бог. Сатана же не унимается: «Недействительна наша сделка, давай по новой. Ты мне не человека отдай, у человека ангел-хранитель есть, да и что мне за радость с одним жалким человечком возиться? Отдай ты мне, Бог, во власть целую землю!»

Возмутился Господь Бог, и все Небесные Силы и хотели прогнать духа зла, а тот кричит: «Невелика Твоя власть, коли состязаться боишься!» Предстатель Небесного Царя, грозный воевода Архистратиг Михаил говорит: «Дозволь, Господи, ввергнуть его во тьму геенскую и да погибнет память его с шумом!» А Сатана надрывается: «Не по правилам поступаете, знаю свой срок! Отдай мне, Бог, во власть и на состязание целую землю, такую землю, где вера была крепка, где люди были добры!» - «Как же я дам тебе пакостить такую хорошую землю?» - «А мне плохой не надо, в плохих я давно воцарился. Ты отдай мне самую что ни на есть лучшую на всем белом свете!» - «Какую же землю ты хочешь?» - «Есть такая земля, светло светлая и украсно украшенная, просторная и всем обильная, с реками чистыми, озерами глубокими, полями широкими, горами высокими, лесами глухими, морями большими, со многими селами и городами, с дивными церквами и монастырями, с мир-народом христианским, людьми добрыми и незлобивыми - эту землю отдай мне! Отдай мне Русскую землю!» - «И ты смеешь требовать такую прекрасную землю?» - «Затем требую, что возгордились в ней люди и мыслию вознеслись, Тебя, Бога, забыли, без Бога хотят жить!»

Задумался Господь Бог. Тогда говорит наша Матушка, Пресвятая Богородица, человеческого рода Заступница: «Знай, Господи, что Русская земля - Мой дом!» - «Знаю, Матушка! - говорит Господь Бог. - Тяжко согрешила та земля против Меня. За гордыню людскую и превозношение неимоверное отдаю Я тебе, враг, Русскую землю. Но не ликуй, Сатана! По молитвам Нашей Матушки Богородицы и последних праведных не будет тебе полной власти над Русской землей! Посылаю я на брань с тобой крепкого воина своего Архистратига Михаила. Велика будет твоя власть над Русской землей, стонать она будет и кровью омываться, но пусть знает Русская земля - не забыта она Богом!»

Так попала светлая Русь-матушка, за грехи наши, под власть духа зла. Но не все затопило зло в людских душах, остались малые семена добра. Зло с добром борются, а мы той брани свидетели.

* * *

Куда этап? Куда! Закудахтал! А в Русский Народный Музей! Видишь, все тут есть - все нации-народности, все звания-сословия - цельная этнографическая коллекция. Хочешь, и тебя туда возьмут? Снимут с тебя чучелу и выставят напоказ, а внизу этикеточка: «Доходяга. Образец тридцать седьмого дробь тридцать восьмого».

Ну чего золупаешься? Не спрашивай попусту... Откуда я знаю? Повезут нас, сердяг, по матушке, по Расее...

Эй, Россия, лагерная, конвойная, особаченная, окруженная - руки назад! - шаг вправо, шаг влево считается побег! - колоннами по пять - вперед! - двигайся!

Content

Русский Геннадий Блатные сказочки