Харитонова Татьяна Анатольевна

Цена одиночества

Татьяна Анатольевна Харитонова

ЦЕНА ОДИНОЧЕСТВА

повесть

У каждого человека в душе — дыра размером с Бога,

которую каждый заполняет как может.

Это дыра и есть — одиночество.

Сартр

Самые ценные вещи — совсем не вещи…

— Девушка, подождите! Минуточку!

Лера даже не оглянулась. Был час пик. Она спешила. До закрытия магазина оставалось двадцать минут.

— Девушка, остановитесь!

Людей у светофора скопилось много, и он отсчитывал последние секунды красного. Кроме неё в толпе было много женщин, поэтому она не обратила на эти дежурные слова никакого внимания.

— Да подождите вы! — Кто-то схватил её за руку, пытаясь остановить.

От неожиданности она вздрогнула, сердце разом ухнуло в пятки. Вырвала руку и бросилась по переходу:

— Три-два-один — прыгали цифры перед глазами. — На неё неслось что-то огромное. Какая-то сила выдернула её из реальности. Она замерла. И вдруг в тишине — стук. Что это? Что это стучит? Что это стучит так громко? Сердце? Странно, она никогда не слышала своего сердца. Разве только пульс на запястье, голубая жилка вибрировала под кожей, как маленький секундомер: три-два-один.

— Я же просил. Что же вы? — в глазах вселенская печаль.

— Три-два-один. Это был высокий парень с пронзительно синими глазами. Светлые волосы спадали на плечи — три-два-один. Он был симпатичным. Три-два-один.

— Мы знакомы? — переспросила, пытаясь вспомнить, где они могли встретиться раньше. Нет, определённо, нет. Сделала строгое лицо неприступной барышни, которая не привыкла знакомиться на улице:

— Что вам надо?

Он растерянно улыбнулся.

— Теперь уже ничего. Просто рад видеть вас. А вы?

— А что я? — Спросила удивленно. — Да что же вам от меня нужно, наконец!!!

Парень сник от её холодного тона.

— Я думал… — прошептал он, пожимая плечами, — Вы, правда, не рады, что мы с вами встретились здесь?

Лера насторожилась. У него был очень странный взгляд. И одежда. Она, наконец, рассмотрела: потёртые джинсы, футболка. Да это же кровь, пятна крови, совсем еще свежие, да и на шее ссадина. И на локте. Кровоточит. Вот откуда пятна. Да еще и босиком. Он босиком. Пыльные ступни ног на асфальте.

— Вы сумасшедший? — спросила невпопад.

Он покачал головой. Точно сумасшедший, они разве признаются? А может, наркоман под кайфом! Господи, ну почему именно я? Почему он меня зацепил, вокруг столько девушек? — Мысли сбивались в какой-то запутанный узел. — Странно, что прохожие не обращают на него внимания, как будто его нет вовсе. — Кажется, он все же не сумасшедший, и не наркоман… Глаза. У наркоманов другие, загнанные. Может, с ним что-то случилось? И остановил он её в надежде на помощь?

— Послушайте, — Лера, старалась говорить как можно спокойнее и доброжелательнее. — С вами случилось что-то плохое?

Некоторое время он смотрел на нее с таким удивлением, словно случилось что-то из ряда вон выходящее не с ним, а с ней

Далеко позади, у зелёного теперь светофора — надо же, как быстро она очутилась на противоположной стороне, словно летела на крыльях — собралась толпа. Заулюлюкала скорая помощь. — Три-два-один.

— Кому-то плохо, там, у светофора.

— Очень плохо.

— И я вижу людей, — с какой-то даже себя непонятой злостью почти закричала она. — Никогда, видите ли, не видела, а сейчас вижу!

Неясно, какой реакции ждала на свою фразу, но то, что случилось, она никак не ожидала.

— Людей? — неожиданно спросил парень. — Ты видишь там людей? Ты, правда, их видишь?

Лера не знала, что и сказать. Молодой человек был сумасшедшим, и у нее теперь не было никаких сомнений. Только, почему и теперь на них не обращают внимания?

Лера сделала шаг назад.

— Да они просто не видят его! — Мысль была настолько неожиданной, что Лера опешила. — Они не видят его, и он не видит их.

Но этого же не может быть! Никак не может!

— А ты, правда, видишь тут людей? — переспросил парень. — Ты не шутишь?

— А ты? Ты что, не видишь?

Это был вопрос ради вопроса, юноша ничего не ответил.

Он только взволнованно смотрел на свою собеседницу. В глазах его светилась надежда.

— А что ты видишь сейчас? — спросила Лера.

— Где? — не сразу сообразил юноша.

— Тут! — Лера сделала рукой широкий жест. — Что ты видишь вокруг себя?

Парень оглянулся.

— Как и раньше, пустыню, — сказал он нерешительно. — Огромную мертвую пустыню. И горы, вот там, далеко у горизонта. — Он протянул руку в сторону нового гипермаркета. Туда и мчалась Лера, чтобы выкупить отложенные еще утром сапоги по невероятной скидке в 70%.

— Горы? Пустыня? А какого она цвета?

— Оранжевого, точнее, теперь оранжевого, а совсем недавно она была серебристой. Но ты ведь не веришь ни одному моему слову, правда?

Лера ничего не ответила. Оранжевая пустыня, которая совсем недавно была серебристой. Бред. И она включилась. Самое неприятное, если сумасшедший включает тебя в свой бред. Зачем она слушает эту ахинею?

— А синих кроликов ты не видишь? Или желтых воробьёв?

Вместо ответа он неожиданно наклонился, и девушка вздрогнула от неожиданности. Рука юноши прошла сквозь серый асфальт, как сквозь воду, и, зачерпнув оранжевый песок, вернулась назад.

— Ты его видишь? — спросил он Леру, протягивая ладонь.

Лера молча кивнула. Говорить она не могла. Во рту пересохло. Она стояла и смотрела, как песок, протекая сквозь тонкие его пальцы, просыпался на серый асфальт.

— Теперь ты мне веришь?

Лера снова кивнула.

— Как? Как это возможно? Ведь вокруг только что были люди. Я их видела! Что ты сделал? Зачем ты это сделал со мной? — Лера схватила парня за ворот футболки и стала трясти своими побелевшими от напряжения кулачками. — Как ты посмел это сделать? Где люди? Здесь толь-ко что бы-ли лю-ди!!!

— Люди? Я уже давно не видел ничего, кроме песка и гор. И вдруг сегодня появилась ты. Ты шла по песку, вернее плыла, летела…

— Глупости, ты все это придумал, а я повелась, дура! Я повелась! Что теперь с нами будет? Я не хочу!

— Ты хочешь асфальт? Это лучше?

— Лучше. И не в асфальте дело! Я хочу назад! Верни меня! Немедленно! Мои сапоги. Их ведь продадут, если я не успею. — Посмотрела на часы. Они остановились.

— Тьфу ты, часы ещё. — Потрясла рукой, приложила запястье к уху, прислушалась. Часы молчали.

— Если бы я знал, как это сделать, я и сам давно вернулся бы.

— Что же делать! Что это? Мамочка! — затрясла рукой с часами, словно от них все зависело. — Мамочка! Я не хочу! — заплакала горько, громко, как в когда-то в детстве, когда потерялась в какой-то очереди. Тогда её быстро отыскали, и она прижалась к маминым коленкам, плача навзрыд, то ли от радости, то ли от горя. А сейчас мамы не было. И отыскаться не было никакого шанса. Вытерла слезы, посмотрела на парня.

— А ты? Ты тоже потерялся? — совсем по-детски всхлипывая, переспросила она.

— Потерялся. — улыбнулся. — Какое ты слово верное нашла. Я брёл по городу в толпе. От меня накануне ушла девушка. Я остался совсем один, хотя вокруг было много людей. Может быть, тебя привело сюда твое одиночество?

— Глупости. Никакого одиночества. У меня масса друзей и знакомых!

— Масса? Это мера веса. Масса. Сколько килограммов друзей и знакомых у тебя есть?

— Не передергивай. У меня много подруг и друзей.

— Много подруг и друзей не бывает.

— Бывает. Только в институте у меня много подруг. — Она растерянно остановилась.

— Что ты замолчала?

— Наверное, ты прав. Это не подруги, просто сокурсницы.

— А молодой человек? Ты ведь красавица! У тебя есть друг, любимый?

— Нет. То есть, был. А теперь у меня никого нет. — Лера замерла и вдруг снова расплакалась, вытирая черные от туши слёзы кулачком.

— Не плачь. Вся тушь потекла.

Привычно открыла сумочку, достала зеркальце из косметички, стала вытирать черные дорожки на щеках.

— Слушай! А ты кто такой! Почему я должна тебе говорить об этом. Тоже мне, друг по несчастью! — волна раздражения захлестнула.

— Я — человек, который рядом. И я просто хочу помочь.

— Ничего себе помощь! Выдернул меня. Что это? Что это вокруг? Разве это не одиночество? Этот оранжевый песок, эти горы.

— Это — одиночество. Только оно стало видимым. Оно жило у тебя в душе, в самой глубине, а ты закрывала на него глаза, говорила себе «У меня все прекрасно». А на самом деле?

— Что на самом деле? Да что ты обо мне знаешь? Как ты смеешь? — Защелкнула пудреницу с зеркальцем, бросила его в сумку, отвернулась.

Город, который минуту назад жил рядом, исчез. Вместо него — горизонт, небо и песок. Ноги подкосились. Села, сбросила туфли, сумку поставила рядом. Парень уселся напротив, по-турецки скрестив ноги.

— Не плачь. Не нужно. Представь, каково мне здесь было. До тебя.

— Не хочу ничего представлять. Что за бред? Я домой хочу. И вообще, ущипни меня! Это сон? Я сейчас проснусь, и все будет хорошо.

— Нет, к сожалению, не сон.

— Может, я умерла? Меня сбила машина? Это меня у светофора сбила машина? Мамочка!!! Меня нет??? Ма-ма! — заорала во всю мощь своих связок.

— Есть! — Марк потряс ее за плечи. — Кто тогда так орёт?

— Я? Да, точно я.

Потрогала запястье, прикоснулась к пульсирующей голубой жилке: три-два-один. — Я читала, что душа начинает двигаться самостоятельно. Господи? Разве так бывает? Я ведь просто шла.

— Попробуй относиться к этому, как к приключению. Ну, или, например, представь, ты кино смотришь, и сама в главной роли. Здорово?

— Здорово. Только декорации — дрянь. Художника уволить за эту монотонность заднего плана.

— Считай, что он уже уволен. Лучше?

— Да. Только пусть это будет просто фильм, не телесериал. Не хочу сериалов.

— Почему?

— Всё просто. Где тётушка из Саратова? Где соседи? Где сестра, которая разводится с мужем уже три года? Где кольцо в чемодане — наследство бабушки — эмигрантки?

— Тогда это мелодрама.

— Пусть. Хотя больше смахивает на триллер.

Она подняла глаза, встретила его внимательный взгляд.

— Что ты смотришь так?

— Ты красивая.

— Я знаю.

— Странно. Обычно девушки в этом месте ведут себя иначе.

— Как?

— Кто-то хихикает, кто-то наоборот, начинает объяснять, почему это не так.

— О! Да ты еще знаток женской психологии. Вот это я попала.

— Нет, просто наблюдения. Всё так просто, никакой психологии. Мы теряемся порой, не зная, отчего вы грустите, хотим для вас подвиг непременно, а вы просто переживаете оттого, что помада на губах лежит как-то не так.

— Фу. Ты сейчас о ком?

— Просто мысли вслух.

— Хорошо! Послушай обо мне: больше всего на свете мне хотелось в магазин, выкупить сапоги с огромной скидкой. — Повернулась в сторону горы-гипермаркета. — Впрочем, — покосилась на его босые ноги — тебе этого не понять. А потом домой, принять душ, прости за подробности, поесть и готовиться к зачёту. В этом — вся я до донышка. Со всеми философскими выводами. Просто сапоги! Просто душ! Просто поесть! Просто учить химию, физколлоидную! — Лера набрала горсть песка, он стал просыпаться тонкой струйкой. Она внимательно следила за этой струйкой, словно ничего важнее не было для неё в этот миг — просыплется песок или задержится в её ладони.

— Просто сапоги. Просто поесть, просто душ, просто химия — монотонно повторил парень, набирая горсть песка в ладонь.

— Да! Всё просто.

— Зачем химия?

— Как зачем?

— Хотя я понял. Как же поесть без химии? Е 325. И душ без химии никак. Хлор, растворённый в воде, прекрасно освежит ваше тело. И сапоги из кожзаменителя.

— Неправда! Натуральная кожа! Я проверяла. — Посмотрела внимательно, словно очнулась — Да ты борец за чистоту природы? Гринписовец? Гринпоповец?

— Я ничего не знаю, я ни с чем не борюсь. Я просто думаю. Я оторвался от телевизора, компьютера, телефона и просто думаю.

— О! Телефон! — Лера полезла в сумку за телефоном. Экран, как и следовало ожидать, погас.

— Черт возьми! Телефон, часы! Все отключилось!

— Сколько минут у тебя появилось?

— В смысле? — Лера машинально положила телефон в боковой кармашек, закрыла молнию.

— В смысле, здесь нет сети́, то есть се́ти. Сколько минут у тебя появилось? Или часов? — Парень улыбнулся.

— Я мало говорю по телефону, ну, если только с мамой или Антошкой, минут сорок мы болтаем, вечером обычно. Антошка — моя школьная подруга, она не здесь — в другом городе.

— Сорок минут. Действительно мало.

— Ну, у меня ещё интернет подключен. Так что телефоном пользуюсь каждую свободную минутку.

— Свободную от чего?

— От еды, душа и химии! Хватит меня допрашивать! Можно подумать, ты не пользовался телефоном?

— Пользовался, более того, у телефона был я.

— Это как?

Он поднялся, встал в позу, картинно приподняв руку:

— Телефон приобрёл меня в кредит на год. Моя модель ему приглянулась.

— Ты шутишь?

— Нет. Он закачивал в мои уши и глаза музыку, игры, тексты. Он владел мною безраздельно, звонил, когда ему хочется, даже если я ел или спал. Он пользовался мною, даже если я был в театре. Однажды пьеса показалась мне скучной, и я просидел в чате всё второе действие, в лом было уходить. Более того, он боролся за меня с другими телефонами.

— Это как?

— Просто. На меня тут глаз положила новая модель с такими возможностями! Если бы не кредит, я бы перешёл к ней, без вопросов.

— Стоп. У тебя зависимость.

— А у тебя нет?

— Нет, просто без него сейчас действительно никак. Требования времени.

— Времени? Время — самоубийца — стало убивать себя нашими пустыми разговорами, пустыми играми, суетой.

— Ха-ха! Оно всегда себя убивает. С момента рождения человека. — Посмотрела с надеждой на циферблат. Часы стояли.

— Нет. Время — жертва. Хотя не всегда. Его ещё можно проживать.

— Не понимаю.

— Что не понятно? — Присел рядом, заглянул в глаза. — У каждого дела должен быть результат. Ощутимый, весомый. Результат. Иначе — зачем? Ты сорок минут болтаешь по телефону. Зачем?

Отшатнулась, недоуменно вскинула брови?

— Как? Мы обмениваемся информацией. Ну, знаешь. Если я с Антошкой не поговорю — день прошёл зря.

— О чём вы с ней говорите? Каждый день, по сорок минут?

— Иногда и больше. По часу иногда — недоумённо покосилась на него, пожала плечами. — Обо всём на свете. Я ей рассказываю, что со мной было, она — что с ней.

— Зачем?

— Как зачем? Тебе этого не понять. Ты парень. У вас нет такой потребности в общении. Вы с другой планеты: сухой, практичной, циничной.

— Что за бред? Мы такие же люди. Только я вот иногда думаю. Как бы тебе объяснить попроще?

— Да уж можно и не попроще!

— Послушай. Я не верю в инопланетян, но если бы какие-нибудь марсиане появились и попросили рассказать о Земле, о ее истории, мне стало бы стыдно перед жителями другой планеты, как стыдно бывает любому, любящих своих родителей, за их промашки, ибо он частица.

— Ой-ей-ей! Стыдно перед инопланетянами. Страшный сон продолжается. — приподнялась, нога затекла, села удобнее.

— Не ёрничай, послушай. Я никогда никому не говорил это. Мне бы стыдно было за то, как мы потребляем нашу планету. Потребляем. И не думаем при этом. Болтаем по телефону, жуём, смотрим телевизор, спим. Главный критерий — чтобы было удобно, не дуло, не сквозило, температура от двадцати до двадцати пяти, ни ниже, не выше не надо, плохо будет, неудобно, минут двадцать по телефону мы будем жаловаться на холод или жару.

— Слушай, ну так мы устроены. Организм воспринимает реальность с помощью рецепторов. Куда от этого?

— Лечь на диван со всеми рецепторами, лучше подушечку под голову, а ещё лучше — две. Мягко. Пульт от телевизора рядом, чтобы рука на пульте. Можно бутерброд, а ещё лучше — два. И по телевизору — жизнь. Лучше, если где-то что-то стряслось. Неважно — где, неважно — что. Главное — ты на диване и с тобой всё в порядке. Двадцать два градуса. И прогноз погоды на завтра. Желательно без дождя. И солнечно, и ветра не надо, ну его, этот ветер, мешает.

— Ой-ей-ей! Ветра не надо! Сдует.

— Но не жарко, жары тоже не надо. Если ветер, диктор спросит, и мы вместе с ним: когда же придёт удобная погодка? Скоро? Ай, хорошо! И девушка-обаяшка. Своей улыбкой и рекламой средства от поноса стёрла негатив новостей. Если уж совсем невмоготу, ну переборщили с новостями, кровища хлещет — у тебя пульт. Переключись — и вот вместо руин дома престарелых с обгоревшими костями стариков тебе приготовят экзотический салат. Супер. Закусишь его своим бутербродом с колбасой, запьёшь пивом. Отлично. Ещё лучше — матч по футболу, решающий! Лежишь на полу под телевизором с пивом и! Каждая мышца поёт! Ноги бегут, руки машут, голова орёт! ГООООООООЛ!!! — заорал, запрыгал, сорвал майку, стал размахивать над головой. Неважно, что в твоей команде половина чернолицых легионеров?

— Ты это серьёзно?

— ГООООООООЛ! Вся страна выбегает на улицу и радуется! Наши победили! Парад победы к пивному ларьку! Поздравления прослезившегося президента! Ура!!! Ну а если проиграли — минут пять переживаем, это конечно. Как иначе. Ну, может, не пять. Минут тридцать перетрём это по телефону, сокрушаясь. Всё. ПУСТОТА. Спать. — Упал на песок, закрыл глаза, сложил руки на груди.

Лера слегка оторопела от его монолога:

— Я не смотрю телевизор, мне некогда.

Он не шевелился.

— Эй! Ты меня слышишь? — Лера потрепала парня по плечу. — Я не смотрю те-ле-ви-зор!!

— Счастливая. — Открыл один глаз. — И я не смотрю. С некоторых пор. Так, фонит иногда. — Присел на корточки, подпрыгнул, приземлился в прыжке на обе ноги. Прошёлся колесом по песку.

— Ну, ты думаешь. И до чего додумался?

— Я про марсиан. Обстановка, как ты понимаешь, располагает.

— О да! Здесь чокнешься и начнёшь про марсиан.

— Я всё думаю, чтобы я им про Землю рассказал?

— Много хорошего, наверное.

— А ещё о том, что мне стыдно за то, что творил когда-то на земле вавилонский деспот, за то, что римские патриции могла вкушать трапезу, когда в этом же зале лилась кровь христиан. — Сел по-турецки, подпёр подбородок двумя руками.

— Клоун. Просто клоун какой-то! Слушай. Это глупо. Каждый в ответе за себя. Собирать чужие грехи и вешать на себя — большей глупости не придумать.

— Ты права, наверное. Но молчаливое попустительство каждого плодит всё то, что происходит. Ницше — герой своего времени. И в том, что он проповедовал, не только его вина.

— Ну, уж не твоя точно.

— Не моя. Но, сегодня наши Ницше выстраивают наше сознание с моего молчаливого согласия. Я в это время просто сижу на диване, тупо пью пиво, болею за какой-нибудь российский клуб, наполовину состоящий из легионеров.

— Это глупо. От нас ничего не зависит! Ни-че-го! И то, о чём ты думаешь — бред.

— Фашизм — бред? СПИД — бред? Брошенные дети — бред? — Набрал песок в ладони и стал высыпать, пропуская через пальцы. — Все эти явления имеют отношение ко мне, ведь я ЧЕ-ЛО-ВЕК. И я не смогу этим марсианам сказать, то я ко всем этим грехам разных времен и разных народов не имею никакого отношения. И я буду стыдиться и краснеть за то, что у нас не затихают войны, и семьи наши распадаются, и дети взрослеют в детских дома, обученные там только потреблять и обвинять весь мир за свое сиротство.

— О! Ты не клоун! Ты философ! Одинокий, запутавшийся философ. — Лера вытерла завлажневшие глаза. — Терпеть не могу мудрствующих молодых людей. Пустая демагогия. Вот к чему она тебя привела. Песок, текущий между пальцев. И я — попала. Рядом… Меня, кстати, Лера зовут.

— В том-то и дело, Ле-е-е-ра, что я жил совершенно бездумно, не заморачивался на всякие глупости. Делал все, как автомат, не задумываясь. Картинка мира — кучка рассыпавшихся пазлов. Я ее составлял, складывал, а она не получалась.

— Тебя мама к психиатру не водила?

— У меня нет мамы.

— Прости. Слушай, это мне напоминает мальчика Кая с его словом ВЕЧНОСТЬ из кусочков льда.

Они замолчали. Лера задумчиво стала рассматривать свои туфли. Слушать эти нудные мудрствования не хотелось. Голова раскалывалась. Ходить в этих туфлях по песку — полная лажа. Жалко. Она купила их на распродаже, очень удачно, со скидкой — невероятно повезло! Целый месяц ходила мимо и мечтала, видела себя в них. Темно-коричневые, цвета горького шоколада, на высоченной шпильке. Дорогая замша мягко держала ногу, и, несмотря на высокий каблук, она шла в них легко. И вот — песок. Она взяла туфлю, деловито вытряхнула песчинки, попавшие внутрь, рассмотрела шпильку. Цела, и набойка не пострадала. Отлично. Достала из сумки пакет, аккуратно положила туда обе туфли. Подумала, что босиком будет правильно, пошевелила пальчиками на ногах, подняла глаза. Парень наблюдал за ней с лёгкой улыбкой, словно читал её мысли. Стало неловко, словно он видел её насквозь и читал мысли.

— Ты вообще, кто? Учишься?

— Он понял, улыбнулся ещё шире:

— Четвертый курс факультета психологии.

— О! Психолог. Ненавижу психологов. Развелось вас, психолухов.

— Почему ненавидишь?

— Слишком вы умные. Всё-то вы про всех знаете-понимаете. Смотришь, как рентген и делаешь выводы. Вот только не про меня. Со мной у тебя ничего не получится.

— Что не получится? — улыбнулся.

— Делать выводы не получится. Я не собираюсь вписываться в твои выводы.

— Я и не думал.

— Думал-думал! Смотрел на меня, как на насекомое под увеличительным стеклом и пересчитывал лапки.

— Хочешь угадаю, кто ты?

— Нет! Не надо! Я же сказала.

— Пожалуйста.

— Сама скажу. Биолог. Тоже четвертый курс.

— Предсказуемо.

— Из-за лапок и микроскопа?

— И из-за этого. На туфли смотрела, как на живые существа. Ну, просто разновидность инфузорий. — Рассмеялись.

— Странно, почему я тебя не видела в универе?

— Нас много, броуновское движение.

— У меня, в отличие от тебя, в голове порядок.

— Все туфли — инфузории по полкам?

— Представь себе. А у тебя, почему порядка нет? Чему вас там учат?

— Всему понемножку.

— Но ведь психология — наука о душе,

— Да, но мы до сих пор не определились в предмете исследования.

— И что такое душа? Где она?

— Пять минут назад она была у тебя в туфлях. А вообще это отдельный разговор.

— Времени, я так понимаю, у нас много?

— Ну, вот вы, биологи, что вы скажете о душе?

— Ничего. Разве что-нибудь из фольклора. А вы, психологи?

Парень стал менторским тоном декламировать:

— Вопрос тоже открыт. Предметом психологии являются психические процессы, свойства, состояния человека и закономерности его поведения..

— Ой, скучно! Не надо. То есть душа — это сознание, обслуживаемое памятью, вниманием, мышлением. Со-знание, знание. Знание чего? Чего знание?

— Вот именно, чего-знание. Кого-знание. Что, где, когда-знание. Причем, психология — барышня сговорчивая. Каждый ее трактует в меру своих чего? Знаний! И она терпит. Куда ей, бедняжке, деваться.

— Это как, прости?

— Просто. Возьмём Зигмунда нашего замечательного Фрейда. Являясь девственником до тридцати лет, (можешь себе представить?) — сдернул юбку со скромницы Европы. Все человеческое сознание из черепной коробки транспонировал в область малого таза! Виват! Чем и прославился. Великий учёный!

— Я и не знала про него ничего этого. Кстати, как тебя зовут?

— Марк.

— Будем знакомы.

— Будем.

— Марк. Что делать? Это всё — Лера оглянулась — шутка? Может, ты мне снишься, и эти горы?

— Пойдём, посмотрим. Я, кстати, шёл убедиться в их реальности.

— А что здесь еще есть? Кроме этого песка и неба?

— Знаешь, как это ни странно, здесь есть всё, что ты захочешь.

— Это как?

— Просто. Подумай, что тебе сейчас надо больше всего!

— Стакан воды. Горло пересохло.

— Закрой глаза и представь.

— Легко. — Лера включилась в игру.

На песке появился стакан с водой, гранёный, запотевший.

— Ну, ты даёшь, откуда в твоём девичьем воображении гранёный стакан?

— Мне это снится?

— Нет. Пей, сама же просила.

— Она чистая?

— А ты, какую представила?

— Чистую, отфильтрованную.

— Значит пей.

Лера наклонилась, взяла стакан с водой и с опаской отпила глоток.

— Вода.

— Вода.

— То есть, ты хочешь сказать, что если бы я представила сок, он был бы в стакане?

— Да. Был бы в стакане.

— Ой, мне здесь нравится. Что же ты такой оборванный и грустный? Давай, я представлю что-нибудь поприличнее из одежды. Для тебя.

— Зачем? Мне и так хорошо, то есть, мне и так плохо.

— Глупыш! — Лера закрыла глаза. На песке появилась тёмно-синяя рубашка и голубой галстук с корабликами.

— Надевай!

— И не подумаю. Зачем?

— Как? Здесь всё есть, а ты бродишь по песку в поисках каких-то гор? Ты и впрямь сумасшедший.

— Но ведь мы не знаем цену всего этого. Ведь ничего в жизни не бывает просто так. Если нам сыплется с неба всё это, откуда-то это берётся? Пока я не разобрался, я не могу.

— Марк. Стоп. Есть закон самосохранения. Его никто не отменял. Можно я представлю дом? Я хочу домой.

— Представляй. Только, пожалуйста, не дворец.

— Почему? Когда еще во дворце поживу?

Лера зажмурилась. Рядом возник дворец. Невысокий, сказочный, с башенками, рвом, заполненным водой, и мостом.

— Ну, ты даёшь, как ты в нём жить собираешься? Абсолютно неприспособленное помещение.

— Почему?

— Кто тебе откроет ворота, затопит камин?

— Я представлю горящий камин, делов-то. А ты? Ты где живёшь?

— У меня все просто. Чтобы не заморачиваться, я представляю палатку, надувной матрас.

Марк на секунду замер. Недалеко ото рва возникла палатка, одноместная, туристическая.

— Марк! Я ничего не понимаю. — Лера зажмурилась на миг, взмахнула рукой и села на внезапно появившийся белый пластиковый стул — такие обычно стоят в уличных кафе-бистро. Марк уселся на песок напротив.

— Тебе трудно соорудить себе стул?

— Зачем? Только пластика тут не хватало. Давай захламим здесь всё.

— А потом представим дворника — таджика? Он нам подметёт пустыню, вытрет пыль.

— Ты забыла. Здесь из людей только мы.

— Да знаю! Знаю! Надеюсь, шутить можно? Ты вот объясни мне, недотепе — как ты здесь? Соответственно, наверное, я пойму, как я.

— Всё просто. — задумался. — И не просто. Я шёл по улице. Это был май.

— Май, две недели назад?

— Не знаю. Со временем ничего не знаю. Я ушёл от любимой женщины. Вернее, на тот момент, уже не любимой.

— В смысле?

— Мы прожили полгода. Вначале всё было хорошо, а потом мне просто надоело. Одно и то же каждый день, плюс ее сокровенное желание меня перевоспитать, сделать прообразом ее мечты. На мечту не тянул, да и она, если честно, не тянула. Проза. Я шёл по улице абсолютно свободный, в очередной раз одинокий.

— В очередной?

— Ну, в третий, или в четвертый, а может, в пятый.

— Ужас. Ты говоришь об этом, как о видах транспорта или туфлях, которые ты меняешь.

— Хорошая мысль. Транспорт. Мне не везёт с транспортом.

— Понятно. Боролись за свои границы?

— Только этим и занимались. Причём главный пограничник у любви — наш эгоизм. Я! Я! Я! Меня все устраивали, пока соответствовали мне, МНЕ!!! Любовались МНОЮ, восхищались МНОЮ, не мешали МНЕ, слушали МЕНЯ, заботились обо МНЕ, думали обо МНЕ, не мешали МНЕ, когда их внимание МНЕ было неудобно, предвосхищали МОИ желания, не оскорбляли МОИ чувства, не смели подумать обо МНЕ как-то не так. У МОИХ женщин это получалось плохо. Нет, поначалу, они старались. А потом выводили своих пограничников и начинали свои боевые действия: я должен любоваться ЕЮ, восхищаться ЕЮ, предвосхищать ЕЁ желания или хотя бы успевать их выполнять, пока не возникло следующее.

— О! Махровый эгоист!

— А у тебя не так было?

— Любой девушке надо внимание, чтобы слушали, заботились, предвосхищали желания.

— Это тупик. Ёжики.

— Почему ёжики?

— Все в собственных требованиях, как в иголках. Кололи друг друга. Короче, я шёл пешком. И вдруг, все краски стёрлись, растворились — и вот — вокруг оно, одиночество. Настоящее. Реальное. Я получил то, к чему стремился. Не знаю, сколько времени я метался, как тигр в клетке. Пытался выйти, порой шёл до изнеможения, падал, забывался во сне, просыпался, брёл снова. Ты не представляешь, как это было страшно. Хотелось увидеть что-то, кроме этого песка и неба. В психологии это называется сенсорной депривацией[1]. Ни звуков, ни красок, ничего живого. Через какое-то время у меня начались галлюцинации — я стал слышать звуки, видеть невероятные картины. Потом собрался. Стало легче.

— Как?

— Я стал молиться. Сначала своими словами. А потом вспомнил ОТЧЕ НАШ, бабушка в детстве научила. Шептал, шептал. Всё отступило. Я собрался и стал думать.

— А когда ты понял, что твоё воображение может дать тебе всё, что ты хочешь?

— Не сразу, слава Богу. И это хорошо. Моя память стала подбрасывать мне удивительные факты. Вот так, бредя по песку, я вдруг вспомнил Каина, убившего брата. Помнишь? Первая кровь, пролившаяся на земле? Каин точно так бежал от людей.

— Но ты никого не убил? Зачем эти сравнения?

— Я не знаю, не знаю. Просто так жить больше не смогу, это тупик. Я попытался найти ответ в психологии. И там — чушь. Про Фрейда ты знаешь. Америка, практичная красотка с гуинпленовой фарфоровой улыбкой исповедует психологию дрессировщика Дурова «стимул-реакция», назвав это течение бихевиоризмом. Где там душа? Нет, одни внутренние органы.

— Ну, напрасно ты так. Ты всё утрируешь, выдёргиваешь сплошной негатив.

— Ну, а ты? Чему хорошему научила тебя твоя биология? То, что мы от обезьян? То, что мы — часть пищевой цепочки?

— Да, именно так!

— Завыть с тоски. Я не верю, что я от обезьяны. Хотя, иногда верю, конечно. Бывает. Но если бы поверил — оскотинился бы окончательно, вот в чем вопрос.

— И в эволюцию не веришь?

— И в эволюцию не верю. Бред чистой воды, чушь. Да вы и сами не верите! Просто, если теория Дарвина рухнет, вы рухнете вместе с ней.

— О чём ты? Какая чушь? Миллионы доказательств эволюции.

— Один жираф вдребезги разбивает вашего Дарвина своей шеей. Если бы он эволюционировал постепенно, взращивая свою шею по сантиметру в год, никогда бы он не стал жирафом — уникальным, невероятно красиво продуманным существом с дополнительными клапанами, помогающему сердцу качать кровь в его мозг. И заметь — ни инфарктов, ни кислородного голодания у него нет.

Марк замер, внимательно посмотрел на Леру. Она смотрела куда-то в сторону, накручивая на палец прядку волос.

— Аллё! Ты меня слышишь? — щёлкнул пальцами.

— Слышу. — подняла глаза.

— Послушай, я произвожу впечатление сумасшедшего?

— Если честно, да. Я так подумала сразу.

— Почему?

— Ну, эти сверхценные идеи. Глобальные мысли на фоне разорванных джинсов. Босые ноги. Ну, кто ты? Не знаю.

— Я и сам так иногда думаю. Только вот, почему думать не так, как все — это обязательно сумасшествие.

— Ты хочешь сказать, все неправы?

— Коллективизм — способность жертвовать личными целями при неспособности их достигать.

— А какая у тебя цель?

— Сейчас — простая. Я тебе спою. — Марк ушел в палатку и вернулся с гитарой.

— Ого! Мне здесь нравится.

Марк тронул струны, они откликнулись, зазвучали. Потом он запел. Голос его, глуховатый, с хрипотцой стучал по песку, по прозрачному воздуху, и даже по далёкой сиреневой горе.

Опустошённые тщетной надеждой,

Мы — просто пленники собственных грёз,

Света лишённые, в Боге невежды,

Мчимся среди остывающих звёзд

С утра — привычная гонка по кругу,

Дела, заботы, которых не счесть

Игра, где мы потеряли друг друга,

Скажи, зачем нужна благая весть?

Крылья — сброшены на землю,

Мы больше никогда не полетим на свет!

И в этой позабытой Господом Вселенной

Не надо звать любовь — её здесь больше нет!

Мы были нищими, мы были святы,

Небо лучилось от нашей любви

Но, искушением мира объяты —

Мы стали просто чужими людьми:

Опустошённые тщетной надеждой,

Мы — просто пленники собственных грёз

Света лишённые, в Боге невежды,

Мчимся среди остывающих звезд.

— Это чьи слова?

— Сергей Трофимов.

— Здорово. Почему я не слышала?

— Все просто. В уши льётся разное. Чтобы слушать такое, надо, как минимум проявить СВОЮ инициативу. Это я о коллективном сознании.

— Свою…

— А какую музыку слушаешь ты?

— Блюз голодного желудка. Я — примитивная часть пищевой цепочки. Ты забыл? Давай представим что-нибудь съедобное?

— Что тебе представить?

— А что ты можешь представить по-настоящему. Ты ведь наверняка, не умеешь готовить?

— Яичницу-глазунью, хлеб.

— О! Ладно. Я в гостях, съем, что дадут.

Марк сел на корточки, зажмурился. На песке появился костерок. Он внимательно смотрел на пламя, замерев.

— Эй! Представляй скорее! На огонь можно смотреть бесконечно, я знаю.

Марк шутливо щёлкнул пальцами — появилась сковородка с яичницей, две вилки, хлеб на пластиковой тарелке.

— Нет! Так не пойдёт. Типично мужское представление.

Лера зажмурилась, подражая. Перед ними появился пластиковый столик, ещё один стул для Марка, два прибора, салфетки. Хлопнула в ладоши, как заправский фокусник — появились две тарелки с яичницей, две чашки дымящегося кофе, бутерброды.

Наклонилась, подняла сковородку Марка, поставила на стол.

— Добавка. Приятного аппетита!

— У женщины — весь мир — кухня.

— Ты хочешь сказать, ты ел по-другому?

— Перекусывал на песке. Бутерброды, чай. Даже представить не мог, что можно так, за столом с приборами. Да мне не хотелось, если честно. И потом, если мне непонятно, откуда, я — против.

— Все просто. Манна небесная. Только вариант чуть модифицированный. Ешь, остынет.

Ели молча. Лера медленно, Марк быстро.

— Не спеши, пережёвывай тщательно. Насыщение приходит позже.

— Я не думал о еде. Вот еще одна функция женщины — внушать мужчине мысль о том, что он голоден, а она обязательно накормит.

— Значит, не было бы женщин — и еды не надо было бы человечеству?

— Самую малость. Марфа! Марфа! Ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно.[2]

— Лера я, а не Марфа. Так и остались бы в прошлом.

— Женщина — двигатель прогресса?

— Если хочешь — да.

— Регресса, скорее. Не женщина, а её неуёмные потребности в удобствах. Миллионы лет растили детей без памперсов, обогревателей, искусственных смесей.

— Женщина виновата? — Лера от возмущения поперхнулась кусочком хлеба, закашлялась — слезы из глаз — Конечно. Воевали бы вы поменьше, бросали нас. Не замещали бы мы ваше отсутствие всякими ноу хау.

— Ноу хау? Эка тебя понесло! — Рассмеялся.

— Не смешно! Грустно! Вот ты про Каина. А всё началось с Адама. Почему Ева была одна возле дерева Добра и Зла? Где был Адам? Где? Спал в райских кущах?

— Одна? Тогда, в райском саду?

— Она была одна, это факт. Где был Адам? Женщина не может одна. Тут же змей-искушение.

— С ней был Бог, всегда! И мир — ей подаренный. И мужчина. Только позови. Её, кровь и плоть. Ей этого было мало. Пусть так. Искушение. Человек слаб, тем более, женщина. Допускаю. Только почему не покаялась? Мужа в сообщники. Враньё. Как нашкодившие дети. Представляешь, изгнанные из рая. Что они потеряли? Как жили? О чем плакали?

— Как мы!

Марк, на секунду замерев, положил вилку и нож на пустую тарелку:

— Кто?

— Они

— Как мы?

— Как мы.

Девушка засмеялась.

— Что ты хочешь сказать? Нас выгнали из рая цивилизации?

— По сути всё верно, кроме того, что цивилизация — это рай.

— Нас выгнали из ада цивилизации?! Ну, тогда рай — это здесь!

— Рай? Что для тебя рай?

— Не знаю, не думал никогда.

— А ты подумай! О чём ты мечтаешь?

— Выбраться отсюда.

— А раньше?

— Ну, как любой уважающий себя мужик — о машине.

— Ну и представь.

— И это будет рай?

— Ну, вряд ли! Продукции рук человеческих там точно не было. Ну, если проекция рая в нашем измененном сознании. Почему не Ламборджини? — Лера зажмурилась, хлопнула в ладоши.

На песке возник ярко-красный автомобиль, новенький, сияющий яркой перламутровой краской.

— А нельзя не красный? Что за МЧС? Он хоть на ходу?

— Почему нет? Садись.

Марк осторожно приблизился к автомобилю, открыл дверцу, сел за руль. Лера плюхнулась рядом.

— Супер! Заводи!

Марк осторожно повернул ключ — мотор заурчал мягко, как спящий кот, машина двинулась с места. Они ехали минут пять. Лера хохотала, хлопая себя по коленкам!

— Вот это да! Супер! Поднажми.

Марк нажал на тормоз. Остановились.

— Приехали.

— Почему? — Лера посмотрела в окно. Ничего не изменилось. Тот же песок.

— Из принципа не буду ездить на красной машине.

Марк зажмурился.

На песке возник чёрный Инфинити.

— Вау! — Лера хлопнула в ладоши и чмокнула Марка в щёку. — Ура! Устроим гонки. Париж — Дакар!

Марк прыгнул в Инфинити, Лера пересела за руль Ламборджини. Гонка началась. В первые мгновения Марк надавил на газ и резко вырвался вперёд. Струи песка, как потоки воды неслись из-под колёс. Лера ехала практически рядом. Она открыла окно и показала Марку язык.

Марк утопил педаль до отказа и вырвался вперёд…

Первое время езда доставляла удовольствие. Он давно не испытывал ничего подобного. Существование его в пустыне было очень однообразным. Днём он шагал по песку сначала в одну сторону, потом возвращался к своей палатке. Неизменным ориентиром была гора. Он удалялся от неё, а потом возвращался. За всё время его прогулок ему никогда не попалось ничего живого. Правда, на полпути было небольшое озеро с ледяной водой, очень чистое. Оно было настолько нереальным, что Марк сначала принял его за плод своего воображения. Но озеро встречало его каждый день в одном и том же месте, ровно в двух часах ходьбы от пункта отправления. Ничего живого в озере не было, ни рыбки, ни стрекозы. Почти как в ванной, в нем застыла вода. Марк пробовал представить рыбку, у него почти получилось, но рыбка была пластиковая. Она безжизненно лежала на дне, навевая тоску зелёную. Он раскопал ямку, выловил рыбку и прикопал песком. Вот и всё. Он уже потерял всякую надежду разнообразить свою жизнь. Мысли о том, что можно напредставлять себе всяких благ цивилизации, вообще не возникало. Пища появлялась, когда чувство голода было нестерпимым. Да он поначалу и не понял связи между воображением и появлением пищи. Первый бутерброд он увидел на песке рано утром. Ему снился сон. Изголодавшийся, он увидел свою студенческую столовую, тётю Валю на раздаче. Она посмотрела на него участливо и спросила:

— Что будем есть?

Сглотнул голодную слюну:

— Бутерброд, тётя Валя.

Проснулся от запаха хлеба и колбасы. Бутерброд проглотил, как голодный пёс. Он упал в недра желудка и потерялся там. Марк в отчаянии вскочил. Вокруг песок, песок, песок. Вдалеке — гора. Утром она была розовой от восходящего солнца.

— У-у-у-у-у-у! — Он завыл, как голодный волк. Потом упал на песок, закрыл глаза и представил тётю Валю, взмолился:

— Тётя Валя, пожалуйста, ещё бутербродов. Два! С сыром и колбасой.

Открыл глаза. Рядом на столовской тарелке лежали два бутерброда. Онемел от неожиданности. Протянул руку, съел чуть медленнее, тщательно прожёвывая и наслаждаясь вкусом. Колбаса была краковская, с кусочками сала, со специями. Невероятно вкусная. Закрыл глаза:

— Спасибо, тётя Валя! А чай можно? С сахаром.

Тётя Валя не пожалела и чаю. Отныне он питался в студенческой столовой. Правда, аппетита совсем не было, порой он даже забывал, что надо поесть. Постепенно он привык к новой жизни. Утром просыпался, чай на ходу с бутербродом и длинная прогулка в сторону горы. Возвращался вечером, голодный, усталый, просил у тёти Вали незамысловатый ужин и падал спать прямо на песок. То, что можно представить палатку и какие-то удобства — понял позже. Вечером, укладываясь на песке, подумал: — Хорошо бы плед свой, любимый, домашний. Засыпая, почувствовал знакомое тепло. Плед появился ниоткуда. Вот тогда он и представил палатку. Странно, но окружать себя вещами не хотелось. Как любой уважающий себя мужик понимал, что всё в жизни надо заработать своим трудом. То, что его кто-то кормил бесплатно — напрягало. Он завидовал Робинзону. Тот на своём острове мог трудиться, добывая хлеб насущный. Марк работать не мог. Не было её, работы. Песок пересыпать из пункта А в пункт Б? Хотя бы двигаться из пункта А в пункт Б. Он брёл по пустыне, и всё было как всегда. И вдруг воздух наполнился запахом цветов. Ветер, взявшийся ниоткуда, принёс этот запах. Он, как гончий пёс, втянул его ноздрями и даже прикрыл глаза от забытых ощущений. Когда открыл — увидел её. Она шла по песку, как по мостовой, в туфлях на шпильке, платье струилось в ритме её шагов. Каштановые волосы выбивались из причёски, заколка собирала их на затылке, а они мечтали вырваться, струились отдельными прядями по тонкое шее. Она плыла по пустыне, как мираж, как будто вокруг неё двигалась толпа людей. Не замечая Марка, она сосредоточенно смотрела вперёд, словно вокруг был не песок, а декорации интереснейшего спектакля. Он шёл рядом и не мог оторвать глаз от её волос, струящегося платья, тонких кистей рук. Она, казалась, совсем не чувствовала его присутствия. Остановилась у невидимого барьера. И тогда он понял — светофор. Она ждёт зелёный. Окликнул — вздрогнула, сделала вид, что не слышит, хотя он точно знал — слышала. Тогда он окликнул её ещё раз, взял за руку. Она испугалась, вырвалась, словно птица. Навстречу метнулась тень чего-то серого и огромного. Скрежет тормозов. Три-два-один. Он выдернул её в последние секунды прямо из-под надвигающейся тени, оцарапав руку о металл. Волосы её, потеряв заколку, взметнулись каштановой волной, прикрыли удивлённые, испуганные глаза. Три-два-один. Всё закончилось. И для неё, и для него? Или только началось? Этого он не знал…

— Марк! Приехали! — Лера постучала в лобовое стекло — Будем жить здесь! Возвращаться не имеет смысла.

Он вышел из машины. Все тот же песок.

— А моя палатка?

— Представь ее здесь. Делов-то! — Лера аккуратно закрыла двери, протерла лак капота носовым платком, извлечённым из сумки, и стала наводить порядок. На песке под колёсами лежала рубашка с галстуком, так и не пригодившаяся Марку.

— Эй, смотри, твоя рубашка! По-моему, мы никуда не уезжали!

Она подняла ее и стала аккуратно складывать. И вдруг:

— Интересно, кто произвёл на свет этот шедевр? Дольче с Габаной? — стала рассматривать швы. Бирки под воротничком не было.

— Странно, — вывернула наизнанку. В боковом внутреннем шве белела маленькая вшитая тесемка. Лера присмотрелась и обнаружила на неё крошечную, вышитую серебристыми нитками надпись — один час одиночества.

— Марк, посмотри, что это? Бред какой то!

Марк взял рубашку, рассмотрел надпись:

— Теперь всё стало на свои места. Вот и цена за наши удобства.

— Ты хочешь сказать, что всё это стоит ВРЕМЕНИ?

— Именно. Времени. Времени нашего здесь присутствия.

— Ужас. Ламборджини! — Девушка метнулась к машине. Снаружи никаких знаков не было. Открыла салон, внимательно осмотрела кресла. На матовой крышке подушки безопасности разглядела серебристый шрифт и ужаснулась: 1000 часов одиночества!

— Марк! Какой ужас! Тысяча часов!

— Ну, на самом деле, не так уж и много, в сутках 24, десять дней 240, короче 40 дней с хвостиком.

— Не много? Больше месяца! — Лера расплакалась. Ещё и твоя машина.

— Моя машина — моё одиночество. Интересно, моя на сколько потянет?

Марк нашёл серебристый ценник на капоте — тысяча триста часов!

— Неплохо покатались!

— Выходит, каждая вещь, которую мы будем здесь приобретать, удлиняет наш срок в этой пустыне?

— Выходит так.

Лера подошла к столу, нашла прямо на поверхности надпись 5 часов, на стульях 3 часа, итого шесть, одиннадцать.

— Твой дворец?

— Не спрашивай, мне страшно.

— Хочу обрадовать, стоит сущий пустяк. Он картонный.

— Почему?

— Ты представила фасад, чисто по-женски, внешняя стена. За ней — пустыня. Правда, там ещё очаг, без дымохода, так, копейки.

Лера побрела к своему дворцу. Ров она просто перепрыгнула. Несколько шагов, и рука её прикоснулась к картонной стене. Дворец был декорацией, причём очень посредственной.

— Слушай, Марк! Сколько стоит твоя палатка?

Подошли к палатке. Марк открыл полог, и увидел на нём — 1 час.

— Всего? Как стул. Так нечестно! Мой картон — целых десять.

— Картон — рубль, остальное — твои амбиции — Марк раздул щеки и смешно фыркнул на Леру.

— Да как ты смеешь? Что ты знаешь обо мне? Амбиции!

— Ничего, кроме того, что вижу.

— Чушь. Не хочу слышать. Не хочу! Я хочу домой! Хочу!

— Осталось не так-то и много. Судя по ценникам — месяца два!

— Боже! Что делать? Я с ума сойду здесь. Два месяца? Без еды, без питья!

— Почему! Еда стоит секунды. По-минимуму.

— Два месяца по минимуму? Мне жарко. Нужно переодеться. И кроме платья для жизни здесь нужно многое.

— Поверь, на самом деле — не так. Можно довольствоваться самой малостью. Если бы не дурацкая идея с машинами, я бы уже перескочил этот рубеж — час одиночества — и был бы дома.

— Значит, ты знал? Знал и ничего не сказал мне? Циник, философ чёртов, психолух! Ненавижу. — Девушка зарыдала.

— Не плачь. Слёзы — это вода. Экономим. Не забывай, здесь пустыня. Всё образуется. Надо только верить и ждать.

— О чём ты?

— Крылья — сброшены на землю,

Мы больше никогда не полетим на свет!

О том, что мы забыли в погоне за всей этой картонной благодатью.

— Крылья на песке. Чушь. Никто не может прожить без элементарного.

— Это правда. Мир, созданный для нас таким чистым и красивым, подтянули к своей падшей сущности, заплевали, затоптали, застроили. И даже здесь, на этом золотистом песке — пластиковый стол и стулья. Как же без этого?

— Ты знал, Марк, почему не сказал?

— Лера, я все понял после того, как ты нашла на рубашке ценник. До меня дошло, что тогда, когда у меня остался всего один час — появилась ты!

— Что это значит?

— Не знаю.

— Зато я поняла. Я не намерена здесь оставаться ни секунды сверх того, что я уже потратила. Сяду на песок и буду ждать. Сколько стоит вода? Стакан воды?

— Ровно столько, сколько времени ты её пьёшь, я думаю.

— Красиво. Это меня устраивает. Заодно и фигуру подкорректирую.

— Ты и так красива, Ле-е-ра.

Лера хмыкнула и уселась на песок, по-турецки.

— Не называй меня так. Не люблю. Кстати, эти машины можно продать?

— Кому?

— Нельзя? Ну что же, я буду спать в Ламборджини. Не пропадать же добру. И вообще, мне нужна зубная щетка, гель для душа. Что же теперь, не мыться?

— Это твой выбор.

— Ты хочешь сказать, что ты все это время не умывался?

— В двух часах ходьбы в сторону горы — озеро. Правда, вода — ледяная, но я привык.

— Ужас, в двух часах и ледяная.

— Что здесь еще делать? Прогулка к озеру занимает два часа. Столько же назад.

— Что поделать? Что поделать? Ну, во-первых, всё пересчитать. Составить смету. И думать, как выбираться отсюда.

— А что считать?

— Как что? Я должна знать до копейки, то есть, до секунды, что на моём счету.

— Считай. А я пошёл.

— Куда?

— Я не собираюсь менять свои привычки. К полудню вернусь.

Марк забросил на плечо куртку, валявшуюся у палатки, и бодрым шагом пошёл в сторону горы.

Лера осталась одна. Хотелось бежать за этим парнем. Но что-то остановило. Он ей понравился. Значит, бежать нельзя. Это было железное правило, внушённое мамой. Да и нужно было посидеть и подумать. Слишком нереально, невероятно всё случилось в её жизни. С этим надо было жить. А как? Ей надо было подумать. Ну, во-первых, душ. Принять душ. Как? Пойти с Марком к ледяному озеру? Топать по пустыне сил не было. Закрыла глаза. Представить душевую кабину. Откуда там возьмется вода? Нельзя. Будет то, что и с картонным дворцом. Что-то проще и реальнее. Вспомнила, как летом у бабушки-прабабушки мылась в душе, который был пристроен к летней кухне. Большая бочка наполнялась из колонки. За день вода нагревалась. Лера входила в кабинку, занавешенную клеенкой, открывала круглый металлический вентиль, и потоки прохладной воды смывали летнюю жару. В углу жил большой паук. Брызги воды ему совсем не мешали, он убегал в уголок и переживал стихийное бедствие с покорностью, достойной уважения. А что, если представить эту душевую кабинку? Это вряд ли будет дорого. Закрыла глаза. Двор бабушки собирался с трудом. Картинка не складывалась. То есть, она была, но состояла из разных, обособленных детских пазлов. Она, как маленькая девочка, настойчиво цепляла их друг к дружке, но целой картинки не было. Память услужливо предлагала то один, то другой, она тщательно рассматривала, вертела в руках, принюхивалась, присматривалась, примеривалась, но он беспомощно отбрасывался куда-то в уголок, к другим, таким же разрозненным. Здорово помогла фотография. Бабушка-прабабушка в ситцевом платье сидит на табуретке, она с братом на её коленях, сестрица, голенастая, как молодой, несуразный жеребенок— рядом. Фотография — это очень много. Ну, хотя бы забор, на фоне которого снимались. Он был зелёный, точно, зелёный, дощечка к дощечке. Окружал уютный дворик от пыльной дороги. Или синий? Да ладно, аккуратный забор с калиткой. Калитку помнила наощупь. Она была тогда значительно ниже калитки. Помнила металлический крючок, ржавый, кисло пахнущий железом. Точно крючок. Он легко слушался тонкую ладошку, просунутую между дощечек, выпрыгивал из круглого своего плена, полязгивая. Калитка распахивалась. Узкая дорожка, выложенная металлической лентой с какими-то странными круглыми отверстиями посередине. Такие дорожки были во многих дворах. А вокруг — розы. Бабушка-прабабушка любила чайные розы. Надменные, колючие, они нежились в тщательно пропущенной между пальцами землице, поливались из колонки утром и вечером. Зеленый шланг тянулся по чёрной земле вдоль цветника. Тогда все казалось огромным: дорожка от калитки до дома — целое путешествие. Босые ноги ощущали каждый камешек, каждую травинку. Босиком ходить не разрешалось. На земле валялось много «фрукты», в которой пировали осы. Быть укушенной за пятку — ничего не стоило. Ну, не за пятку, конечно. Жесткую пятку никакой осе не прокусить. А нежную кожу стопы — легко. На земле валялись жердели — дикие абрикосы. Желто — коричневые, бархатистые. Они собирали их в корзинку, делили на две медовые, чуть подсушенные жарким солнцем половинки, а бабушка-прабабушка сушила их под жарким кубанским солнцем. В этом месте картины вспоминалась степь. Напротив дома, как тогда казалось — бескрайняя степь. Сейчас, по прошествии стольких лет, понятно, что это был скорее стадион или футбольное поле. На нём росла полынь, горькая и душистая. Ага, вот еще. Полынь вытащила собачью будку, в которой жил Шарик. Шарика одолевали блохи. Блохи ненавидели полынь. Полынь — хорошее средство. Они с сестрой рвали охапки полыни и выстилали собачью будку. Шарик любил эту душистую подстилку, гарантирующую ему покой и тишину. Где только стояла будка? Где? Целая картинка двора не складывалась. А тем более душ? Где же был душ? Да и не важно, где он был. Главное, какой он был? Как назло, больше запомнились ставни, которые закрывали вечером. Это была церемония. Закрывать ставни любили все, но бабушка доверяла эту процедуру только тем, кто вёл себя днём прилично, не баловался и хорошо ел. Когда ставни закрывались, дом превращался в сказочный дворец. Пронизанные солнцем комнаты были скучными. Но вот, в вечернем полумраке, в спаленке зажигался светильник — ярко-красный, пластмассовый тюльпан, и комната уплывала в царство Морфея, как корабль купца с аленьким цветочком на борту.

Железная кровать с пушистыми подушками, да не одна — целых три. В доме было много людей. Летом у бабушки — прабабушки полна горница, как семечек в огурце. Каждый день она ловила в сараюшке утку, рубала ей голову, ощипывала, и к обеду большая кастрюля борща, наваристого, ароматного становилась в центре стола. Кувшин с молодым виноградным вином, краснобокие помидоры.

Эти жаркие, пахнущие полынью дни ее детства, вспоминались часто.

Прабабушка жила на Кубани со своим мужем Османом. Осман был загадочным, как его имя. Его мучила астма и многочисленные родственники, съезжавшиеся каждое лето в пахнущий абрикосами дворик. Он мало говорил, все больше сидел в плетёном кресле, наблюдая за происходящим. Изредка ворчал, призывая бабушку восполнить пробелы в воспитании ее потомства. Внуки были ее, личные. Эти молодые шустрые побеги вились от ветки ее первого брака, искореженного войной. Первый муж служил в западной Белоруссии, той, что до 39 года была Польшей. Видный капитан с красиво очерченным носом, строго и грустно смотрел с единственной оставшейся фотографии. Рядом миловидная девушка. Каре, белая блузка, рот бантиком. Красивая пара. Двадцать второго июня он попал в плен, оставив ее с двумя маленькими детьми на оккупированной территории. Война ворвалась в их жизнь, разметала, обожгла, заставила выживать. Бабушка устроилась на маленькую швейную фабрику в польском городке. Хоть что—то. Однажды попыталась вынести катушку ниток, зашить изношенные детские одёжки. На проходной обыскали, нашли злополучную катушку и посадили бабушку. Дети остались одни. Слава Богу, недолго. Постращали и выпустили. Одиннадцатилетний мальчик пошел работать пастушком к польскому пану. Надо было кормить семью. Он был единственным мужчиной. Пан жил на хуторе, в небольшом маёнтке — доме. Семья большая, хозяйство. Со всеми делами не справлялись. Да и зачем, когда дешёвая рабочая сила — дети с оккупированной территории. Осень сорок первого — холодная, ранняя. Не было обуви. Босоногий пастушок ходил за коровами по стылой траве. Горячие коровьи лепешки, плюхающие на траву, подернутую инеем, спасали голые ступни от жуткого холода. Он наступал в самую лепешку, превозмогая брезгливость, отвратительный запах и блаженно прикрывал глаза, грея ноги. Лепешка быстро остывала. Тогда он, кое — как вытирая ноги о траву, брел дальше за стадом в ожидании следующей порции тепла.

Увидела своего прадеда, которого уже давно нет в живых, о котором знала лишь по рассказам мамы. Воображение собрало его образ, и Лере захотелось плакать. Её предшественники знали, что такое голод и холод, ее прадед знал, что такое война, в пятнадцать лет он поседел от всех испытаний, выпавших на его мальчишеские плечи. Да если бы только на его. Многие дети того времени седели бессрочно. Как они выжили? Какая Ламборджини? Велосипед за счастье. Счастье. Были счастливы, обходясь совсем малым.

Затекла нога от долгой неподвижности. Привстала. Отряхнула песок. Душ. Где же был душ? А впрочем, какая разница? Главное, помнит его внутри и снаружи. Главное, представить все правильно, бочку с водой, клеёнку. Закрыла глаза, протянула руку, прикоснулась к гладкой клеёнке. Получилось. Перед ней стояла душевая кабинка — пристройка когда-то к летней кухне, а теперь просто к пустыне. Пристройка к пустыне. Улыбнулась от своего каламбура. Интересно, сколько же она сто́ит? Цены нигде не было. Да и какая цена? Все старенькое. Сняла платье, сложила аккуратно, положила на песок, сверху бельё. Поставила рядом туфли. Картинка получилась еще та. Вошла в прохладную тишину, вдохнула глубоко. Точно, тот запах, мокрое дерево решётки под ногами. Открыла кран — хлынули прохладные потоки воды из лейки под потолком. Блаженно зажмурилась, замерла. Сколько стояла так? Казалось, целую вечность. А потом вдруг очнулась. Сколько там воды, в бочке? Вдруг закончится. Хорошо бы голову помыть. А нечем. Привычно протянула руку — точно, мыло, вернее обмылок на деревянной реечке, земляничное, розовое. Выключила воду, намылилась. Чудо возвращения в детство состоялось. Свежая, прохладная как нимфа, пахнущая земляникой, вышла из кабинки в пустыню. И увидела Марка. Вскрикнула, схватила платье, нырнула за клеёнку.

— Вот дурак! Ещё и смотрит.

— А что мне оставалось? Я такого чуда давно не видел.

— Чуда?

— В смысле, старого душа. В детстве у бабушки в деревне такой был. Где ты его нашла?

— Там же. У прабабушки, правда. На Кубани. Водичка — класс. А ты что так быстро?

— Не дошёл. Решил вернуться.

— Вовремя.

— Это точно. Слушай, а ты гений. Представить старую душевую кабинку. Она ведь совсем мало стоит.

— Нисколько.

— Совсем?

— Совсем. Это выход. Вспоминать вещи из детства и ими пользоваться, пока не проживём срок от машин.

— Ты умница. Одна проблема — я из детства мало что помню.

— Это не беда. Надо просто очень захотеть. Ты где родился?

— Далеко. В Иркутске. Отец служил там. Военный. Мотались потом.

— А я все детство на одном месте, в маленьком городке. Но всегда хотелось за горизонт. Линия горизонта для меня была чем-то невероятным. Мне всегда казалось, что можно подойти и приподнять ее, как занавес в театре. И увидеть за ней какое-нибудь чудо!

— Здорово.

— Меня папа возил к бабушке-прабабушке на Кубань. Вот там я и приподнимала свою линию горизонта. Я была маленькой, но помню многое.

— А я из детства не помню ничего. До школы, точнее, совсем ничего не помню.

— Так не бывает.

— Бывает. Меня бабушка воспитывала. Мама умерла очень рано, мне было три года всего. Я ее не помню. Только фотографии.

— Жаль. Прости.

— Ничего. Она была пианисткой. Закончила консерваторию. Они с папой встретились в Иркутске. Он окончил училище, молодой лётчик. Встретились, полюбили друг друга с первого взгляда. Она за ним готова была мчаться на край света. В буквальном смысле, так и пришлось. Её родители были в шоке. Отец — режиссёр театра, мать — скрипачка. Семья, далёкая от тягот воинской службы. И вот дочь — блестящая пианистка, белый рояль и захолустье гарнизона, где на обветренной сопке пять домов, магазин и казарма.

— Уехала?

— Наперекор родителям. Правда, долго не выдерживала. Ездила туда-сюда. Условия были жуткие. Не до рояля. Родители настаивали на том, чтобы она делала карьеру, а не прозябала в гарнизоне. Пытались перевести отца на штабную работу. А он тоже без неба не мог, как она без своего белого рояля.

— Бедняжка. Как тяжко ей было разрываться между всем этим.

— Недолго. Она заболела, когда мне было два года. От тоски, наверное.

— А ты?

— Меня растили бабушка и дедушка, только папины. Отец женился через несколько лет. Новая семья, сестрица у меня есть. Я, правда, редко с ними общаюсь. Они так и живут в Иркутске.

— Ты маму совсем не помнишь?

— Нет, фотография, вернее портрет её на стене висел. Она у рояля. В детстве она мне играла.

— Колыбельные?

— И колыбельные, наверное. Какая-то тихая мелодия постоянно звучит, а что это — не знаю,

— Напой.

— Не могу. Не смогу. Я стараюсь не слушать, больно. Просто слышать больно. Не хватает её рук на клавишах, её волос. Я помню её волосы. По плечам.

— У каждого в душе живёт боль. Своя боль. Без этого никак. Именно она делает нас людьми. С чувствами, с сопереживанием.

— Красиво. Только вот эта боль, она преследует. Наверное, я так и не нашёл своей девушки, потому что мелодия эта во мне. И её никто не знает. Все звучат не так, диссонанс.

Замолчали. Лера была переполнена откровениями Марка. Казалось, она знала его тысячу лет, этого парня в равных джинсах с пронзительно синими глазами.

— Марк, темнеет. Здесь бывает ночь?

— Да.

— И звёзды?

— Да.

— Марк! Значит, это Земля! И никаких дурацких марсиан нет.

— При чём тут марсиане?

— Ну как же! Ты же говорил о том, что скажешь марсианам?

— Это я так, гипотетически.

— Уже легче, что гипотетически. А если есть звёзды — это чудесно. Значит, мы почти дома.

— Ты умеешь сделать дом даже из пустыни.

— Ну что, пустыня. И в пустыне жить можно. Тем более, с такой душевной душевой кабиной.

Они засмеялись. На небе светили звёзды. Было тихо. Только шелест песка.

— Песок поёт.

— Точно.

— Ты не грусти. Скоро всё кончится.

— Я не грущу. Просто странно всё. Я часто задумывалась об одиночестве. Кто-то из великих сказал, что люди строят вместо мостов стены, а потом плачут.

— Дело, наверное, в том, что в первую очередь нас учат брать. Научиться отдавать сложно. Все тебе, малыш. Расти, поправляйся. Откармливают, лелеют. Особенно, если ты один. Упражняются в формировании эгоиста, а потом удивляются — почему такой чёрствый. Думает только о себе. А чадо просто не умеет думать о других. Эго, раздутое, как воздушный шарик, требует новых поступлений.

— Если у меня будут дети, я буду воспитывать их по-другому.

— Как по-другому?

— Не знаю. Любить буду.

— Все любят.

— Ну, не за что-то, а просто. И строго буду воспитывать. Ребенку сложно во вседозволенности. Он теряется и не знает сам, чего хочет.

— Это точно. А вообще, воспитывать не надо.

— То есть?

— Просто. Надо просто жить рядом. Проживать каждую минуту вместе. Не отмахиваться, как от надоедливой мухи.

— У моей подруги малышка. Приходят с работы, наспех пожуют и разбредаются по компьютерам. Ребёнок зависает в вакууме. В лучшем случае включат ему мультики. Естественно, пытается привлечь внимание родителей. Целый день в саду, соскучился. Не тут-то было. Вызывает раздражение и ничего более.

— Хоть завоспитывай ты его. Все пустое. Ладно. День прожит. Поздно уже. Надо устраиваться на ночлег.

— Я в машине. Зря, что ли столько дней на неё потратила.

— Давай, я опущу сиденья, устроим тебе кровать.

Марк подошел к Ламборджини, открыл дверь. Сиденья легко опустились.

— Здорово. Никогда не спала в машине. А ты?

— Спал. Правда, не в такой комфортабельной. С отцом, когда он меня забрал на рыбалку, как-то застряли на Байкале. Пришлось ждать почти сутки помощи. Хочешь, плед тебе дам?

— Не надо. Я сейчас представлю что-нибудь. Свой, домашний.

— Дорогой? — улыбнулся.

— Дорогой. В смысле, любимый. Мама дарила на Новый год. С дельфином.

— Ну и здорово. Спокойной ночи.

— Спокойной.

Марк ушёл в палатку. Лера легла на свое импровизированное ложе. Было непривычно. Долго крутилась, искала удобное положение. Вокруг была тьма кромешная. И вдруг стало страшно. Казалось, ничего вокруг нет: ни Марка, ни его палатки. Песок и чёрное небо. Даже звёзды куда-то подевались. Лера расплакалась. Прожитый вечер пробежал перед глазами. Хотелось ущипнуть себя покрепче. Неужели такое может быть? Включить свет, оказаться в своей маленькой комнатке, привычно прожить еще день, второй, двадцатый, сто тридцать седьмой? И что? Что не так? Почему она очутилась здесь, среди этого песка? Что она делала не так в своей жизни? Вспомнила свой дом. Жили в небольшом городке с мамой. Отца не помнила, да и тема эта была запретной. От мамы чётко усвоила — женщина в жизни должна всего добиться сама. Жили скромно. Но мама умела даже с такими скромными доходами наладить быт и выглядеть хорошо. Вечерами она постоянно подрабатывала, и Лера научилась с детства вести хозяйство, готовить.

У неё никогда не было подруг. Девчонки со своим шушуканьем, сплетнями раздражали. Дружила с ребятами, игры дворовые были мальчишескими. Бегали, прятались, воевали, исследовали новые территории. Зимой — лыжи, коньки. Охи, ахи, девичьи секреты, записочки — всё это было неинтересно. Поэтому девчонки в классе её не принимали в своё шушукающее сообщество. А когда повзрослела и превратилась из лягушки в царевну, поступила учиться. Чужой город принимал холодно и жёстко. Общежитие было невыносимым испытанием. По ночам плакала в подушку. Был момент, когда чуть не бросила учёбу. Тогда в ее жизни появился Игорь, пятикурсник. Влюбилась, конечно, без памяти. Не спала, не ела, не дышала. Почти не училась. Классика жанра — заболела. Не видела ничего — никаких недостатков. Просто набор достоинств в джинсах. Предложил пожить вместе. Скрывала от всех, от мамы в первую очередь. Согласилась почти мгновенно, переехала в его однушку. Первым делом купила себе фартук со смешным поварёнком. Готовила ему жареную картошку с курицей, пекла блины. Играли в семью. Понарошку, как в детстве. Ты — муж, а я — жена. Ты будешь… А что ты будешь? Не знала. Хотелось просто быть вместе. У него, кроме неё, была еще целая жизнь, а у неё, кроме него, не было ничего, только поварёнок на фартуке. Ждала его вечерами, если учеба заканчивалась раньше. А он возвращался из универа всё позже и позже. Картошка остывала, поварёнок грустил. Никак не могла понять, что ему нужно? Однажды совсем не пришёл. Телефон был вне зоны доступа. Вернее, его хозяин. Игра закончилась. Собрала свои вещи и поехала домой, зареванная, потерянная, убитая наповал. Мама сделала справку, и она неделю проплакала дома на вполне законных основаниях. Возвращаться в общежитие было невозможно. Мама приняла решение — снять для неё комнатку. Подходящий вариант нашёлся, её школьная подруга вышла замуж и переехала к мужу, и однокомнатная квартирка в спальном районе стала тихим приютом для Леры. Внесла его телефон в «чёрный список» и стала жить дальше. Мама частенько приезжала по работе со всевозможными отчётами, привозила ей частичку их налаженного быта в виде пирога с капустой или малинового варенья. Внешне она была всё той же Лерой, а внутри — выжженное поле. Парней замечать перестала. Предательство Игоря отравило. Он и не пытался все вернуть, не понимал, чего это она «взбрыкнула». Это слово дошло до нее от однокурсника, который тусил с ним вечерами. От этого слова ее тошнило еще больше. Везде видела скрытый подвох — «поматросят и бросят». Теперь уж лучше сама. Стала следить за собой с особым рвением. Все мамины деньги тратились на антураж. Лере не хватало. Только услуги её парикмахера стоили пол стипендии. А маникюр? А спа-салон? Непонятно, вообще, как можно было обходиться без всего этого нормальной девушке? Она стала подрабатывать ночами, висела на телефоне в рекламных компаниях, работала в ночном магазинчике, недосыпала. Но выглядела, как картинка из модного глянцевого журнала. Вещи старалась покупать на распродажах. Это стоило времени и сил, но быстро вошло в привычку. Она присматривала вещь, а потом ждала и — становилась счастливой обладательницей платья, туфелек или сумки. С Игорем пересеклась через полгода. Он сразу и не узнал, опешил.

— Привет! Ты куда тогда сбежала?

— На Гавайи. Горящая путевка.

— А я-то думал, куда ты делась? Фартук висит — тебя нет.

— Висит?

— Висит. Может, зайдешь?

— Точно нет.

— Почему?

— Сережа! А ты не понял?

— Я — Игорь! — побледнел.

— Игорь? Прости. Точно, ты ведь Игорь. Не обижайся. Пока. Поварёнку моему привет!

— Я все неделю тебе звонил.

— Да? Я в роуминге была.

— Я скучаю.

— Правда? Не скучай, Серега! Ой, прости, Игорь.

— Никто так вкусно не готовит и вообще… Возвращайся.

— Зачем?

— Как зачем? Будем жить.

— Я и так живу. Пока.

Шла по коридору, глотая слезы, и радовалась. Так с ними, только так! И не иначе. Жизнь продолжалась. Училась не хорошо и не плохо. Не заходилась по поводу оценок, сдавала все зачёты, экзамены и забывала тут же. Биология её интересовала лишь в стенах университета. Химия еще меньше. Если только состав пилинга или крема для лица. Диплом был нужен маме, для неё она и училась. Лера понимала, что никогда не пойдёт работать в школу. А другого приложения своих познаний не предвиделось. Поэтому оставалось одно — замужество, достойное замужество, с домом, салонами, собачкой под мышкой и мужем на работе. И он однажды появился. Респект, как сказали бы девчонки на курсе. Ключи от машины позвякивали на указательном пальце, дорогой парфюм. Всё, как мечталось. Он увез её в декабре к Красному морю, они ныряли к коралловым рифам, любовались на разноцветных рыбок, загорали, пили вино в ночном ресторанчике под шум волн и молчали. Разговаривать не хотелось. Да и о чем? У него была своя, неведомая жизнь, наполненная телефонными звонками. Впускать туда Леру он не собирался. Да ей и не хотелось. Классика жанра. Лера — девушка — конфетка, девушка — праздник была нужна ему, а вернее, не нужна. Как-то, готовя кофе на кухне, она услышала, как он сладко говорил по телефону:

— Зая, ну потерпи, объект почти сдан, осталось совсем чуть-чуть. Ну что привезти моему зайчишке?

Она вошла в комнату и спросила:

— Зая — это твоя кошка? Скучает? Давай купим ей средство от блох. У нее есть блохи?

Он встал, молча, оделся, и больше она его не видела. Никогда. Самообладание закончилось, когда за ним закрылась дверь. Сутки вообще не выходила из квартиры. Лежала на диване и тупо смотрела телевизор, все подряд, ничего толком не понимая. Тишину она вынести не смогла бы, это точно…

За окном что-то зашуршало, кто-то шёл по песку.

— Марк?

Тишина.

— Марк! — присела, приблизилась вплотную к стеклу машины. Мгла расступилась, и она увидела странную фигуру с винтовкой за спиной. На голове было что-то похожее на ушанку, только из ткани, уши свисали вниз. На лбу — звёздочка. Когда-то в кино она видела такого красноармейца. Он что-то бурчал под нос, рассматривая машину. Постучал самогом по колесу, заглянул в окно, встретился с испуганным взглядом Леры. Отпрянул, схватился за ружье, вскинул, передёрнул затвор:

— Эй, гражданочка, выходите. Стройтесь!

— С ума сошёл? Куда строиться? На физкультуру?

— Шуточки? Дошутитесь! Выходите, гражданка! Иначе

— Что иначе? — Лера схватилась за руль.

— По законам военного времени, иначе…

Повернула ключ, нажала на газ. Машина рванула с места, помчалась вперёд. Ехала минут пять в полной темноте, приходила в себя. Что за бред? Красноармеец? Откуда? Здесь? Хотя, почему нет?

Остановила машину. Вокруг тихо и темно. Сидела долго, пытаясь рассмотреть темноту за стеклом. Сердце потихоньку успокаивалось. И тут мысль о Марке.

— Марк! — Этот парень вдруг стал таким родным и близким. Развернула машину и поехала в обратную сторону. Мгла потихоньку рассеивалась и она чуть не врезалась в палатку. Затормозила резко. Вокруг — никого. Вышла из машины, подошла к палатке, поскребла пальцами по ткани:

— Марк! Ты здесь?

Полог распахнулся. Оттуда показалось сонное лицо.

— Где же мне ещё?

Увидел испуганную Леру:

— Что случилось?

— Красноармеец. В шапке с ушами. Пытался вывести меня из машины.

— Шутишь? Да тебе приснилось. Точно, приснилось.

— Да нет же. Я его видела, как тебя. Вот здесь, смотри. — Лера вышла из машины и стала рассматривать песок у колёс.

— Никого.

— Следы, должны быть следы.

На песке кроме следов от протекторов не было ничего.

— Неужели приснилось? — Села на песок, обхватила голову руками. — Ты не представляешь, как это было страшно. Это слово «гражданочка». Я ощутила такой холод вселенский.

Марк присел рядом:

— Всё, это просто сон. Всё прошло. — Он стал гладить её по волосам, как маленькую.

— Почему красноармеец? Я их в жизни не видела. Только на картинке в учебнике и в кино. Бред какой-то.

— Забудь.

— А тебе? Снится что-нибудь?

— Что-то снится. Ничего такого, чтобы запомнилось.

— Жуть какая-то. Сначала этот песок бесконечный. Ценники. — Лера опять заплакала горько и безутешно.

— Всё, девочка, всё! Никакая ты не гражданка. Ты просто девочка, которая заблудилась. Но всё очень скоро исправится. Вот увидишь. Главное, мы знаем, сколько нам с тобой здесь куковать.

— Знаем? Ничего не знаем. Это просто предположения. Вдруг это никогда не закончится?

— Ну, всё! Я, конечно, понимаю, что это пустыня, и с водой здесь напряжённо, но не настолько, чтобы так обильно поливать её слезами. Ты должна подумать, почему ты здесь оказалась. Что в твоей жизни оказалось самым главным? А на самом деле — суетой сует?

— Не знаю! Не думала.

— Мы состоим из страстей, зависимостей. У тебя есть зависимость от чего-нибудь?

— Я не курю, алкоголь умеренно, в компании, редко.

— Наркотики?

— Что ты. Никогда.

— Беспорядочные связи?

— Хватит глупости говорить.

— Странно. Ошибки быть не должно. У тебя есть зависимость. Только ты её не осознаешь. А это плохо. Это очень плохо.

— Почему?

— Ты не знаешь, с чем тебе придётся бороться.

— А ты знаешь?

— Да. Я знаю. Я понял, что меня привело сюда, в одиночество.

— И что?

— Ну, уж точно, тебе эта моя страсть не понравится. Всё. Я пошёл спать.

— Бессердечный.

— Стоп! Хватит! Ты меня не знаешь совсем. Это проекция твоих бывших партнёров.

— Хам! Как ты смеешь? Никаких партнёров у меня не было! Слово, какое гадкое выискал.

— Можно подумать. Да вы все одинаковые! Всё! Я ушёл. — Шагнул в палатку, задёрнул полог.

Лера села в машину, хлопнула дверцей. Спать не хотелось. — Какой же он? А я повелась. Другой, не такой, как все. Глаза какие. Такой же мешок с амбициями и мужскими половыми гормонами. — Расплакалась от обиды и безысходности. — Ну уж нет! Я тебя сделаю! С потрохами! Плакать будешь, рыдать, валяться в ногах, клясться в вечной любви до гроба! Будешь!!! — Не заметила, как задремала.

Серая мгла за стеклом потихоньку редела, рассеивалась. Наступал новый день. Что-то давило в бок. Нащупала сумку, подтянула к себе. Вот она — прошлая счастливая жизнь. Дотронулась рукой до мягкой кожи, понюхала. Лёгкий запах духов вернул в реальность. Открыла сумку, достала косметичку. — Так, отражение в зеркале не порадовало. Глаза заплаканные, бледная, волосы после земляничного мыла как пакля. Красотка! Да, без шампуня она долго не протянет. И одеть нечего. Платье через несколько дней превратится в тряпку. Вытащила из сумки любимый журнал — купила в киоске возле универа. Новый, не читанный. Ура! Открыла глянцевую обложку. Лицо современницы, безукоризненное, ухоженное, смотрело на Леру с грустью и сочувствием.

— Ну, что? Попала?

Перевернула страницу.

Сила молодости сокрыта в ваших генах. Новые духи! Так, здорово. Но не нужно. Сейчас не нужно. Хотя, почему нет? Духи всегда поднимали настроение. Внимательно посмотрела, пытаясь запомнить. Да, еще вспомнить запах, это важно. Закрыла глаза, представила во всех подробностях. Мысленно подержала на ладони, открыла пробку, распылила на кожу запястья, вдохнула запах. Голова закружилась от терпкого аромата невиданных восточных трав и пряностей. Открыла глаза. Флакон лежал на ладони, дорого поблескивал позолотой на вишневых гранях.

— О! Получилось! Вот оно, счастье! Без экономии, без отказа от всего, чего так хочется в суете повседневности. Перевернула страницу. Костюмы. Отлично. Надо что-то подобрать. Не может же она целый месяц быть в этом платье. Вот! Это подойдёт, брючки. Хотя нет, жарко. Перевернула страницу. О! Платье, в пол, черное. Она мечтала о таком целую жизнь. Спина обнажена, стразы по линии груди. И стоит? Провела пальцем по контуру выреза, погладила глянец страницы, закрыла глаза — увидела себя в чёрном вечернем платье в пол. Волосы подняты, в ушках — серьги Сваровски. Туфли можно свои, они совсем новые. Пока. Этот холодный гордец выпадет в осадок. Открыла глаза. Платье на плечиках, в хрустящем чехле. Дрожащими руками расстегнула молнию, прикоснулась к шелку. И тут пронзила мысль:

— Что я наделала? Зачем? Зачем оно мне здесь? — Вышла из машины. На востоке всходило солнце. Розовая полоска у горизонта становилась вся ярче, небо вокруг наполнялось нежно — розовым перламутром. Словно огромная раковина, переливалось всеми оттенками. Алая жемчужина солнца выкатилась неожиданно, засияла. Замерцал золотой песок, голубое небо вспыхнуло лазурью. Такой красоты Лера не видела никогда. Она замерла в немом восторге.

— Господи! Красота, какая!

— Это правда! Красота божественная.

— Ты? Ты видел это?

— Я стараюсь не пропускать рассвет. Ничего красивее не видел никогда. Знаешь, когда говорят, что всё это возникло ниоткуда, просто случайно — становится смешно. Хотя, нет — грустно. Кто-то сказал:

— Мне жалко атеиста. Он видит восход солнца и ему некому сказать «спасибо» за эту красоту.

— Если Бог есть — почему в мире столько несправедливости?

— Несправедливость — это наша продукция. Мы её производим. Целые фабрики, производящие несправедливость. Господь тут не причём.

— Как не причём?

— Так. Он создал человека свободным. То, как мы распоряжаемся свободой — наше дело. Если бы мы были муравьями, бежали бы друг за дружкой по стволу дерева — не рассуждали бы о несправедливости.

— Но ведь Бог всё видит. Он же может как-то влиять?

— Только если ты этого захочешь. Тогда да. Выбор всегда за человеком. Когда совсем плохо. Конечно. Бывают болезни. Несчастья. Тогда человек приближается к Богу гораздо быстрее. На войне нет атеистов. И в хосписах нет.

— Наука движется вперед. Изобретают лекарства. Воюют роботы. Сила человеческой мысли огромна.

— О чем ты? Каждый ученый, мало-мальски шагнувший вперед, замирает перед величием неизведанного, И понимает, Кто за этим стоит. Среди великих учёных тоже не было атеистов. Иначе, они просто сошли бы с ума. Это так. Нет объяснений. И не будет. За всем стоит Бог.

— И, тем не менее, человек двигает цивилизацию

— Пластиковый стол? Да, ещё пластиковый гамбургер на столе. Вот она — цивилизация. Без Бога — это наша гибель.

— О чём ты? Вспомни средние века, чума сметала целые города. Кто за этим стоял? Умирали все — и грешники и безгрешные.

— Инквизиция — страшная чума. Под прикрытием веры творилось зло. Вспомним древние города — Содом и Гоморру. Умирали все. Только что за этим стояло? Беспредел это называется. Бес-предел. Кстати, ты замечала, что наличие приставки так-называемой «бес» многое объясняет? И где она появляется, там чаще все плохо? Есть, конечно, исключения, но чаще — так.

— Нет. Не думала никогда.

— А ты подумай.

— Ну?

— Право?

— Бесправие?

— Покой?

— Беспокойство?

— Полезный?

— Бесполезный?

— За этой приставкой стоит разруха.

— Возможно. Но интеллект, разум. Ты его отвергаешь?

— Интеллект, разум плохой советчик. Как-то Наполеон спросил у математика: — Почему в вашей толстой книге с формулами нет ни одного упоминания о Боге?

— Я в этой гипотезе не нуждался. — Он обходился лишь уравнениями. А, обходясь лишь уравнениями, человек поворачивает реки. А потом споры, симпозиумы: куда надо было поворачивать лучше. Потом крики оппонентов. И все это без конца. Напоминает строительство Вавилонской башни.

— Слушай, давай завтракать. Я устала от этих разговоров. Философские дебаты стимулируют у меня жуткий аппетит. Что тебе представить?

— Слушай, я вообще обходился без завтрака.

— Всё изменилось, как ты понял. Можно, я приготовлю сама?

— Отлично, а я решил соорудить нам маленький пруд. Когда-то в детстве я ловил там карасей. Если ты вытащила из памяти душевую кабинку, почему бы и мне не рискнуть?

— Может, хватит водоёмов? Тем более, мы в пустыне. Он же высохнет через три дня. Вытащи что-нибудь более практичное. Домик, пусть старенький.

— Слушай, старуха, тебе это ничего не напоминает?

— Предлагаешь начать с корыта?

— Именно. Сказал — пруд, значит пруд. Готовь свой завтрак.

Лера открыла Ламборджини, достала свой любимый журнал. На последних страницах, в рецептах мира, нашла экзотический рецепт свежей спаржи с воздушным голландским соусом. Дорого, наверное, но уж очень хотелось произвести впечатление. Внимательно прочитала рецепт, рассмотрела картинку и представила две тарелки. Всё получилось так, как на картинке. Добавила хлеб, две чашки кофе, тосты.

— Марк!

— Это что?

 Завтрак.

 Лера, я это есть не буду. Только кофе. Я ведь попросил

— Марк! Я старалась. Попробуй, пожалуйста.

— Что за трава под майонезом?

— Спаржа, воздушный голландский соус. — Проговорила, чуть не плача.

— Я это не буду. Всё. И на будущее. Прекрати роскошествовать. Впрочем, это твое дело. Хочешь зависнуть тут на год — пожалуйста. Но учти, через полтора месяца меня тут не будет.

— Ты сам говорил, что еда стоит ровно столько, сколько мы её едим. Давай быстренько прожуем — и все дела.

— Не собираюсь жевать всякую голландскую гадость, да еще воздушную. Откуда ты это выцепила? — Увидел журнал на сиденье. — Я, кажется, понял. Вот он, источник всех благ, глянец. Я должен тебе гламурно улыбнуться, прожевать эту траву и сказать:

— Спасибо, дорогая. Нет! Нет и нет! Забудь. Не надо обустраивать мой быт. Мне хорошо, то есть плохо здесь без всяких излишеств. Я буду просто ждать. И всё.

— Делай что хочешь, жалкий эгоист! Выдернул меня из моей жизни, а теперь я ещё и виновата.

— Ты сама выдернулась. Кроме всего, ты отлично знаешь, как отсюда выбираться. К чему эти ресторанные изыски? Трудно было сосиски представить? И кетчупа бутылку?

— Ужас! Сосиски! Сам кричал про пластик. Если уж на то пошло, философ, моя спаржа гораздо полезнее твоих искусственных сосисок!

— Всё! Я не собираюсь с тобой ссориться. Спасибо за завтрак. Приятного аппетита. — Марк развернулся и ушёл в палатку.

— Ну, и пожалуйста. А я поем. — Лера села за столик и приступила к еде. Спаржа была отвратительной. То ли она не представила какой-то компонент, то ли голландская кухня не вписывалась в пейзаж пустыни, то ли Марк испортил ей настроение окончательно — она свернула содержимое тарелок в пакет для мусора, выпила кофе. Делать было нечего. Она стала рассматривать журнал. Мысль представить что-нибудь из гардероба показалась не такой уж и глупой. Нашла летние шортики, несколько маек, стильные сандалии, пару купальников, легко представила — и вот, пожалуйста, в отличие от спаржи, всё получилось просто чудесно. Тут же нашла шампунь для волос, гель для душа, пару полотенец. Сложила все аккуратно и решила принять душ и переодеться. Разделась и нырнула в душевую кабинку. Открыла кран. Но воды не было.

— Марк!

Тишина. Высунула голову, обернувшись клеёнкой:

— Марк!!!

— Что?

— В моей кабинке нет воды.

— И что?

— Ты обещал прудик.

— А в твоем детстве больше водоёмов не было?

— Только лужи после дождя. Но они, наверное, грязные.

— Ну, представь чистую лужу.

— Не могу. Все какие-то мутные вспоминаются.

— Эх, ты, спаржа голландская.

— Не обзывайся.

— Да я так, шутя. А ты там, как, раздетая?

— Ну, а какая, я могу там быть?

— Предлагаю одеться. С прудом быстро не получится. Это точно.

Лера сердито натянула свое мятое платье, вышла из душа. Марк сидел на корточках, обхватив голову руками и что-то шептал.

— Что ты бормочешь?

— Не мешай! Я только вошёл в образ.

Старый пруд заглох,

Прыгнула лягушка.

Слышен тихий всплеск.

— Откуда это?

— Хокку Басё. Это четверостишие сделало его знаменитым.

— Только лягушек не надо. Я их боюсь.

— А ты не задумывалась, как они тебя боятся?

— Марк! Ты почему такой грубый?

— Лера! А ты почему такая глупая? Во-первых, я не Господь Бог, чтобы здесь появилась живая тварь. А во-вторых, эти ваши визги по поводу бедных лягушек, пауков, мышей скоро доведут их до полного исчезновения. И кому я это говорю? Биологу? — посмотрел внимательно :

— Э! Да ты рисуешься передо мной?

— Глупости. Делать мне больше нечего. Этот страх у меня на уровне инстинкта, я ничего поделать с этим не могу. Я лягушек не могу препарировать. Мне их просто очень жаль.

— Хорошо, что Басё не был женщиной. Разве написал бы он такое? Представь себе поэта, сидящего в своей хижине у затянутого бумагой окна и наслаждающегося тишиной окружающей его природы…

— О! Вижу, как тебя!

— Не ёрничай. Он смотрел на водную гладь с наслаждением и вдруг услышал слабый, но отчетливый звук — всплеск воды. Это лягушка прыгнула в старый пруд.

— А ещё он услышал визг своей жены.

— Он не был женат, иначе его поэзия стала бы прозой.

— А Пушкин?

— Я знал, что ты это спросишь. И где поэт? Невольник чести?

— Сдаюсь. Продолжай.

— И в этот момент сознание его внезапно пробудилось, чтобы ощутить присутствие Жизни среди мертвого спокойствия Мира… Он понял, что в этот самый момент ему открылась тайна вселенной… Буддизм чистой воды, но красиво…

— Здорово, Марк. Да ты поэт!

— Я просто одно время увлекался японской поэзией. Уважаю японцев. Они умеют остановиться и любоваться природой. Любой камень, ветка, птица рождают в их душах благоговение. А мы бежим мимо нашей красоты, поплёвывая окурками.

— Что ты всё так мрачно ретушируешь.

— Вот именно. Ты когда в последний раз замирала у цветка?

— Ты забыл, что с биологом разговариваешь? Замираю, особенно на экзамене. Расскажи мне ещё про хокку.

— Хокку — это лаконично и проникновенно, а еще неожиданно.

— Жёлтый песок молчит. Марк шепчет о хокку. Голос его подобен ветру.

— Браво! Ты делаешь успехи. Старый пруд позволяет ощутить глубину, беспредельность и неподвижность мира, и неописуемое одиночество человека в нем. Холодно.

— Глупости японские! Напридумали себе. Все проще гораздо.

— Ты права. Это их ментальность.

— Вот так умозаключение? В пруд плюхнулась отвратительная жаба — и целая философия. Представляй скорее. Мне нужна вода…

— Ты меня сбила. Тебя устроит вместо пруда просто полная бочка?

— Вполне. Пруд, конечно, оживил бы наш пейзаж, но что поделать.

— Бочку ты представишь сама, а я пошёл. У меня утренний моцион. Пока. — И ушел.

— Вот гад! — В сердцах топнула ногой. Села на песок. — Почему он так со мной?

Даже самой себе признаться не хотелось, но… Марк нравился ей всё больше. Её нравилось всё: его синие глаза, голос, манера говорить, и даже его философствование. Таких парней она никогда не встречала. На её выжженном поле стала пробиваться зеленая травка. У Марка не было ничего, кроме рваных джинсов и футболки. И всё-таки, что-то в нём притягивало. А больше всего то, что он был абсолютно равнодушным к её чарам. Поневоле, её такой вариант не устраивал. Её просто никак не воспринимают. Правда, утром, когда она плакала, он гладил её по волосам, но как-то по-отечески. Ни тени чувственности, страстности в его жестах нет. Может, ему девушки вообще не нравятся? Нет. Сам говорил, были отношения. Разочарованный странник. Вот же угораздило. Ещё не хватало влюбиться в этой пустыне. Так. Спокойно. Бочка с водой. Принять душ, привести себя в порядок. Навести минимум уюта. Хотя, почему минимум? Она сделает максимум. Ну, их, эти ценники… Всё это чушь. Рядом — парень. Он ей нравится. В кои-то веки. И это реальность.

С бочкой получилось неожиданно быстро. Она явно делала успехи в реализации своих желаний. Волосы после шампуня было просто шелковыми. Надела новые шортики, фирменную майку. Всё, пора приниматься за жильё. Решила пойти от обратного, чтобы не получилось так, как с дворцом. Сначала представила небольшую кухню изнутри, стол, два стула, плиту. Нет, не годится. Ни газа, ни электричества. Как готовить? Получается, плита вовсе не нужна? И холодильник, и микроволновка, и раковина? Воды в трубах все равно не будет? С кухней — полный облом. Тогда комната? Диван? Кресло? Телевизора не будет? Зачем кресло? Хватит одного дивана? О! Ничего не получалось. Дом трещал по швам. Она не представляла этот дом в пустыне. А может всё дело в Марке? Она не представляла, какой дом понравится ему. Скорее, никакой. Он вполне доволен своей палаткой. И ничего больше ему не надо. Но она жить в машине не будет. Надо что-то придумать. Палатку? Вот уж нет. Туризм никогда её не прельщал. Что тогда? Шалаш? Без милого не годится. Чум? Жарко, не тундра — пустыня. Избу? Не впишется в интерьер. В чём живут бушмены? Вспоминались женщины, обвешанные малышами, пляшущие с бубнами главы их семей. Господи, что это я? Дом другой бабушки, маминой. Закрыла глаза. Вспомнился косогор, тропинка, сбегающая ленточкой к криничке. Там, внизу, бил ключик с родниковой водой. Дом на косогоре был основательным, крепким. Окна с белыми занавесками, неизменная ярко-красная герань в горшке. В доме скрипучей деревянной дверью встречали сени, затем большая кухня с русской печью. Пахло травами, угольками самовара, бабушкиными ватрушками. В углу — иконостас, бережно обвитый вышитым рушником. Прабабушка молилась тихонько, старалась рано утром, пока они спали, и поздно вечером. Мама как-то сказала, что её отец был сельским священником, который после революции был отправлен в ссылку. Оттуда он уже не вернулся. Больше ничего о нём не знали. Бабушка хранила его старенькую Библию. Однажды, на Рождество, тихим морозным вечером они возвращались по скрипучему снежку из храма после вечерней службы. Тёмно-синее бархатное небо со звёздочками, золотой серп молодого месяца — всё было нереально сказочным, игрушечным. Серебрился снежок, березки в бахроме инее хороводились вдоль тропинки. И бабушка рассказала про своего деда. Лера не запомнила детали, только ощущение доброго и светлого человека, которого ей было нестерпимо жаль. А когда они пришли домой, из той самой Библии она достала бережно хранимую между страничек фотографию старика, похожего на доброго деда Мороза с такой же седой бородой и добрыми улыбающимися глазами. Только вместо пушистого воротника шубы — чёрное платье до пола и крест на груди.

Лера бережно, тихонько ступая по скрипучим половицам, собирала бабушкин дом. Из кухни дверь вела в комнату. Железная кровать, высокая, с подушками — белыми лебедями. Белые кружевные накидки, из-под покрывала до пола тоже белые кружева — подзор. Вышитая газетница на стене. Стол, покрытый скатертью, этажерка с книгами и шкатулками из открыток. Часы ходики с гирьками — тик-так. Икона Богородицы с грустными глазами, тихонько согревает взглядом. На полу половичок цветастый. Круглый, из лоскутков у порога. Всё. Открыла глаза. На стене стучали ходики, старый, до боли знакомый запах сухой травы, сердечных капель. Кровать всё также аккуратно заправлена. Половичок под ногами. Тихонько, почти невесомо присела на кровать. Скрипнули пружины.

— Всё, у меня есть дом, мой, родной. А это главное. Теперь можно ждать сколько угодно. Тратиться она больше ни на что не будет. Ну, если только вода и еда, совсем простая. Никаких изысков. Легла на кровать и уснула, впервые очень крепко за последние несколько дней. Разбудил её стук.

— Марк?

— Гражданка! С вещами на выход!

У Леры затряслись все поджилки. Она оглянулась. Прятаться негде.

— Что вам нужно от меня? — Приоткрыла занавесочку. За окном стоял тот, в будёновке, за спиной — ружьё.

— Ой, девка в исподнем! — Парень испуганно перекрестился. — Оденься! Пойдёшь со мной.

— Глупости! Во-первых, я одета. — Лера поправила лямки у майки. — А во — вторых — я ничего плохого не совершила.

— Ваш родственник, протоиерей Александр Вознесенский, обвиняется в контрреволюционной деятельности. Он укрывает церковное имущество. Вы будете выступать, как свидетель.

— Чушь. Я не знаю никакого родственника, тем более протоиерея. Я и слова такого не знаю. Пошевели мозгами! Он умер, причём, давно.

— Вы можете говорить, гражданочка, что угодно. Но у меня приказ. Собирайтесь. И оденьтесь, кому сказал! В исподнем я тебя не поведу! А Вознесенский пока жив, но это вопрос открытый. Вражина советской власти твой дедушка. Люди, понимаешь, мрут от голода, а он цацки свои церковные прячет.

— Что за бред вы несете? Какие цацки?

— Церковные. Потир золотой, крест, опять-таки. Золотой. На нем каменья. Немало денег стоит.

— Я только одного не понимаю: я тут причём?

— Ты — его внучка, родная кровь. Вы все одним миром мазаны. Родственнички. Ты, знаешь, где он все это прячет, а если не знаешь — он тебе наверняка расскажет. А тебе что! Ты ведь в Бога не веруешь, тебе всё равно. Атеистка! Вот и передашь нам эти цацки церковные.

— Слушайте! Оставьте меня в покое! Со мной ваши штучки не пройдут! — Лера лихорадочно схватилась за виски и взмолилась:

— Господи! Что делать?

И вдруг её озарила спасительная мысль — пистолет. Она представила в ладони пистолет и сразу почувствовала гладкую рукоятку. Пистолет был пластмассовый, игрушечный, из детства, но он придал ей уверенности.

— Слушай, ты, спаниель в шинели! Ещё одно слово — и я стреляю! Попадаю в глаз слёта. И ты труп! Иди отсюда подобру-поздорову! Считаю до трёх!!! Не заставляй меня убивать! Хоть я и атеистка, кровь проливать не хочу!

Красноармеец не ожидал такого поворота событий, почесал ухо, приподняв будёновку. Наверное, решить такую нестандартную ситуацию он был не в силах.

— Малахольная девка! — Потряс кулаком. — Но, погодь! Ты ещё получишь за супротивление властям!

Власти развернулись и бодро зашагали по песку.

— Господи, он вернётся. Что делать? Что ему надо? Думай, Лера. Стоп. Прадедушка. Протоиерей. Церковные цацки. Если речь идёт о голоде — это двадцатые годы. После революции. Почти сто лет назад. Восемьдесят. Да, мамин прадедушка. Его забрали ночью. Тогда преследовали священнослужителей. Кошмар. Она тут причём? Получается, что в этой проклятой пустыне и время остановилось? Бред.. Голод, он говорил про голод.

В дверь постучали. Опять! Упала на пол. Схватила пистолет.

— Лера! Это что ещё за жилище?

— Марк! Это ты! — Вскочила, распахнула дверь.

— Он приходил! Опять!

— Кто?

— Этот, в будёновке!

— Слушай! Что это ты выстроила опять?

— Просто дом моих предков, прабабушкин, а потом бабушкин. Неважно, хотя, наверное, важно. Не знаю — Лера схватилась за виски.

— Марк! Послушай! Он приходил опять!

— Я понял. Я слышу. Не кричи!

— Марк! Он был с ружьём! Он хочет меня арестовать.

— Ты отстреливалась? — Марк разжал её пальцы, взял пистолет, подбросил в воздух и поймал, как заправский ковбой.

— Марк! Мне не до шуток. У них — мой прадед, прячет какие-то церковные цацки. Потир, кажется. За это его и забрали.

— Слушай, глянцевая моя! — Взял журнал, лежавший на стуле. — Похоже на правду.

— Хватит скоморошничать.

— Ты ему зачем?

— Он сказал, что я должна выпытать, где прадед прячет ценности.

— Логично. Видно, они использовали все свои нежные методы. Церковь сама предложила отдать свои ценности на помощь голодающим, за исключением священных сосудов.

— Это что?

— Это, правнучка дорогая, и есть потир[3]. Чаша для причастия. Скорее всего — золотая или серебряная. «Пейте от неё все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов». Ты причащалась когда-нибудь? Исповедовалась?

— Нет.

— Понятно. Ну, тогда ты им точно нужна. Тебе что потир, что чашка с блюдцем в горошек — все едино.

— Хватит делать из меня монстра.

— Что ты, что ты! Ничуть. Ты просто то, к чему они долго и настойчиво шли, эти, с винтовками за спиной.

— А кто я?

— Представительница homo sapiens, у которой в душе ценник из супермаркета и чеки с гарантийными талонами на туфли.

— Ты опять?

— Сартр писал как-то: у человека в душе дыра размером с Бога, и каждый её заполняет, как может. Чем ты заполнила свою пустоту?

— Нет у меня никакой пустоты.

— Есть. Иначе бы не хваталась за этот игрушечный пистолетик в страхе за свою жизнь.

— А ты? Ты? Ты не боишься за свою жизнь?

— Боюсь. Я такое же немощное дитя своего времени. Я боюсь за свою жизнь, наполненную тусовками, клубами, подружками, реальными пацанами, пустыми целями. Только вот вопрос? Что общего это убивание времени имеет с жизнью? Это и есть умирание.

— Человек начинает умирать сразу же после рождения. Это всё так. Об этом просто не надо думать. Как эпикурейцы. Смерти нет, если я есть. А если меня нет, то её тоже быть не может.

— Детская логика, из песочницы. Ты же выросла уже. Или нет? На самом деле, вся жизнь — это мучительный процесс рождения души. Больно, трудно она ищет свет, мечется, ошибается, может заблудиться, что часто и происходит. страдает, костенеет в неведении и мраке, что страшно очень. Но свет — он рядом. И шанс есть у каждого, стоит только захотеть

— Не знаю. Ты всё перевернул в моей бедной голове. У меня все было в порядке. Все инфузории туфельки по полкам. А теперь я ничего не понимаю.

— Все просто. Жить только земными радостями можно. Но чем тогда мы будем отличаться от животных?

— Все просто. Культурой, искусством.

— Величайшее из искусств — кино. На потребу бездумной развлекающейся публике. Кстати, Ленин не зря кино назвал именно так. Зачем читать и думать? Жуйте, мы настрогаем вам фильмов, таких, каких нам надо, смотрите и радуйтесь. Жуйте, превращайтесь в бездумных жвачных потребителей зрелищ.

— Но есть хорошее кино?

— Есть. Опять, если оно помогает душе родиться, ведёт к свету.

— Я скажу банальность, наверное, но Пушкин не может быть банальностью. Пушкин, Айвазовский.

— Они всю жизнь искали Бога. Этот поиск — и есть их творчество. Ты читала переписку Пушкина с митрополитом Филаретом?

— Филарет?

— Да, митрополит. Это скорее на филфаке преподают. Пушкин в состоянии полного уныния писал:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

— У каждого в жизни бывают такие минуты отчаяния. И что Филарет?

— Ответил стихами:

Не напрасно, не случайно

Жизнь от Бога мне дана… дальше не помню, к сожалению….

— Ты любишь стихи? Странно.

— Почему.

— Это редко сейчас…

— Читал много. Мне интересно это было. Кстати, у Айвазовского как-то спросили, почему он пишет море. Я всю жизнь пишу душу человеческую. В этом — искусство. Это всегда путь. Только путь может быть вверх или вниз. Вот и вся разница.

— С тобой трудно спорить.

— Ну и не спорь. То, что мы потребляем ежедневно, на культуру и искусство мало смахивает. Ты когда в последний раз приобщалась к искусству?

— Времени нет, лекции, семинары. В кино иногда.

— То, что ты смотрела, здорово подчеркивало наше отличие от животных?

— Слушай, я даже не помню, что это было. Какой-то ужастик американский.

— Да и я не далеко ушел в культуре потребления информации. Жую почти всё, что подают. А если честно, смотреть нечего в последнее время. Не обижайся, я тебя не хотел обидеть.

— Да я не обижаюсь. Ты прав. Насчёт дыры. Без Бога. Я помешана на тряпках. Без шопинга раз в неделю не мыслю своей жизни, я помешана на своей привлекательности, я повернута на ногтях, волосах, коже, ногах, загаре, татуаже, пирсинге. И до вчерашнего дня я была уверена на сто процентов, что это единственно верно по жизни. А сегодня, когда оказалась в комнате бабушки, вдруг стало всё тихо и просто. Как будто шелуха с меня слетела. Эти глаза на иконе. Я их вспомнила. Самое первое, самое яркое воспоминание детства — вот оно. Меня первый раз привезли к бабушке, когда мне всего годик был. Родители тогда разводились. Чтобы я всего этого кошмара не видела, мама решила отдать меня бабушке на время. А мне было так страшно непонятно от чего. Хотя теперь понятно, конечно. Когда родители ссорятся, ребёнок испытывает стресс моряка на тонущем судне. Я в первый раз осталаь одна, без мамы и папы. Плакала, особенно вечерами. Бабушка носила меня на руках, прижав к себе, а я кричала в голос. И вдруг я увидела, что бабушка тоже плачет. Мое детское сердечко впервые содрогнулось от чужой боли. Я помню, как утирала её слёзы своим крошечным пальчиком. А потом, мы, обнявшись стояли у этой иконы. Бабушка тихонько молилась. И я неумело сложив пальчики, крестилась вслед за ней. На этажерке лежал молитвослов и Библия. Стой! Здесь на полочке должна быть её старенькая Библия.

Лера, смахнув набежавшие слёзы, подошла к этажерке и протянула руку. Возле яркой шкатулки из открыток лежала набольшая книга в кожаном коричневом переплёте.

— Вот. Нашла. — Открыла. — Ветхий завет. — Стой! Я, кажется, вспомнила. Развернула вверх переплётом, потрясла. Странички затрепетали и оттуда, словно сухой лист с дерева, вылетела фотография. Лера подняла её, внимательно всмотрелась.

— Вот, прадедушка моей мамы, тот, Александр Вознесенский, протоиерей.

— Дай посмотреть. — Марк внимательно стал рассматривать фотографию. — Старая. Одна из первых. Пожелтела, видишь?

Прочитал на обратной стороне выцветшие от времени строчки.

Не тот блажен, кто хорошо начинает, а кто хорошо заканчивает подвиг свой

— Лицо какое, лик, скорее. Сейчас таких лиц днём с огнём не сыщешь.

— Рожа от слова «вырождение»?

— Или «рождение»? Красавчиком новорожденного не назовёшь?

— Да, лицо, а тем более «лик» надо заслужить. Твой прадедушка несёт на лице печать духовности. Вот она и делает его лицо ликом.

— Трудно возразить.

— Помнишь, портрет Дориана Грея?

— Не видела. Где выставлен? В Третьяковке?

— Нигде не выставлен. Это роман. Человек остается вечно молодым, зато портрет искажается с каждым новым преступлением хозяина.

— Если выберусь отсюда, почитаю. Я как биолог тебе скажу. Красота — гармония, равновесие во всем: в мыслях, желаниях.

— И тишина. Красота не может быть громкой.

— Еще как может. Сейчас красота громкая. Чем ярче и громче, тем красивее.

— Вот и мир она не спасает, такая. Помнишь, у Достоевского? Красота спасет мир?

— Почему же нас не спасает?

— Вторую часть фразы обрезали. Красота во Христе. Все просто, а мы подменили суррогатом: макияжем, пирсингом, тряпками, косметологией, подтяжками. — Взял фотографию из рук Леры.

— Ты лучше скажи мне, Марк, что дальше? Он придёт опять. Что мне делать?

— Я бы только мечтал об этом.

— О чём?

— Чтобы за мной пришли.

— Глупости, какие!

— Ты внучка протоиерея, не важно, сколько «пра» впереди. У тебя есть возможность его увидеть. И ты еще думаешь, что тебе делать?

— Я боюсь. Я просто боюсь.

— Хорошо, я не буду тебя оставлять. Не бойся. — Марк подошел к Лере, обнял, погладил по голове теплой рукой.

— Марк! — Волна нежности захлестнула Леру. — Она прижалась щекой к его плечу

— Лера. Оденься. У тебя нет ничего поприличнее? — Подошел к старому шкафу. — Ого, деревянный, крепкий. Умели делать на века. — Открыл дверцу.

Там висел тёмно-коричневый костюм с орденами и медалями, голубое платье в мелкий, темно-синий горошек с белым кружевным воротничком, еще какие-то вещи. Достал платье, протянул вместе с плечиками:

— Надень! — отвернулся.

Лера стянула шорты — молния никак не хотела расстегиваться, она спешила, сломала ноготь, даже не заметив. Затем майку — бросила на кровать. Платье прохладно легло на плечи, обдав запахом нафталина, сухой травы и еще чего-то очень родного.

— Всё.

Марк оглянулся и замер.

— Вот оно.

— Что?

— То, что ты потеряла в погоне за глянцем и гламуром.

— Что? Я не понимаю.

— Твое «Я», твоя суть, твоя самость, ты.

— Это зависит всего лишь от этого куска ткани в горошек? То есть, я в этом платье — я? А в фирменной майке за сто долларов — не я?

— Да, в фирменной майке за сто долларов — не ты.

— Почему?

— Когда ты в ней, у тебя на лбу написано название фирмы и цена. Вот в чём вся беда. Я не против красивой одежды, это платье очень красиво. Майке до него далеко.

— Хорошая майка. Яркая. В тренде. Хотя, Китай, конечно.

— В тренде? В смысле — тренди-бренди, балалайка?

— Да нет, — рассмеялась. — Сейчас так говорят. В тренде, значит в модном направлении.

— Майка «в тренде» обретает некий смысл, некую значимость и ценность, некую важность, если хочешь, что ей, майке, по сути, не должно предназначаться вовсе. Какая разница вообще, если её носит ЧЕЛОВЕК? Тем более, майка, сшитая на потоке? Обезличенная тряпка с двумя швами и знаком. Чушь. Если перестать придавать этому значение, возможно, и майка эта станет твоей, не обезличивая.

— Это платье тоже кто-то шил, оно что-то стоит, наверное, даже прилично, как антиквариат. Почему ты его выделяешь?

— Оно индивидуально, во всяком случает, сейчас. Оно имеет к тебе отношение, оно бабушкино. Оно несёт в себе что-то невероятно притягательное, оно — концентрат памяти, если хочешь.

— Ты только просил не идеализировать эту майку, а по поводу этого платья сочинил, чуть ли не оду, мастер хокку.

Марк задумался на секунду:

— Девушка в бабушкином платье. Шёлк гладит её спину. Смерти нет.

— Ой, Марк! — Лера обхватила руками плечи, опустила голову и заплакала:

— Я пойду.

— Куда?

— С красноармейцем пойду. Пусть только придёт, собака такая!

— Придёт.

— А вдруг испугается? Я ведь вооружена.

— Вряд ли. Придёт, и не один. Придёт с подмогой, увидишь.

— Если я пойду с ними — мне уже не выбраться отсюда. Никогда.

— Мы этого не знаем.

— Они просто нас убьют. Тебе не надо идти со мной. Чего ради? Вдруг тебе удастся вернуться — позвонишь моей маме. Она волнуется, наверное. Подала в розыск.

— Я тебя не оставлю, Лера. Давай не будем это обсуждать.

— Марк. Придут за мной. Я думаю, помочь ты ничем не сможешь. Просто жди меня здесь. Мне будет легче.

— Правда?

— Да.

— Отчего?

— Когда тебя ждут — есть ниточка, за которую ты можешь уцепиться.

— Ниточка? Я буду ждать тебя так сильно, что это будет канат.

— Правда?

— Да.

— Поцелуй меня, Марк.

Марк прикоснулся губами к Лериной щеке и мягко отодвинул её от себя.

— Марк?

— Помнишь, Лера, мы говорили о зависимостях?

— Да.

— Я коллекционировал девушек. Отношения для меня ничего не стоили. Ловелас. Благо, много усилий для завоевания сердца мне прилагать не приходилось. По большому счёту, любая становилась моей. Отношения настолько обесценились, что я перестал испытывать нежность, трепет, волнение. Девушки, как в ускоренной съёмке, перемещались в моей жизни.

— Марк, не надо. Я не хочу это слышать.

— Подожди, Лера! В один момент мне стало просто тошно. Попробовал начать семейную жизнь. Это был гражданский брак. Приучал себя к мысли, что она моя вторая половинка. Пытался привыкнуть. Куда там! Надоедало очень быстро. Первая моя «гражданская жена», которую я оставил, пыталась отравиться снотворным. Чудом спасли. Вторая ушла от меня сама после череды истерик. Перебила в квартире все, что можно: посуду, технику, порезала всю мою одежду. Сначала был шок. А потом я понял главное — так больше нельзя. Ведь я точно так же кромсал чьи-то сердца, совсем не задумываясь о том, что женщина рядом может быть только в двух ипостасях — или твоя мать, или мать твоих детей. Другого предназначенья у нее быть не должно, иначе это тупик! Вот так, Лерочка. Вот тогда мне стало действительно страшно. И оно пришло — моё одиночество. Я оказался в этой пустыне. Времени подумать было очень много. Тяготило то, что не попросил прощения ни у одной.

— Марк. Ты утрируешь. Очень многие девушки с такой же лёгкостью относятся к отношениям с парнями.

— Я тоже так думал, пока не увидел порезанную рубашку. Вы притворяетесь, что вам все равно.

— Да. Мы притворяемся. Все-то ты знаешь. Каждой девушке хочется замуж, каждая ждет своего принца.

— А ты ждешь?

— Жду. И он приедет. На велосипеде и привезет пенсию.

— Не смешно.

— Со мной, наверное, что-то не так. Ходила по дорогим клубешникам. Невесело, громко. Какое-то королевство кривых зеркал. Ощущение случайной гости в чужой компании. Народ отрывается, а я не могу.

— Отрывается. Отличное слово. Отчего отрывается?

— Не знаю, ну так говорят.

— Как же может быть хорошо, когда отрываешься? Это мучительно. Осенний лист, яблоко с ветки. Ребенок от пуповины.

— Марк, какой ты странный парень.

— Почему странный?

— Просто видишь всё не так, как все.

— Наверное. Я тоже проводил время, как все. И по клубам ходил. Скучно, там, Лера.

— Говорю, скучно. Надо выпить, и чем больше, тем лучше.

— Что же за мир такой, что его картинку надо корректировать алкоголем? Представляешь? Картина художника Левитана. Вы знаете? Что-то сочетание красок не радует. Налейте мне рюмочку водки! О! Значительно лучше. Пожалуй, еще рюмочку! — Марк картинно пригубил, крякнул, глубокомысленно посмотрел вдаль. — Красота! Воистину, Левитан — гений. Как вы полагаете, сударыня? Не нравится перспектива? Э, душенька, пригубите. Вам вина? Шоколад — закусите. Лучше? Мартини? Отлично. Обратите внимание на цвет листвы у той березы. Тает в воздухе, плывет. Еще? Пожалуйста! На брудершафт! У нас с вами поистине единый взгляд на произведения Левитана.

Лера давно так не смеялась.

— Марк, давай представим бутылку водки, напьёмся, и эта пустыня превратится в оазис!

— Лера! А давай! И останемся здесь навсегда. Девушка бывший шопоголик — ныне алкоголик — и парень — бывший блудник, ловелас, он же алкоголик нашли пристанище среди пустыни. Их тени в абстинентном синдроме метались по пескам.

— Мне уже все равно. Этот проклятый песок. Я больше не могу. Я пустая, никчемная кукла, которая никому на свете не нужна. Ну, разве только маме.

— Ты о себе ничего не знаешь. Когда я увидел тебя — ты шла по песку, вернее, парила, девушка-дельтаплан. Замерла у светофора. Задумалась о чем-то. На лице между бровей появилась тревожная морщинка. Я окликнул — ты даже не шелохнулась, хотя я точно знал — ты меня слышишь. Никто не слышит, а ты слышишь! Только почему-то не откликаешься. Странно. В ожидании принца не откликаться? Почему? Всё ведь так просто. Ты ждешь? И он зовёт. Более того, бросаться по переходу, как в омут, когда горит красный: три, два, один….

— Три, два, один. Мне больно, Марк.

— Потерпи. Все пройдет.

— Марк, я ведь тоже растерялась. Ну, во-первых, пустыня. В другой ситуации можно было просто сойти с ума. Но ты! Таких парней я не видала. Откровенность за откровенность. Меня поразила твоя независимость. Отстраненность. Самодостаточность. Не знаю, как это сказать. Просто, разбился стереотип, который меня раздражал постоянно. Женщина — товар. Я поняла, что тебе не интересна в этом плане. Стало радостно и страшно. Как себя вести с тобой?

— И как?

— Скатывалась на классику жанра, благо, журнал помог, по привычке вооружилась шмотками. Потом поняла, тебе абсолютно все равно.

— Нет. Мне очень нравилось. Но я боялся. Боялся, что все начнется и повторится, как всегда. Эта игра между мужчиной и женщиной, это обладание, эта привычка, эти недовольства друг другом, выяснение отношений. Я сказал себе «НЕТ». Ну, зачем ты мне была послана в этой пустыне? Для того, чтобы я в очередной раз прожил этот тупиковый сценарий?

— Марк! Смотри. Я послана тебе. Я искушение. А мне послана возможность приобрести любую вещь. То, что было для меня предметом вожделения, стало доступным. Что это, Марк? Это проверка?

— Да. Я думаю, это так. Ведь изобилие, которое нас так радует — это ловушка, западня. А ну, давайте, давайте. Ну что вы еще захотите? Помнишь? Копи царя Соломона? Все богатства мира сделали его счастливым? Нет. Все проходит — и это пройдет. Суета сует.

— Ну, а любовь, Марк!

— Любовь?

— Мне кажется, ты для меня не просто прохожий.

— Кажется? Любовь никогда не может казаться. Эфемерное чувство, некая симпатия, желания, страсти, в конце концов, ничего общего с любовью не имеют.

— А что — любовь?

Марк протянул Лере ладони. Длинные пальцы слегка подрагивали. Развернул кисти.

— Любовь — отдавать.

Сжал кулаки, крепко, даже поморщился слегка.

— Страсть — брать.

Лера сжала кулачки — Страсть… разжала пальцы, протянула Марку ладони — любовь…

— Она долготерпит.

— Долготерпит?

— Милосердствует.

— Ми-ло-сердствует?

— Любовь не завидует.

— Не завидует, — как эхо вторила Лера.

— Любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего.

— Не ищет своего…

— Не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине.

— Со-ра-дуется истине?

— Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

— Верит, надеется, переносит… Боже, как красиво! Кто это сказал?

— Апостол Павел. Послание к коринфянам.

— Это кто?

— Апостол Павел? О! Это был невероятно умный и образованный человек. Родился в семье человека, который мастерил кущи.

— Кущи? Слушай, мне так стыдно, на каждом шагу встречаю абсолютное свое невежество.

— Кущи — шатры, палатки. На Востоке жилища были очень простыми. Все, что давало тень — ценилось на вес золота. Жара. Палатки шли на ура. Кроме того, он был гражданином Рима, а это дорогого стоило. Жил себе и жил, изучал Тору, владел языками, не бедствовал. Мало того — преследовал христиан. А это было условием безбедного существования. Первый христианин, побиваемый камнями, Стефан, был убит не без участия Павла, тогда ещё Савла.

— Я слышала, как их мучили, травили дикими зверями в цирках.

— Да, и так было. Одной из страшных казней было побивание камнями. Предание гласит, что Савл лично не бросал камни в Стефана, а лишь держал одежду убийц, но молчаливое его присутствие в тени с ворохом охраняемой одежды явно обличает его.

— Преследовал христиан, а потом стал апостолом?

— Это путь, и, к сожалению, вполне обычный. Другое дело, что все остальные преследователи апостолами не становятся.

— А как он стал апостолом?

— Шел в Дамаск как-то. Представь — горная дорога, жара неимоверная. И вдруг — Голос: Савл, Савл! Что ты гонишь меня?

— Тепловой удар, скорее.

— Все-то мы можем объяснить. Упал, ослеп.

— Возможно, инсульт, пострадал зрительный нерв.

— О! Можно и так интерпретировать. Только вот принесли его в Дамаск, и исцелил его христианин Анания. И прозрел Павел во всех смыслах, крестился и стал величайшим проповедником. Где ты видела такие последствия инсульта или теплового удара?

— Как хочется прозреть, Марк. Только как? Мне порой так одиноко и больно. От пустоты. Вроде, люди вокруг. Что-то происходит постоянно. Если не думать ни о чем, вполне можно вот так… Только, как научиться не требовать своего, милосердствовать, долготерпеть? В человеческих ли это силах? Понятно, Христос. Он Богочеловек. Он мог. А мы? Кто мы?

— Ну, а как же Павел? А Сергий Радонежский? А Серафим Саровский?

— Они избраны. Заранее. Я читала о Сергии. Он ведь еще во чреве матери пел на Литургии. Есть предназначенье свыше. А мы? Мы так и будем влачить свою ношу.

— Можно жалко влачить свою ношу, уткнувшись носом в свое, дорогое. А можно посмотреть в небо, оторваться от земли, от ноши и идти за Ним.

— Как?

— Просто. Любить этот мир, не подгребать под себя, помогать ближнему и не ближнему. Есть две рубашки — снять одну и отдать тому, у кого нет ни одной…

Они проговорили всю ночь. Лера сидела, прижавшись к его плечу, а он тихонько гладил её вздрагивающую ладонь, замирая от счастья и от невозможности принести боль этой девушке, ставшей для него самой дорогой на свете.

За Лерой пришли на рассвете. Теперь их было двое, один — знакомый, в буденовке. Другой круглолицый, курносый в серой косоворотке и кепке на круглой, как арбуз, голове. Тот, который в буденовке, постучал в окошко.

— Иди. Ничего не бойся. — Приблизились друг к другу, стукнулись лбами —Иди, иди.

Лера невесомо приподнялась, поправила бабушкино покрывало, повязала косынку на голову. На ноги — бабушкины тапки. Оглянулась, посмотрела на Марка, улыбнулась, прошептала: три, два, один.

— Три, два, один, — ответил он. Скрипнула дверь. Никто не ожидал, что она выйдет вот так просто, без сопротивления.

— Петруха! Девка как девка! Глянь! А ты про неё страсти рассказывал. — Это сказал рыжий парень в косоворотке. Веснушки, словно пшено рассыпались по его лицу. Губы — яркие, пухлые, как у девушки, не давали пшену-веснушкам соскочить вниз с курносого носа. Он цыкнул слюной сквозь зубы, явно добавляя себе важности.

— Митяй! Не развешивай слюни! Девка малахольная. Обыскать бы нужно. У нее оружие. — Петруха протянул руки к Лере.

— Не прикасайтесь. — Подняла руки. — Нет у меня ничего.

— Ага! А где пистолет?

— Там патронов нет. Я просто пугала.

Митяй заржал. Попытался лапнуть её крепкой пятерней.

— Не трогай. Петруха правильно сказал — малахольная я. Тронешь — не рад будешь всю жизнь. Больная я.

Митяй испуганно отпрянул, вытер руку о залоснившиеся, видавшие виды портки:

— У, сучка белогвардейская!

— Якая она белогвардейская? — Петруха оценивающе разглядывал Леру.

— А ты на руки ейные глянь. Разве это руки простой девки, к труду привычные? Вон ногти, какие, глянь, Петруха. Розовые, цветки какие-то намалеваны, картинки, как в книжке.

— Хватит рассматривать. — махнул рукой. — Что ты, девок не видал? Девка городская уже год. А город — сам знаешь, не то еще намалюет на ихнем брате. Вести её надо. Приказ.

— Да ведите уже. Достали болтовней своей. — Лера застегнула пуговку на платье. От взгляда Петрухи стало противно.

— Что-то ты сегодня покорная такая. Не узнать. Если что задумала — знай. Стреляю без предупреждения.

— Не пугай! — с вызовом уперлась руками в боки. — Пуганая. Я решила сама, что хочу к деду. Власти хочу помочь. Цацки эти, церковные, потир, кажется?

— Чудная ты и вправду. Но если власти помочь — молодец. Это правильно. Пошли.

Они зашагали по песку. Лера с Петрухой, за ними Митяй с винтовкой за плечами.

— Нам далеко? — спросила, вглядываясь вдаль.

— Слышь, Петруха. Глаза завяжи ей, забыл?

Петруха сдернул с Лериной головы косынку, крепко завязал её глаза.

— Молчать. Никаких разговорчиков. Шагай, знай себе.

Под ногами шуршал песок. Тапки были великоваты, сваливались с ног. Почувствовала прикосновение дула винтовки к спине.

— Иди! Переставляй ноги, а то я щас тебя ускорю! — заржали оба. Кто-то цапнул за подол платья. Развернулась, схватила в ладонь песка, швырнула по направлению громкого гогота.

— Эй! Малахольная! — взвизгнул, как молодой подсвинок Митяй. — Прямо в глаз попала! Пристрелю! — щелкнул затвор.

— Но-но! Успеешь еще! — Петруха выхватил у Митяя винтовку, а тот, поскуливая, пытался протирать слезящиеся глаза.

— Пассы в ладонь да промой!

Лера не слушала бабские причитания Митяя. Она шла вперёд, удивляясь своей решительности. Никогда за собой не замечала она такой внутренней силы и решимости. Песок сменился мелким гравием, а затем она почувствовала под ногами дорогу и запах дыма. Лера остановилась, сорвала косынку:

— Не могу дышать. Это что, горелым пахнет?

— Да сараюшку при церкви спалили! — Петруха поморщился.

— Сараюшку? Зачем? — Лера потёрла заслезившиеся от дыма глаза.

— Зачем, зачем. Для устрашения. Опиум для народа — зачем. Что с его? И церковь спалим, если што.

— Жалко. Конюшню, опять — таки, можно сделать. — Митяй снова цыкнул слюной.

— Конюшню, оно, конечно, можно и конюшню. А лучше, чтобы совсем ничего не напоминала. Свобода. Теперича кожный — сам себе господин, а не раб Божий. Хватит рабства. Господа мы теперича с тобой, Митяй! Что хотим, то и воротим. Девка — видишь? Не будет слухаццся — в оборот. Пусть послужит трудовому народу. Белая кость. Пошла! Что замерла?

Митяй на всякий случай сделал шаг назад.

— Слушайте вы, свободные граждане! От чего это вы хотите быть свободными?

— От рабства! — Митяй расхрабрился, сделал шаг вперёд.

— От совести своей! Знаю я, как эти революции делаются. Народ живет себе и не подозревает, что кому-то неймётся сделать революцию.

— Кому-то? — Петруха, словно лектор на трибуне, приосанился. — Большевикам! Они о трудовом народе радеют! Слышь! Платок на место! — завязал косынку на глаза, больно дернув за волосы.

— Да поймите вы, кто стоит за большевиками! — топнула ногой — тапок свалился. — Те, кому Россия покоя не дает своей силой. Разрушить надо Россию. Революция — хороший способ. Собрать толпу, вывести на площадь, дать денег, чтоб орали свои лозунги погромче. Те, кто работает, растит детей — не делают революцию. Им некогда. — Наклонилась, пытаясь нащупать тапок.

— Э! Пташка попалась нам контрреволюционная. Иди себе! Отставить разговорчики! Тапок надень, дура! — подцепил его дулом ружья, подбросил к Лериным ногам, поправил узел на косынке.

Лера похлопала ладонями по земле, нащупала обувку свою, надела.

— Ваши деды за эту землю — погладила ладошкой утоптанную колею — кровь проливали, а вы её загубите. Будет бурьян по пояс стоять. Будут ваши внуки по городам ширяться да пивом накачиваться.

— Ты чего, малахольная! Да мы за землю эту батьку расстреляем, если надо.

— Надо! Кому надо?

— Революции! Великой.

— Дура она, ваша революция. И вы дураки.

— Ну-ну! Разговорилась. Щас бы тебя к стенке за контрреволюционные разговорчики. И кляп в рот.

— Знаю ваши методы. Зальете кровью страну, выбьете всех, кто думает иначе.

— А как же? Неча думать иначе — заржали.

— Вот-вот. И к чему придете?

— Но-но! Подбирай выражения. К светлой цели придем. Тебе этого не понять, малахольной. О тебе же печёмся. Женщины станут полноценными членами коллектива. Нам на палитыфармации говорили.

— На чем?

— У, темнота! На палиты — фармации. Это беседа такая с умным человеком, который в политике разбираецца. Вы дитями связаны по рукам и ногам. Так вот — не будет этого. И вам свободу дадут. Детей, если надумаете родить — будут забирать в коммунистические детские ячейки, будут готовить граждан коммунизма.

— Детей забирать? Ужас, какой!

— У — дура тёмная! — ткнул дулом между лопаток — для вас всё делаецца. Для вашего, так сказать, блага. А вы — живите в свободе. Даже семьи не обязательно. Всё по любви, а не по обязаловке. Шагай, знай себе!

— Любви? А какая любовь у большевиков?

— Надоела мне Дуня, скажем — долой Дуню. Варька красившее девка — давай Варьку! Красота.

— Не долготерпит, не милосердствует?

— Э! Расстрелять её надо! Слышишь, что она балаболит? — Митяй раздражённо цыкнул слюной на дорогу.

— Да завсегда успеем. И попы ваши не будут о грехе макушку пилить. Хочешь такой жизни? Потир золотой найдешь — будет тебе такая жизнь. Попросишь хорошо — устрою.

— Не хочу. Я такой жизнью жила.

— Как это? — Петруха ошарашено остановился, почесал ухо, приподняв будёновку.

— Так, как ты говоришь. Так и жила.

— Проститутка что ли? Прости Господи.

— Нет. Нормальная.

— Дети есть?

— Детей пока нет. В ячейку детскую очереди такие, что не попадёшь туда.

— Ты точно малахольная. Пошла! Неча мне зубы заговаривать. О том, что я сказал — мечтай себе тихо и всё.

Петруха покосился на Митяя. Тот смотрел на Леру с опаской, набычившись, на всякий случай старался идти чуть в стороне. Круглые щёки его налились краской, стал заметен светлый пушок будущей бороды.

— Да глаза мне развяжите! Как идти то, если не вижу ничего.

— Ладно. Развязывай. Пришли ужо почти.

Лера сняла косынку, осмотрелась вокруг.

Они шли по улице. Дома со ставеньками прятались за заборами. У забора бродили куры. Огненно-рыжий петух вышагивал чуть впереди, грозно озираясь вокруг. Увидев конвойных, сверкнул бусинкой — глазом и принял вид ещё более воинственный.

Митяй сделал в его сторону шаг, передразнивая петушиный крик. И в ту же секунду петух бросился к нему, грозно распушив перья. Митяй испугался, вскинул ружьё — раздался выстрел. Куры в ужасе рассыпались вдоль забора, пытаясь протиснуться между досками во двор, застревали и орали еще громче. То, что осталось от петуха, лежало у ног Леры. Щиколотки и подол бабушкиного платья были забрызганы кровью. Петушиная голова подергивалась, билась о серую мягкую пыль дороги, чёрную бусинку глаза затянула белая поволока. Петух затих.

— Идиот! Бес-предельщик, безумец, бездельник, бестолочь! Чем тебе петух помешал? Тоже против советской власти? — Лера осторожно сделала шаг в сторону, оттирая кровь с забрызганной ноги.

— Против! Неча скакать на власть! — Митяй, в первую минуту растерявшийся от своего неожиданного выстрела, пришёл в себя и привычно заржал. — Пусть все знают, что будет с контрой.

— Супостат! Изверг, Ирод царя небесного! — Из калитки на улицу выскочила бабушка — маленькая, сухонькая, в коричневом платочке. Замахала кулачками, вцепилась в рубаху Петрухи, да так, что пуговица оторвалась и упала в пыль дороги.

— Оглашенная, пристрелю, как петуха! — Петруха с силой отбросил старушку от себя. Она, оступившись, упала, как сухая тростинка. Седые прядки волос выбились из-под платка. Лера бережно присела на колени рядом:

— Бабушка, больно? Где болит? Давайте, я вам помогу подняться.

— Сонюшка? Детка! А ты откуль тут? Нельга цябе тут. Бацюшку нашаго, отца Александра, забрали, ироды. Отца Иоанна забили. Храм чуть не спалили. — Бабушка заплакала, слезинка покатилась по иссушенной солнцем и годами кожей.

Лера гладила сухонькую спину. Бабушка была такой родной и близкой, словно знала она её много-много лет.

— Ничего. Всё образуется.

— И дзе яны найшли цябе, дачушка[4]? Ты ж у городзе? Дед о цябе жалиуся[5]. Была у яго перад арэстам. Пытала пра цябе. А ён:

— Не ведаю, Фотинья. Молюсь вось тольки. Что мы можем ещё, кроме как молиться о ближнем, если он далёко.

— Кончайте разговорчики. — Петруха постучал прикладом по плечу Леры. Вставай, девка. Вот и помолился дед твой. Увидит внучку драгоценную.

— Ой, кто жыве циха, таму жыць лиха! И цябе у каталажку? Цябе-то за што?

— Вот скажет, где золото церковное — так сразу и отпустим. Бабка, ты бы не охала, а сказала бы ей, каб яна и деда и сябе ратавала[6].

— Э, мiлок, хутка[7] ж ты забыуся, чым ратуюцца православные. Пецька, я ж у цябе, маленькага, лячыла залатуху. Неслух ты быу, неслухам и застауся. Дзеда не слухаеш. А цяпер у бабку будзешь сталяць, як у зайца? И ты, Мицяй, туды ж?

Митяй виновато переступил с ноги на ногу, видно, не мог опомниться от выстрела своего.

— То — пережиток прошлого. Пе-ре-жи-ток! Новое время. Отряхнём с ног все старое, бабка, и тебя, в том числе.

— Траси, миленьки, датрасешся. Жалею я цябе. — бабушка вытерла набежавшие слёзы.

— Себя пожалей Тебе в новой жизни нашей не пожить. Не увидишь светлого будущего. — Это Митяй подал голос.

— Эх, Мицяй. Тут ты правду гаворыш. Без будучага мы цяпер. Монаха, Божьего чалавека, забили? Ён за усе жыццё мухи не забиу? Бацюшку нашаго, чаму забрали? Божiй челавек. А вы яго, супостаты, у засценак.

— Божий, говоришь? Зачем Божиему человеку золото? Бог говорит, что здеся не надо ценности собирать. А он? Присвоил. Люди галадуюць.

— Не таму галадуюць, што бацюшка наш пацiр вам не сдаe, а таму, што вы працаваць[8] не хацице. Ваюеце. А хлеб руки любиць. А у цябе, Петька, стрэльба[9] да лыжка в руках. Другого не трымаешь[10].

Петруха ткнул старуху прикладом в плечо. Она тихонько ойкнула и упала.

— Что же ты делаешь, изверг? — Лера схватила его за рукав, крепко, откуда только сила взялась. Петруха вывернулся и больно толкнул. Лера упала в пыль дороги рядом с бабушкой, больно ударившись коленкой.

— Молчать, контры! Как петуха, порешу обеих. Встали быстро! Обе!

Тихонько поднялись, стали рядышком.

— Вперёд! Шагом марш!

— Старуху-то зачем, Петруха! — отозвался Митяй. — Нехай домой идёт, толку от нее. Окочурится ещё, что с ней делать потом?

— Контра она. Не видишь? — Петруха совсем озверел. Мысли его разбрелись, и он никак не мог собрать их воедино. Где контра, где — не контра. Задача не из лёгких. Бабку Фотинью знал с детства, она ему и пряник, сироте, совала при случае, и деду помогала иногда управляться по хозяйству. А тут — разговорчики такие.

— Да какая она контра? Отпусти старуху, Петька.

— Ладно — сплюнул, цыкнув слюной в пыль дороги. — Скажи спасибо Митяю. Ступай, пока я добрый.

Бабушка горестно всхлипнула, вытирая сухой ладошкой слезящиеся глаза:

— Сонюшку отпусти, навошта[11] вам Сонюшка?

— Знаем, зачем Сонюшка! С неё польза нам со всех сторон. Поболей, чем с тебя, старуха! — Заржали.

Бабушка осталась стоять у дороги, а Леру повели. Стало страшно. Если до этого её решение идти с Петрухой было каким-то ненастоящим, игрушечным, то теперь она поняла — все гораздо серьезней. Улица вымерла. Ни одного человека они больше не встретили. Даже куры, почувствовав опасность, исчезли. Вяло побрехивали собаки из-за заборов. Они подошли к новой избе. Забор был снесен, обломки штакетника валялись тут же. Над дверями висел лозунг на красном кумаче — «Земля — крестьянам». Вошли в сени. Тяжелая дверь открылась. Лера увидела большую светлую кухню. У стены — большая русская печь. Рядом с ней суетился старичок, пытался растопить. В руках у него была скомканная газета и щепки от разрушенного забора.

— Михеич! Встать! Власть пришла! — гаркнул Петруха.

Старичок от неожиданности вскочил, зацепился за печную дверцу и упал прямо на груду досок. Конвойные дружно заржали, а старичок, виновато подхихикивая, поднялся и стал навытяжку.

— Доложи, как дела в доверенном тебе штабе.

— Усе тихо, товарыщи. Вось печку таплю, бульбы зараз спяку.

— Тольки бульбай сыт не будешь. Мы тут петуха пристрелили, забирай.

— У Фотиньи? Енерала? Али ж и добры был петух, апошний[12] на всю вёску.[13] Навошта вы яго забили!

— Ну-ну. Хорош рассуждать. Как заключенный?

— А што ему делаецца? Сядить, значыцца.

— Отколь знаешь?

— Заглядывал.

— В разговоры с контрой не вступал?

— Да, якая ж ён контра? Батюшка.

— Темнота. Телеграмма вчера пришла из губкома. — Вытащил из кармана сложенный вчетверо листок, важно зачитал по слогам: — Немедленно начать кампанию по расколу церковной и — и-е — рар — хии — тьфу ты, на прочтешь с первого разу — положив основание и повод изъятие церковных ценностей. — Сложил телеграмму, вернул в карман. — Контра он. И-ирархия, короче. А иирархию не потерпим.

— Як скажешь, Петруха, вернее, товарищ комиссар!

— Во, молодец, Михеич. Девку туда же проводи.

— Соня? И Сонька — и-ирархия? Адкуль вы яё?

— Адкуль? Мы со дна моря достанем, если революции надо.

— Ну-ну. Давай, деука, к деду! Посидите, можа, хутчэй[14] вас адпустят. Сам-то ён — камень, няделю ужо сядить.

Дверь скрипнула, открыв маленькую комнатку, скорее, каморку, в которой хранились припасы. В углу, у грубо сколоченного деревянного стола стояла лавка. Тусклый свет падал из небольшого оконца. За столом сидел человек в черном подряснике. Седые волосы гладко зачесаны назад открывали большой лоб. Он сосредоточенно читал книгу в кожаном переплете, чуть шевеля губами, и даже не услышал скрип входной двери. Лера замерла. Нереальность происходящего вдруг нахлынула волной слез: то ли радость, то ли горе.

— Дедушка — она тихонько позвала, а он удивленно посмотрел на неё.

— Сонюшка? Детка, ты как тут?

Она тихонько подошла, невесомо опустилась на краешек лавки. Он, близоруко сощурившись, задумчиво провёл ладонью по волосам, огладил седую бороду.

— Сонюшка? Ты?

— Я, дедушка. То есть… — Лера замолчала. Она не могла даже представить, как можно объяснить ему, что она вовсе не Соня.

Он помолчал, посмотрел в оконце. Солнце заходило, и золотистые отблески падали на переплёт его старой книги.

— Солнышко садится. Ещё один день Господь подарил.

— Всё будет хорошо. Мы еще поживём, дедушка.

— Пути Господни неисповедимы. Господь не ограничен ни временем, ни пространством.

Помолчали. Старик сидел, прислонившись спиной к дощатой стене и скрестив руки на груди. Внимательно присматривался близорукими глазами к Лере и вдруг спросил:

— Зачем ты здесь?

— Они меня привели узнать, где вы прячете церковные ценности.

— Где же они тебя нашли?

— Дедушка, долго объяснять. Правда, времени у нас много, меня не выпустят, пока я им не расскажу.

— Времени много. Это хорошо. — Задумчиво погладил переплет. — Времени много. У меня, Сонюшка, его уже немного.

— Что вы читаете?

— Евангелие. — Удивленно посмотрел. — Очки разбили, окаянные. Без очков плохо. Не вижу. — Положил на стол. Она взяла, бережно открыла пожелтевшие странички. Это была его книга, та, что лежала в старом бабушкином доме. Старославянский текст. Прочитала первые строчки:

— «Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Красиво.

— Да, детка. Вся красота мира во Христе. Жаль, что мы слепнем потихоньку.

— Дедушка! Скажите, почему? Ведь вам всё было ясно и понятно. Почему Господь допускает таких «Петрух»?

— У человека есть главное — свобода. Тем он и отличается от тварей земных. Ну, а как он этой свободой воспользуется? Это выбор каждого. В том числе и Петрухи. Имя-то — Петруха. Апостол Пётр три раза предал Христа. Покаялся потом. Ну, а Петруха? Господь всемилостив. Будем молиться о нем.

— О нём? Он — мерзавец полный, дедушка.

— Вот поэтому вдвойне за него стоять надо.

— Странно… — помолчала, потёрла виски, — страшно.

— Вот это лишнее. У православного не должно быть страха. В том и великая мудрость веры — отсекать эту суету. Главный страх — Божий.

— А чем он отличается от других?

— Говорят, если человек боится Бога, он больше ничего не боится. Другим страхам нет места в душе.

— Зачем же Его бояться, если Он есть Любовь?

— Бояться потерять Бога в душе своей. Знаешь, как ребёнок малый? Тянется к родителю всем сердечком, боится потерять теплые руки, плачет. Так и мы, все дети у Господа, мы должны вот так же притулиться к нему всей сутью, всей жизнью притулиться. И тогда чего же бояться? Разве любящий отец бросит свое дитя?

— Ты ничего не боишься?

— Боюсь, как же. Только повторяю часто: Господь со мной — чего устрашуся? Господь со мной — чего убоюся? Молюсь, чтобы вера не оскудела. Пока служится Литургия, земля даст всё, чтобы хлеб лежал на престоле.

— А если прекратится служба?

— Горе будет. Если прекратится бескровная жертва, тогда погибнет мир.

— Почему?

— Земля не даст плода, потому что лишь Ему она служит. Верю, не случится такого.

— Как же не случится? А Петруха?

— Много таких заблудших было. Время постоянно их возвращает, чтобы проверить нас. И борьба одна — стойкость и молитва.

— Это для сильных, а я слабая, дедушка.

— Ты, слабая? Моя внучка слабая?

— Слабая. Моя жизнь идет без Бога. В храм захожу очень редко, если попросить что-то нужно. Свечку поставлю, постою перед иконой. Я заблудилась в этом городе. Ты не представляешь, что такое город.

— Почему же? Ты помнишь жизнь Каина? Пролил первую кровь, кровь брата. Земля приняла её и возопила от ужаса. С тех пор крови не приемлет. Кровь не впитывается, а пленкой сохнет на поверхности. И город — изобретение Каина. Что же ждать от него?

— И в городах, наверное, есть люди, наполненные жизнью. Настоящей.

— Есть. Любовь Господа везде. Храмы, колокольный звон. Посмотри, в городе колокола, звоны перекрывают друг друга, не пропуская всякую нечисть. Вот и страшно, что первым делом — храмы уничтожают, понимают, где сила. Обнажают, срывают латы с городов. Вот и селятся в них страсти и грехи смертные.

— Я ведь в городе в храме всего два раза была, дедушка.

Глаза его наполнились слезами, а губы зашевелились в беззвучной молитве. Обнял её и стал гладить доброй теплой ладонью.

— Дедушка! — Лера зашептала сквозь слезы. — Дедушка, что же делать? Ты отдай им, отдай! Они ведь убьют нас. Что с того, что ты отдашь? Храм собираются разрушить. Зачем тебе всё это?

— Ты же знаешь, как храм наш строился. Сколько люди отдавали. У нас ведь на Руси так заведено — не жилища свои украшать в первую очередь, а дом Божий. Сколько жертвовали? Храму-то больше ста лет.

— А зачем? Зачем всё это золото? Богатство?

— Богатство — от слова Бог. Умение отдать, не трястись над каждой копейкой, не подгребать под себя и есть Богатство. Все золото храмов — свидетельство любви человеческой к Творцу. Не могу я это разбазарить. Не имею права.

— Так ведь всё равно заберут. И храм разрушат.

— Придёт время собирать камни. И всё это ещё пригодится. И чаша, и крест наш, и оклад серебряный.

— Какие камни, дедушка? Они же варвары. Камня на камне не оставят.

— Так уже было. И не раз. Христиан убивали, и будут убивать. Тот, кто идёт за Христом, не должен ждать мирских радостей. Им даётся гораздо большее.

— Это сложно. Я этого не понимаю. Совсем. Я всю жизнь ищу мирских радостей.

— Ты больна, детка, больна тяжко. И тело твое молодо, руки и ноги быстры, а душа больна.

— Знаю. Чувствую. Пустота внутри. Тоска. Пытаюсь заглушить. На время помогает.

— Есть лекарство. Если у человека проблемы с физическим здоровьем, ему часто нужна кровь. Переливание её облегчает состояние.

— А если душа болит?

— Душа — тот же орган, тоньше, конечно, печени или почек. Но отвергать её в теле — глупо. И место её в сердце — свято. Кто бы ни спорил с тобой — не верь. Разве мышца сердца может плакать, скорбеть, радоваться, петь?

— Я думала об этом. Но это всё эмоции. И за них отвечают гормоны.

— В сплетении нервных волокон есть узел — таинственный и незримый, в нём всё наше духовное. Истерзанной душе тоже нужно переливание крови, а скорее, вливание, подпитка — кровь Христа. Это и есть причастие. А вы забыли о нем, вернее, вас заставили забыть.

— Зачем?

— Такими, с иссохшими душами человеками, проще управлять. Они теряют понятие добра и зла, размазывают тонким слоем правду, сомневаясь в ней постоянно.

— Если держаться за прошлое, никуда не дойдешь.

— А куда идёте? Камо грядеши?

— Ну, в будущее, наверное.

— В будущее… А ты?

— Я не знаю.

— Как же? Как дойдешь, если не знаешь?

Лера задумалась. Слова дедушки были простыми и ясными.

— Ты поспи, вот на лавке этой приляг. А я с тобой рядышком посижу.

Стало тихо и спокойно, как когда-то в детстве. Она прилегла. Дедушка подложил ей под голову шерстяную кофту, свёрнутую валиком.

— Спи. — Перекрестил ее, погладил. А губы беззвучно зашептали молитву:

— Господи, спаси и помилуй.

Стало тихо, только надоедливая муха билась в стекло.

***

Марк выглянул в окно. Лера вышла из дома и о чём-то переговаривалась с Петрухой. Так, кажется, звали парня в будёновке. Он пошли, Лера чуть впереди. Позади шёл ещё один, с винтовкой наперевес. Маленькая хрупкая, в тапочках, которые чуть не сваливались с её ног. Волна нежности захлестнула. Впервые он ощутил совсем неизведанное, новое чувство. Желание не обладать, а оберегать, держать на ладони, прикрывать от всех ветров. Марк задумался. Надо было что-то делать. А что — он не представлял. Реальность поставила новую задачу. А как её решать? Ясно было только одно. Сидеть на месте, шагать по пустыне, жевать бутерброды в ожидании он больше не мог. Лера своим появлением запустила некий механизм в его одиночестве. Механизм действия. Стало ясно — он должен идти следом. И по ходу разобраться, что делать дальше. Из сбивчивых Лериных фраз он понял, что дедушка, тот самый, чья Библия хранилась в доме, прячет у себя церковные ценности. Их и нужно было экспроприировать — слово, какое жуткое. Просто варварски отнять под маской милосердия и помощи голодающим. Так. Что в такой ситуации можно сделать? Да и где шанс, что он в этой проклятой пустыне выйдет в село, где теперь Лера — потёр лоб. — Следы? Конечно. На песке следы. Он пойдет следом. Посмотрел на свои джинсы, футболку. — Нет. Не годится. Открыл шкаф. На плечиках висел костюм, коричневый, шерстяной. Пиджак с широкими, подбитыми ватином, плечами, брюки. Примерил — костюм сел, как влитой, только брюки немного коротковаты. Обувь, не босиком же? В костюме и босиком. Кажется, в сенях видел сапоги. Сгодится. Смешно, но, наверное, это и к лучшему. Он совершенно не представлял свою роль в предстоящем действии. Решил — будь, как будет. В сенях нашёл сапоги, всунул ноги — потянет. От крыльца действительно уходили следы. И Марк двинулся по ним, как охотник. Пустыня благодаря этим следам ожила, горизонт приблизился. Три пары следов на песке, словно прочертили дорогу между его прошлым и будущим. Хотелось пить. Он привычно представил стакан воды на песке — попил. И вдруг — мысль. Представить документ, важный, вселяющий уважение, а еще лучше — страх. Паспорт, или как там было? Мандат. Мандат уполномоченного, представителя власти, комиссара. Плохо, почти ничего не знал о них. Помнил по картинкам из старых фильмов людей с горящим взглядом и его величеством «товарищем маузером». Коня бы. С конем — никак. Живая тварь. Придется появиться в селе так. Чем больше таинственности и силы во взгляде — тем больше они будут подчиняться. Вид, правда, совсем не соответствует. Волосы отросли. Если собрать — больше похож на монаха. Придется остричь.

Вернулся в дом. Возле зеркала, висящего, на стене остриг волосы. Костюм повесил на место. Он не годился. На этажерке лежал альбом. Открыл наугад. Ого! На него смотрел матрос. В уголке — виньетка с надписью — Привет из Севастополя! На обратной стороне четким почерком — Софье от Андрея. Июль 1926. То, что надо. Отложил фотографию. Сосредоточился. Представил тельняшку, бушлат, бескозырку, брюки-клеш, хромовые сапоги. Быстро переоделся. В зеркале отразился бравый матрос — революционер. Чего не хватает? Должен быть кортик. Хотя нет. Кортик только у офицерского состава. Пистолет. Настоящий, не пластмассовый, как у Леры. — Улыбнулся, представив Леру с игрушечным пистолетиком и напуганного пришельца. Представил свое оружие. Холодный металл рукоятки приятно коснулся руки. Стало спокойно. Почувствовал силу и уверенность. Всё получится. За ним сила. Он знает будущее. Он знает, к чему приведет борьба за мнимую справедливость, политая кровью собственных братьев. Он знает, чем обернётся война против храмов, против православия. Он знает, к чему приведет уничтожение своего генетического кода, столетиями выстроенного молитвами святых угодников Божиих. Народ медленно, но верно, превратится в электорат, отечество в страну, учитель в мучителя, врач во рвача. Вековые традиции будут осмеяны и заменены шоубизнесом. И никто не задумается, что же на самом деле происходит…

Лера открыла глаза и увидела дедушку, склонившегося у стола.

— И Серафимы будут воспевать: «Свят, свят Господь Саваоф!»

— Серафимы? — посмотрела удивлённо, стараясь припомнить, что же с ней происходит.

— Ангелы. Бесплотные существа. Мы их не видим и не слышим. Диапазон наш узок. Господь сотворил их до нас. А потом — по образу и подобию своему сотворил человека. Поспала чуть-чуть?

— Да, кажется. Холодно.

Дедушка развернул кофту, лежащую в изголовье, подал.

— Надень. Есть хочешь?

— Немножко. Терпимо. — Лера смахнула непослушную прядь волос. — Ты скажи, дедушка. По образу и подобию? То есть, мы подобны Богу? Внешне?

— Нет. Мы подобны Богу возможностью творить. Этого нет ни у кого из сущих на земле. И у ангелов в том числе.

— А муравьи, а пчелы? А птицы? Они творят свои жилища, мёд, в конце концов.

— Это творчество запрограммированное. Его и творчеством не назовёшь. Это программа Божья. Оттого плоды его так прекрасны. Муравейник по своей структуре безукоризненно удобен и выверен геометрически. Всё для жизни в нём есть.

— Огромный многоэтажный дом. Система проветривания, мусоросборники, зернохранилище, ясли для малышей, царские покои и даже туалеты. И главное — идеальная чистота.

— О! Да ты специалист. По муравейникам? — Добрая улыбка высветила лицо.

— Я биолог. У меня была курсовая работа, связанная с изучением жизнедеятельности муравьев. Во время летней практики я сутками наблюдала за их жизнью. Больше всего меня поразило, что у них есть кладбище, куда сносят трупы умерших собратьев. Дедушка, ты бы видел, как бережно они несут их останки. Кажется, скорбят.

— Ну — это антропоморфизм, наделение живности человеческими качествами.

— Сложно от этого удержаться, когда наблюдаешь за их бытом. У них есть специальная зимняя спальня. Взрослые муравьи в тесноте, да не в обиде, проводят зиму в этом помещении. Закрывают все ходы-выходы в муравейнике, сбиваются в кучу в зимней спальне и засыпают. Причем, те, что в центре, отогреваются и уступают место тем, кто снаружи. Без ссор, выяснения отношений, борьбы за лидерство. Справедливость во всей своей мощи.

— Биологи считают это следствием некоего взрыва, природным всплеском эволюции?

— Дедушка, ты не представляешь, в хлебном складе муравьи хранят зерна, а мясную кладовку приносят гусениц и другую добычу. Кстати, тебя кормят эти вандалы?

— Нет. На их взгляд — это лишнее.

— Вот гады! Я им устрою — стукнула кулачком по столу. — Кстати, у муравьев есть специальный коровник.

— Коровник?

— Коровник. В нем живут не настоящие коровы, а тли. Они их кормят травкой, а те в свою очередь дают им молоко.

— Ну, а молоке и не мечтай. Хлебушка бы, конечно, горбушку. Да с солью!

Лера встала и стала стучать в дверь:

— Петруха!!! Петруху сюда!

— Что кричишь, орёшь, спать не даешь? Нету тут Петрухи!

— Кормить нас собираетесь?

Заскрипела щеколда, дверь приоткрылась, из-за нее показался Михеич, тот самый старик, который топил печь.

— Так не было такого приказа!

— С пленными так не обращаются. Я так поняла, мы пленные?

— Хто ж его знает? — Михеич почтительно посмотрел на батюшку. — Вы уж, отец Александр, простите, Христа ради, мы — лицо подневольное. Не велено вообще с вами разговаривать. Они ушли в сельсовет покудова. Один я туточки.

— Хлеба, горбушку нам, а лучше две. И воды. — Лера говорила, словно заказ в ресторане делала тоном, не терпящим никаких возражений.

— Так нетути хлебца. Бульба есть. Петух варицца, Енерал значить. Но он сырой, по причине старости. Старый подлюка, как я. Будет варыцца яшче часа три, каб яго можно, значыцца, употребить. А бульбы дам, чаго ж не дать бульбы. Что ж я ирод, что ли? И воды в колодце много.

— Михеич! — отец Александр привстал со скамьи.

— Батюшка, благословите! — подошел, пригнул голову под благословение.

— Бог благословит. Что там за новости?

— Уполномоченный прыехал з городу, говораць, злы, як чорт, прости Господи. Требует, каб сдали с каждого двора усе каштоунае[15]. А где там? Люди галодныя. Нияк будуть и по вашу душу разбирацца.

— Что там иконы? Успели забрать?

— Бабки по хатам разнесли, слава Богу.

— А Тихвинскую?

— Фотиния. Вы, батюшка, не поверите. Оклад у иконы — фунтов на дваццать, Тут мужику не под силу, а яна, у чым тольки душа трымаецца[16], подхапила её и, как пушинку, понесла, значыцца, у сваю хату.

— Фотиния? Та бабушка, хозяйка петуха? — Лера вспомнила старушку, которая встретилась им на улице.

— Яна самая. У нас одна Фотиния.

— Батюшка, не поверите. Як вас забрали, яны стали палить храм. Сараюшка загорэлась першая, а царква сперва занялась, а тут ливень. И адкуль туча та узялась, загрымело усё. Гэтыя от страха прысели, голавы схавали. Так што стаить царква. Не волнуйтесь. Па сялу размовы[17] идуть про кару Господню. Можа, побояцца зрушить.

— Может, и побояться. А ты, Михеич, что же, на службу призвался?

— Што ты, батюшка. Высокия пароги не нашыя ноги. Ты ж майго Петруху шалапута ведаешь. Деду мила, а внуку гнила. Сирота, адним словом. Усе куролесит. Рэвалюцыя для яго — радость велькая. Рабить не трэба, усе маузером можно вытрасци. Гэта па ём у самы раз. Ты ж ведаешь, с детства удержу няма, як матка яго памерла, Глаша моя — дед всхлипнул, привычно смахнул слезу — так и понесло хлопца. А зараз ён начальник, даже деда родного не чуе[18].

— Михеич, а вы отпустите нас, что вам родной внук сделает?

— Э, милая, куды я вас отпущу? Близка видаць, да далёка дыбаць. Найдуть сразу. Везде революция, от яе никуды не схаваешься. А батюшек, попов, значицца, новая власть совсем не любить. Что уж яны новой власти, как бельмо у глазу? Не ведаю.

— Что же тут, Михеич, не ясно? Царя расстреляли, детей неповинных, Россию кровью залили. Голгофа. Им же кровь невинных спать не дает. И раскаянья нет. Как Иуда метался с тридцатью серебряниками, так и они со своими манифестами. Сплошной обман и ничего более.

— Вось за гэтыя словы и забъюць цябе, отец Александр. Маучы ты уж, Хрыста ради.

— Что же молчать? Мой век короток уже. За Христа пострадать — радость большая. Мне бы внучку вызволить. Что ей пропадать со мной?

— Отец Александр, аддау бы ты им усё. И выратуешь унучку. — Дверь закрылась.

— Дедушка, скажи, а ты ценности, зачем прячешь? Хочешь с ними уехать куда-нибудь?

— Куда? — недоуменно приподнял очки.

— За границу. Это золото, насколько я поняла. Будешь жить там безбедно?

Старик посмотрел на неё задумчиво, покачал головой.

— Детка. С родной земли не бегут. И ценности тут останутся. Служба в храме должна продолжаться. Во что бы то ни стало. Верю, что всё это когда-нибудь понадобится. Придёт время собирать камни. Придёт.

— Не дадут. Не дадут никаких служб проводить очень долго. И церковь в клуб превратят. Будут там кино показывать.

— Не разрушат? Слава Богу.

— Не разрушат. Стены каменные. Не смогут. Во время войны бомба рядом упадёт. Взрывной волной разрушит немного, но храм выстоит.

— Ангелы будут служить. Во всех разрушенных храмах Литургию служат ангелы.

Скрипнула дверь. Снова вошёл Михеич. Поставил на стол миску с картошкой. Плошку с солью.

— Ешьте, что Бог послал.

— Спасибо, Михеич.

— Воды зараз принесу, а вы ешьте, ешьте. — Вышел.

***

Уполномоченный шел по улице, сердито сдвинув брови. Рядом, подобострастно наклонив голову, вышагивал Петруха.

— Как обращаться к вам, товарищ комиссар?

— Феликс Эдмундович зови.

— Э-мун-давич? Не выговоришь…

Уполномоченный схватился за маузер.

— Эдмун-тович. Понятненько, ясненько. Не волнуйтесь. Выговорим. И других научим. Имя чудное? — покосился на маузер.

— Имя самое что ни есть революционное. Докладай обстановку во вверенном тебе селе!

— Обстановка боевая. Продналог сдали еще давеча. Вытрясли все до остатку.

— Что это за «все до остатку»? А чем люди твои будут детей кормить?

— Эй, у них завсегда на чёрный день есть. Ясненько, понятненько, три шкуры снимешь, а под ими — чацьвертая виднеецца. Это уж как пить дать.

— Что с церковными ценностями?

— Вот с этим плохо. Попа местного, значицца, посадили, тольки вот толку нет. Сидить, значицца, в каталажке и молицца. Не говорить, где спрятал золотишко.

— А много золотишка, предполагаете, спрятал?

— Потир, чаша, значицца, крест, оклад у чудотворной иконы был серебра чистого, еще барин дарил за исцеление матушки своей.

— Так, понятно. Родственники у него есть?

— Есть. Внучка. Внучку доставили сёння утром. Боевая внучка, стервоза форменная. Но справились.

— Как зовут?

— Кого?

Внучку, стервозу как зовут?

— Дык, Соня, Софья, значицца.

— Софья? Не путаете?

— Софья. Ясненько-понятненько. Бедовая девка. К деду подсадили. Нехай сидять обое, может у деда язык развяжется. Припугнём слегка для острастки.

— Софья, значит. Выпустить Софью!

— Как так? — Петруха от удивления замер.

— А так! Не оспаривать мой приказ. Говорю — значит знаю.

— Товарищ комиссар! Дык это… Мы эту Софью чуть ли не из — под земли достали, нашли. Это ж операция, продуманная. Он, поп, значицца, через нее нам ценности отдаст. Окромя её у него и нет никого.

— Дурак ты. Если не понял до сих пор. Никого у него нет, кроме Бога. И служит он только ему. Никакая Софья тут не поможет. Тут хитрость нужна. Выпустим — а дальше посмотрим.

— А с ним что делать?

— С ним? Пусть сидит пока. Кормить.

— Кормить? Вражину.

— Кормить! — Схватился за кортик.

— Понял. Кормить. — Только вы, товарищ комиссар, недооцениваете его вражескую сущность. Опиум он. Он нам все развалит, всю революционную работу. И Сонька это не так проста, как кажется. Вся в деда. Как скажеть что — мозги закипають. Контра.

— С бабами воевать не будем. Это мой приказ. Софью выпустить.

— Может, в расход? Или побаловаться, Феликс.. Эд-мундович? — оттого, что произнес правильно, расплылся в улыбке, осклабив желтые прокуренные зубы.

— Девка-то хоть хороша?

— Ледащая. Кожа да кости. Бренчать, как идеть. Но в военное революционное время сгодится и такая.

— Девку не трогать.

— Феликс …

— Эдмундович!!!

— Эдмундович! У нас в селе девки — кровь с молоком!!! Выбирай любую. Зачем вам эта малахольная?

— Ладно, разберемся. А пока определи меня в хату. Потише чтобы было. Сутки не спал. Пешком шёл. Места у вас дикие. Не пройти, не проехать.

— Это так. Тольки зимой, кали лёд на Каспле ложится — дорога коротка. А так — вокруг, вдоль болота. И як вы не заблукали? И один? Не страшно?

— Прошёл. Задание партии.

— Гэта да. Задание партии — святое.

— Какое?

— Тьфу ты! Ну, значится, важная справа[19], не требующее отлагательства.

— Что за тьфу? Отвечай по форме. Ты боец? В каком звании? Что за форма? Буденовка на голове, а на заднице — штаны в полоску, как у контры недорезанной.

— Дык у нас трудно с этим делом. Что нашёл, то и напялил.

— Напялил. Тоже мне, революционер. Дисциплина в селе как?

— Нормальная дисциплина. Все по хатам. Бояцца. Дьякона расстреляли — вот и дисциплина.

— За что?

— Попа прикрывал. Мешал в церковь войти. Да туда ему и дорога. Всю дорогу макушку пилил своим Господом. Вот и спас его Бог его. Как же. Держи карман шире.

— Дьякон местный?

— Монах. Год назад приблудился. Монастырь разорили, так они, недобитые которые, разбежались. Вот он до нас и дошёл. У нас ещё службы в храме были, вот он стал прислуживать. Голосище, скажу тебе — как начнет «Верую»[20] — стены потрясывались.

— За что расстреляли?

— Так, сказал, вроде. Когда за попом пришли, он встал у двери и ни с места. Сказал, пока Литургия не закончится, никого не допустит в храм. Здоровый был, разметал наших, как снопы ручищами своими. Всё просил:

— Православные, не доводите до греха, не дайте кровь пролить. Мы же братья. Из одной чаши причащались.

— А вы?

— Ага. Так и послушали. — заржал.

— Он один защищал церковь?

— Бабы визжали.

— А мужики?

— В сторонке в основном. Правда, были и те, кто назад отступил, креститься начал. Но мы их быстро нейтрализовали. Он до последнего держал дверь. С первого выстрела упал поперёк входа. Еле оттянули.

— А поп?

— Когда в церковь зашли — отец Александр на полу молился перед алтарём. Пал ниц. Ни потира, ни золотого креста не было. То ли он раньше спрятал, то ли как ещё. Короче, брать было нечего. Обшарили весь алтарь. Попа вывели на улицу связанного, связали прямо там. Он белый весь, казалось, сбрендил, губы только шевелятся.

— С ума сошел?

— Ан нет, ничего не стало с ним. Уже неделю сидит в каталажке, не ест. Знаю, что у него Евангелие было с золотом на переплете. Все вынесли, святоши.

— Наша задача — найти. Для того меня губчека и направило. Значит так. Первое — на постой определится.

— Так, к Фотинье. Бабка одна живеть. Вот к ней и пойдём.

— Веди. Что за бабка?

— Бабка как бабка. Травы ведае. Чисто у хате, одна живе. Самое то место, тихо вам там буде. Можа, чаго и разведаете между делом. Она в церкви завсегдатайка…

***

Фотинья была в огороде. На крик Петрухи выглянула, вытирая руки о передник.

— Опять ты, охальник! Мало цябе сёння?

— Молчи, бабка! Революция тебе большое доверие оказывает. Будет у тебя жить уполномоченный. Гляди, в чистую горницу его определи. Покорми товарища.

— Чым кармить-то? Выгребли усё.

— Найдешь. Без разговоров. Гляди мне.

— Бяда на селе, кали лебеда на столе. Последнее сгребли у народа, ироды.

— Но-но! Башкой кумекай! Перед кем говоришь? Уполномоченный! Загремишь, куды Макар телят не гонял.

— Не пугай! Пуганая я, Петька. Бог не выдасць — свиння не съесць.

— Ну, пустил бы я тебя в расход, как петуха твоего. Да пожалел. Доживай.

— Брахаць — не цэпам махаць.[21] А по мне, так и не одной жизни такой не трэба[22]. Сорамно[23] глядець, что робицца.

— Всё, Разговорчики. Феликс Эд-мундавич. Праходьте у хату. Отдыхайте с дороги. Я туточки, во дворе Митяя оставлю, кали што — посылайте за мной.

— Свободен. Никуда из села не отлучаться. Жди моих распоряжений.

— Слухаюсь. — Петруха вытянулся по струнке, развернулся и зашагал по улице.

— Ну что, Мундович, у хату? Ци як? У нагах прауды няма.

— Спасибо. Только я Эдмундович.

— Што ты, милок, разве ж я прошамкаю такое? Мамка то, як цябе величала?

— Сынок величала. Нет мамки только.

— Памерла?

— Померла.

— А у Бога-то веруешь? Сынок? Хотя, чтой-то я, старая, уполномоченный ты — отворила дверь, пропустила вперёд.

Вошли в хату. После солнечной улицы в хате было темновато. В красном углу мерцала лампада. На деревянном столе лежала белая вышитая по краям красным крестиком скатерка, стоял глиняный жбанчик.

— Попить можно, бабушка?

— Пей — достала с полки кружку, налила полную.

— Что это?

— Квас. Не усе с прыпасом, пожывешь и с квасом, а порой да и с вадой. Сока бярозовага вясной наготовила, квас добрый на ём. Жить тут будешь. — Фотинья провела уполномоченного в светлую горницу. Она была, как две капли воды похожа на ту, что в доме у Лериной бабушки. Такая же кровать с горкой белоснежных подушек, стол с кружевной скатертью.

— У хату вошёл, лба не перекрестил? Нехристь?

— Почему же, крещёный я. — Перекрестил лоб.

— Чаго ж прыехал? Бачу, хлопец ты непростой. Городской, кость тонкая. Тяжелее книжки в руках ничога не держишь. Вучоны?

— Учился в университете.

— Грамотный. Гэта добра. Чаму же вучыли цябе, милок? Да ты сядай да стала, у нагах прауды няма.

— Всему учили понемногу.

— Образование. А слово гэта, ад якога слова произошло?

— Образ?

— Образ. Божий образ. Нам не постигнуть николи, што Господь сотворыу.. Любая травинка на целый университет работы задаст, кали яе пачать вывучать падрабязна[24].

— Наука ответ даст на любой вопрос. Наука.

— Ой, милок, наука. Даст ответ, а следом — сто пытаннеу[25] поставит. Не дагнать ей…

— А вы грамоту знаете?

— Якая у бабки грамота? Печка да уздечка.

— Откуда же про науку рассуждаете?

— Кончыу курс навуки, ведае аз да буки. Аз Буки Веди. Я Бога ведаю. С гэтаго усё пачынаецца. А кали не с гэтага, то якая навука? Странный ты, уполномоченный. На наших не похож. Есци хочашь?

— Не мешало бы.

— Давай. Не обессудь тольки. Бульбы наварыла. Зараз тольки бульбай и трымаемся.[26] Да ты не саромейся[27], сядай. Вось соль, макай. Без соли, без хлеба худая бяседа. Жаль, петуха майго сення забили, курам-турбота.[28] Бабьи города недолго стоят. Пропали мои куры.

— Кто порешил?

— Да, герои наши. З Соней кали вяли, вааружились да зубоу, а Генерал мой им и попауся пад гарачую руку.

— Соню?

— Соню. Я цябе папрасить хачу, уполномоченный. Отпустил бы ты гэту деуку, што с яе? Ты тут новый, покуль не ведаешь ничога. Глупая эта затея — на Соню надеяться у гэтай справе[29]. Яна, як и ты, давно тут не живе. А батюшке душу рвать не трэба. Ён и так еле живой, на его вачах[30] отца Иоанна расстраляли. Мученик, царствие небесное. — Бабушка перекрестилась, горестно всхлипнула каким-то птичьим тонким клёкотом.

— Нам ценности нужны церковные. Их надо вернуть государству. За укрытие — смерть. Батюшка ваш уж больно несговорчивый. Помогите ценности вернуть — отпустим и Соню и отца Александра. Вы, говорят, с батюшкой в дружбе?

— А ты прыйшол выпытать у мяне? Не ведаю ничога. Иконы мы забрали, Гэта прауда. Пра астатнее не ведаю, милок. Да абразы[31] вам на што? Покуражиться? Так Бог попираем николи не будзе. А сваю душу навек испаганишь.

— Антиминс[32], наперсный крест золотой? Евангелие? Что там еще? Лжица?[33] Это всё где?

— Что ты, милок? Бабе в алтаре николи не бывать. Нам ли, бабам, о таких святынях ведать? Ангелы небесные спустились с небес, не допустили до беды. Кали храм стали палить — дождь пошёл. Ни воблачка на небе, ни тучки. Вось таки цуд[34]. Кто ж ведае, где усё гэта? Божья воля.

— Вы же понимаете, что ситуация сложилась безвыходная? Сейчас тучка вас не спасет. Дело пахнет кровью.

— Странный ты. Вроде ихний, а гаворыш не так. Не зразумею нияк, хто ты? Ци сгубиць, ци дапамагчы хочаш?

— Голод начался? Слыхали? Нужны средства, чтобы спасти голодающих.

— Ай-я-яй! Цель иншая[35] — убрать церкви наши. Баяцца, як чорт ладана. А гэта так, прикрытие. Где же голода не будзе, кали мужыкоу, на яких вёска трымаецца, у Сибир с голым задам адпрауляюць? Хто застаецца? Митяй? Петруха? Да им лишь бы не рабиць. — Фотинья собрала со стола посуду, сложила рушничок. На том тыдни[36] Федос, сосед в городе был, из Вознесенского собора хацели вынести усе, так люди встали намертво, кажа, чалавек трыста прыйшло.

— Товарищ Троцкий приехал в Смоленск и лично следил за тем, как экспроприировали церковные ценности.

— Малы жук — ды вялики гук.[37] Тьфу ты, эксрр… Да грабили, грабили. Слово прыдумали, каб людзям галаву задурыць. Грабили, як чужеземцы. Свои грабить стали! Веками люди украшали храмы, а тут — таки гвалт нарабили! Сорам! Сорам! — бабушка схватилась за голову

— Это все временно. Ради будущего все делается.

— Ради будущего рушить? Паглядзим, на чым свиння хвост носиць. Ради будущего будаваць[38] надо. Усе гавораць — добра будзе. Тольки што добраго? Пецька — власць!. А што за власць такая, што усё знишчае[39]? Раней тольки вороги так себя вели. Храмы палили, апошнее[40] у людей забирали. Усё зразумела было. Ведали, что патрэбна бицца з ими. А зараз[41] нихто не разумее, што рабиць? Усё о новом жыцци размовы. А якое яно будзе — новае жыццё? — Бабка всплеснула руками, присела на краешек стула. — Быу у нас Михей Рожнов, гаспадар, яких пошукаць[42]. Прасыпауся с петухами. Были у яго работники.

— Кулак, значит.

— Трудяга, яких пашукать. Хто рабиць рад — той хлебом богат. Гэто так. Так и гаспадарка[43] у яго — каровы, кони, овцы. Сам не управишься. Не ленись за плужком — будешь с пирожком. Тым и жыли. Прыйшли, пачали са двора зводзить скот, а у яго детак семера — бабушка стала загибать пальцы на руке, припоминая: Марыська, Саука, Аксютка, Михалка, Грышка, Аудонька, Зоська. Яж их усих на белы свет прынимала. Бацька ихни встал насмерть. Тяжкай працай усё багацце нажываецца, ништо само не прыходзиць. Отправили всю семью. На вазок погрузили и отправили. Дзеци плакали, жонка яго пачарнела з гора, Зоська маленькая, тры месяцы, на руках, Аудоньке — два гады, Грышке — чатыры. Марыське, старэйшай — двенаццаць гадкоу. Дзе гэта видана такое? З роднай зямли вось так людзей гнаць? Барани[44] Бог нас усих. З хаты его сельсовет свой зрабили. У чым ён винават перед новой властью? Што рабиу, як конь? В Бога верыу. Не крал, не убивал? Ён для новой власти — здрадник[45], а Петруха, яки тольки и ведае, што по кабакам шляцца — герой? Хто да чарки скор, той да работы хвор.[46] Цяпер парады будзе даваць, як нам жыць? Да чаго ж мы так дойдзем?

— Эх, разговорчики контрреволюционные. Прекращайте, Фотинья.. Как вас по батюшке?

— Андреевна я. Тольки никто меня так не клича. К Фатинье привыкла.

— Это я вам по-хорошему советую, Фотинья Андреевна, как постоялец. Власть нынче такая — угодите на старости лет.

— Страшен сон, да милостив Бог. Чаго уж мне. Отдыхай, поди умаялся, милок уполномоченный. — Пошлёпала из горницы в кухню.

«Милок уполномоченный» присел на кровать. Пахло сухой ромашкой. Ходики на стене отстукивали время, муха билась в стекло. Вернулась бабка с рушником.

— У, зараза, — прихлопнула муху на окне. — Поспи, милок, намаялся.

— Мне бы помыться с дороги.

— Так баньку затоплю. Тольки банька натопится к вечеру.

— Ну и хорошо. А я пока по деревне пройдусь. До церкви. Церковь-то у вас где?

— Так на краю села, на горке, у речки. Не пройдешь мимо. От хаты моей прямо так и иди. А что у царкву?

— Говорят, она у вас старинная.

— Старинная. Позапрошлого веку. Царь батюшка Николай-мученик на строительство 500 рублей пожертвовал, Иоанн Кронштадский. Всем миром строили. Мне яшчэ моя бабка казала, што кирпичи из Смоленска на руках передавали.

— Как?

— На руках, по ланцужку[47].

— Сказки?

— Можа, и казки. Тольки все лепей, чым рушыць и биць. Розума не трэба велькага.

Марк вышел из хаты. Улица была по-прежнему пустынной. Фотинья вышла следом с ведром.

— Народ-то где?

— Сенокос. Вёдро. Мужыки, бабы — все на луговине. Дзень — год кормиць. Гэто я без каровы, дык свабодная. А у каго дзетки — тольки на яё яе уся надзея.

— Ведро зачем?

— Так вады у баньку. Надо принесци.

— Так дайте мне, пойду сам.

— Что ты? Ты пры службе. Я помаленьку и нацягаю. У нас рэчка близенька.

— Служба моя никуда не денется. А вам таскать не позволю.

— Странный ты яки, милок уполномоченный. Наши рэвалюцыянеры усё больш камандуюць. власть им по нутру пришлась.

— Вот и я командую — ведро мне, а лучше, два!

— Так в баньке, адчынишь двер, а яно у лауцы стаиць.

По тропке мимо грядок пошли к баньке. Высокая трава обступила тропинку. В розовом клевере деловито жужжали пчёлы, пахло огуречной травой.

— Красота у вас какая! — Марк с наслаждением вдохнул.

— Где ты бачышь красоту? Силы ужо няма у гародзе упрауляцца. Позарастало усё. Не я сорняки садзила — сами уродзилися, не я хлопцай зазывала, сами заводзилися! — покачала головой, хитро улыбнувшись — Нет бы что путное.

— А это что за деревья?

— Так яблыни. В этот год яблок мало, они у нас через год родят. Вось там, у бани — белый налив, нарви, милок уполномоченный, а то мне не достать, Андрейку соседского прошу, кааб нарвал бабке. А ён не сильно—то разбежится. Ночью залезть с робятами — гэта да! Я ему кажу:

— Андрейка, рви, кольки трэба! Мне их куды? — Так яму не патрэбна. А учора вечером выхожу, глянь, а яны у баньки на яблыне сидяць, як шпаки.[48] Крычу:

— Андрейка, ты, што ли?

Посыпались, как гарошки са стручка. След прастыу.

— И мы в детстве у бабки по садам лазили.

— Далёка бабка жила?

— Далёка.

— Так ты з нашых мест?

— Нет.

— А што тут робишь?

— Служба.

— Служба — гэто да. Не кинешь. Куда пошлють — не спытаюць. Жонка есть?

— Нет.

— А што так? Хлопец ты прыгожы да ладный. Девки засматриваются?

— Не собрался пока.

— Рэвалюцыя. Разумею. Не до того. Але хлопец без дзеуки, што галава без цела.

— А у вас семья есть?

— Не. Мужык воевал, паранили под Могилёвом в першую мировую. А прыйшой дахаты— мала пажыл. С мужем — нужа, без мужа — того хужа, а вдовой да сиротой — хоть волком вой.

У забора что-то зашуршало. В траве, подложив руки за голову, сладко спал Митяй.

— Ишь, улегся, служака. Где забор, там и двор, где щель, там и постель. Вставай, службу проспишь! — Фотинья покачала головой. Михей подскочил, вытянулся с готовностью выполнить любой приказ.

— Воды в баню натаскать, дров нарубить. Доложишь, как выполнишь. — Марк поправил ремень.

— Это как понимать?

— Так и понимай. Поступаешь в мое распоряжение. За невыполнение приказа — трибунал.

— Так, воду носить разве дело? Так, баловство.

— Вот и балуйся. Наносишь воды в баню. Займешься дровами. А я пошел. — Уполномоченный зашагал по дороге.

— Бабка Фотинья, вёдра где?

— Так вот ведро! Другое у баньцы. Ты лучше скажи, навошта петуха забиу?

— Сдался вам этот петух? Делов-то!

— Гэта так. Вам чалавека забиць ничога не стоить, а тут петух.

— Но-но! Разговорилась. Ты что, сговорилась с этим уполномоченным? Знакомый твой?

— Ага. Бабке тольки дзедка не унук.

— Все шутки шутишь? Ты мне скажи лучше, где икона с окладом? Говорят, по хатам? Ты унесла?

— Я, на спину взвалила и понесла.

— Шутишь, в ней фунтов тридцать веса. Где тебе?

— Так чаго пытаешь?

— Ты знаешь, это точно.

— На што вам иконы?

— Да плюнуть и растереть! Оклад серебряный .

— Не плюй, Митяй! Бог поругаем не бывае, а на сябя бяду накличашь!

— Вот ведьма, накаркаешь!

— Храни цябе Гасподь, глупага. Иди, ведро у мыльни[49].

Фотинья села на скамейку у дома — её еще муж покойный, Афанасий, сколотил — и задумалась. Пришел с «импералистической» весь израненный, контуженный. Сидел на скамейке, семечки лузгал да посмеивался: «бабское дело — поклоны бить». Перед смертью запретил попа в дом звать. Так и умер, самокрутку не успел раскурить. На фронте к табаку пристрастился.

— Бабка Фотинья, а Афанасий твой в Бога не веровал — Митяй поставил пустые вёдра и сел рядом на скамейку.

— Так кантузило яго на фронце, на усю галову. Вось и памутиуся. яго Бог памилуе, ён за Отечество сражался. Што ты быстро так? Воды наносил?

— Принёс. Два ведра, поди, хватит?

— Ленивый ты, Митяй, абибок[50]. Иди яшчэ. Хай хлопец памыецца як трэба.

— Ага, и нас всех памые.

— Не каркай. Што з нас узяць?

— Одним миром мазаны. Вот ты скажи, куды крест подевался? На вечерней был еще, а утром — нет?

— Не ведаю, не маё гэта дело.

— Не маё! — Митяй передразнил бабку, сморщив лицо и подперев кулаками бока — накличете беду на село. Отдали бы подобру-поздорову. А так — жди беды.

— Куды яшчэ болей? Прыйшла ужо.

— Ты, Фотинья, не серчай за петуха. Я так, и не думал стрелять в него, а он вражина, набросился на меня. Я с детства не люблю, когда на меня скачуть.

— Да я — о петухе? Иди с Богом. Чаго уж по валасам плакать, кали галавы няма.

Митяй поправил рубаху и двинулся со двора. Фотинья закрыла за ним калитку. Потом насыпала курам порубленной лебеды и пошла в хату. У иконы Спасителя потухла лампадка. Затеплила её, достала Библию. А мысли всё не давали покоя. Икону Тихвинскую, что с храма вынесла, подняла на чердак. Оклад серебряный. Придут с обыском — заберут, да и бабку пристрелят. Она пожила на свете, да и без Афанасия не жизнь, может и просить такой смерти у Господа. Давеча приехала племянница к Фёдору, соседу. Приехала из Шуи. Рассказывала страсти такие, что народ и не знал — верить или как… Стали в Шуе разорять собор, подъехали красноармейцы с ружьями. Люди встали защищать от разорения, так их постреляли. Не верили, крестились. В голове никак не укладывалось, как свои, родные могут стрелять. Ладно, немцы какие, вороги, это понятно. А тут свои. Не верили. А тут в своем селе такой разбой учинен среди бела дня. Да еще в воскресный день, во время Литургии. И опять свои. Не немцы. Тем более, отца Иоанна. Он в селе больше года жил, тихий, скромный. Никого не обижал. Монастырь его разорили, все разбежались, кого не забрали, а он к отцу Александру пришёл. Прямо на Литургии и расстреляли. Они в храм рвались, а он не пускал. Пьяные были, ругались матерно. Вина просили из Чаши. Страшно. Один отец Иоанн и встал на защиту. Кто выстрелил — не видели. Хлопок раздался — Иоанн упал, прямо под иконой. Люди закричали, стали убегать. Отец Александр вышел, бледный, как полотно. Его тут же взяли в каталажку при штабе. А штаб — смешно сказать, изба Михея Рожнова. Хозяина выгнали, а сами в его хате бесчинства устроили. Ой-ё-ёшеньки!!

Отнести хоть хлебца батюшке, да огурцов трошки набрала утром. Его, поди, оглоеды и не кормят. Теперь и Соню взяли. Вот беда — то…

***

Марк подошёл к храму. Был он каменным крепким. Большие деревянные двери были закрыты. Во дворике, на зелёной луговине, виднелись кресты. Вокруг зелёной стеной — кусты сирени. Чуть поодаль, обгорелый сарайчик, наверное, тот, который подожгли. У храма — две скамейки с красивыми узорными спинками — видно какой-то сельский умелец расстарался во славу Божью. На скамейке, свернувшись пушистым калачом, спал рыжий котяра. Услышав шаги, приподнял рыжую голову, тоскливый кошачий взгляд царапнул по сердцу — и снова опустил. Вокруг — тишина. Такое ощущение, что в селе и нет никого. Из-за огороды мелькнула белобрысая голова. Мелькнула и исчезла.

— Эй, ты, боец, выходи! Разговор есть!

Повисла тишина, потом голова вынырнула снова.

— Эй! Давай сюда! Не ховайся. Свой я..

Из-за загороды вышел парнишка лет одиннадцати, в портах холщовых и рубахе. Светлые, выгоревшие на солнце волосы торчали непослушными вихрами. Серые глаза поглядывади настороженно. Чужой.

— Тебя как кличут, парень?

— Андрей я.

— А по батюшке?

— Петрович. Только нету тяти. Забили на войне. С мамкой живу.

— С мамкой, говоришь? Это хорошо. Мамка не даст помереть. Скажи мне, брат Андрейка, как мне в храм попасть?

— А вам зачем?

— Ну как зачем? Зачем люди в храм ходят?

— Путные — Богу молицца, а бандиты — грабить.

— Ну, разве я похож на бандита?

Андрей посмотрел уважительно на бушлат, на бескозырку.

— А ножичек у вас настоящий?

— Эх ты, ножичек! Это кортик, самый что ни есть настоящий.

— У всех моряков такие?

— Нет, только у офицеров.

— А вы — морской офицер?

— Нет, кортик мне случайно достался.

— Здорово. А можно подержать?

— Отчего же? Можно, конечно. Только ты мне не ответил.

— Так ключ, вот висит, сбоку. Отец Иоанн его всегда здеся и держал. — Вспомнив отца Иоанна, мальчишка шмыгнул носом, вытер набежавшую слезу. Кот на скамейке поднял голову, спрыгнул, потянулся, выгнув спину рыжим колесом, подбежал к мальчишке, стал тереться об ноги.

— Минька, Что ты? Пойдём со мной!

— Минька? Твой кот?

— Нет. Отца Иоанна.

Мальчишка неловким движением потёр завлажневшие глаза, — скучает по хозяину.

— Ты знал его?

— Как же не знать. Год рядом был. Он доверял в алтаре прислуживать. Даже стихарь[51] сшил мне. Хороший был. На рыбалку ходили с ним. Он нам и дрова помогал рубить, тяти-то нет. Бабке Фотинье помогал. — Тут Андрейка не выдержал и заревел, прикрываясь рукавом серой рубахи.

— Ладно. Не реви. Что же теперь.

— Ага! Убили человека среди бела дня. Ни за что!

— Как это?

— Он в храм не пускал. А вы знаете, чего не пускал?

— Чего?

— Так, Литургия. А они пьяные были, да с ружьями. Разве возможно так то?

— У них задание было, важное. И никто не имел право препятствовать.

— Какое задание?

— Крест золотой и другие ценные вещи нужно отдать. В фонд голодающих.

— Так нету ничего. Нету.

— А где? Ты ведь в алтаре прислуживал? Когда в последний раз все это видел?

— Так не видел ничего! Даль Бог, не видел. Отец Александр на последней Литургии служил, и крест был простой, и потир. Он ведь не всегда их доставал, только на свята.

— Откуда доставал?

— Так шкафчик есть. В алтаре.

— Веди к шкафчику!

— Нет! Благословения на то нет, не пойду. — Андрейка, сжался, как пружина, исподлобья глянул на Марка.

— Это приказ. — Марк положил руку на кортик.

— Убьете? Как отца Иоанна?

— Дурак ты, нужно мне грех на душу брать! А вот ценности все равно придется сдать. Тебе батюшку не жалко? И Леру? То есть Соню?

— Их забьюць?

— Что ты заладил: забьюць. Не убьют, вышлют, куда подальше. На Соловки, слыхал? А оттуда не возвращаются.

— А где это? — Андрейка взял кота на руки, стал гладить рыжую спину. Кот замурлыкал, словно перебирал струнки кошачьей балалайки.

— Белое море. Слыхал?

— На севере? Слыхал. — Прижал Миньку покрепче, тот даже мурлыкать перестал. — Студёно там?

— Студёно. Условия злые. Не выживет отец Александр.

Андрейка заплакал, прижал лицо к спине кота.

— Хватит слёзы лить. Спасать надо.

Андрей посмотрел на Марка, словно что-то вспоминая, потом решительно:

— Без благословения отца Александра не пойду. Решит он — значит так и будет. Нет — на все воля Божья.

— В кого ты такой упрямый? Не понимаешь меня?

— Меня батюшка учил так. А иначе никак. Нет.

Недетская серьёзность и упорство мальчишки рассердили Марка. Он не знал, как быть дальше. Ну, допустим, он найдет ценности. И что? Отдать Петрухе? Где гарантия, что священника отпустят? Еще день—второй он сможет продержаться в качестве уполномоченного, а потом? Надо действовать. Отдать приказ отпустить батюшку и Леру? Допустим, священник уедет, спрячется где-нибудь у родственников. Без золота не отпустят. А с Лерой что делать?

Марк сел на скамью возле храма. Кот соскочил с Андрейкиных рук, выгнул спинку колесом, потянулся и легко, словно упругий мяч, прыгнул на скамейку, посмотрел янтарными своими глазами укоризненно.

— Что смотришь? Показывай, где золото!

Кот спрыгнул и пошёл по едва заметной среди травы тропке, распушив рыжий хвост.

— Куда это он? — Марк как зачарованный, смотрел на кончик рыжего хвоста среди травы.

— Да мало ли? У Миньки дел много, теперича на самообеспечении, что словит — то и съест.

— А тропка куда ведёт?

— Так к речке, речка там. Внизу. Правда, узкая здеся. Но посередке — глубина — два моих роста. Окуньки ловятся, карасики с ладошку попадаются.

— Пошли, посмотрим?

— Не, не могу, мамка звала, надо воды наносить, Ругацца будет. — Андрейка как-то очень уж поспешно повернулся к калитке и бегом помчался, поднимая пыль на дороге голыми пятками.

Марк задумался. На самом деле все просто в этой задаче. Если ценности были в алтаре, то куда им деться из села? Три человека: отец Александр, отец Иоанн покойный и алтарник, мальчуган Андрейка. Кто-то из них. Иоанн уже не скажет, отец Александр не станет говорить, не для того прятали. Остается мальчишка. Слишком быстро улизнул. Этот тоже стойкий оловянный солдатик — без благословения ни-ни. Только вот зачем спрятали? За границу уехать? Вряд ли. Кощунство такое не попустит человек с таким лицом. Марк вспомнил фотографию в Лерином доме. Зачем спрятал ценности? От поругания, от разграбления. Это понятно. А дальше-то что? Дальше? Будут лежать в тайнике до поры, до времени. И вряд ли в хорошие руки попадут. Сколько вот таких тайников разграблено случайными людьми, вывезено, переплавлено, и поныне неизвестно, где они? Ну, а если я найду, вот так, возьму и найду? И что? Это ведь не червонцы, за керосином в лавку не пойдёшь. Господи! Для меня ли предназначено сие?

Марк пошёл по тропинке, сбегающей вниз. Высокая трава путалась, мешала идти. Желтые лютики, сиреневые колокольчики появлялись цветными яркими пятнами. По тропке ходили мало, один, максимум два человека, трава смята слегка. Обогнул большой серый камень. Рядом с ним трава вытоптана, может, сидели на нём? Камень большой, остатки ледника, огромный просто. Если солнце нагреет — просто лежанка. Внизу в зарослях ивняка бежала небольшая речушка. Песчаный бережок желтел влажным песком. Совсем неглубокая, журчала она по камушкам. Такой красивой речки Марк давно не видел. На противоположном берегу ивы полоскали свои зеленые ветки в воде. Маленькая стайка рыбешек пронеслась возле берега. И тут он заметил кота. Тот притаился у воды, наблюдая за рыбками. Марк испортил ему рыбалку. Кот недовольно зажмурился и мяукнул, словно ругался.

— Прости, Минька, я тебя не приметил вначале. Рыбу ловишь?

Кот отрывисто мяукнул ещё раз — ну что за глупые вопросы?

— Понял, твой хозяин здесь рыбачил, Андрейка рассказывал. Вот ты по старой памяти сидишь здесь. Пошли! Я тебя накормлю, раз так случилось. Правда, сам не знаю, что меня ждёт. Но всё лучше, чем одному здесь. Ждать нечего, не вернётся твой хозяин. Кот, словно понимая, потрусил впереди по тропинке, подошел к камню, потерся рыжим боком, а потом запрыгнул на прогретую солнцем поверхность и растянулся во весь свой кошачий рост.

— Что разлёгся? Не пойдешь со мной? Ну, как знаешь, дружище. — Марк зашагал вверх по тропинке.

***

Вечерело. В комнатушке стало почти темно. Выходила она крошечным оконцем в сад. Отец Иоанн зажёг свечу на столе. Маленький огонек высветлил щербатый стол, кусочек стены из брёвен, проконопаченных мхом.

Лера очень устала от жесткой лавки, хотелось на улицу, на свежий воздух. Да ещё голова разболелась. Она поднялась и стала ходить от окошка к двери.

— Устала, Сонюшка?

— Устала. Голова разболелась.

— Садись. — отец Александр достал из кармана подрясника маленький пузырёк, открутил крышечку, протянул Соне?

— Намажь виски и лоб.

— А что это?

— Елей, маслице.

Лера взяла пузырек, капнула на ладонь густую маслянистую жидкость и стала втирать в виски.

— А теперь приляг, сейчас легче станет.

Густой аромат хвои и миндаля окутал тёплой волной. Боль, сжимавшая виски, стала медленно растворяться в этом запахе, отступать.

— Ну как ты, Сонюшка?

— Легче, дедушка. Спасибо. — Привстала.

— Нет, нет, лежи!

— А ты как же? Садись. — Лера поджала ноги, высвободив на лавке местечко.

Отец Александр присел рядышком.

— Дедушка, расскажи о Боге. Ты так хорошо говоришь, мне спокойно становится. Скажи, зачем человек живёт? Есть смысл появления на Земле?

— Есть некая высшая цель: чем жить, чтобы жить. Высшая цель. Издревле и язычники чувствовали её, а тем более христиане. Ничем не может насытиться душа, кроме как Богом.

— Вот скажи, дедушка, почему вера не всем даётся? Один приходит в храм, с равнодушными глазами поставит свечу, словно в магазине, попросит что-нибудь для себя — денег, работу, еще каких благ и с чувством выполненного долга поскорее на улицу? — Лера встала с лавки, подошла к оконцу. Потрогала пальцем металлический крючок, который держал створки. Повернулась к деду, ожидая ответа.

— Один только разум, без участия сердца, к вере не приводит. — Отец Иоанн вздохнул, потёр переносицу, по привычке поправляя очки, — Есть сколько угодно ученых, которые прекрасно понимают, что ни одна из существующих научных теорий не объясняет зарождения вселенной, но неспособных почему-то сказать: «Верую, Господи».

— Как же быть с сердцем? — всплеснула руками, приложила ладони к груди.

— Есть такие слова в Апокалипсисе: Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною.

— Это Он? Надо услышать Его голос и открыть дверь? — Машинально потрогала крючок, пытаясь его расшевелить. Тот не поддавался. — Но опять противоречие. Как?

— Всё у всех по-разному. Если хочешь, Господь, зная особенности каждого человека, стучит только для него. И кто-то вдруг услышит стук, раздававшийся на самом деле всю его жизнь, получив нежданную помощь в скорби.

— Да, так бывает, я знаю. Горе многих приводит в храм. У маминой подруги погибла единственная дочь, и она стала ходить в церковь, помогать людям, которые нуждались в её помощи. И нашла утешение.

— А бывает, человека все бросят, и он останется совсем один. И поймёт, может быть, впервые, что есть Кто-то, Кто его любит.

— А как ты это почувствовал?

— Когда маленьким был совсем. Это была зимой, в декабре на Николу Зимнего. Мы с мамой шли на вечернюю, в соседнее село. Шли через поле. Ветер сбивал с ног. Мама сняла свой платок, обвязала меня. Я плакал, страшно было.

— Почему только с мамой? А отец?

— Отец умер, летом лошадь его сбросила, расшибся. Мы одни с ней остались, совсем. Это поле мне таким страшным казалось. Ветер, темно, холодно. Казалось, никогда никуда не придём, никогда не будет тепло и никому мы не нужны в этом поле. Она совсем выбилась из сил. И вдруг — колокол. Этот звон до сих пор слышу. Мама тогда подхватила меня из последних сил. А дальше помню свечи и икона Святителя Николая. Мне так тепло стало, радостно, как будто я домой пришёл. Я почувствовал, что мы не одни. Уснул на лавке прямо на службе, и сквозь сон — такая радость, такой покой, такое блаженство. Как будто кто-то невидимый и очень-очень добрый взял меня на руки и покачивал легонько.

— В детстве это легко. У ребёнка сердце чистое.

— Поэтому Господь и говорит: будьте как дети. Отключите рациональный опыт, он ничтожен по сравнению с величием Творца. Так, пыль на шкафу. Просто доверьтесь.

— Я поняла. — Лера надавила на крючок, пытаясь его расшевелить, крючок не поддавался.

— Есть в Евангелии место, когда апостол Пётр пошёл по воде, он обрёл практический опыт веры.

— Но ведь он испугался и стал тонуть?

— Пришла мысль, что по воде ходить нельзя. Рациональная. И всё.

— Не было веры?

— Пошатнулась, и он пошатнулся. Евангелие зовёт нас пойти по воде. И здесь не надо спрашивать, а что дальше? Исполнить, что велел Господь, и вместо воды под ногами почувствуешь — твердь, опора.

Дверь скрипнула, вошёл Михеич. Смущённо почесал реденькую бородку, протянул миску.

— Вот, Фотиния вам огурцов передала. Новый уполномоченный из губернии приехали, приказали вас кормить.

— Вот, Соня, и радость, огурцы у Фотинии сладкие, жуй.

— И вы, дедушка, давайте.

— Ешь, ешь, детка, и мне хватит.

Соня взяла огурчик — зелёный, в пупырышках, потерла его в руках, обмакнула в соль и сочно захрустела.

— Ух ты, вкуснотища. Сейчас бы горбушечку бородинского.

Второй протянула дедушке. Прожевав, спросила снова:

— Знаешь, дедушка, многие думают, будут верить, молиться — и все беды уйдут. И проблем никаких.

— Знаю, детка. Это язычество. Вера на самом деле порождает очень много проблем. Ведь человек, познавший Бога, начинает плыть против течения. Поступить корыстно, когда вокруг все так поступают? — Нет, не могу. Обмануть? Украсть? Невозможно. То, что вчера было нормой и приносило удовольствие — сегодня омерзительно.

— Начинается борьба?

— С самим собой. Добро и зло явственно расходятся по своим полюсам, и человек лишается возможности компромисса. Сказать, что с верой жить проще, чем без веры, может только человек, не имеющий о вере никакого понятия.

— Ты знаешь, дедушка, — Лера встала у стены — есть ведь много людей, неверующих. Но живут они по совести. Не делают зла. Не воруют, не убивают. И в Боге не нуждаются. Считают всё это просто сказкой.

— Господь в Священном Писании говорит: Не имать Дух Мой пребывати в человецех сих во век зане суть плоть.

— Ой, совсем не понятно.

— Человек может стать настолько земным, что его душа угасает, и он даже не ощущает потребности в том, для чего он создан.

— Да ладно. Есть слово совесть. Она и регулирует. У атеистов ведь тоже есть совесть.

— Со-Весть. Со-причастность с Вестью о Христе. Не может совесть быть отдельно от веры, от Бога. Это самообман. Каждый может ее вектор направить в любую сторону, как удобно.

— Я думала об этом. Многие живут под девизом: хорошо то, что полезно лично для меня, здесь и сейчас.

— Ты видишь, что вокруг творится? Брат на брата! Сын на отца. Льётся кровь. Разорение и разруха во имя великой цели! Невозможно убивать во имя свободы и справедливости. Это никакая не свобода. Майдан[52], торговище.

Лера задумчиво посмотрела в окно. Немытые пыльные стекла приглушали и без того потемневшую картинку сада. Ветки яблонь слегка покачивались, наверное, на улице ветер. Очень хотелось выйти из этой крошечной комнатёнки, пойди с дедушкой по деревне к дому, увидеть его комнату, его книги, почувствовать, чем и как он живёт, её дедушка, её предок, её часть, отдалённая во времени.

— Дедушка, нас выпустят?

— Не знаю.

— А почему они не верят?

— Люди нечестные и непорядочные бывают, как правило, недоверчивы и подозрительны. Они никому не доверяют, потому что знают, что им самим доверять нельзя. Так и здесь. Человек верный и преданный Богу не усомнится в Нём: если уж на меня, грешного, можно положиться, то тем паче на Господа.

У стекла промелькнула тень, а потом они увидели нос, пятачком расплющенный на стекле, серые глаза, мальчишеские вихры.

— Андрейка! — отец Александр улыбнулся, добрые морщинки разбежались вокруг глаз. — Ты что прибежал?

Андрейка что-то пытался сказать, отчаянно жестикулируя.

Лера повторила попытку с крючком, и, он, наконец, сдался — створки окна распахнулись. Мальчик от неожиданности отпрянул резко, потерял равновесие и скрылся на несколько секунд из вида. Затем, потирая ушибленный локоть, появился вновь.

— Отец Александр, благословите!

— Бог благословит!

— Батюшка, там, рядом с храмом уполномоченный ходит, все выспрашивает, вынюхивает про крест. Сказал, если не отдадим, то вас на Соловки! — Глаза мальчика наполнились слезами, и он, не в силах сдерживаться, заплакал, закрывая лицо руками. — Что делать, батюшка! Нельзя вам туда, там заморят вас, убьют. — Плечи его сотрясались от рыданий.

— Ну что ты, что ты, Андрей, негоже тебе впадать в уныние. Христиане всегда гонимы были, так и должно быть. А за веру пострадать — высшая награда от Господа.

— Что вы говорите такое! Как же без вас? С кем останемся?

— С Богом. Он нас не оставляет. Время такое наступило. Терпеть и не оставлять молитвы.

Андрейка приблизился к батюшке почти вплотную и прошептал:

— А если отдать им крест? Они выпустят, уполномоченный говорил, а мы вас спрячем, за Касплей у деда домишко был, в лесу, никто туда не сунется. Не найдут. И Соню туда с вами.

— Нет. Нельзя крест отдавать. Это реликвия. Это мощевик.[53] Там частица древа Креста Господня, там мощи угодников Божиих: Сергия Радонежского, Александра Невского, Митрофана Воронежского. Золото и камни — это всё пустяки. А его в лучшем случае переплавят. Или продадут за границу. Уйдет святыня. Ты скажи Фотинье, пусть оклад серебряный, потир золотой отдадут, лжицу. В фонд голодающих. Это у прихожан находится. Она знает. Скажешь, батюшка благословил. А про крест — молчи. Куда делся — неведомо.

— Понял, батюшка. Всё понял. — Андрейка вытер глаза. Лицо его стало очень взрослым.

— И еще, запомни, Андрейка, придёт время — и службы в храме нашем возобновятся, Литургию будем служить с этим крестом и Евангелием. Запомни мои слова.

Батюшка положил ладонь на голову мальчика, погладил ласково. Ты отвечаешь, слышишь? Во чтобы то не стало! Доживешь до этого времени, я знаю.

— Как старец Симеон?

— Как старец Симеон.

Отец Александр закрыл окно, Андрейка растворился в сумраке резко упавшей на сад ночи.

Дверь распахнулась, в комнату вошли трое: Петруха, Митяй и человек в кожаной тужурке и темно-синих галифе. Грудь его была перепоясана портупеей, в руке он держал наган.

— Встать!

Лера встала, испуганно одёрнула платье, священник не шелохнулся у окна, только смотрел на них внимательно, словно пытался что-то понять.

— На выход! Руки за спину! — рявкнула кожаная тужурка. — Шаг в сторону — буду стрелять!

Первой вышла Лера, за ней отец Иоанн, потом Тужурка, Петруха и Митяй. В кухне испуганно притулился к печке Михеич.

— Встать! — рявкнул на старика. — Развели здесь милосердие, с попом заигрывают третьи сутки! Девку ему подсадили, Пинкертоны[54] хреновы! Где Крест? Где золото? Сегодня это должно было быть в городе! Голод в стране, а они тут антимонии разводят!

Петруха вытянулся по струнке, за ним выровнялся Михей.

— Разрешите доложить! На территорию села проник шпион, который выдавал себя за уполномоченного.

— Как! — Тужурка покраснел от злости, затопал ногами. Вы тут для чего поставлены? Не могли документы проверить?

— Так у него мандат! Черным по белому написано.

— Имя! — взвился в очередной раз.

— Петруха меня зовут, — Петруха вытянулся струной и побледнел от страха — а его — ткнул пальцем в грудь Митяя — Митяй!

— О!!! С кем приходится иметь дело!!! Имя того, уполномоченного!!!

— Так Феликс имя. Эд-мундович — Петруха заулыбался оттого, что получилось выговорить без запинок.

— Эдмундович? Дзержинский?

— Во, точно, Дзержинский. В мандате написано так. Дзержинский.

Тужурка схватился за голову. Дураки, кретины!!! Остолопы. Где он?

— Так у Фотиньи. Поселили к ней.

Митяй с готовностью сделал шаг вперёд:

— В бане моецца. Натопили ему баню, значит.

— Я щас всем вам баню натоплю. Этих назад! Закрыть! И глаз с них не спускать! Головой отвечаешь! — посмотрел на Михеича, брезгливо поморщился. — Ведите туда! К Фотинье! Посмотрим, что там за Дзержинский объявился.

Михеич закрыл дверь, задвинул щеколду, грозно для виду прикрикнул:

— Сидеть, понимаешь ли!

Лера обессилено упала на скамью, батюшка присел рядом.

— Дед, что это было?

— По-видимому, в село прибыл уполномоченный, вслед за ним другой. Только почему они друг о друге не подозревают? И почему Дзержинский?

И Леру вдруг пронзила мысль:

— Марк, ну конечно, Марк. Это он.

Она вскочила со скамейки, нервно начала мерить каморку быстрыми шагами.

— Дедушка, мне надо предупредить. Это Марк!

— О чём ты, Соня? — близоруко сощурился.

Лера подскочила к оконцу, распахнула створки и, словно кошка, выскользнула в сад. Повернулась, приблизилась к окну вплотную и прошептала:

— Дедушка, миленький! Держись! Мне надо бежать! Там Марк! Я потом тебе всё объясню. Помолись за меня, рабу Божию Валерию. Мне очень это нужно.

Лера бежала между яблонь в полной темноте. Какая-то сила несла её к домику Фотиньи. В темноте налетела на калитку, лихорадочно нащупала щеколду, открыла, вбежала во двор. Остановилась, чтобы перевести дух, прислушалась. Было тихо. Где-то лениво побрехивала собака. В окошке светилась зажжённая керосиновая лампа. Подошла, прильнула к стеклу. У стола сидела Фотинья, что-то вышивала на белом полотне. Лера тихонько постучала.

— Кто там? — старушка приблизилась к оконцу.

— Я, бабушка. Быстрее, открывай.

Фотинья метнулась к двери, распахнула. На Леру пахнуло сухой травой, теплом печки. В чугунке что-то варилось.

— Соня? Что случилось? Тебя отпустили?

— Нет! Сбежала. Где Марк?

— Какой Марк, ты что?

— Эдмундович. Феликс! Уполномоченный.

— Так нет его, как ушёл — с концами. Баню натопила, а он не вернулся.

Лера обессилено упала на лавку:

— Как нет? — прошептала. — Как нет? Куда же он мог деться? Господи!

И вдруг — стук в дверь, громкий, настойчивый.

— Открывай, Фотинья!

Ужас объял Леру.

— Бабушка, спрячь, миленькая! Они меня убьют!

Фотинья всплеснула руками:

— Што ты такое гаворыш! Хто?

— Тужурка, это за мной.

— На чердак! Хутка. Вось там за занавеской лестница. Полезай, укрыйся там. — засеменила к двери, приговаривая:

— Тужурка, якая тужурка… Хто там на ночь глядя? Я сплю ужо!

Лера птицей взметнулась на чердак. Присела возле старого сундука, обхватила голову руками. У нее все дрожало от страха, даже зубы стучали так громко, что она зажала рукой челюсти.

— Господи, помоги.

А внизу тем временем стук становился всё громче и настойчивей.

— Открывай, Фотинья!

— Да чаго ж от вас покоя сення нема. С утра воюете! Ноч на дварэ. Я сплю уже! — открыла дверь. — Куры дерутся, к гостям, а у меня петуха порешили. Это-то к чаму?

В кухню вошли трое.

Тот, что в тужурке, заорал:

— Где гость твой?

— Набралось гасцей са усех валасцей.

— Хватит! Отвечай, коли спрашиваю!

— Спрос в карман не лезет и карман не трёт! Адказваю — нема гостя. Ушёл. Митяй бачыу.

Митяй сделал шаг вперёд, почесал затылок.

— И что, не возвращался?

— Нет. Зря баню топили. Не пришел ваш уполномоченный. Баня-то ещё не остыла. Можа, хоть вы помыетесь? Блошка банюшку топила, вошка парилася, с полка ударилася.

— Иди ты со своей баней! Митяй, правду она говорит?

— Так да. Я когда воду носил, он и ушёл. Приказал мне со двора ни шагу, пока воды не наношу. А сам пошёл.

— Как он выглядел?

— Так матрос, кортик настоящий. Только говорил странно, словно и не матрос вообще, на студента похож, руки не рабочие.

Лера сжалась в комочек:

— Марк, точно Марк! Зачем он пошёл за мной! Господи! Где же он? — Коленка её уперлась в металлический уголок. Она прикоснулась пальцами к холодному металлу и поняла — икона. Та, что Фотинья вынесла из церкви. Приблизила лицо, пытаясь рассмотреть. На чердаке было темно. Тоненькая полоска света попадала через щёлочку в дверце, да из маленького оконца падал лунный свет. Лера свернулась калачиком у иконы, прикоснулась ладонями к теплой доске, словно почувствовала теплую ладонь Богородицы:

— Богородица, родная, я не умею молиться, совсем не умею, прости меня, прости. Я не знаю, что со мной. Знаю только, что нельзя так жить, как жила, тупо, бездумно. Прости меня, прости. Если мне удастся вернуться, я попытаюсь всё изменить. Я буду просить Тебя о помощи, не оставляй меня, пожалуйста!

Лера прислушалась к голосам, долетающим снизу. Снова громкий голос:

— Так, старуха! Отвечать быстро и чётко. Где церковная утварь, иконы, оклады и вся остальное?

— Иконы люди разобрали. Про остальное не ведаю.

— Были оклады дорогие, серебро. Где?

— Так на иконах.

— Завтра утром всё сдать. Все снести в сельсовет. За укрывательство — смерть. Я жду до утра. Если не принесёте, попа вашего расстреляем прямо у церкви. И похоронить не дадим! Сама иконы из храма забирала?

— Где мне, немощной, донести. Не сдюжила… По грехам моим разве можно милость такую? И не мечтаю.. — Фотинья упала на колени, обхватила ноги Тужурки, взмолилась:

— Сынок! Тебя же мать рожала в муках, опомнись, что вы робите? Навошта вам церкви разорять? Навошта батюшку нашаго мучать? Што ён вам дрэннага[55] зрабиу? Что в этом плохого, что люди вераць? Всю жизнь народ на вере трымауся, верой мацавауся[56]. Всех ворогов правдой Божией побеждали.

Уполномоченный отпихнул старушку, в глазах его метнулось пламя нечеловеческой злобы:

— Замолкни, тварь! — пнул сапогом. — народ крепчал! Нет твоей России! Нет и никогда не будет!! Не вернётся!!! Уничтожим! Размажем!!! Сотрём! — Голова его забилась в конвульсиях, на губах выступила пена, рука вытащила наган. Раздался выстрел.

Митяй испуганно попятился к двери, Петруха перекрестился.

— Всех порешу! Всех тварей, кто либеральничать будет с поповским отродьем! Попа завтра к стенке, если золота не вернут! Я всё сказал!!! Раздались гулкие шаги, хлопнула дверь. Стало тихо. Лера почти в беспамятстве сжала виски и, покачиваясь, зашептала:

— К кому возопию, Владычице? К кому прибегну в горести моей, аще не к Тебе, Царице Небесная? Кто плач мой и воздыхание мое приимет, аще не Ты, Пренепорочная, надеждо христиан и прибежище нам, грешным? Кто паче Тебе в напастех защитит? Услыши убо стенание мое и приклони ухо Твое ко мне, Владычице Мати Бога моего, и не презри мене, требующаго Твоея помощи, и не отрини мене, грешнаго. Вразуми и научи мя, Царице Небесная; не отступи от мене, раба Твоего, Владычице, за роптание мое, но буди мне Мати и Заступница…

***

Анна Петровна устало прикрыла глаза. Она потеряла счёт времени, она не знала, какой сегодня день, какое число. За окном звенело лето, а она застряла в межсезонье больничной палаты рядом с девочкой, с дочкой, с единственной радостью в жизни. Тот звонок, вечером, когда она собиралась домой с работы, разделил её жизнь на «до» и «после». Чужой голос сказал, словно объявляя остановки трамвая:

— Лера Вознесенская ваша дочь?

Замирая в предвкушении страшного, она проронила короткое «да».

— Вам надо приехать в больницу «Красного креста». Она попала под машину.

Трубку положили. Короткие гудки превратились в набат, от которого ломило виски. Час до города в переполненном автобусе, чужие разговоры, какие-то действия — купить билет, доехать до больницы на трамвае — всё это, казалось, было не с ней, а с какой-то другой женщиной, очень на неё похожей. Она зависла в пространстве и только мысли:

— Господи, помоги. Только не самое страшное.

В трамвае, когда она, встрепенувшись, бросилась к выходу — на неё наорал какой-то дяденька в голубой футболке с оскалившимся тигром. Ей показалось, что рычал на неё тигр за то, что она наступила ему на лапу.

Как во сне её провели к доктору, молодому ординатору Сергею Константиновичу. Он дал ей воды и сказал:

— Жива. Видимых повреждений нет. Исследовали внутренние органы. Все в порядке. Она ударилась головой. Причем, ни гематомы, ни других повреждений мы не наблюдаем. Состояние, очень похожее на кому.

— Как это случилось? — сделала глоток, зубы застучали о стекло стакана.

— Выбежала на пешеходный переход, в последние секунды красного. Классика жанра — нашёлся ублюдок, которому правила по жизни только мешают. Она упала, головой ударилась то ли о бордюр, то ли о его машину. Но это уже не важно.

— Доктор, что мне делать?

— Просто ждать и молиться, конечно.

— Молиться.

Как во сне Аня вышла из больницы. Сияло солнце. Жаркий летний день хозяйничал в городе. В больничном дворике цвели липы, наполняя воздух сладким ароматом. Но Ане было холодно. Как во сне она села в маршрутку, механически передала деньги за проезд парню с плеером в ушах, который сидел впереди. Ничего не видя, смотрела в окно. Жизнь рухнула. Лера была для неё всем. Лера была её семьёй, её радостью, её гордостью, её смыслом, а теперь и её болью. Молилась ли она за неё раньше? Наверное, да: неумело, коротко. У Леры всегда всё было хорошо. Легко училась, всегда помогала во всем. «Золотая девочка» хлопот не доставляла. Вот только на первом курсе влюбилась в плейбоя, да и то они быстро выкарабкались. Лера переехала в квартиру подруги и всё наладилось. Чем она жила? Да как все девчонки — училась, следила за собой, хорошо одевалась, подрабатывала. Девочка — картинка. Кофточки, юбочки, сапожки, макияж, хорошая косметика, ноготки, сумочки. О чём он разговаривали в последнее время? О нарядах, о косметике, о модных направлениях. Она и нравоучений особенно не читала, Лера, казалось, всё понимала и знала не хуже её, мамы. И — вот, такая беда. Нелепость, миг — и всё перечёркнуто. Почему? Зачем? Почему с нами? — автоматически вышла у собора. Впереди — высокая соборная лестница. Можно было пойти в арку, но она любила подниматься по ней. Впереди шла пара — мужчина и женщина. Женщина еле шла, боролась со ступеньками.

— И что тут ступеньки такие высокие? Давно бы уже отреставрировали эту лестницу. — Женщина вытерла набежавший пот платочком. И тут — бабушка в длинной темно-синей юбке в мелкий горошек:

— Детка! Эти ступеньки кровью политы. Мне мама рассказывала, что в двадцатые годы собор наш хотели разграбить, даже Троцкий приезжал. Люди живым щитом стояли на этих ступеньках…

— Их что, расстреливали прямо здесь? — женщина остановилась, чтобы перевести дыхание, растерянно посмотрела на бабушку. Та молча кивнула.

— Как?

— Из пулемета. Ценности церковные для голодающих. Только не в этом же дело было, вы ж понимаете? Верующие для голодающих собрали все, что было, последнее отдавали.

— Ужас какой! — женщина перекрестилась и молча стала подниматься вверх, слегка опираясь на руку мужчины.

Аня остановилась. Дедушка, дедушка-священник, Александр Вознесенский. Он погиб, защищая церковные ценности. Его расстреляли прямо у храма. Она вспомнила. Ей, пионерке, как-то рассказала мама, тихонько. Она не придала значений. Дедушка-священник? Только не это. Как они смеялись в классе над девчонкой, у которой отец и мать верила в Бога. У них и иконы были. Как же так, время, когда космонавты вовсю летают в космос, быть такими тёмными? Про своего дедушку она просто забыла….

— Господи, прости! — открыла тяжёлую дверь. В Соборе было прохладно, царил полумрак. Только свечи, словно звёздочки, мерцали сияющими венками у икон.

В церковной лавочке женщина у свечных ящиков.

— Простите, у меня дочка в коме. Что мне делать? — разрыдалась.

— Молиться. Идите к матушке — Одигитрии. Молитесь. Молитва матери со дна моря достанет.

Купила свечи, почти взлетела к иконе Одигитрии Смоленской, упала на колени.

— К кому возопию, Владычице? К кому прибегну в горести моей, аще не к Тебе, Царице Небесная? Кто плач мой и воздыхание мое приимет, аще не Ты, Пренепорочная, надеждо христиан и прибежище нам, грешным? Кто паче Тебе в напастех защитит? Услыши убо стенание мое и приклони ухо Твое ко мне, Владычице Мати Бога моего, и не презри мене, требующаго Твоея помощи, и не отрини мене, грешнаго. Вразуми и научи мя, Царице Небесная; не отступи от мене, раба Твоего, Владычице, за роптание мое, но буди мне Мати и Заступница…

***

Мама, отвези меня на родину дедушки. В деревню.

— Да, детка, обязательно поедем.

— И церковь посмотрим. Там ведь была церковь?

— Была, её восстанавливают.

— А кто восстанавливает?

— Я не знаю точно. Вроде, нашли там клад какой-то, еще в двадцатые годы укрыли от разорения. А восстанавливает парень, имя такое редкое. Он туда из города приехал, поселился рядом с церковью, к нему постоянно приезжают трудники, строят.

— Как его зовут?

— Не помню, Лерочка.

— Дедушка крест укрыл. Крест-мощевик, — прошептала Лера еле слышно.

— Крест-мощевик? Откуда ты знаешь, детка?

— Знаю.

— Да, там дед Андрей жил, помнишь его? Старенький такой, седой старичок.

— Андрейка — Лера улыбнулась. — Знаю, Андрейка. Дожил, значит. Как старец Симеон…

— Ты бредишь, Лера?

— Нет, продолжай.

— Так вот, этот Андрейка в детстве прислуживал в храме, и запомнил про ценности церковные. А потом, когда стали храмы восстанавливать, нашли они крест и ещё что-то. Нашли вообще чудесным образом. Этот парень приехал в деревню, нашел деда Андрея. У него металлоискатель. Они с дедом и нашли. Там на берегу огромный камень был, валун. Я его помню еще с детства. Он недалеко от речки лежал. Мы на нём еще грелись летом, он огромный, как лежанка. Так вот, чуть подкопали под камень этот — там схрон и был.

— Потир — чаша золотая для причастия…

Анна Петровна положила ладонь на Лерин лоб.

— Все хорошо? Не болит?

— Нет, мамочка, рассказывай.

— Ты знаешь, Александр Вознесенский, твой прадедушка, канонизирован в лике святых. И монах, которого расстреляли прямо в храме.

— Отец Иоанн.

— Да. Иоанн.

— Почему ты мне никогда про прадедушку не рассказывала?

— Я сама мало чего знала, Лера. Время было такое, об этом не принято было говорить.

— Он на Соловках умер?

— Нет, его расстреляли прямо возле церкви. Там три могилы, его и отца Иоанна и старушки какой-то.

— Фотиньи.

— Лерочка, когда с тобой это случилось, я ездила туда в деревню. — погладила её руку. — Много чего узнала. Поспи. Тебе надо поспать.

— Да, мамочка…

— Ты поправишься и мы обязательно туда поедем вместе.

Лера закрыла глаза. И зазвучал тихий голос:

— И вдруг — колокол. Этот звон до сих пор слышу. Мама тогда подхватила меня из последних сил. А дальше помню свечи и икона Святителя Николая. Мне так тепло стало, радостно, как будто я домой пришёл. Я почувствовал, что мы не одни. Уснул на лавке прямо на службе, и сквозь сон — такая радость, такой покой, такое блаженство. Как будто Кто-то невидимый и очень-очень добрый взял меня на руки и покачивал легонько.

И Леру Кто-то невидимый и очень-очень добрый взял на руки и покачивал легонько.

— Лерочка, спишь? Я вспомнила. Имя вспомнила. Марк.

— Марк, — прошептала Лера. — Марк.

1

Сенсорная депривация — состояние сознания, лишенного внешних раздражителей. Выражается галлюцинациями.

2

Евангелие от Луки. Это место в Евангелие — о том, как начинается любовь, о согласии наших добрых дел и молитвы. Вся тайна жизни — в нераздельности двуединой заповеди о любви к Богу и ближнему. Обыкновенно в Марфе видят образ деятельной жизни, а в Марии — созерцательной.

3

Поти́р (от др.-греч. ποτήρ, «чаша, кубок») — сосуд для христианского богослужения, применяемый при освящении вина и принятии причастия.

Как правило, потир — чаша с длинной ножкой и круглым основанием, большим по диаметру, иногда сделанная из ценных материалов (золота, серебра), бронзы, отделочных камней. Первые чаши изготавливались из дерева, около III века появились стеклянные потиры. С IV века получили распространение золотые и серебряные потиры.

Часто ножка имеет утолщение в форме яблока. Потир содержит в себе два круга, верхний и нижний, в чём заключается его сходство с дискосом. Украшается потир орнаментом, изображениями святых. Потир — образ чаши, переданной Христом на Тайной вечере своим ученикам: «Пейте от неё все, ибо сие есть Кровь Моя, Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов».

4

Дачушка — доченька (бел.)

5

Жалиуся — тосковал, скучал (бел.)

6

Ратаваць — спасать (бел.)

7

Хутка — быстро (бел.)

8

Працаваць — работать (бел.)

9

Стрэльба — винтовка (бел.)

10

Трымаешь — держишь (бел.)

11

Навошта — зачем (бел.)

12

Апошний — последний (бел.)

13

Вёска — деревня (бел.)

14

Хутчэй — быстрее (бел.)

15

Каштоунае — ценное (бел.)

16

Трымаецца — держится (бел.)

17

Размовы — разговоры (бел.)

18

Чуе — слышит (бел.)

19

Справа — дело (бел.)

20

Си́мвол ве́ры (греч. σύμβολον) — система основополагающих догматов вероучения. Термин происходит от греческого наименования документов данного рода. Поётся во время Литургии всеми прихожанами храма.

21

Брахаць — не цэпам махаць — Белорусская пословица о том, что врать легче, чем дело делать.

22

Трэба — нужно (бел.)

23

Сорамна — стыдно (бел.)

24

Падрабязна — подробна (бел.)

25

Пытанне — вопрос (бел).

26

Трымаемся — держимся (бел.)

27

Саромейся — стесняйся (бел.)

28

Турбота — печаль (бел.)

29

Справа — дело (бел.)

30

Вочы — глаза (бел.)

31

Абразы — иконы (бел.)

32

Антиминс — льняной или шелковый плат, где изображено положение во гроб Иисуса Христа со вшитыми частицами мощей святого. На антиминсе служится Литургия.

33

Лжица — ложечка для причастия.

34

Цуд — чудо (бел.)

35

Иншая — другая (бел.)

36

Тыдзень — неделя (бел.)

37

Белорусская пословица о человеке, который превозносится.

38

Будаваць — строить (бел.)

39

Знишчае — разрушает (бел.)

40

Апошнее — последнее (бел.)

41

Зараз — теперь (бел.)

42

Пошукаць — поискать (бел.)

43

Гаспадарка — хозяйство (бел.)

44

Барани — сохрани (бел.)

45

Здрадник — изменник, преступник (бел.)

46

Хвор — болен (бел.)

47

По ланцужку — по цепочке (бел.)

48

Шпаки — скворцы (бел.)

49

Мыльня — баня (белорусский)

50

Абибок — в переводе с белорусского — лентяй, лежебока.

51

Одеяние для прислуживающих в алтаре.

52

МАЙДАН — на Украине и в южных областях России: базар, базарная площадь.

53

Мощеви́к — общее название ёмкостей для хранения частиц мощей.

Мощевики изготавливаются в различных формах: крест-мощевик (в том числе наперсные и напрестольные кресты, например крест Евфросинии Полоцкой); малые частицы мощей при помещении в мощевик заливаются воскомастикой, предохраняющей их от выпадения или повреждения. В мощевик могут помещаться мощи как одного святого, так и многих (например, Кийский крест содержит частицы мощей 108 святых).

54

Нат Пинкертон — вымышленный персонаж, главный герой детективных историй о гениальном сыщике. В начале XX века популярность его похождений была настолько велика, что тираж очередного выпуска (так назывались эти издания) в пятьсот тысяч экземпляров легко расходился за месяц. Для примера: очередное издание «Преступление и наказание» Достоевского Ф. М., вышедшее в то время количеством две тысячи экземпляров, продавалось четыре года.

55

Дрэннага — плохого (бел.)

56

На вере трымауся, верой мацавауся — На вере держался, верой укреплялся (бел.)

Content

Харитонова Татьяна Анатольевна Цена одиночества