Орлова Ульяна Владимировна

Время нас подождёт

Ульяна Владимировна Орлова

ВРЕМЯ НАС ПОДОЖДЁТ

повесть для юношества

Маленький цыплёнок

Вылез из яйца,

Матери не знал он,

Не видал отца.

В крепкую скорлупку

Долго он стучал,

Знал, что надо выйти,

А куда — не знал.

Кто-то взял цыплёнка

В тёплую ладонь,

И кому-то тихо

Прошептал: «Не тронь!»

Подложил под чьё-то

Нежное крыло,

И цыплёнку стало

Мягко и тепло.

Задремал. Сложились

Крылышки в тепле.

Маленький цыплёнок

На большой земле.

Валентина Осеева «Маленький цыплёнок на большой Земле».

«…кто больше в Царстве Небесном?»

Евангелие от Матфея, 18: 1

Пролог

«…Милый мой, дорогой сыночек! Ты не представляешь, как же я жду встречи с тобой, как хочу тебя увидеть, прижать к себе и целовать твой маленький носик, гладить твои щёчки! Мы совсем рядом, а я по тебе соскучилась, представляешь?

Я не знаю, кем ты будешь, когда вырастешь, и каким, но надеюсь, что мы будем друзьями… Славный ты мой мальчишка! Тебе повезло: у тебя хороший отец. Он добрый и умный, пишет рассказы и сочиняет песни. Умеет вкусно готовить и починит любую неполадку в нашей маленькой квартирке… А главное: он сильно любит нас с тобой… Береги его!

Крошка ты мой, о чём ты думаешь, какие видишь сны? Мечтаешь ли ты о чём-нибудь? Давай вместе помечтаем…

…Когда ты подрастёшь, мы поедем в горы. В юности мы с твоим отцом часто ходили в походы, да что там — почти всё лето у нас проходило в горах. Бывает, подниматься тяжело, с трудом даётся тебе эта горка, но вот ты делаешь последний шаг, огибаешь ёлки и… Перед тобой распахиваются синие леса и огромное бесконечное небо. Внизу играет серебряной змейкой тонкая речка, деревья и сосны вдали сливаются в море, и гудит это море, и вздыхает под тёплым ветром. А ты стоишь и чувствуешь себя птицей — вот-вот полетишь над этими лесами. С тобою — любимый человек. И ничего, кроме счастья и бесконечного простора! Кажется, что совсем рядом Бог…

Если тебе будет трудно — я помогу. Но ты обязательно должен это увидеть!

…Как же я жду встречи с тобой, малыш!..»

Глава 1.

Воришка.

— Ой!

— Стойте! Держите вора!

— Нет, вы видели?! Да вы только посмотрите!

— Такой маленький, а уже по карманам лазит!

— Так полицию вызвать надо! Эй, водитель!..

Суматоха, произошедшая в автобусе, заставила Юру обернуться. За окном дождик, серые дома, остатки растаявшего первого снега, а здесь… Шапки, пальто, куртки, давка, усталые лица людей и — испуганный, сердитый мальчишка, в плечо которого вцепилась пухлогубая женщина в рыжем полушубке.

— Как тебе не стыдно!

— Да пустите же, больно!

— И никуда я тебя не пущу! Бессовестный! Ну и поколение растет, куда только родители смотрят!

— Да это детдомовский, поди, — откликнулся, поднимаясь, пожилой мужчина.

Автобус пыхтел, впереди гудели машины. Пробка. Авария там впереди, что ли?

— Сейчас на остановке вместе и сойдем! И — в полицию, — громко сказала женщина.

Мальчишка мотнул головой — в глазах обида, растерянность.

— Не надо в полицию! — Юре удалось-таки протиснуться к месту происходящего. — Отпустите мальчика, — негромко попросил он. Выдал первое, что пришло в голову.

Женщина глотнула воздух ртом и не нашлась что ответить. Только руку на плече покрепче стиснула, потому что мальчишка попытался высвободиться.

— Зачем же столько шуму? — пробормотал Юра, а погромче сказал. — Пустите его. С чего вы взяли, что он что-то украл?

— Это я с чего взяла?! Да люди честные сами видят! Да вот, её спросите! Шнырк в карман, и — к выходу, да ещё толкается-то как!

Соседка, на которую указала женщина, покачала головой. А мужчина на сиденье усмехнулся:

— А телефон ваш, между прочим!

Юрка машинально сунул руку в карман, другой — и охнул про себя: телефона там не было.

— Ну-ка, покажи, — обратился он к мальчишке. Тот даже не поднял головы.

— Покажи телефон!

Мальчик медленно, словно через силу, протянул чёрный мобильник, с оторванной кнопкой «пять» и едва заметными двумя царапинками на гладком дисплее, — его, Юркин телефон.

— Пойдем, — вздохнул Юра. А женщине сказал, — Я сам его отведу. Куда следует. — И прочел в недовольных, утомлённых глазах, лишь облегчение.

Надо же так, только вернуться из плаванья, как на тебе! Искатель приключений на свою голову…

Автобус фыркнул и уехал. А он с воришкой остался на остановке. Моросил дождь, машины наперебой торопились к светофору, по лужам спешили к маршруткам и троллейбусам прохожие с разноцветными зонтами, а Юра заметил, что он стоит и также крепко сжимает мальчишкино плечо.

— Телефон-то верни.

— На! — с вызовом сказал мальчишка и поднял наконец мокрое лицо, на котором блестели сердитые угольки глаз. — Только попробуй полицию вызвать!

— А что будет? — поинтересовался Юра. — Дружков позовёшь? И что они мне сделают?

— Да Перец тебя так отделает, что мало не покажется! У него… — и парень прикусил язык. — Короче, получишь ты!

— Ну, и дальше что?

— Как что?

— Ну, дальше-то что будет?

Мальчишка покрутил головой, обреченно махнул рукой:

— Ты или совсем глупый или притворяешься. Или не получал никогда.

— А ты получал?

— Ой, да отстань ты!

— Не, не отстану. Пойдём.

— Куда?

— Куда угодно! Домой, в полицию, к дружкам — выбирай!

— Да нет у меня никаких дружков… — мальчишка беспомощно оглянулся, словно ища глазами кого-то, и нехотя двинулся вслед за Юрой. — Я от тебя все равно сбегу, и ты меня не найдёшь!

Юра обогнул магазин — яркий, нарядный, с предновогодними (в середине ноября!) витринами, — и вышел на широкий тротуар, ведущий к кинотеатру. Похожие они, эти кинотеатры в разных городах: старенькие, кирпичные, годов семидесятых, с облупленной мозаикой и высокими окнами. Перед ним — площадь с фонтаном, закрытым на зиму, чуть дальше — одинаковые пятиэтажки. Летом они утопают в зелени, а сейчас они очень белые на фоне пасмурного неба. И среди них — его, Юркин, дом.

— Слышишь, чё говорю?!

— А?.. Так куда же ты сбежишь, если у тебя дружков нет? — откликнулся Юра.

— К себе, в детдом…

— Беги! Ну, чего ты стоишь-то? Беги!

Мальчишка переступил с ноги на ногу. Нерешительно.

— Ты меня не удержишь!

Юрка ничего не ответил и зашагал дальше. Воришка молча поплелся за ним, а когда свернули на дорожку, покрытую растрескавшимся, вздыбившимся под корнями деревьев асфальтом, — очень уютную летом в зарослях сирени, и пустую сейчас, среди голых веток, — испуганно крикнул:

— Куда ты меня тащишь?! Там нет никакой полиции! Полиция справа от кинотеатра!

— Успеем ещё в полицию, и в детдом успеем. А сейчас я поесть хочу… Да и ты, наверное, тоже, так? Такого мокрого, голодного, сердитого, — точно никуда не отпустят…

— Ты сам такой же!

Юрка рассмеялся. Мальчишка надулся и сунул руки в карманы.

— Не обижайся. Есть книжка одна, про Карандаша и Самоделкина. Там ребята на стене нарисовали мальчишку, Чучело — Бабучило, а он ожил и прятался от них. И собака ему котлеты таскала, и мороженое… Слушай, а ты котлеты с кетчупом любишь или так просто?

— Я не нарисованный! И не Чучело! А кетчуп я терпеть не могу, и майонез, и дошираки! А котлеты я люблю с курицей, только у нас её редко готовят…

Глава 2.

Всё началось с котлет.

…Так я оказался у Юрки дома. Правда, сначала я не знал, что это Юрка. Он был просто парнем, который меня куда-то вёл из-за того, что я стянул его мобильник. У подъезда он предупредил:

— В доме две женщины. Не пугайся!

Тут я уже совсем подумал ретироваться, и даже отступил на полшага и уже почти сорвался с места, как затренькал код в домофоне, и этот незнакомый, непонятный парень потянул дверь и дождался, пока я войду. А я пошел следом, не знаю зачем. Может быть, потому что вправду проголодался, а ещё я не был в гостях, ну и… не хотелось мне возвращаться в детдом. Там Перец и компания, и они на мне очень собирались отыграться, и вообще, я ничего им не принёс…

Так размышлял я, поднимаясь по лестнице, пока мы не остановились у старенькой потрёпанной двери. Парень дотянулся до звонка, и она очень быстро открылась, и я увидел на пороге только одну девушку, невысокую, красивую. Волосы у неё были светлые, длинные, на лице — веснушки, а глаза — большие, голубые, тёплые какие-то и радостные. У меня как-то сразу затосковало сердце, а она, словно меня не заметив, бросилась обнимать этого парня.

— Юрка! Ну наконец-то!

Так я узнал, как зовут этого странного парня, который зачем-то притащил меня к себе домой.

Скрипнула в коридоре дверь, и показалась вторая женщина — маленькая сухая старушка, чуть сутулая, в вязаной серой кофточке. Она тоже улыбалась, посмотрела на меня, потом на Юру, потом снова на меня. А мне захотелось исчезнуть вдруг, или скрыться за дверью, но Юра с этой девушкой загораживали проход. И я вспомнил, что не поздоровался.

— Здрасте! — сказал я.

Юра обнял эту старушку и попросил:

— Наташа, мам, покормите нас! Мы голодные, мокрые и злые!

Мама, значит, его. Она засуетилась на кухню, а девушка стала помогать мне раздеваться — взяла у меня куртку, шапку, аккуратно повесила их на вешалку. Потом присела на корточки возле меня.

— Наташа! А ты?

— Миша, — ответил я.

— Вот и славно! — почему-то обрадовалась она. — Иди мой руки и садись за стол.

Вот и всё. Будто и не в первый раз виделись.

В ванной перед умывальником висело большое чистое зеркало, и я ужаснулся. Потому что и вправду, как это он сказал: «Чучело… Бабучило». Щёки в грязных разводах, уши торчат как две ручки от кастрюли, а глаза мокрые. Будто я ревел только что, хотя я не плакал! И нос ещё поцарапанный. Он у меня и так чуть-чуть картошкой, а тут ещё и поцарапанный. Хотел свитер снять, потому что было жарко, но вспомнил, что рубашка у меня мятая и в голубую полоску, — на кого я буду тогда похож? Ладно, что свитер просто чёрный, и джинсы хотя испачкались, но не рваные. А вот из носка торчал палец, и я носки снял. Потом умылся и вышел из ванной.

Сел за стол. И тут же забыл про рубашку, про телефон, про Перца, про неудачный день, потому что передо мной поставили тарелку с котлетами. А рядом — с картошкой, жареной! Котлеты были красивые, с румяной корочкой. На секунду я задумался и — принялся за них. Потому что котлетки я все же люблю больше, чем картошку…

…А потом передо мной оказалась тарелка с пирожками и кружка с компотом.

— Осторожнее, повидло может быть горячее! — вернул меня к реальности голос Юры.

И я увидел, что на кухне остались только он и я.

Только сейчас я огляделся: кухня довольно просторная, стол стоял почти посередине, вокруг него — четыре табуретки с мягкими подушками, на двоих из которых сидели мы. В углу, справа от входа, у стены располагался холодильник — новый, белый, гладкий, со множеством магнитиков и фотографий. Возле него — угловой столик, под ним белая закрывающаяся мусорка, дальше: раковина, белая газовая плита, с обеих сторон от которой стояли шкафчики — все они были одного цвета, под дерево. Вдоль стены висели крючочки, на них — разные кухонные приборы, маленький серебристый ковшик и две сковородки — одна рыжая, глубокая, другая — черная, плоская. На плите стояли две металлических кастрюльки — большая и маленькая и красный чайник с цветочком. Обои были желто-голубые, с подсолнухами, на полу — линолеум, ну точно как у нас в коридоре на третьем этаже — рыжий и в ромбиках, на потолке красовалась новенькая люстра с тремя полукруглыми светлыми абажурами. На окне — полупрозрачная тюль, не прямая, а аркой, а за окном уже темно совсем! А мне ещё обратно топать… Чтоб не думать пока о грустном, я взял пирожок с повидлом и стал на него дуть, а потом спросил Юру:

— А где женщины? — и посмотрел на него.

А он сидел напротив и, подперев кулаком подбородок, смотрел на меня, и ничего не ел. Перед ним стояла большая чашка, из неё шёл белый дымок, а он смотрел как-то пристально и задумчиво. Глаза у него тёмные, как у меня, и с какой-то весёлой искоркой, нос курносый, задиристый, и усы, как у мушкетёров. Это я в фильме видел, когда нас в кино водили: смешные у них усы, у нас с такими никто не ходит. Только с бородой — учитель физкультуры, он её, когда сердится, поглаживает.

Так вот, Юра смотрел на меня, а я не люблю, когда на меня так смотрят. Как в кабинете у врача, когда у меня три недели назад заболел живот, и все думали, что это аппендицит, а это я просто съел три сосиски, и они оказались несвежими. Тогда доктор тоже с меня глаз не сводил, все щупал мне пузо и спрашивал: «здесь больно, а здесь, а здесь?». И никуда не деться от этого взгляда, который так и норовил проникнуть внутрь меня, — только если отвести глаза и смотреть в потолок. Тогда я так и сделал. А сейчас взял пирожок и уставился на белую скатерть. Сам не заметил, как съел его и взял второй, потом третий. Потом Юра спросил:

— Сильно они тебя били?

Я чуть не поперхнулся. Откуда он знает?!

— Неа… Сперва больно, потом привык.

Искорка в Юриных глазах куда-то исчезла, и они стали совсем тёмными.

— Это я сдурил, однажды. Ещё летом. У нас праздник был, а меня дежурить поставили, а он добренький такой, вроде покладистый — дай, говорит, за тебя подежурю…

— Он — это Перец?

— Ну… Подежурил, а через два дня поймал меня на улице: «Долг отдавай!» Я ему: «Какой долг, ты чё, с луны упал?», а он… В общем, с того дня — никакого покоя. Поймают где-нибудь у магазина, или вечером, когда в туалет идешь — затащат в подсобку, и там давай «обрабатывать». Я им ручки таскал — нам дарили на первое сентября, и тетрадки, им мало… А сегодня ночью они поймали меня, и Гвоздь, это друг Перца, он большой такой, сам не дерется никогда, но как скажет… «Кранты, говорит, тебе, Пешкин, если сегодня долг не отдашь…» Ну вот, и я в автобусе…

Не хотелось мне рассказывать, что меня дёрнуло в автобусе руки в чужие карманы совать. Никогда я не воровал и не попрошайничал, как у нас некоторые делали… А тут страшно стало, что ли: сейчас думаю, вернусь я туда, а там на воротах уже Перец меня караулить будет… Даже в полицию лучше, хоть на три дня отсрочка будет… Один раз меня с другими ребятами водили туда, допрашивали, но это уже совсем другая история, кстати тоже Перца касается, может, он на меня с той поры зуб точит….

— А Пешкин — это твоя фамилия?

— Не, это прозвище такое. Я в шахматы люблю играть, да не умею. Постоянно с королем и двумя пешками остаюсь…

— Мда… — Юра потёр подбородок, нахмурился.

— Да ладно, не парься, я, если совсем туго будет, в подвалы убегу… Один такой, что ли?

Юра вскинул глаза и сдержанно спросил:

— А в подвалах, знаешь, что бывает?

— Ну, знаю… Но я же не такой, я не буду!

— Все не такие! А потом мальчишек хоронят…

Он не договорил, потому что вошла Наташа. Чаю налила себе, стул пододвинула и стала щебетать. Ну прям как наши девчонки! Что-то рассказывала она про кота, который залез в стиральную машинку, но я её не слушал. Просто сидел и смотрел в окно, и думал, думал, что сейчас все закончится, и нужно будет идти по холодной слякоти к остановке, ехать туда… Или в полицию, что-то объяснять, оправдываться…. Нет, не буду оправдываться! Буду молчать, пусть хоть что делают, я ни пикну! Я хорошо научился, если нужно… Носки только надо найти, кажется, я их под ванну запихнул, а то Юра увидит, какие там дырки, и мама его увидит, и будет про меня думать что-нибудь нехорошее. Скажет — оборванца в дом привёл… Или зашивать станет, а они грязные… Надо как-то незаметно их достать, и идти, а то уже совсем спать хочется…

— Юр, да он уже носом клюёт!

Я встряхнулся. Поморгал.

— Мишенька, там в комнате я тебе уже постелила. Идём, я тебя провожу, — это незаметно подошла сзади бабушка.

— Мам, спасибо! — сказал Юра, поднимаясь из-за стола. — Всё было очень вкусно!

— Ничего, ничего, сейчас отдохнёте, устали поди… И ты, Юрик, ложись, а то ведь еле стоишь уже…

Я ничего не понял. Вскочил.

— Спасибо! Ну, я пойду!

И юркнул в ванную искать свои носки.

Глава 3.

Про семью и кота Мурзика.

…И стали мы жить втроём. Нет, точнее вчетвером, не считая кота. Я и сам не заметил, как оказался в семье.

Вот почему так всегда бывает: ждешь-ждешь, надеешься, мечтаешь — тишина. А как мечтать перестал, забыл о своем желании, так — на тебе! Все, что хотел, даже лучше. И думаешь, как теперь со сбывшейся мечтой-то жить?

Но — обо всём по порядку.

Так я и не вернулся в ту ночь в детский дом. И на следующий день не вернулся. Юра меня усыновил. Правда, он на эту тему всегда отшучивался, либо молчал, либо так говорил: «из плаванья привёз подарочек». Ага, «подарочек»!

Я сначала не поверил. У нас никто не верил. Если вдруг случалось, что усыновляли — мы ещё долго ждали возвращения того счастливчика. Потому что было — возвращали. Забирайте, мол, свой «подарочек», он нам не годиться. Нет, они так не говорили. Они говорили, точнее, слухи у нас ходили такие: «не думали, что с ним будет так трудно», «хотим съездить отдохнуть» и т. п. А «трудный» ребенок продолжал ждать родителей.

Но были и такие, кто не возвращался. И мы тихо мечтали об этой участи, вечером на кроватях шептались, во дворе — под большим тополём говорили, спорили — кого первого возьмут себе, у кого какая мама будет. Конечно, большинству хотелось маму молодую и красивую, а папу — доброго. Мне было всё равно. Когда маленький был — просто хотел жить в семье, думалось, что там веселее, уютнее. А старше стал — мечтать перестал. Шансов мало, что тебя усыновят — больше любят малышей. Во-вторых — в семье свои правила. Здесь-то я уже попривык к ним, а там — придётся привыкать заново. Воспитатели — не родители, у них у каждого свой дом и свои заботы. А «деды» — старшие ребята — им лишь бы только не мешаться и дорогу не перебегать. А в семье как: папа и мама, что там они себе думают? Каждый из нас, конечно, надеялся, что нас будут любить, как своего ребёнка, но как оно на самом деле? Раз возвращают обратно… И потом, как с наказаниями в семье? И что, к примеру, стану я делать, если мой «новый» папа вдруг вздумает меня ударить? Смогу ли принять это? Вряд ли.

Вот такие мысли тревожили мою голову в последнее время. А ещё — я смутно помнил своих родителей. И почему-то мне казалось предательством, если я стану жить в другой семье, и кого-то вместо них стану называть «папа». Или «мама». Они мне это простят?

Конечно, я не верю в то, что человек после смерти исчезает бесследно. Зачем они тогда жили? Как-то к нам приходил священник, и рассказывал, что смерть — это не конец, а только начало новой жизни. И как мы проведем нашу жизнь, таким будет и её продолжение…

Мои родители погибли, когда я был ещё совсем мелким карапузом. Я их не помню. Мама умерла, а отец попал в аварию, уже позже… А я попал в дом ребёнка, сразу из детского сада. Так началось мое детство без семьи. Всё, что у меня осталось от них — фамилия, хорошая кстати, как у полководца — Жуков, да маленький медальон, который я ношу не снимая: овальный, серебряный, похожий на маленькую фисташку, с тоненькой узорной чеканкой. Он не открывается, просто аккуратный такой кружок. Сколько я себя помню — всегда он на мне, а значит — от них.

Мне всегда казалось, что мои родители были добрыми, ласковыми, дом — большим. Смутно помню жёлтую комнатку, пушистый ковер с каким-то хитрым рисунком, вот я встаю, выпрямляюсь и… боюсь идти. Чуть покачнусь, а сделать шаг — не решаюсь. Слышу откуда-то впереди голос женский, ласковый такой, радостный: «Ну же, Мишенька, давай-давай, иди!» А я боюсь, иду и — падаю. А она, мама (а кто же ещё?), смеётся и гладит меня по голове…

Как же, если я буду жить с другой мамой, то получается, что ту, мою, я предам?!

Или она порадуется за меня, что мне будет спокойно? Потому что жизнь в детдоме, даже с привычным для меня распорядком, стала очень тяжёлой. Ребята вроде неплохие среди тех, кто живёт со мной в одной комнате — не дразнятся, не ссорятся особо, уроки вместе делаем. А вот старшаки… Ни житья, ни проходу. Было так, что и улечься не можешь после ночных драк. Больно. Заступаться некому — потому что всем страшно, что и тебя побьют. А воспитатели — ну что они сделают? Не будут же они по пятам за нами ходить!

Когда я жил в доме ребёнка — нас не обижали. Маленьких любят, берегут. Была одна нянечка, одна общая «мама». И всех пожалеет, девчонкам косички заплетала — ого-го! Такие мудрёные, как у неё пальцы не перепутывались? А нас было, ругала за баловство, но не сильно. Не шлёпала, по рукам не била…

В детдоме есть старшие, есть воспитатели. И надо всех слушаться. Это не всегда получается. А угождать я не умею… И ябедничать тоже.

Ну что я всё о себе, да о себе? Расскажу и о семье, в которую я вот так случайно попал.

Юру я папой звать не могу. Пересилить внутри не могу что-то. Но он и не обижается. Он, наверное, вообще не обижается. Даже про тот случай с телефон ни разу мне не напомнил — спасибо ему! Он добрый, много не говорит. Утром встаёт рано, и меня будит в школу — щекочет за пятки, а я щекотки боюсь! Он моряк. Штурман. Уходит в плавание на два месяца, иногда на три. Как я без него буду — не представляю! С двумя-то дамами…

Хотя, они тоже хорошие. Наташа меня сразу приняла. Она со мной вообще не церемонится. Как встанет — руки в бока, прищурится и строго так спросит:

— Михаил! Ты куда это пятки навострил? Да ещё в таком непотребном виде?

В непотребном — это значит в потрепанных джинсах и свитере. Ну чего тут наряжаться, если «пятки навострил» я к Кольке, моему другу. Он не детдомовский — домашний мальчишка. Мы с ним летом познакомились, когда я заблудился нечаянно… Он сидел на качелях и ел мороженое, — аккуратный такой мальчишка в белой тенниске, загорелый, с русыми подстриженными волосами, пухлогубый, круглолицый; глаза большие, серые, задумчивые. Так вот, он покачивался и медленно ел эскимо, а я мимо шёл, и мне вдруг так мороженого захотелось, просто до невозможности, что я остановился и говорю: «Угости мороженым!» А он не прогнал, а то бывает — как ответят, что уши до вечера красные; он головой мотнул и говорит: «Возьми в пакете, на лавочке. А то пока мама придёт — оно потечёт уже!». Я глянул — и правда, мороженое, пломбиры, целых две штуки! Ну и чудо! Слово за слово, и — разговорились… Летом часто виделись, а осенью — всё, некогда… Оказывается, что теперь он рядом живёт и ходит в ту же школу, в которую перевели меня.

А Наташа, пока уроков не сделаешь — не выпустит. Но я-то знаю и сразу их делаю — задачки у меня легко идут, русский я у Кольки спишу быстренько, а историю с географией потом на переменке почитаю.

Юрина мама — она очень тихая. И добрая. Всё «Мишенька, Мишенька…» Хотя, если подумать, что я ей хорошего сделал? А она со мной — как с сыном разговаривает, а не как с мальчишкой из детдома.

В общем, когда в первый день я улёгся на Юрином диване, то впервые за долгие месяцы вздохнул с облегчением. И даже расплакался — ну кто мог поверить, что всё вот так обернётся? Хмурый день: Гвоздь этот, бессонная ночь, утро, подзатыльник, холодная вода в большом туалете, школа, автобус, давка, телефон… Вечность — от остановки до Юркиного дома, потому что каждая мысль — тревога: «всё, попался, Михась, ты попался…»… Как на пружинках — готовность сбежать в любой миг…. А потом — сытный вкусный ужин, и — дом… Я тогда даже растерялся и заупрямился, но Юра так посмотрел на меня — внимательно и ласково, что я решил — останусь. Утро вечера мудренее. Полночи не спал — промаялся. И непонятно было, что будет завтра, и от этого тяжело и в то же время — хорошо, уютно, тепло, в коридоре ходили, шептались, Наташа даже хихикнула пару раз. Счастливые! У них ведь дом — всегда. А у меня — только в эту ночь: тогда-то я не знал, что здесь и останусь…

А на следующий день, утром, Юра меня спросил:

— Ну что, Миша, останешься?

Я помолчал. Он не шутил, смотрел серьёзно. А о мою ногу толстым мягким пузом тёрся серый кот.

Я молча кивнул.

Как он там сумел договориться, чтоб всё быстро оформили — не знаю. Говорит, друзья помогли. Мне бы таких друзей! Так я в детдоме и не появился. Один раз сходил туда с Юрой за тетрадками и показаться директору, но ни с кем из наших не пересекся: мы пришли утром, когда ребята были на уроках. Перца, к счастью, мы тоже не встретили.

Только вот почему Юра не побоялся его компанию? Они ведь такие — что ребёнок, что взрослый — нет для них авторитета. А жаль.

Забыл рассказать про пятого обитателя нашей (ага, уже нашей!) квартиры — кота Мурзика. Вы видели таких наглых и приставучих котов? Не, вряд ли.

Он ко мне стал лезть, как только я улёгся. Вот гладь его, и всё тут! Я уже и притворялся, что сплю, и шукал на него — не прокатывает. Ноль внимания. Мордочку свою мне в ладошку тыкает, мурчит, как будто у него внутри моторчик завели, и всё его гладь, и гладь, и гладь… Мне даже плакать расхотелось — так я на него рассердился!.. А однажды утром я нашёл его в своем рюкзаке! Искал он, видите ли, что-нибудь съестное! Бутерброды мои с колбасой стрескал и облизывается! Кот без комплексов.

Я к нему уже попривык. Живёт будто в своём животном мире, законы для него свои, кошачьи, ну что поделаешь, раз они с нашими иногда не совпадают?

Пожалуй, ближе всех, я подружился именно с ним.

Глава 4.

Миша.

Юра не знал, почему он взял этого мальчишку.

Может быть потому, что сам рос без отца.

Может, потому, что стало его жалко.

Может потому, что вместе с сердитым Мишей ему вдруг вспомнился другой мальчик, Славка — полная его противоположность: добрый, отзывчивый ребёнок, который когда-то бродяжничал и некоторое время рос в чужой семье.

А может быть потому, что было в Мише что-то очень знакомое, словно Юрка знал его раньше, или был он на кого-то очень похож — только на кого?

В любом случае — это не так важно. Важно, чтоб не пропал мальчишка, чтоб рос спокойно, чтобы не обижали. Юра знал и помнил эти «блатные» компании, где атаманами были люди вроде Перца, которые донимали тех, кто помладше. В школе — дрался с ними. Про интернатские — слышал от тех ребят, кто там жил. Только вот разница между школьными хулиганами и детдомовскими была в том, что из школы ты вернёшься домой, а вот из детдома — нет. И день, и ночь там. И либо подомнут они под себя, либо будут бить дальше. Пока не найдут того, кто ещё слабее.

Быть может, в какой-то из моментов — в тот ли, когда он тащил Мишу, ещё сам не зная куда, или в тот, когда наблюдал за тем, как он уплетает котлеты, — мелькнул внутри отчётливым огоньком вопрос: а как я могу ему помочь? И могу ли вообще — помочь, хоть как-то?

В тот вечер, когда они «познакомились», Юра шёл и думал, что с ним делать — не тащить же сразу в полицию. Ладно, сперва — покормить. Потом — разобраться, ведь неспроста будет он таскать телефоны. Конечно, он не просил о помощи, и снаружи всячески пытался показать свою независимость, но глаза у него были такие… отчаянные, сердитые, тоскливые — полные боли и тревоги глаза, словно беда у него случилась. И на подходе к дому появилась идея усыновить его. Если не сбежит.

Мальчишка не сбежал.

А после их разговора за ужином — Юрка понял: в детский дом мальчишка не вернется. Есть только вопрос протяженности во времени: завтра он, быть может, туда пойдёт — а куда ему деваться, — а потом сбежит. Или в подвалы, или в тюрьму — не он, так его заставят. Эта компания.

Так пусть остаётся — места всем хватит.

Но нелегко взять мальчишку из детского дома, даже если он круглый сирота. Кто же знал, что у нас законы такие — сначала собираешь кучу документов, а потом только знакомишься с ребёнком!.. Спасибо Валерию Алексеевичу — без него это дело длилось бы неизвестно сколько. А благодаря Валерию получилось договориться. Пока мальчишка числился в интернате, а жил у Юры, они с Наташей оформили опекунство и начали собирать документы для усыновления. Усыновить можно только по решению суда, а поскольку впереди был новогодние праздники, то Юра собирался продолжить это дело после плавания, весной.

Валерий Алексеевич не раз выручал Юру и его друзей из беды. Характер его — собранный, сильный, отзывчивый — располагал к себе; Валерий никогда не давал советы просто так, зато мгновенно откликался на просьбу о помощи и помогал всеми силами. Долгое время он работал в полиции, а сейчас занимался детьми — руководил поисковым отрядом, тесно сотрудничал с социальными службами — проверял неблагополучные семьи и разбирал все случаи, когда опека хотела отобрать ребёнка из семьи, проверял детские дома в округе и знал всех директоров не просто по имени-отчеству, а лично. Вечером того же дня Юра позвонил Валере, рассказал о мальчике и попросил помочь.

Одно лишь смущало Юрку — его продолжительные поездки, как Миша будет без него? Да и Наташа… Как она примет такое… мягко говоря, неожиданное решение, а главное — сможет ли подружиться с мальчиком, ладить и общаться в те дни, когда он будет в плавании или в командировке?

Наташа Мишку полюбила. Сразу стала с ним по-хозяйски так разговаривать, будто сто лет его уже знала. Не церемонилась, не сюсюкалась, правда и не ругала, но вот если нужно ей помочь, просто попросит:

— Миша, вымой, пожалуйста, посуду!

Или придёт он с прогулки, а она ему:

— В первый раз такого крокодила вижу. Ты как умудрился даже шапку извазюкать?! Ну и чудо ты моё… Ох… Быстро марш в ванную!

А Миша и рад. Помогать ему нравилось, может, пока это было для него в новинку. И пропылесосить, и кота покормить. Но больше всего он полюбил купаться. Сначала — удивился. Оказывается, в детдоме они мылись в душе, а в ванной он ни разу не сидел.

— Может, в детстве, когда-нибудь, — говорит, — да я не помню.

А когда Юра стал наливать туда воду и вылил мыльной пены, — не понял:

— Это зачем?

— Это чтоб тебе веселее было.

— А мне и так весело!.. Ну всё, иди, иди, я сам вымоюсь!

Юрка вышел и, услышав, как щелкнула в двери задвижка, покачал головой: кажись, он там вымоется! Несколько раз опасливо косился в сторону ванной, когда оттуда вдруг доносились очень громкие всплески — не иначе, как Миша занимался подводным плаванием. Потом махнул рукой и стал звонить Денису — своему другу, который ещё не знал о том, что у Юры появился сын.

Денис понял сразу. В скайпе, хоть и качество видеосвязи оставляло желать лучшего, хорощо было видно его серьёзное лицо.

— Юр, ты справишься.

— Не знаю, Динь. Я не общался толком с детдомовскими ребятами, даже не знаю, как с ним быть!

— Как не общался-то? А Антона вспомни, Санька Валериного?! Ты — как со всеми. Чего ты там выдумываешь?.. Он где сейчас?

— Он в ванной. Закрылся, купается. Соседей пока ещё не затопил, но чувствую — скоро…

Друг засмеялся.

— Ладно, в другой раз нас познакомишь. Быстро вы, однако!

— Обязательно познакомлю… Он колючий какой-то, как ёжик. А я чувствую, что нелегко ему — нет ничего за этими колючками, кроме горя. Или тоски, не знаю ещё — не разобрался.

— Ничего, оттает. Все мы иногда бываем колючими, как ёжики, если обстановка располагает…

Юрка хмыкнул.

— Динь, ты сам как? Как Надя?

— Нормально, Юр, все нормально, потихоньку. Летаем пока, новичков дали учить, — Денис подпёр лоб ладонью, улыбнулся, — как на паровозах ездят!

— Ты таким же был когда-то!.. Летун! — улыбнулся и Юра.

— Ну, дак… Ладно, буду в гости вас ждать. Может, Мишу твоего в аэроклуб сводим, покажу самолётики…

…А Миша тут как тут.

Кутается в полотенце, босыми пальцами по ковру водит, с волос — брызги капают. Дово-ольный! Сияет, как медный самовар. Прошёл в комнату, плюхнулся на диван и выдал:

— Ох, ну я оторвался!..

Юра решил проверить, как он там «оторвался»…Да нет, нормально всё — разве что несколько лужиц на полу, одежда висит на змеевике. То ли вся лишняя вода к соседям утекла, то ли он так искусно нырял! Чудеса… Пены, правда, в бутылке почти не осталось, а была она почти полной.

Юра сунул одежду в машинку, прошёл в комнату, вытащил из шкафа чистую футболку, штаны (они остались от брата, мама хранила их на верхней полочке — те вещи, которые решила не раздавать). Протянул Мише:

— Бери, одевайся!

— Благодарствую! — отозвался Миша, скинул полотенце, наклонившись, стал натягивать брюки…

Юра присвистнул.

Спина у мальчишки была в синяках. Где-то — в царапинах. А он преспокойно надевал футболку, что-то мурлыкая себе под нос. Оглянувшись на Юру, удивлённо вскинул брови:

— Ты чего?

— Ничего. Погоди, не одевайся, — сказал Юра и выглянул в коридор, — Мам! Где у нас была твоя волшебная мазь от всяких царапин?

Мама сразу засуетилась:

— Сейчас, Юрик, сейчас… А чего случилось?

— Да ничего страшного, ну-ка, дай… Ага, спасибо!

Прикрыл дверь и скомандовал растерянному Мише:

— Так, давай свою спину!

Миша поёжился.

— А это не больно?

«Нет, малыш, не больно… Это уже не больно…»

— Давай-давай, не больно!

«Вот бедняга… — думал Юра, осторожно начиная смазывать все ссадины, — это за что же тебя так?..». Миша ойкнул.

— Что, больно?!

— Да нет! Щекотно! — и мальчишка захихикал, подпрыгивая от нетерпения. — Ой, Юра хватит, боюсь щекотки!!!

— Всё, одевайся!

Славный он оказался парнишка, этот Мишка Жуков. Прямой, открытый, любознательный. Правда с русским у него было хуже некуда, и учился он на класс меньше, чем его сверстники. Читать не любил, больше слушать, и — спрашивать. И все ему интересно, и все нужно знать: и где у парохода мотор, и зачем кораблю три мачты, и что такое секстан, и правда ли, что в Китае живут аисты, и как они выглядят — эти самые аисты, и как настраивать экспозицию на фотоаппарате… Юрину маму стал звать бабушкой Катей. А она как-то вечером шепнула Юрке:

— Всё смотрю на него всё и думаю, как же он на нашего Олежку-то похож…

«И точно!» — ахнул Юра. Вот что было знакомым в мальчишке! Если приглядеться внимательно — на старшего брата Миша был похож не только внешне — тёмные волосы, карие глаза, упрямые тонкие губы, чуть приподнятые, словно удивлённые брови, — но и характерами они были близки. Отчаянный парень.

А потом… Бывает, не спится ночью — лежишь, радуешься, что есть на свете такой вот Мишка — Михаил, и завтра он будет опять что-нибудь спрашивать или рассказывать, смеяться над котом, — и радостно так от этого становится… Проходя мимо его комнаты, прислушаешься к тихому сопению, посмотришь на него, укроешь, стараясь не разбудить, упавшим одеялом… Или вдруг — проснёшься от тихого всхлипывания. Что такое? Миша плакал почти каждую ночь — на вопросы не отвечал, просто ревел в подушку и всё. Юра тихонько садился к нему на диван и осторожно клал руку на вздрагивающие плечи. И сидел так до тех пор, пока тот не успокаивался.

Утром — не спрашивал про вечерние слёзы. Придёт время — сам расскажет.

Глава 5.

Фотографии, и один мой день.

Надо сказать, что с появлением семьи моя жизнь изменилась. И вот какой она стала.

Для начала опишу свой маленький дом, то есть нашу двухкомнатную квартиру. Первое, с чего я хочу начать — у меня появилась своя комната. До этого в ней жила Юрина мама, но она сказала: «Диван поставим на кухню, и я буду спать там». Так сказала, что её не переубедишь. Ну что ж, кухня, как я уже сказал, большая, возле пустой стены, на которой висела картина с морем и разные фотографии — поставили диван, а две табуретки отнесли в комнаты. Места не убавилось и стало даже уютнее! Кроме того, над ним Юра повесил полку, на которую бабушка положила несколько своих книг, часы, телефон, ещё кой-какие свои вещи, а картину перевесил чуть ниже.

В моей комнате остался ещё один диван — он стоял возле окна, его можно было раскладывать, но я полюбил спать так. На подоконнике стояли три цветка в керамических горшках, справа от окна, напротив дивана — письменный стол, над которым осталась одна полка для моих учебников. За ним — немного свободного места, дальше, возле входа в комнату, возвышался шкаф с отодвигающимися дверцами, он назывался «купе». В него поместилось всё мое барахло, оно заняло три полки, на других полках лежали бабушкины вещи. С другой стороны от двери был диван, а теперь туда принесли кресло из большой комнаты и тумбочку, на которую можно было положить мобильник или книжки. Над тумбочкой висел светильник в виде ракушки, выключатель от которого располагался над моим диваном. Обои в комнате были кремового цвета, в цветочек, над креслом висела большая карта мира. Занавески здесь были длинная: одна тюль и большие тёмно-синие шторы. Окно пластиковое, но не простое, а с форточкой. На полу лежал мягкий ковролин василькового цвета, о который Мурзик очень любил точить когти. Вообще, как я заметил, он о все ковры любил точить когти, а в моей комнате, сбоку от шкафа дополнительно была приделана специальная когтеточка. На стол Юра прикрепил белую лампу на длинной регулируемой ручке.

Теперь о большой комнате. В ней жили Юра и Наташа, и находилась она напротив моей. Это, пожалуй, единственная комната, где сохранился старый шкаф, в остальных местах квартиры мебель была новой. Шкаф был высокий, длиной почти во всю стену слева от входа. За стеклянными дверцами поблёскивали хрустальные стаканы и вазочки, на верхней полке стояли старинные корабельные часы — хронометр и парусник с тремя мачтами, он назывался «фрегат». Это только средняя часть шкафа, с боков его были ещё лакированные дверцы: верхние, в которых хранились вещи и Наташина техника и нижние, с закрывающимися на ключ замками. Ручек на нижних дверцах нет, вместо них — замочные скважины, ключи от которых лежали за стеклянными створками. Потому что если оставлять их в скважине — обязательно ногой зацепишься или штаниной.

Справа от входа стояла широкая кровать с красивым атласным покрывалом оливкового цвета и большими белыми подушками. Над кроватью висел светильник, такой же, как у меня в комнате. В углу возле окна стоял компьютерный стол, на котором лежал большой ноутбук. Это был очень интересный стол — по бокам и сверху его были полки для книг. То есть стол как бы встроен в шкаф. На полках стояли книги — с одной стороны — Юрины, а с другой — Наташины: учебники, морское дело, фотография, даже справочник практического врача! Но кроме таких научных книг, встречались и художественные — повести, рассказы и сказки. Одна полочка принадлежала дискам: на них, как пояснил Юра, были записаны фотографии и фильмы. В углу над столом висела угловая полочка, на ней стояло две больших иконы, когда я поинтересовался, Кто на них изображен, мне ответили, что Господь и Богородица. Рядом со столом был компьютерный стул, на котором можно здорово вертеться. На стене висела только одна фотография, о ней я расскажу чуть позже. На шкафу стояли цветы: их длинные зеленые листья чуть опускались на стеклянные дверцы. В комнате было светло, наверное, из-за солнечных обоев и светлого пушистого ковра, а может быть от большой люстры с пятью лампочками — они все направлялись вверх, в потолок и прятались под светло-зелеными абажурами с маленькими точками-звёздочками.

Между комнатами были туалет с ванной. О них я долго говорить не буду, скажу только, что ванная была тёплой благодаря батарее-змеевику, под раковиной стояла стиральная машинка, пол белый, кафельный. Напор воды был просто отличный: купаться — одно удовольствие!

В коридоре было довольно просторно, слева от двери до кухни высился шкаф-купе (а точнее, задвигающиеся дверцы, за которыми были: внизу полочки разного размера, с дверцами и без них, вешалка для одежды и длинная полка над ней). Чтобы обуться, можно было присесть на стул возле комода с ящиками, на котором лежали проводной телефон, толстая записная книжка на пружинках и копилка в виде жестяной баночки из-под конфет со специальной прорезью для мелочи. Коврика в коридоре не было, а был постелен линолеум, такой же, как на кухне. Свет падал от ламп, вделанных в потолок. Перед дверью лежал ковёр с надписью: «Good morning», что по-английски означает «Доброе утро». Забавно, да, приходишь вечером, а тут «Доброе утро!»

Теперь о моих изменениях в жизни.

Я стал ходить в школу, которая находилась недалеко от нашего дома, в один класс с моим другом Колей. Занятия шли во всю, каждое утро меня будил не будильник, а Юра. Голос у него такой хороший — молодой, звонкий, сильный. Приятно просыпаться, когда слышишь:

— Мишка, вставай! Чай уже остывает, бутерброды пока ещё тёплые, но на них покушается Мурзик!

Вообще-то я не люблю, когда меня называют Мишкой. Будто Михаил Потапыч из детской сказки про трёх медведей. Но бутерброды, чай, Мурзик, — всё это заставляет меня вскочить с постели (читай — медленно откинуть одеяло и, потягиваясь и позёвывая, искать тапки на коврике возле дивана) и отправиться умываться.

Юра не умеет варить кашу, а вот бутерброды делает вкусные. С мясом, хрустящим хлебушком и расплавленным сыром. Наташа обычно ещё спит, его мама — тоже, и мы завтракаем вдвоём, за столом в моей комнате. Я усаживаюсь на крутящийся стул, Юра — на табуретку. Тихо, за окном темнота, будто ночь, а не утро. В комнате тепло, постель я ещё не заправил, и слышно как в кухне ровно гудит холодильник. Спать ещё хочется, а как представишь, что надо одеваться и идти по сырой холодной улице куда-то — по плечам пробегают мурашки. Ладно, что школа недалеко, минут семь — если неспеша идти, а если бегом, то четыре. И ещё радостно, что мне идти не одному: Юра провожает меня до школы.

Охота ему в такую рань вставать!

За это я стал его очень уважать.

И вот, идём мы по темноте под мелким то ли дождиком, то ли снегом, из носа и рта клубится едва заметный белый пар, проходим аллейку, переходим дорогу, где много одинаковых тёмных и мокрых машин слепят фарами, гудят, пыхтят, поторапливая таких же, как мы, неторопливых, сонных и мокрых пешеходов. Потом — дорожка к школе вдоль высокого забора, по ней — пара минут, и мы там. За эти пару минут я успеваю расспросить Юру про Китай и Африку, про навигационные системы (вот такое слово недавно выучил!), пожаловаться на учительницу по математике… Юра её знает, он учился в этой же школе, и учителя его помнят. Правда про себя он особо не рассказывает — не любит или стесняется, а может, скрывает что-то? Не знаю.

Школьный день описывать не буду — у всех он примерно одинаковый: уроки, звонки, переменки, буфет, друзья, девчонки, физкультура, самый длинный последний урок, потому что последний, и — дорога домой. Обратно мы идём вместе с Колькой. Он потом — в музыкальную школу, а я набираю код у подъезда, поднимаюсь по ступенькам, и…

— Юра, привет!

Он на старшего брата больше похож, чем на отца. Хотя, как тут разберешься — у меня ведь не было старших братьев.

Если Юры нет дома, то встречает Наташа — берет у меня куртку, вешает сушиться, мокрые сапожки — к батарее, и сама ещё успевает расспрашивать про то, как у меня прошёл день. А как он прошёл? Да не прошёл он ещё, он, можно сказать, только начинается!

Первым делом — обед. Юрина мама вкусно готовит. Суп, котлетки, салатик, кисель… Хорошо, что я не поел в школе. Обедаем вместе.

Потом — компьютер. У Юры и Наташи было два компьютера: маленький нетбук — его Юра возит с собой, и ноутбук, на котором обычно Наташа обрабатывала фотографии. Юра показал мне, как им пользоваться, и я быстренько разобрался с файлами, папками, и стал залазить в интернет. А недели две назад, тут целая история получилась!

Для начала я зашёл в «Контакт», где у нас висели все фотографии, зарегистрировался там, выложил самые красивые свои фото (где я их взял — я расскажу), и — стал искать всех знакомых и друзей. Нашёл Колю. Нашёл несколько детдомовских ребят из старшей группы, кто нормальные были, не дрались. Юру нашёл, полазил у него в друзьях, почитал записи на стенах, особо интересные, но друзей у него было много, а мне ещё нужно было свою страничку заполнять, и я долго не стал там смотреть. На страничке надо было писать своих родственников, и я написал своих родителей…

Потом от нечего делать — набрал в поиске их имена — вдруг там когда-то была моя мама или отец?! Имя, фамилию, отчество я знал — подсмотрел их однажды в медицинской карте, когда у нас был медосмотр, а мы с тремя мальчишками опоздали, и меня попросили отнести наши карточки педиатру, в соседний кабинет, а педиатр куда-то вышел, и я присел на лавочку. Там я и успел глянуть, что их зовут, точнее, звали — Евгения Степановна и Тихон Григорьевич, их даты рождения, и то, когда они погибли… «Контакт» не нашёл моего отца, а маму… Выдал мне десять человек с такими же именами, пять из них — без фотографий…

А потом меня прогнала Наташа. «Хватит, говорит, в интернете сидеть, дай мне поработать! Ох, Юрка, научил тебя на свою голову…» Я вышел. А на следующий день зашёл и отыскал среди тех пятерых с фото одну, чьё фото мне больше всех понравилось: там смеющаяся женщина, которая подбрасывает в воздух малыша. А лица не видно. Только волосы тёмные, и солнышко сзади как будто заходит… Ну и пусть. Вдруг это она?

А если так подумать…Это я могу узнать про мою маму?

Посмотреть её фотографии… Вдруг это она… И вообще…

Нет, дальше я себе думать запретил. Стал искать, как залезть на её страничку, а там: «Пользователь ограничил посещение своей страницы…». И все. Только имя, фамилия и название города, которое, кстати, совпадало с тем, где я родился.

Потом мне в классе объяснили, что для того, чтобы читать все записи — нужно добавиться к человеку в друзья. А как я добавлюсь в друзья к своей маме? Если её нет уже на свете…

Мне плакать захотелось, когда я так подумал. Всё. Так — мелькнула ниточка — надежда, и исчезла. Зачем я узнал про этот интернет?!

А если…

Через несколько дней меня осенила мысль, от которой пробежали мурашки по спине, и сердце забилось гулко и медленно: а если зайти на её страничку под её паролем?!

Глупая мысль, конечно… Где их взять-то?.. Взломать? Да ну… И как среди этих женщин найдёшь мою маму? Может Юра еще чего дельное посоветует, да только не готов я пока был к таким разговорам…

И всё равно я почти каждый день заглядывал на ту страничку и разглядывал фотографию. И очень боялся — вдруг её удалят? Но страничка была.

… Что я ещё делаю за компьютером? Смотрю новости на моей страничке, новые фото. Потом погоду на завтра, даже почту проверяю, хотя мне туда мне письма не приходят, но ящик у меня есть! Ещё у нас есть сайт школы, а на нём электронный дневник — удобно, домашние задания можно не записывать! Переписываю их оттуда на листочек, параллельно спрашиваю у Кольки (он как раз в сети) — не сделал ли он упражнения по русскому? Вечером еще зайду — ответы спрошу…

Интернет — сетка. Вовремя не вылез, она тебя — хвать, и поймает. И будешь как рыбка там — туда сюда, в одном этом «контакте»… Вроде и делать нечего, а вроде и можно ещё что—нибудь глянуть…

Но тут Юре понадобился компьютер. И я пошёл делать уроки. Так, математику я завтра сделаю — завтра суббота, у нас её нет. Литературу вечером почитаю… А вот русский… Пять упражнений и работа над ошибками! У-у…

… Русский мне помогла сделать Наташа. Ох, какая же она хорошая! Мы с ней его за каких-то сорок минут написали… И она меня ещё хвалит! Даже разрешила взять фотоаппарат. Пойду, поснимаю Мурзика. Заодно и фотки новые посмотрю — Наташа их наконец-то напечатала!

Глава 6.

Двое под одним небом.

Наташа — фотограф. У неё столько аппаратуры! Зачем фотоаппарату столько объективов?! А фотик у неё, ууу… Я таких даже в фильмах не видел. У него большой объектив, который можно менять на другие. На объективе — куча колечек с цифрами, на корпусе — разные колесики, экран цифровой, вспышка цепляется… Словом, хороший фотоаппарат, дорогой, наверное. Она показывала мне как-то фотографии парусников, однажды она плавала вместе с Юрой. Море, закаты, восходы — такие, будто это картины. Красивые. Красочные. Даже не верится, что на самом деле они такими были… Я уж молчу про корабли. И про лица — люди у неё очень здорово получаются.

Бывает, смотришь на фотокарточку, и хочется её поскорее отложить. Скучно. А тут — смотришь, и хочется разгадать загадку. Что там, что думал человек, когда его фотографировали? Ведь это же кусочек жизни — фотография.

Вот скажем, Юра. Стоит, опираясь на поручни трапа, голова чуть повернута, будто он смотрел в воду, а тут его кто-то окликнул. Наташа, наверное. Волосы ветер лохматит, солнце освещает их кончики и лицо. А взгляд у него — весёлый, довольный такой. Радуется человек, сразу видно. Впереди ведь — море… А чуть всмотришься подольше и кажется, что глаза у него грустят. То ли дело в том, что когда смотришь только в глаза человеку — они часто кажутся грустными, то ли вправду он грустил тогда — ведь расстаётся же. А это грустно. Потому что когда вернёшься — всё может быть совсем по-другому.

У меня часто так было — уходишь весёлый, а возвращаешься — и новости всякие разные, или меня переводят в другой детом… Или твоего друга усыновляют… Или тебе бойкот объявили не знаю за что… Или воспитатель какой-нибудь новый.

Вот ещё один снимок: Юрина мама. Екатерина Николаевна её зовут. Смотрит на тебя бабушка — добрая, ласковая, всегда готовая помочь, и такая… Опытная? Ну, так говорят про тех, кто много прожил, пережил и многое знает. В общем, такая, как в жизни.

Живые у неё получаются фотографии, у Наташи. И меня она успела пофоткать, хотя я был против, потому как всегда получаюсь непохожим. В детдоме нас тоже снимали: дадут какую-нибудь игрушку, рубашку красивую наденут, и — щёлк, щёлк. Старшие говорили — для того, чтоб найти усыновителя… Только я там такой получался, будто кукла неживая. Редко так, чтоб самому себе нравиться… Да никогда!

А тут я увидел Наташкины снимки.

— Зачем? — спрашиваю.

А она мне:

— Да просто так, Миш. Бери себе!

Я только вздохнул.

— Не нравится?

— Почему? Нормально…

Смотрит на меня одиннадцатилетний мальчишка. Худой, стриженный, уши торчат, но не сильно, волосы не лохматые, и не прилизанные. Брови хмурю, глаза чуть прищурил, улыбаюсь даже, немножко. И чётко всё так, родинку на щеке видно, и кончики губ вниз смотрят, и реснички на глазах все-все. Когда она успела? Сзади листья — жёлтые и коричневые, чуть размытые, видно на улице где-то… Надо эту фотку себе на аватарку в «контакте» поставить!

— Наташа, это ты когда успела?

— А вы с Юркой гулять ходили, а я вас с балкона увидела — сфоткала.

— Так как же? Далеко ведь…

Наташа смеётся.

— Не далеко! Если вот этим объективом…

… В большой комнате есть фотография, старая, но очень интересная, хоть делала её и не Наташа.

После уроков мы или едем куда-нибудь гулять, или сидим дома и болтаем обо всём на свете, или смотрим кино. Или Юра печатает, а я тискаю Мурзика. Сегодня — последнее. Стал фотографировать его, а он вертится туда-сюда и смотрит на объектив — ну точно позирует! Я его и крупным планом, и сбоку, и с мышкой заводной, и по-всякому он у меня получился! Ай, молодец… Ну как его не погладить?

Тикает хронометр, Юра что-то печатает на своём ноутбуке, а я сижу на кровати и почёсываю шейку урчащему и булькающему от удовольствия кошаку.

— Юр, а что это за мальчишки на фотке?

Юра отзывается не сразу: трр, трр по клавишам, потом пауза:

— Какие мальчишки?

— Ну, какие — какие! На стене фотка висит старая, там море и мальчишки. Братья, что ли?

Юрка хмыкает, оставляет компьютер и поворачивается ко мне на стуле. Смотрит на меня хитро.

— Может, и братья.

А я начинаю заводиться. Что он, не может рассказать?

— Что за братья? Кто это?! Твои друзья?

Вообще, если присмотреться, то лица у них очень знакомые. По крайней мере, у того, что пониже ростом. На вид хорошие мальчишки такие… Не злые. Стоят улыбаются: старший серьёзный, но смотрит по-доброму, а у младшего — рот до ушей. Повезло же кому-то: море, старший брат, ракушки собирают…

— Юра, ну что ты молчишь?

— А ты сам не догадываешься?

— Не-а… Ой! Ты, что ли?!

Юра смотрит на снимок. Молчит.

— Постой, а ты младший или старший?… Знаю, младший! А старший, это кто, брат или друг?

— Брат-брат… Миха, ты бы пошёл кота покормил. Смотри, как он ластится!

— Погоди. А почему ты меня с ним до сих пор не познакомил?

Юра молчит. Долго. Потом неохотно говорит:

— Это сложно.

— Как это так, сложно?! Он что, в другом городе? Хоть бы рассказал про него!

— Ты уверен, что хочешь?

Я киваю.

— Идём.

Меня не надо просить дважды — гулять я люблю Особенно, если не один. Одеваюсь быстро, и вот мы выходим из подъезда, идём к остановке. Дождик уже закончился, зато появился ветер. Он холодный, зимний, но облака разорвал в клочки, и они теперь по всему небу, полупрозрачные, по цвету — всех оттенков: и розового, и серого, и небесно-голубого. А над ними — чистое небо. Сразу просторно так стало и легко, когда я это небо увидел, и захотелось мне вместе с ветром подняться и полетать! Вообще, осенью как-то просторнее, чем в другие времена года: летом всё в зелени, зимой — в снегу, а осенью листья облетают, деревьев почти не видно, а вот дома, дороги и, главное, небо — сразу становятся очень открытыми. И когда небо синее, то так хорошо на душе становится!

Юра идёт молча, видно думает о чём-то. Я шагаю рядом и тоже молчу — зачем лишние слова говорить? В последнее время я и так очень болтливый стал, как девчонка. Сейчас приедем, и всё сразу станет ясно, что же за человек такой — старший Юрин брат.

Едем мы долго. Автобус пустой, старенький, пыхтит, поскрипывает. Под сиденьем — печка. Кто их придумал? Пока едешь, так нагреваешься — сам не рад, что уселся. Я встаю у окна, придерживаясь за поручень… За окном — город, обычный осенний город, невысокие дома, деревьев на тротуаре мало, мамы с колясками гуляют, несколько мальчишек с большими рюкзаками за спиной, кто-то с собакой идёт, кто-то по делам спешит. Юра здесь вырос. А для меня он чужой пока, этот город, хоть и излазил я его летом вдоль и поперёк.

… — Конечная!

Неужели приехали?

Выходим, район незнакомый, домов мало, все одноэтажные. Дальше — дорога, широкая, по обочинам — лужи. Березки растут, где-то лает собака. Небо над нами совсем синее, солнце садится, близятся сумерки. Прохладно — прячу руки в карманы.

— Замёрз? — спрашивает меня Юра.

Я мотаю головой.

— Лучше скажи, когда мы придём!

— Скоро.

Впереди — высокий забор, ворота. Цветы продают, букеты, и… венки. За воротами много крестиков и прямые плиты, и много, много памятников. Кладбище.

Зачем мы сюда пришли?! Он что, обманул меня, что скоро придём?!

Юра покупает цветы, потом мы проходим по тропинке мимо памятников и фотографий. Царит какая-то неземная, непонятная, могучая тишина.

… Когда мы обошли памятники и вышли к полю, за которым среди белых стволов березок тоже виднелись крестики, Юра остановился и тихо выдохнул:

— Пришли.

Я посмотрел за ограду и ахнул.

С невысокого деревянного креста смотрел на меня такой же мальчишка, как на фотографии. А рядом — бородатый мужчина с удивительно добрыми, внимательными глазами. Юра перекрестился и положил цветы.

А я всё смотрел на него и не мог понять — лицо у него такое было… Печальное и в тоже время светлое какое-то. Он наклонил голову, будто думал о чём-то, и мне казалось, что он плакал, но глаза у него были сухие. Он молчал, а я стал читать надписи на памятнике:

«Данилов Олег Алексеевич, 1988 — 2002 г.»… «Данилов Алексей Викторович, 1958 — 2002 г.»

Получается, что мальчишке было четырнадцать лет… Но одна и та же дата…

— Юра, как они погибли?

— Как и большинство заложников, в Норд-Осте.

Он посмотрел на меня и понял, что я ничего не понял и не успокоюсь, пока не узнаю.

— Меня отец наказал, и с собой не стал брать. Было за что, а я обиделся. Он ведь редко брал нас с собой на прогулки, а когда на выходных оказывался дома — это был праздник. Он был хирургом, работал в Москве… А однажды решил нас порадовать — взял билеты на новую постановку. С ним поехал только Олежка. А во время представления театр захватили террористы… Норд-Ост — это так называлась постановка в театре на Дубровке, в Москве… Мы тогда как узнали, не хотели верить… Не верили.

Я молчал. Что я мог сказать? Когда вот так провожаешь человека, сам не зная того, что навсегда. Меня отец отвёл в детский сад, а вечером обещал сходить в кафе поесть мороженого… Мне было тогда года три или четыре — не знаю, но этот день — один из многих — запомнил, я ждал его весь день, весь вечер!.. А он не пришёл. Но что я, когда у меня папа был всего четыре года, а у Юры — брат и отец, с которыми он прожил… да половину жизни!

Брат — это ведь как самый лучший друг. Друг, которого ты любил.

И отец, которого ждал. Папка… Папа…

… Юра тронул меня за руку:

— Миша, да ты замёрз совсем! Идём…

Я помотал головой и не двинулся с места:

— Юра, а у меня тоже родители погибли.

— Знаю…

— Я тоже ездил на кладбище, хотел их разыскать… Пока меня не перевели в другой детский дом, в этот город. Это в прошлом году было.

Он чуть прижал моё плечо к себе, а я заплакал.

Глава 7.

Небо для всех одно.

— О чём ты думаешь, когда приходишь на могилу к брату и папе?

— Ни о чём. Я за них молюсь…

Чего? Я посмотрел на Юру. Мне было и стыдно, и неловко за мои слёзы, но он ничего мне не сказал, он просто был рядом и плакал со мной. А потом мы пошли обратно — мимо тех же холмиков, цветов и памятников. Смеркалось, всё вокруг было синим и зябким.

— Чего ты делаешь?

— Молюсь. Разве ты никогда не молился за родителей?

— Не-а… А как?.. Ой, постой… Этому в храме как-то учат?

Юра слабо улыбнулся.

— Миш… Ты скажешь тоже — учат, будто в школе.

Я заморгал.

— А как? И, главное, зачем?

— Ну вот смотри… Давай я тебе про себя расскажу.

— Давай! Ты вообще про себя никогда не рассказываешь!

Юра вздохнул, и неторопливо стал рассказывать.

— Когда Олега с отцом не стало, мне было чуть больше чем тебе — двенадцать лет. Знаешь, я был мальчишкой и о смерти не задумывался. Не интересно было, что ли… Мы разные строили гипотезы со своими ребятами — товарищами по играм, да были и те, кто искренне верили, что к тому времени, пока мы вырастем, придумают лекарство для бессмертия… А тут, говори — не говори, придумывай, не придумывай — они погибли. Вот сейчас. И никак их не вернёшь, и не будет их больше рядом… И ведь меня тоже рано или поздно — не будет. Я тогда, когда это понял — стало страшно… Но страшнее было за них — неужели они навсегда исчезли, и я не увижусь с ними никогда? Никогда.

Знаешь, Миш, мне тогда так тоскливо было… Дома — мама плачет, да что там… Какая тут школа? Какие уроки? Зачем?

Одно было только, что меня утешало — друг Динька, он каждый день чуть ли не силой тащил меня в эту школу, потом гулять по городу… Я молчал, а он тогда мне что-то рассказывал… Не надолго отвлекало. А потом мы с мамой пошли в храм. Первую службу, когда была панихида, я не помню почти, а во второй раз мы пришли туда через неделю, утром в воскресение. И тут произошло такое…

— Чудо?

Юра кивнул.

— Можно назвать это чудом. Потому что, вот представь себе: темнота, осень, сырость, туман, и вдруг ты открываешь большую дверь и оказываешься на празднике. Вокруг — всё сияет, поют…. Я никогда не слышал такого пения, и в те минуты — забыл про себя, про своё горе. Просто стал смотреть и слушать, и мне казалось, будто папа мой рядом, и брат… Народу было много, и я поднялся по лестнице, и сверху мне всё хорошо было видно… А потом батюшка вынес Чашу, он её держал очень бережно, и говорил удивительные слова — про Тело и Кровь, что это — Тело и Кровь Господа. И люди стали подходить к ней, а я стоял и удивлялся — как?! Там Тело и Кровь Самого Бога? И они Их едят?

Я тогда не думал — есть Бог или нет, если раньше я и задумывался над этим, или с Олежкой мы рассуждали — пришли к выводу, что есть. А иначе — как появился этот мир? Кто-то ведь его создал? Всё так непросто устроено, красиво, продумано. Гармонично. Да и папа нам говорил, что есть Бог. И матери говорил, и про случаи разные рассказывал на операциях, а мы слушали…

«Что это было?» — спросил я батюшку, когда он оказался рядом с моей мамой. «Ты про что?» — «Про всё. И про Тело и Кровь, и про пение, — что это? Праздник?» — «А… Это, сынок, литургия, служба такая. И святое Причастие… Праздник, да…» — «А мне — можно? Тоже вот так, как они?» — я оглянулся на алтарь, на тех людей, которые выходили из храма. «Причащаться?… Можно, отчего же нет. Только…»… Ох, Мишка, смотри, наш автобус подъехал. Побежали, может, успеем!

— Не надо! Юр, мы… мы другой подождём.

Мне хотелось узнать, что было дальше. Мне хотелось, чтоб он говорил, говорил, чтоб мне хоть немножко забыть об этих слезах и неловкости, которая была между нами.

— Ладно… Так ты замёрз уже, наверное?

Я отчаянно замотал головой.

— «Только…»

— Ну, слушай… «Только говорит, в следующее воскресение, с утра ничего не ешь и не пей, и подойдёшь ко мне на исповедь…»

Юра перевёл дух. А я только сейчас увидел, что он запыхался.

— Что такое исповедь?

— Сейчас… «Что такое исповедь, зачем?» — «Это сынок, грехи, которые ты наделал, поступки, которыми ты расстроил Бога. Ты что ж, никогда не исповедовался?» — и батюшка посмотрел на маму, а она грустно покачала головой. «Как тебя зовут?» — спрашивает. — «Юра» — «Юрий… Ну вот, Юра, бывает, было же у тебя такое, что ты сделал что-то, и плохо тебе от этого, маешься, не знаешь, куда себя деть, как простить, совесть мучает… Было?» А я… Он внимательно на меня смотрел, а я не смог ничего сказать, кивнул. «Так вот, если пожалел об этом поступке, раскаялся — идёшь на исповедь, и перед Богом каешься, прощения у Него просишь за поступок этот — за грех. А перед священником исповедуешься»… И тут меня осенило: «А сейчас… можно?» — «Если очень надо, то можно…»

Понимаешь, Миш, тяжело мне было ещё оттого, что папа уехал расстроенный, а я обижался на него. Не помирились мы с ним перед его гибелью. И я был виноват. И висит этот камешек, и покоя не даёт… Вроде раскаялся, а толку? Ведь больше ничего не сделаешь.

Оказалось, что можно. Батюшка мне тогда сказал, что во время исповеди Бог каждый раз человека прощает, если он от всего сердца кается, и жизнь можно сначала начинать. С чистого листа. «Только ведь отца-то уже нет… — возразил я, — что мне теперь делать?!» — «Да с чего ты взял, что его нет?! У Бога все живы!» — «Как…»

— Как… Ой, Юра, это когда люди умирают — они только на Земле умирают, а душа у них не умирает, да?

— Откуда ты знаешь, Миша?

— А, это к нам как-то батюшка приходил и рассказывал…

— Ну, молодец ты, запомнил.

— А что с того?

— Что?

— Ну, я не знаю, вправду ли это…

— Поживёшь — увидишь.

— Не, я вот думаю, что у человека есть душа. Это как блок питания, без неё человек не живёт. Бывает же, что в коме человек, вот где его душа?

— Не знаю… Быть может, на небе, у Бога, а может и наоборот… В темноте, в аду… Наверное, все зависит от его жизни здесь, на Земле. А откуда у тебя такие познания, Мишка?

Я пожал плечами. Да все это знают!

— Ты расскажи, что дальше было?

— А дальше… Было после исповеди у меня такое чувство, будто с меня сполз снежный ком. Радостно так стало! Легко… Как будто в детстве — долго плакал, а потом мама умыла, приласкала, и все плохое позади… Потом я причащался в первый раз, и целый день ходил, как именинник. И стал молиться за Олега с отцом… Чтобы им Там было хорошо… Эта молитва в любом молитвослове есть, называется за усопших.

— Это кто такие?

— Это те, кого называют умершими, в православии говорят «усопшими». Значит, уснувшими.

— Выходит, они проснутся?

— Да.

— Когда?!

Но тут подошёл наш автобус, и мы быстренько туда забрались. Народу вскоре стало много, и мы молчали.

А мне очень захотелось ещё поговорить с Юрой. И побывать в храме. Только как ему об этом сказать?

… Вот откуда этот страх, что засмеются над тобой, не поймут, подумают что-нибудь про тебя? Юра, он ведь ещё ни разу ни упрекнул, не обидел меня… Даже не ругался. А все равно страшно попросить — вдруг не поймёт? Или решит что я маленький, и вообще.

Не могу я перешагнуть через себя. И через трещинку между нами.

Глава 8.

Вопросы и ответы.

Ночью выпал снег. Он начал идти ещё вечером, и все думали, что он растает, превратиться в лужи, и снова будет тёплая осень. А он шёл всю ночь, мелькали возле фонаря белые мушки, кружились, мчались, танцевали под неслышную песню… И светлее от этого было в комнате, и в окошко сочился такой чистый, свежий, чуть-чуть морозный воздух, что я даже постоял у окна, вдыхая это новое чудо. А хлопья-мухи кружились и сыпались, и мне было так хорошо, оттого, что вот он я, дома, и что рядом у меня тёплая постель с белым одеялом, и кот урчит, и что не иду я где-то там в темноте под белыми мухами… И не надо ни от кого прятаться, и утром не будет шума и болтовни, а снова разбудит меня Юра, и мы будем пить чай…

Я глубоко вздохнул. Осторожно, бережно: как хочется, чтобы это было всегда, этот мой маленький мирок — мой дом и Юра, и Наташа, и добрая бабушка за стенкой…

Хорошо…

А снег всё кружился, белым потоком, и даже травы не было видно, будто упало на землю белое покрывало.

Я тихонько выбрался из комнаты, чуть не наступив на мяукнувшего Мурзика. За дверью в кухне чуть похрапывала Юрина мама, а из большой комнаты доносился смех и голоса Юры с Наташей. Что-то они там очень громко обсуждали. Полуночники. Ладно, сбегаю в туалет быстренько и пойду дальше спать, а то завтра, то есть сегодня уже — в школу… Зато потом — воскресенье! Ура!

Я люблю, когда люди вот так смеются — звонко и по-доброму, это значит, что всё у них хорошо…

Выбравшись из ванной, я собрался было так же неслышно проскользнуть в комнату, как вдруг услышал задорный Наташин голосок:

— А как мы его назовём?

Кого?!

Я чуть остановился в недоумении.

— Так ты же ещё не знаешь, кто там… — тихо отозвался Юра.

— А ну и что? Ну, допустим, если мальчишка?

Где «там»? Какой мальчишка? Мне расхотелось спать и стало интересно, но за дверью кто-то скрипнул стулом, будто встал, и я прошёл в комнату и лёг в постель. Забыв даже про одеяло. Быстро и упруго прыгнул мне на пузо кот. Я стал его гладить и думать.

Кого они хотят назвать? Где «там»? И что за мальчишка?!

Ой… Ну я и глупый! Они нормальные муж и жена, любят друг друга, и когда-нибудь у них будет ребёнок. Точно! Как я сразу не догадался!

Что здесь удивительного?

Я успокоился, повозился. А Мурзик завёлся, как холодильник.

… Только вот… Когда-нибудь — это нескоро. Это — где-то в будущем, а оно, как известно, закрыто. Ну кто им не даёт помечтать? Пусть себе мечтают. Нормальные люди… Общаются.

… Не, Михась, что-то тут не так. А вдруг я им надоел, раз они уже мечтают о своём ребёнке? Маленький — он свой, его потискать можно, понянчить, и вопросов он глупых задавать не будет, и папа для него будет папой… И вообще — он свой, конечно, свой, самый близкий… Вот я даже Юру назвать не могу папой, потому что не могу я понять, принять его как папу, не родной он ведь… А тут я, а когда ребёнок свой, он роднее…

Вдруг я им надоел уже?!

Я перевернулся на другой бок.

Не, с чего я взял, что я им надоел? Почему надоел-то сразу? Я ж вроде ничего такого не делаю, слушаюсь, за компьютером долго не сижу, уроки делаю, посуду мою…

Просто не было ещё такого случая, чтоб вот мы поссорились. Повода не было, а вдруг он будет? И что, я надоем тогда?.. А если… Если…

Если я вдруг двоек нахватаюсь или что-то не так сделаю, то что ж, они меня не простят? Да простят, наверное…

Только почему они уже про другого ребёнка думают? Разве им меня мало?

… В комнату вошёл Юра, я притворился, что сплю. Он укрыл меня одеялом, задвинул шторы и вышел.

А за окном всё кружились белые мушки.

Суббота прошла быстро и незаметно. А в воскресение мы пошли в храм.

Думайте, я напросился? Просто я услышал, как утром Юра куда-то собирается, а когда открыл глаза и высунулся в коридор — увидел его уже одетым. Брюки, рубашка…

— Ты куда? — спрашиваю.

— В храм, — просто ответил он. — Доброе утро!

Я не успел поразмыслить, доброе оно или нет, потому что решил идти с ним.

— Я — с тобой!

Он не удивился.

— Тогда быстрее одевайся!

Надо ли меня упрашивать?! Свитер, джинсы… Ой, они грязные… Рядом оказалась Наташа, она, оказывается, тоже была одета, да нарядно так — в сером платьице с красивой цепочкой, стройненькая, аккуратная.

— Миша, спрячь их в стиральную машинку! Пожалуйста, я тебя прошу…

Она была такая милая, добрая, что я решил послушаться. Сунул джинсы на полку и надел другие, чёрные, новые. Успел выпить чаю, и мы пошли в храм.

На улице снежно, морозно, темно, но не так беспросветно как ночью — небо уже синее, словно в лёгкой дымке. Скоро рассветёт. Свежий снег скрипит под ботинками, а машины брызгаются, проезжая по чёрным лужам на мокрой дороге, и все одна другой краше. Веточки у деревьев белые, и тесновато стало на улице из-за них, и красиво тоже — всё белое, нарядное, весёлое! Воскресенье, выходной, я иду рядом с Юрой, а Наташа что-то ему рассказывает — ох и болтушка она!

Храм тоже белый, нарядный. На голубых куполах звездочки присыпаны снегом, кресты золотые — как большие звёзды. Под крышей воркуют голуби. Ступеньки дворник чистит от снега, люди заходят в большие высокие двери.

Мы тоже поднялись по этим высоким ступенькам…

И — оказались в сияющем Царстве.

Не буду рассказывать, как проходила служба. Я мало что понял. Только когда выходил перед большими воротами человек в красивых золотых одеждах и что-то говорил, хор пел «Господи помилуй» — я шептал про себя эти слова. Потом вышел батюшка с большой золотой книгой, и стал её читать, и в храме всё стихло, и лишь свечки неподвижно горели — таяли в этой тишине…

Он читал на другом языке, значения некоторых слов я не знал, но общий смысл был такой: как один богач увидел, что у него большой урожай пшеницы и решил сломать старые житницы, и построить новые. Собрал все и сказал себе, что теперь он может есть, пить и веселиться. Но Бог сказал ему: «безумный! В ту ночь душу твою возьмут у тебя, кому достанется, что ты заготовил?»

Я не успел поразмыслить над словами этой истории, потому как хор снова стал петь, и я немного огляделся и увидел рядом с собой глаза, добрые такие, ласковые, спокойные глаза, немножко печальные и внимательные… Они смотрели на меня, только на меня! Словно говорили мне что-то, просили меня, ждали… Словно… Не, так не бывает.

Я вдруг почувствовал, что на меня смотрит моя мама.

Заморгал.

Они смотрели. На меня смотрела Женщина, Она держала на руках маленького Ребёнка, и Он тоже смотрел на меня, так, будто спрашивал и говорил мне что-то… Что?

А Она молчала и успокаивала меня, и даже будто радовалась вместе со мною…

«Они не оставят меня?» — спросил я у Неё. А Она смотрела так ласково, будто удивляясь — разве могут они меня оставить?

«Где моя мама, Ты знаешь?»…

«Помоги мне её найти…»

Потом я увидел, что рядом с Женщиной — Ангелы, а над Ней — Бог. И светлая птица, и венцы золотые у Мамы и Её Сына…

А в храме, между тем, хор снова пел «Господи помилуй», и все крестились и кланялись. А у меня было такое чувство, будто я дома и был здесь всегда, только ушёл ненадолго и вот — вернулся.

— Миша, пойдём…

— Что?!

— Тише… Идём…

Мне не хотелось уходить, но я посмотрел ещё раз в Её глаза, и тихонько пошёл следом за Юрой. На улице было пусто, и шёл снег.

— Зачем мы ушли? — спросил я.

Юра посмотрел на меня тёмными улыбчивыми глазами. Они смеялись, они радовались, и светились в них добрые искорки.

— Зачем? — повторил я.

— А ты не устал?

— Немножко… Стоять с непривычки тяжело. А уходить — не хочется, — вздохнул я.

— В храме лавочки все заняты… — озадаченно сказал Юра. — Можно посидеть здесь и подойти к концу службы, а можно пойти домой, как хочешь.

— Давай тут посидим! — сразу откликнулся я. — Тем более, что Наташа же осталась. Подождём её.

Несколько лавочек стояло вдоль дорожек и две — рядом с храмом. Юра ладонью отряхнул снег, присел. Я уселся рядом.

— Замерзнешь — скажи! — предупредил он.

Я кивнул и прислушался к доносившемуся пению. В храме в это время начали петь такую нежную, спокойную, грустную, торжественную молитву, что у меня затрепетало сердце.

— Юра, что сейчас поют?

— Херувимскую песнь.

«А почему она такая?» — подумал я, но спросить не решился. Юра поглядел на меня и поинтересовался:

— Тебе хоть слышно было, что батюшка читал?

— Слышно, только половину непонятно… — вздохнул я. — Вроде и язык наш, а вроде и нет, слова другие, каких не встречается…

— Это церковнославянский язык, — объяснил Юра. — Язык, на котором говорили наши предки… Просто тебе поначалу непонятно, а потом привыкнешь.

— А что такое житницы?

— Это такие амбары для хранения пшеницы.

— Зачем ему столько? — я пожал плечами. — Ясно ведь, что он один столько не съест.

— Это тебе ясно, — улыбнулся Юра. — А ему хотелось ничего не делать, а только есть и отдыхать.

— Это, наверное, здорово, только он же помер, да? Зря старался, — откликнулся я. — С собой амбары не возьмёшь… Да и ничего не возьмешь, наверное!

— Почему это ничего? — удивился Юра. — Хорошее с собой можно взять. Душевные качества. Доброту, милосердие, щедрость. То, из чего душа состоит. То, что не поддаётся воздействию времени.

— Ха! — недоверчиво усмехнулся я. — Как это все в себя собрать-то?

— Ну как… — Юра быстро посмотрел на меня. — Для этого как раз придется потратить много физических сил — может, терпеть какие-то лишения, иногда — забывать о себе, трудиться. Все наоборот, не как у богача. Тратить физические силы для того, чтобы собирать душевные.

Тут уж задумался я.

— Так уж и не знаешь, когда умрешь. Живешь себе и живешь, что-то делаешь. А в любой миг жизнь может оборваться и то дело, которое ты делал, останется незавершенным…

— Но душа — она вечная, — возразил Юра. — Бывает, человек тратит время на что-нибудь пустое, как этот богач. Живет так, будто жизнь — это черновик, который можно переписать! А она вдруг — заканчивается… И кроме жалости к нему больше и нет ничего. А бывает, что человек однажды встретился с Богом и открыл для себя, что есть нечто большее, чем физические богатства. И старается жить так, чтобы каждое мгновение, каждое слово было таким, чтобы оно могло войти в вечность. Старается жить для Бога. Тогда даже если оно вдруг оборвётся — не страшно…

Юра поднялся с лавочки.

— Миш, холодно сидеть, давай-ка вставай.

— Ага, — я встал. — Человек встречает Бога? Это как так?

— Ну… — не сразу ответил Юра задумчиво, — По-разному бывает. Часто Крещение — это Встреча с Богом, первое с Ним знакомство… Может ты и раньше молился своими словами, просил, но это как бы сказать… Издалека… Как с незнакомым Кем-то. А тут раз — и ты приблизился к Нему и вдруг почувствовал, увидел, что вы рядом — Бог и ты, и что Он слышит тебя, понимает… Словно появилась между вами первая ниточка — связь. Встреча произошла.

Глава 9.

«…Любовь никогда не перестаёт».

— … И как же он хочет жить для Бога?

— Как… Вот человек познакомился с Богом, пока чуть-чуть, но ему хочется с Ним дружить. Он ещё не знает Бога до конца, он только начинает открывать Его для себя как Удивительную Личность, Создателя, как Друга, Которого хотелось бы иметь. И начинается — общение. Как ты думаешь, что в дружбе самое главное? Для тебя?

Мне стало немножко грустно от этого вопроса: да как мне хотелось иметь настоящего друга! Колька — славный мальчишка, но мы только начали с ним дружить, и я боюсь, а вдруг у нас не получится, мы поссоримся?!

Или он меня предаст?

Я ответил больше себе, чем Юре.

— По-моему, в дружбе главное — верность.

Юра молчал, водя кончиком ботинка по нетронутому снегу. В храме тем временем пели уже все люди, потому что до нас доносилось не очень слаженное эхо, но пели всё равно хорошо. А над храмом облака порвались в клочки, над ними просвечивалось синее небо, а края их были оранжево-розовыми от невидимого солнца. Красиво.

Я не прав? Ну, Юра, предложи тогда другой ответ. А Юра посмотрел на меня и сказал:

— Вот ты и ответил на свой вопрос.

Я решил промолчать. Но внутри бродили ещё вопросы, мешающие мне успокоиться.

— Юра, а как быть верным Богу? Это же все равно какое-то… одностороннее общение, мы же Его не видим.

— Да с чего ты взял, что одностороннее? Есть молитва, есть Таинства. Это живое общение с Богом.

— Но Бог ведь мне не отвечает!

— Да почему же?!

— Ну, как… А что отвечает разве?

— Тебе, может, и не отвечает. А верным Ему, их называют христианами, отвечает. Делами. И люди тоже стараются делами дружить с Ним и общаться, не только молитвой и Таинствами, а ещё и делами.

— Какими делами?

— Ох, Мишка, надо тебе к батюшке. Он тебе лучше всё объяснит. Да не мотай ты головой, я же не тащу тебя никуда…. Непростые у тебя вопросы, а я ведь мало что знаю… Ладно, на последний отвечу.

— Так отвечай! Какими делами?

Что он, не знает, что ли? А ещё в храм ходит, и в детстве ходил. А я, как я пойду к батюшке?! Да ни за что в жизни не решусь! Какой-то мальчишка, да ещё с такими вопросами… Да он засмеётся надо мной…

Но мне хотелось узнать. Я не мог уйти отсюда, не узнав ответа. Потому что… Вот хотите верьте, хотите нет — но Она так смотрела на меня в храме, успокаивала, как мама, что не мог я уйти просто так, ничего не узнав.

— Прежде всего — любовью друг к другу и ко всем, кто рядом.

— Как это — друг к другу?!

Я совсем не понимал слово «любовь». Любовь — она далёкая, незнакомая, это вот как Юра и Наташа, видно — что они любят друг друга. Это как в фильме — когда они целуют друг друга, им хорошо вместе. А у меня, к примеру, какая любовь? Где она, эта любовь, что за чувство за такое? Христиане любят друг друга. Как?

Что это — любовь?

Я знаю грусть, обиду, знаю радость (она бывает реже, но ярче всего остального), знаю, когда больно, смешно, когда скучно, любопытно, непонятно, когда весело, когда страшно… Но вот любовь…

— Она же для взрослых… Юра! Как христиане любят друг друга? Как это — любить?!

— Интересные вопросы ты задаешь, — покачал головой Юра. — Знаешь, я прям точно тебе сказать не смогу, я ведь сам ещё не знаю толком, как нужно любить. Расскажу лишь один пример, который в свое время меня поразил… Как-то в больнице, в отделении реанимации, довелось мне увидеть одну семейную пару… — Юра говорил неторопливо и тихо, подбирая слова, глядя в сероватую даль, которая тянулась за дорогой, — Это были очень старенькие бабушка и дедушка. Дедушка заболел так, что не мог разговаривать и ходить. Только глаза, его большие детские умные глаза отвечали ей, что он её слышит и понимает. А она — была с ним рядом всё время. Понимаешь, каждый миг, и ночью — я слышал её прерывающийся ласковый шёпот, и днём — когда он спал, она пыталась поспать, или с тревогой смотрела на него. Она ухаживала за ним, кормила его, читала ему книги… Потом оказалось, что у неё больное сердце, и каждая секунда такой жизни давалась ей с трудом. А прожили они вместе не много ни мало — пятьдесят лет…

— Ого! — шёпотом удивился я. — А дальше?

— А дальше… — Юра замолчал и через силу произнёс. — Дедушка умер. А она осталась, живёт до сих пор… Она очень по нему скучает. И она знала, что его уже не вылечишь, когда он только заболел — ему было очень трудно, он, бывало, сердился, а она — терпела и любила его. Понимаешь, она любила! Не за красоту или ещё за какие-то дела, она любила его своими делами. А то чувство, которое двигало ей, оно называется любовь.

… Дома Юра открыл передо мной книгу. Небольшую, но тяжёлую, с глянцевыми страницами, в синей обложке, на которой изображена была Женщина, Которая склонилась над Младенцем, лежащим в маленьких ясельках в каком-то небольшом сарайчике… Под бревенчатой крышей была паутина, на высоком стоге сена сидели два голубя, рядом с ясельками на каменном полу стояла овечка, а с другой стороны — ослик. За маленьким зарешеченным окошком в синем небе просвечивали звезды. За Женщиной стоял пожилой мужчина, справа подходили к яслям два человека — молодой юноша и старичок с палочкой. Все смотрели на Младенца, а Она была похожа на Ту, Которая смотрела на меня с иконы… Внизу под картиной желтыми фигурными буквами было написано «Детская Библия».

Пока он искал нужную страничку, я заметил, что в книге очень много удивительных картинок. На одной я даже остановил его:

— Постой! А это — Кто?

На картине был Человек в длинной белой одежде, рядом с ним — дети. Одного ребёнка Он держал на руках, что-то рассказывая остальным. И смотрел Он так по-доброму, так ласково, и ребята так весело смеялись, что мне тоже захотелось оказаться рядом с Ним.

— Это — Христос.

— Бог?

— Да. Его Сын.

Лето, горы вдалеке, маленькие белые домики…

— Когда это было?

— Больше двух тысяч лет назад, в Израиле, это страна на юге.

А потом Юра показал мне те слова. Они тоже были на отдельной картине — желтом свитке, под большим словом Любовь.

— Две тысячи лет назад этот человек однажды встретил Христа. И с тех пор всю оставшуюся жизнь старался служить Ему. Так вот, он, апостол Павел, написал несколько посланий к разным народам, в которых излагал учение о Христе, о Церкви, о браке… Много интересного там можно найти, ну вот, и есть такие слова про любовь.

«…Любовь долготерпит,

милосердствует,

любовь не завидует,

любовь не превозносится,

не гордится,

не бесчинствует,

не ищет своего,

не раздражается,

не мыслит зла,

не радуется неправде, а сорадуется истине,

все покрывает,

всему верит,

всего надеется,

все переносит,

Любовь никогда не перестает…

Теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».[1]

…Наташа меня, кажется, звала уже в третий раз, а я всё сидел над книгой, упираясь локтями в стол, и прогонял пяткой кота, который своим урчанием мешал мне думать. «Любовь никогда не перестаёт…»

Никогда.

Никогда не заканчивается — ни в потоп, ни в голод, ни когда ты что-то натворил… Она многого не делает, а что же тогда? Будто уступает место другому человеку…

И выходит, что любовь можно продолжить в вечности! Если ты любил здесь, на земле…

Значит, та бабушка ждёт, что они встретятся там. Её любовь, как ниточка соединяет их, ту жизнь, будущую и теперешнюю…

Лучше я помолчу и ещё подумаю, потому что… Иногда лучше прочесть, чем сказать.

А ещё я вспомнил, как вышла из храма довольная Наташа — лёгкая, сияющая, будто летняя бабочка на чистом белом снегу.

— Наташа, а что за картина была там, где мы стояли?

— Мишка, это не картина, это икона Богородицы. Называется «Достойно есть».

После ужина Наташа села за ноутбук обрабатывать фотографии, бабушка мыла посуду, Юра разместился за моим столом и что-то делал в компьютере, а я, накрывшись одеялом, смотрел картинки в Библии. Тикали часики на тумбочке, за окошком кружились в темноте белые снежинки, в комнате было тепло, и Мурзик гонял по ковру какой-то старый мячик. А я вдруг сказал Юре то, что меня больше всего тревожило с тех пор, как Юрка спросил меня про дружбу, когда мы стояли у храма:

— Юра… А если поссоришься… Если с другом — плохо. А вот если вдруг — с Богом? — это я уже прошептал. Потому что мне стало совсем страшно.

Юра перестал печатать, обернулся, посмотрел на меня. Встал, присел на краешек моей постели. Осторожно положил руку на мою лопатку — как раз там, где у меня больше всего почему-то болело после очень старых драк с Перцем.

— Это, Миша, и называется — «грех».

У меня пробежали мурашки по спине.

— А… как тогда быть?

Юра ответил не сразу, тихо так, грустно почему-то.

— Когда ты обижаешься на кого-то — ты не хочешь его видеть. Прячешь глаза, отворачиваешься… Так и у человека, когда он совершает грех, ссорится с Богом. Обижает Его — то есть творит поступок против совести, против Его заповедей, против всех законов их дружбы… Он прячет глаза, а ему кажется, что это Бог отвернулся от него, и он обижается на Бога… А внутри ведь — всё хочет мириться!.. А Бог его ждёт, потому что любит его.

— Бог не обижается?

— Бог это Любовь.

«А любовь никогда не перестаёт. Получается, что Бог никогда не перестанет любить нас? И… меня?»

— И вот тут всё зависит от человека. Хочет ли он сохранить дружбу? Дальше дружить и общаться с Богом? Для этого нужно совсем немного — всего лишь переступить через себя, и сказать «прости», но как бывает это трудно сделать!

Да, а ведь я не умею просить прощения… Это нелегко, потому что надо признаться себе, что ты виноват, и потом сказать это вслух! А иначе — как извиняться, если не чувствуешь себя виноватым?! Это значит, себя обманывать…

А просить прощения у Самого Бога?!

Ого!

Но для того, чтобы вновь с Ним дружить… А смог бы я?

А смогу — если захочу с Ним дружить?.. Дружить с Богом!

— … Юра… Попросить прощение — это и есть исповедь?

— Да.

Глава 10.

Трещинка.

Что толку бояться? Зачем бояться, если мы ни отчего не застрахованы?! Это случилось.

Нет, не с Колькой, не с мальчишками в классе, не с кем-то там незнакомым… Я поссорился с Юрой.

Внутри поссорился. А раз так — то чего бояться дальше? Можно сказать, что и снаружи — тоже. Не сегодня так завтра разразится гром.

Я узнал, что у Наташи будет малыш. И не когда-нибудь в далёком будущем, а скоро. Через каких-то полгода, ну ладно, чуть позже. Что я, совсем глупый, чтоб не догадаться? Она перестала нормально есть всё, кроме солёных огурцов и бутербродов со шпротами.

По утрам — тоже.

А ещё стала сидеть на сайтах про младенцев. Даже фотоаппарат забросила.

И Юра стал с ней ласковый, и кот теперь постоянно поближе к её пузу пристраивается. Нужно быть совсем далёким и невнимательным, чтоб не догадаться.

И этот разговор ночью…

Правда, в отношении ко мне это никак не изменилось. Разве что бабушка ещё добрее ко мне стала. Хотя — куда уж добрее? Молчаливее сносить мою внезапную грубость?!

Но я знаю, что это только пока — не изменилось. А потом изменится.

Мне было неловко смотреть в глаза Наташе. Я понимаю, что она не виновата ни в чем, и тот карапуз в её животе — тем более, но я… Мне-то что делать?

Юрка будет уходить в плавание, а она будет с ним нянчиться, с ребёнком, в смысле. А я буду мешаться.

Что? Помогать?

Как?!

Вот такой варёный ходил я недели две. Мне всё больше думалось, что сдадут они меня обратно. Ну зачем, зачем я им сдался, когда у них будет свой, маленький, хорошенький, розовощёкий младенец?!

Мне он таким и представлялся — как с рекламы подгузников. Весёлый, толстенький, с большими щечками, почти лысый и совсем неплачущий. Хорошенький.

Только я-то какое к нему имею отношение?!

Я старался быть ещё серьезнее и внимательнее. Но чем больше я старался, тем больше выходило наоборот! Пару раз я даже что-то сказал резкое Наташе. Юры дома не было. А мне от этого стало так пакостно, что я прогнал с дивана любимого Мурзика. И уткнулся в какую-то книжку…

А с Юрой я уже поссорился. Я мысленно прокручивал тысячу раз наш диалог: вот он наконец говорит мне, что у них будет малыш, вот что-то ещё хочет сказать, а я… Я одеваюсь — молча и иду к двери, и только у порога бросаю: «Не хочу быть помехой. Спасибо за всё». И ухожу. Куда? Не знаю. В детдом… Не знаю. А Юра, он, конечно, бросится за мной и будет меня уговаривать, но — бесполезно.

Или не бросится?

Мне почему-то очень хотелось, чтобы он пошёл следом и уговаривал меня…

Каждый раз я замиранием сердца представлял этот диалог и отодвигал его…

Только чтоб они не сами отвели меня туда! Это… это такое… Когда на тебя все смотрят сочувствующе, а Перец обязательно будет издеваться, будто я самый невыносимый в мире человек, раз меня вернули!

Но Юра почему-то ничего не говорил. И вообще, вел себя так, как ни в чём не бывало. Почти так.

Пока не наступил четверг.

На больших переменках мы иногда выходим с ребятами на улицу. Особенно, если снег мокрый и можно побросаться снежками. Охранник, конечно, ворчит, ну да что там! Не запрещено же в правилах, да и не прогуливаем мы. Минут пятнадцать передохнём и вернёмся, даже учиться потом легче, на свежую голову! Так вот, на одной из таких переменок, мы с мальчишками выкатились в заснеженный и мокрый двор.

У нас класс как бы делится на две компании. Нет, три — если с девчонками. А если только парней считать, то две: одна поспокойнее, «интеллектуалы», так сказать, а другая — «хулиганы», не так, чтоб прям злые бандюки, а просто ребята, которые «забивают» на часть школьных правил. Мы с Колькой больше принадлежим к «интеллектуалам», потому что с ними интереснее, потому что они щедро делятся правильными заданиями на переменках, потому что набор слов у них как-то побогаче и поспокойнее, чем у «хулиганов», да по многим причинам! Но сегодня я оказался во второй компании — наши что-то затеяли в классе, а мне очень хотелось на улицу, проветриться. Если очень подумать, почему я с ними пошёл, то можно сказать вот что. Эта компания чем-то отдалённо напоминало компанию Перца, и мне хотелось, чтоб меня там признавали. Потому что… Глупо, конечно, но это как бы немножко победитель… Да и с той поры, как я мысленно поссорился с Юрой — меня иногда тянуло в хулиганистую компанию. Их выходки отражали моё настроение. А оно стало неважным.

Ещё сегодня не пришёл на уроки Колька — вот третья причина, почему я оказался там.

Был у этих ребят такой обычай — курить за школой. Надо сказать, что у нас на территории школы это делать запрещёно. Так вот, вывалились они на улицу, я — с ними, отошли в незаметный глазу угол, который они облюбовали, затянулись и стали обсуждать свои дела. Мне тоже предложили.

— Будешь? — спросил меня Володя Крюков, белобрысый, низенький, с глянцевыми щеками и прозрачными зелёными глазами, командир «хулиганов».

Я замотал головой.

— Чё, от родителей влетит?

Я промолчал, за меня ответили другие.

— Да не, ему не влетит, у него отец нормальный.

Эти ребята, как и все остальные не знали, что я усыновлённый. Об этом знал только Колька, но он никому не говорил, как я и просил…

— Просто не хочу, вот и всё, — ответил я. Почему я обязан оправдываться?

— А кто у тебя папа? — снова спросил Володя.

— Моряк, — буркнул я. — Штурман.

— Тю… — захлопал он глазами. — Врёшь! Сейчас штурманы вообще не нужны — такие навигаторы делают!

— Да ладно тебе, не нужны, а если навигатор сломается! Да и на навигаторах кто сидит? — заспорили парни. Они ничего в этом не понимали, и каждый выдвигал свою гипотезу, а я стоял и молчал.

Потом разговор плавно перешёл на математику, обсуждение учителей и как лучше прогулять контрольную… Потом стали выяснять — на какой фильм пойдут в кино… А мне стало совсем скучно. Я здесь чужой. Они болтали про какого-то только им известного Тёмыча, у которого на той неделе был день рождения, про очередную бродилку-стрелялку на суперновом дорогущем планшете, которого у меня нет и не будет… Фразы они щедро сдабривали такими словами, какими ругался Перец, когда со своими дружками меня лупил. От этого делалось ещё тоскливее.

А ещё тягостно было на сердце оттого, что я не вступился за Юру и промолчал. Согласился, выходит с ними, что профессия у него бесполезная? Нет, я так не считал! Выходит, струсил?

Попытался успокоить себя, что это я просто решил не спорить — не получилось. Будто я отказался от него при всех — вот какое было у меня чувство. Будто предал его, что ли…

Но я не подавал виду. Просто стал думать, куда же подевался Колька, и когда ему лучше позвонить? Или зайти после школы?

Потом из-за угла показался наш сторож, Семён Степанович, и мы рванули в класс.

Вот и всё, ничего особенного, если бы не мой медальон. В классе я увидел, что его нет. Точнее, не нащупал под рубашкой.

Все уроки извёлся — лишь бы никто не поднял его! Как мне его найти?! Это же… последняя память о родителях! Это же… Итак плохо, ещё и медальон этот…

Решил посмотреть на том месте, где мы стояли. Может, он упал, когда мы убегали от сторожа?! Зацепился за майку, и цепочка порвалась, бывает же…

Перед глазами так и стоял аккуратный серебряный овал с тоненькой узорной чеканкой. Мне всегда казалось, что его носила моя мама.

Понятное дело, что я не мог так уйти. И после уроков, с замирающим сердцем, отправился его искать. Дошёл до угла, присел на корточки, стал голыми руками разгребать липкий снег и окурки… Сидел долго и чуть не плакал… Уже потом, нечаянно бросив взгляд в сторону, увидел его в сторонке у железной лестницы, где стоял я с мальчишками… Взял в ладони — холодный, увесистый, маленький овал… Цепочка оборвалась, так и есть, ну да я дома его повешу на веревочку! Сжал покрепче и хотел было его убрать во внутренний карман, как вдруг меня окликнул резкий голос:

— Вот я тебя и поймал!

Потом чья-то ладонь сжала моё плечо, а я сжался сам.

Глава 11.

Ссора.

Нет, это был не Перец, не Гвоздь, не одноклассники, а наш сторож Степан Семёнович. Он давно уже точил зуб на курильщиков, а тут ему попался я. Среди свежих бычков. Я даже не стал сопротивляться от неожиданности.

Конечно, он меня потащил к директору. Волоком. При всех. Впихнул меня в тёплый, большой, уютный кабинет с ярким ковром и бежевыми занавесками — грязного, в снегу, — на этот чистый ковёр, прям в самую середину. А они — директор, завуч и несколько учителей — как раз пили чай и о чем-то спокойно, мирно беседовали.

— Вот он! — торжествующе провозгласил сторож, и все оторвались от своих кружек, и стали смотреть на меня.

Я всё ещё сжимал в руке медальон и молчал.

Они тоже молчали и смотрели на сторожа.

— Нашёл одного из курильщиков, — сказал сторож уже спокойнее и махнул рукой, — а… разбирайтесь с ним сами, а мне работать надо. Я его видел сегодня во время уроков со своей бандой, они там стояли, а после уроков — опять там торчит! Нет бы домой пойти — так ведь совести нет, сидит, ещё в бычках ковыряется! Эх, молодежь…

Он ушёл, и началось.

Они сначала доброжелательно так. Директор у нас молодой, не сердитый, учительница по физкультуре — та ещё дама, может и прикрикнуть, ну да я привык… Вторую женщину — я не знал, наверное, она из старших классов — немолодая женщина, с крашеными чёрными короткими волосами, подтянутая, строгая. И был ещё учитель труда — он у нас как-то заменял уроки, ох, и болтливый мужик! Так вот они говорят:

— Курил?

— Нет, — говорю. — Медальон искал.

Они:

— Хватит смеяться над нами! — устало даже, мол, скорее бы разобраться и по домам разойтись.

— Да не курил я! — возмутился я, а потом решил молчать. Потому как:

— Зачем ты нас обманываешь?

— Раз не курил — то зачем стоял? Просто так? Не бывает…

— Вот совсем просто так? Ладно, допустим… Ну тогда скажи, кто там ещё был?

— Тебе ничего за это не будет!

Та незнакомая женщина все хотела мне прочитать лекцию про поведение в школе. Я молчу. Ну что я им скажу?

Друзей не выдают. Одноклассников — тоже, какими бы друзьями или недругами они тебе не приходились. Есть такое негласное правило. Я в детдоме этому очень быстро научился. И теперь просто уже автоматически, при вопросе — кто? — я замолчал, и больше не произнёс ни слова.

Закончилось всё тем, что меня попросили выйти, а завтра прийти вместе с отцом.

Вот и всё.

Никто не кричал.

Не угрожал.

А я выходил из школы, и мне хотелось плакать. Я шёл домой медленно, стараясь оттянуть тот момент, когда я скажу об этом Юре. Ноги еле двигались, один раз вспомнил про Кольку и только вздохнул: не хотелось ему звонить… Зачем…

Дома уронил рюкзак возле стола, достал дневник и бросил его на стол, на видное место. Они там всё написали, пусть Юра сразу увидит! Чтоб поскорее, не мучаться…

Постоял, подумал и, не раздеваясь, уселся строить трассы для шариков.

Об этом конструкторе разговор отдельный. Его я увидел в нашей библиотеке. Библиотекарша — молодая тётечка, почти девчонка, а у неё двое мелких детей. Они постоянно орут, дерутся и требуют внимания. Так она им притащила шарики. Я когда впервые увидел — не понял, что за башни?! А потом смотрю — дочка её в самый вверх этого сооружения бросает шарик, и он оттуда по желобкам скатывается вниз, да не просто по желобкам, а по извилистым трубочкам с дырочками… Так вот надо построить несколько трасс. А малыши выбирают — какая короче. Так я в тот день часов до пяти вечера с ними возился — такую им трассу построил! Я-то понимаю, что им надо не покороче, а подлиннее, чтоб они за этим самым шариком наблюдали, пока мама работает… Потом рассказал Наташе, а она возьми да купи их мне!

Вот я и сел их собирать. Желобков у меня много, конструктор большой — не наскучит. Строю, а у самого слёзы стоят в горле.

Наташа постучалась в комнату, вошла.

— Миша, иди поешь!.. Ой, а ты чего не разделся?.. Миша!

Я молчу. Чтоб не заплакать. Чтоб не нагрубить.

— Ого, какая красота! — она присела рядом, осторожно провела пальцем по ложбинкам.

— Где Юра?

— Юра ушёл к Валерию Алексеевичу, ну помнишь, который нам с документами помогал.

Вот делать ему нечего! Лучше б не уходил…

— Миш… А …ты чего такой? Вы с Колей поссорились?

Это было выше моих сил.

— Отстань! — резко сказал я и вдруг увидел, какими растерянными стали её глаза. Поэтому отвернулся и сел за стол, стал доставать учебники и тетрадки.

Стояла тишина. Я оглянулся — Наташи не было, ушла. Смеркалось, за окошком падали крупные жёлтые снежинки, и в комнате стало уже достаточно темно — я включил настольную лампу.

«Ну, и чего ты творишь?»

«Да ничего! Уроки учу, не видишь?»

«Миха, кому ты врёшь-то? Себе?! Что ты хочешь, чего ты добиваешься?»

Тут на глаза мне попалась детская Библия. Та же Женщина ласково глядела на маленького Младенца, так же задумчиво и осторожно улыбались пастухи (да, я уже знал, что это пастухи, которые пришли на день Рождение к маленькому Иисусу), да только вот я… был уже другой. Мне хотелось отвернуться и от детской Библии.

В ясельках лежал совсем крошечный Младенец. И у Наташи будет младенец…

А я уже сейчас на него обижаюсь и не хочу его принять, и вообще всячески себе доказываю, что или он, или я… Или не только себе? Или Наташе тоже?! Доказываю, что бросят они меня из-за него, и поэтому хожу обиженным на всех сразу… Хотя с чего я взял?

Может, и не бросят…

Опять увидел дневник.

Нет. Сейчас вернётся Юра, прочтёт эту запись, и — всё.

Он и так в последнее время какой-то грустный ходит, и почти не улыбается. Даже со мной иногда как-то не так разговаривает, или мне кажется?! Вчера я показал ему в интернете забавную фотку, а он только рассеянно кивнул…

Но он же в школу меня провожает! И гулять со мной ходит, и объясняет всё, о чём я спрошу…

Да ну, это пока… Это он про сегодняшнее не узнал, и про Наташу…

«Любовь не раздражается…» Значит, ни Наташу, ни бабушку, ни Юру я не люблю…

«Любовь не радуется неправде, а сорадуется истине…»

«Любовь никогда не перестаёт…» Вот сейчас и посмотрим, любит меня Юра или нет.

Мне было так горько, будто я поссорился с Богом. А разве я с Ним дружил?

Хотел подружиться.

А сейчас — уже и думать об этом тяжело. Это и есть грех?

Скрипнула дверь. Стало светло. Я зажмурился и услышал голос — молодой, звонкий, приятный голос, и мне на сердце тепло так стало от этого знакомого голоса, и горько.

— Чего сидим в темноте?

Я не повернулся, хотя прекрасно знал, что этот голос принадлежал Юре.

— Та-ак… — Юра наклонился ко мне, и я встретился с его глазами — улыбающимися, смелыми и чуть-чуть грустными, а ещё настороженными. Видать, Наташка ему всё рассказала. — Ну рассказывай, Миша, что натворил.

Я уставился в тетрадь, где всё ещё стояло только сегодняшнее число и надпись: «домашняя работа».

— Миша… — тихо позвал он.

— Не буду я делать этот тупой русский! И не надо мне помогать его делать!

— Ну и не делай, — спокойно сказал Юра. — Не хочешь — не надо.

— И вообще ничего не буду делать! Пошло всё лесом! И не заставляй меня!

— Не буду. Что ты хочешь?

Ну и ладно. Всё.

— Открой дневник! — не выдержал я.

Юра выпрямился, взял дневник со стола. Сел на диван, зашелестел страницами. Я уставился в учебник на выделенный суффикс «ться». Замер, каждой клеточкой стараясь почувствовать, как там, за моей спиной, Юра отреагирует на запись. Услышал, как он очень тихо вздохнул.

— Сдай ты меня уже обратно в детский дом! — крикнул я резко и испугался.

Тихо, очень тихо тикали стрелки на Юриных часах. За окном кто-то прошёл по свежему снегу — чуть слышным эхом донёсся до нас этот скрип, от которого в хорошем настроении хочется выбежать гулять. За стенкой, кажется у соседей, надрывно вибрировал мобильник.

Я не выдержал и оглянулся на Юру. Он сидел на диване, открыв мой дневник на этой самой странице, где сердитым размашистым почерком светилось красное — «Поведение неудовлетворительное. Курит на территории школы! Без отца на уроки не приходить!». Почти сразу он повернул голову в ответ на мой взгляд.

Ни упрёка. Ни тени злости. Может быть, немножко сочувствия. А ещё — он смотрел на меня так, как в первый день нашего знакомства — пристально, как врач.

— А ты хочешь? — нарушил он тишину.

Сколько раз я уже проигрывал внутри себя этот диалог! Вот я встаю, одеваюсь…

«Нет!» — крикнул во мне кто-то.

«Нет!» — внутри сказал я.

— Да, — выдавил я словно сквозь броню.

Глава 12.

Ломать — не строить.

Признаться честно — Юрка растерялся.

Сам не мог объяснить себе толком, но чувствовал, что за это время он привязался к Мишке. Если не как к сыну — то как к младшему братишке точно. Славка, когда был помладше, да что там говорить — и сейчас — был для него таким младшим другом, за которого переживаешь, как за своего родного брата, так это — Славка, мальчишка — которого он знает уже несколько лет! Когда они впервые познакомились, он был младше Миши, отзывчивый малыш, добрый. А тут — парень, который с детства путешествует по детским домам, порою — колючий, замкнутый, но такой же беззащитный и простой.

Он иногда посмотрит так — открыто, дерзко даже и — просто. Беззлобно. Может даже что-то резкое сказать, но это скорее по привычке, потому что не знает он, что это грубость! А вот сядет рядом, спросит что-нибудь, и — будто сто лет знаешь этого мальчишку, и хочется его обнять покрепче, как сына.

Но — не получалось. Словно была между ними тонкая граница, стенка что ли? Юрка надеялся со временем эту стенку растопить.

А оно вот как получилось.

Он сказал первое, что пришло в голову, после того, как растерянность прошла. Отложил время до завтра, но завтра-то что будет?!

Не пускать его детский дом? В конце концов, он его усыновил… Ладно, почти усыновил.

Но ведь Миша ясно ответил, что он туда хочет. И не получится ли, что оставляя его после этих слов, он навязывает себя?

А отвести его обратно — значит предать.

Тогда — как быть?

Если Миша обманул его — то зачем?!

Эх, Юрка, Юрка, как же легко тебе жилось в студенческие годы, а ты ещё жаловался, что не успеваешь выспаться и передохнуть! Теперь с каждым годом кажется, что жизнь становится запутаннее и сложнее, или это просто ты взрослеешь?.. Или глупеешь? Или совесть у тебя запуталась?!

И Юрка решил позвонить Валерию Алексеевичу. Ну и что, что он с ним уже сегодня виделся?! Раз такое дело… Да, были моменты, когда он не знал, как поступить и звонил ему, советовался, а как иначе? Что делать, если нужен старший товарищ, такой человек, который как отец, в тревожную минуту поддержит и даст совет?!..

Как не хватало ему сейчас отца!

Чтоб не барахтаться одному… Чтоб знать, от чего отталкиваться. Это как в плавании, когда вдруг виснет электроника, и ты сразу не можешь определить положение судна, и нужен хоть какой-то ориентир, чтоб двигаться дальше.

Здесь одним из ориентиров была его, Юркина, совесть. А она укоряла его и ругала за то, что не смог разобраться. За тот глупый вопрос, который задал он Мише: «А ты хочешь в детский дом?!» Да зачем это тебе вообще потребовалось спрашивать?! Зачем напоминать ему об этом?! Видишь ведь — намучался парень, что-то у него случилось!

Но что делать, раз ты уже столько всего натворил?!

В комнате, где спал Миша, было тихо, и свет не горел. Валерий Алексеевич пришёл быстро, через полчаса после звонка. Юра рассказал ему что случилось.

Мама в этот день уехала в Москву, проведать какую-то давнюю приятельницу, и можно было пообщаться на кухне. Жёлтый свет, равномерное гудение холодильника, за окном — синяя метель. Валерий Алексеевич, опершись локтями о стол, кулаками подпирал щетинистый подбородок, хмурил рыжие брови. Потом поднял на Юрку пытливые глаза.

— Юр, а давно у вас так? Он всегда так с тобой разговаривает?

— Нет… Сегодня только… А, еще несколько дней назад он что-то Наташе ответил резко, не помню.

— Значит, что-то у вас изменилось в семье. Что?

Юра пожал плечами. Что? Разве что Наташка ждёт малыша, но они пока Мише ничего не говорили…

— Думай, думай, Юрка. Он вам никак не мешает?.. Точно?!

— Нет, — твёрдо ответил Юра. — Может, он переживает, что я скоро уеду? Или из-за хулиганов тех? Но они в другом районе, адрес и школу не знают. Ну, не знаю я… Вот так — вроде и ничего, всё спокойно, потом раз — и вдруг грубить начинает. Да понимаю я, что он внутри из-за чего-то переживает, ночью плачет иногда… А сегодня ещё в дневнике запись эта…

— Ты узнал, что случилось?

— Нет. Не успел…

— Не успел… — грустно передразнил Валерий. — Сын чей? Твой. Что ж ты не знаешь, что у ребёнка в школе творится? А ещё в отпуске…

— Да замотался я… То с детским домом, я сегодня уже рассказывал, надо им все документы до отъезда отдать, то загранпаспорт поменять… Дела какие-то мелкие. Да хотел я с ним поговорить, хотел! Не успел. А он мне тут про этот детдом выдал… Так ведь ясно же, что он туда не хочет, плохо ему там!

— Не хочет. — Валера взъерошил свои рыжие волосы и повторил жёстко. — Не хочет.

— Тогда почему он сказал «да»? Зачем врать-то?

— Зачем?! — неожиданно рассердился Валера. — Да за тем же самым, зачем сейчас лгут сотни людей! Ты, думаешь, Юра, зачем жена собирает вещи и уходит от мужа жить к своей маме? Потому что ей вправду хочется уйти?! Она по чьему-то «умному» совету обманывает себя, всех вокруг! Не хочет она уходить, а хочется ей, чтоб мужик её остановил, обнял, удержал, чтоб сказал, что любит! А она собирает вещи и уходит, и на телефон не отвечает, мол, не нужен ты мне, поскучай без меня, а сама ведь без него мучается!.. Зачем маленькие дети капризничают и не слушаются, и выкидывают такие фокусы, от которых у родителей волосы дыбом встают?! Да потому что они проверяют родителей своих — а всегда ли родители их любят, а вот такими, непослушными — тоже любят?! Не бросят их, не оставят?! Юрка, Юрка, да не понимаешь ты, что он — такой же ребёнок, как и они, да все дети одинаковые — и домашние, и детдомовские, и бездомные! Только вот у детдомовских есть, якобы, путь отступления, а у «домашних» — такого пути нет! Не сдадут же их родители в детский дом! А у сирот — словно есть мнимый путь, словно можно их вернуть обратно, да только это ведь — тоже обман. Потому что усыновил ты ребёнка, сын он твой, а раз ведешь его обратно — ты предатель, такой же предатель, как если бы он был твой кровный сын и ты его сдал в детский дом!.. Почему обманывают? Да потому что надо ему, чтоб ты обнял его покрепче и сказал, что любишь, как отец своего ребёнка непослушного обнимает!

— Так а как теперь-то быть? Как научить его быть честным?

— Как ты думаешь, Юр, чем отличаются дети родителей, которые не бояться признать свои ошибки от тех, кто предпочитает их замалчивать?

— Первые тоже умеют признавать свои ошибки?

— Да. Они учатся быть честными перед собой. Хотя, казалось бы, это непедагогично — признаться ребенку в своём промахе и попросить прощения. Самое страшное нынче, знаешь что?

— Что?

— Да что сейчас вокруг учат обманывать, как будто это нормально, и человек привыкает и не замечает обмана. А потом вдруг раз — непоправимое! Сколько было таких случаев — уехал на работу, и — не вернулся. И не вернешь его, а не солги ты, честно хоть раз напролом, несмотря на ссору, напрямую скажи — «Постой! Я люблю тебя, прости» — и всё бы по-другому было… А оно так как есть, и вина за свою гордость, за свою ложь из-за этой гордости — она осталась…

Юрка молчал: в точку. Валерий Алексеевич вздохнул и сказал уже тихо:

— Вот и ты подумай… А ты думал, легко воспитывать детей, даже таких больших? Ох, Юрка, нелегко… Особенно — больших. С маленькими-то полегче… Вот прощать — это легко. Да…

За дверью послышались легкие шаги. Валера замолчал и посмотрел на дверь. Юрка обернулся: дверь приоткрылась и оттуда выглянула бледная Наташа.

— Юрик, там Миша весь горит! Я не знаю, что делать…

Миша тяжело дышал, разметав по постели худенькие руки. Юра сел рядом, потрогал лоб: ого!

— Ну что? — шёпотом спросила Наташа. — Может, врача вызвать?

— Температура… Наташ, я сейчас попробую ему температуру сбить, а врача тогда утром вызовем. Ты иди ложись… Ложись, я тебе говорю, если что я позову тебя… У Валеры машина, если плохо будет — поеду с ним в больницу. Всё, хорошая моя, иди ложись!

Очень спокойно поцеловал Наташу, так же спокойно и бесшумно прошёл на кухню, проводил Валерия Алексеевича, объяснив ему, что может понадобиться помощь. Налил холодной воды в ковшик, бросил туда несколько кусочков льда, намочил полотенце, вернулся в темную комнату. Сел к Мише на постель, положил ему на лоб полотенце, откинул одеяло, приподнял на нём футболку. Мальчик чуть слышно застонал.

— Ничего, ничего, маленький, потерпи, — шёпотом сказал Юрка. Снова намочил полотенце.

Ещё в школе он читал, а потом, наблюдая за собой, убедился — в течении лихорадки есть три стадии: сначала температура поднимается, и человек мерзнет, его надо закутать хорошенько, потом, когда температура достигла определенного значения, организм начинает отдавать тепло, и становится просто невыносимо жарко — тогда легче от холодного компресса, обтираний, прохладного душа — если температура не очень высокая; на третьей стадии она начинает снижаться, человек сильно потеет, и его опять неплохо бы укрыть и напоить горячим крепким чаем… Чай с малиной — тоже хорошо снижает температуру, надо бы заварить Мишке…

Что у него случилось? Простыл, не доглядели? Когда он успел замерзнуть?

«Господи… Помоги ему… Прости его… Помоги ему поправиться! Архангел Михаил, помоги отроку Михаилу…»

… А может просто — от переживаний у него так? Нелегко ему, пожалуй, труднее всех — и новая семья, и новая школа — надо привыкать. Ведь детский дом и семья — два несравнимых понятия, и как ты не старайся — не будет там таких же отношений, как в семье. Просто по причине недостатка времени у воспитателей и большого количества детей. Когда с каждым поговорить? Ключик ведь так просто к человеку — не подберешь.

Как-то Валерий Алексеевич говорил, что в детском доме нет того, что движет взаимодействием взрослого и ребенка — привязанности.

«Мы в ответе за тех, кого приручили, — вспомнил Юрка слова Сент-Экзюпери из книги про маленького принца. Тоже дружба мальчишки и взрослого, летчика, невесть откуда прилетевшего в пустыню… Такие далёкие сначала и совсем родные, когда расставание близко…

Пусть нет у Мишки такой привязанности, но ведь Юрка уже его приручил!

«Ты будешь приходить ко мне в одно и то же время, а я буду тревожиться, если ты вдруг опоздаешь…»

Утром — проводить Мишку в школу, вечером — про что-нибудь поговорить. И ведь сидит мальчишка на диване, кажется, будто с котом возится, а сам-то ведь ждёт, когда Юрка от компьютера освободиться, а иногда не ждёт — спрашивает сразу, а потом слушает ответ и снова спрашивает… И какими грустными становятся его глаза, когда во время Юркиных рассказов про плавание, он вдруг спросит: «Когда ты уедешь?» Хотя знает когда, Юрка сто раз ему уже говорил, а все равно каждый раз один и тот же вопрос… И уже не хочет расставаться.

Приручил.

Какой тут путь отступления?.. Да, пожалуй, и Мишке-то сложнее, раз у него в случае неудачи: верни меня обратно в детский дом. Ему тоже видится этот ложный путь отступления? Убежать… А как у «домашних» детей? Они тоже хотят убежать из дома?!

«А самое страшное, знаешь что?.. Что сейчас вокруг учат обманывать, человек привыкает и не замечает его, а потом вдруг раз — непоправимое!»

Как Валера тогда сказал — в цель.

«Сколько было таких случаев — уехал человек на работу, и — не вернулся»

Не обязательно на работу — в театр, отдохнуть…

….Что же тогда произошло? Юрка как сейчас помнил тот день.

… После школы они расходились не сразу, а шли на пустырь — играть в баскетбол. Тогда им это нравилось: игра новая, два соседних класса-соперника, сильные команды. Потом был перерыв, и у кого-то из мальчишек оказалась большая пачка петард. Кажется, это был Витька Павлов, у которого отец работал на заводе пиротехники… Стали они эти петарды взрывать по-всякому и как попало, да не заметили, как совсем рядом оказалась женщина, соседка по площадке в подъезде. Никто не знал, что она здесь появится: место-то довольно безлюдное. А она искала сбежавшую кошку и зашла на пустырь, не подозревая, что под новыми сапожками вдруг грохнет взрыв…

— Пацаны, атас! Валим… — пронеслось среди мальчишек.

А он находился ближе всех к ней и вместо того, чтоб бежать, в каком-то оцепенении так и остался стоять на месте…Естественно, что опомнившись от шока, соседка сразу потащила его домой. К счастью, петарды взорвались рядом, а не под ногами, и, кроме испуга, не причинили ей никакого вреда.

Дома был только Олег. Извинился перед женщиной, дал младшему брату подзатыльник и велел ему молчать. Но молчи — не молчи, а отцу она все рассказала… И когда тот вошёл в дом, и посмотрел по очереди на братьев, у Юрки внутри всё ухнуло вниз: будет нехороший разговор…

— Ты? — грозно спросил он Олега. Старший брат промолчал. Всегда он так — и ссорится, и обозвать может, и подзатыльник дать, но случись что — во дворе и перед родителями заступится и Юрку никогда не выдаст.

— Выдеру, — нахмурился отец и стал расстегивать ремень на брюках.

— Да это не он, это я… — буркнул Юрка и услышал, как отругал его шёпотом старший брат: «Дурень! Молчал бы!»

Отец посмотрел по очереди на обеих. Поверил.

— Иди в комнату! — приказал он Юрке.

А потом… Конечно, он ушел в комнату и там, сдерживая свою вину, обиду на отца, страх, горечь за испорченный вечер, — плюхнулся носом в подушку. Лучше бы выдрал! Лучше б накричал, чем теперь целый вечер — без него! Он так ждал его, папиного выходного!… И тут — эти злосчастные петарды…И ведь отец даже не спросил у Юрки, как было дело! «Ну и ладно, раз ты так, — пытаясь заглушить обиду и вину, сердился он на отца. — Ничего мне от тебя не надо… Ничего…» В довершении, ворочалась, не успокаивалась внутри совесть: «Почему ты не закричал, а стоял, как пень, когда она шла на эти петарды?! Ладно, поздно увидел, но ведь всё равно же мог. Мог!..»… От всего этого было так горько, что он даже не обернулся, когда папа вошёл в комнату и, помолчав, сказал уже грустно:

— Растишь вас, растишь… А если бы она взорвалась у неё под сапогом? Если б случилось чего? Как бы ты жил с этим, Юрик?!.. Эх, ломать — не строить…

Отец постоял и ушел. А ему, Юрке, так хотелось вскочить и крикнуть — «Пап, прости!». Сквозь вину, обиду, сквозь запоздалый страх!.. А он молчал и боролся с собой — зачем?!

Они уехали и не вернулись. А те слова — были последними, которые он услышал от папы.

Глава 13.

Школа и нарушители.

В школе начиналось обычное зимнее утро. Было ещё очень рано, и первые ученики чуть слышно передвигались по коридору, стучали каблуками учителя, шуршала шваброй уборщица, скрипел лопатой на улице дворник. За окнами учительской пробивался серый рассвет, едва заметный за длинными тюлями. Уютно, тихо, белый свет ламп отражался на гладком коричневом столе. Пока нет суеты, дремали на этом столе журналы, и почти по-домашнему тикали часы. Раньше всех пришли сюда Анна Геннадьевна, молоденькая учительница физкультуры, только начинавшая работать в этой школе, и Лидия Вениаминовна, которая двенадцать лет преподавала здесь физику.

— Так, и что у нас на сегодня? — поинтересовалась вслух Анна Геннадьевна, задумчиво листая журнал. — Два урока у малышей, два у старшеньких, а потом… потом…

— Вот ты на уроке и поставь вопрос ребром, — откликнулась Лидия Вениаминовна, подкрашивая губы.

— Какой вопрос?.. Ой, этот с дворником, что ли?!

— С дворником! С нарушителями дисциплины, вот с кем! Долго они будут ещё за школой собираться?!

— Постой, Лид, а как ставить-то?!.. Никого ведь не поймали, кроме этого мальчика, как его… Саши…

— Миши. — Лидия Вениаминовна закрыла зеркальце, убрала помаду. — Миши Жукова. Кто у них классная? Наверное, Валентина Викторовна? Они из неё веревки вьют.

— Да, она, учитель русского. Ну и память у тебя!

— Хм… Вот поработаешь с моё — будет у тебя такая же память… Как ставить? Вот например: так и так, давайте признавайтесь, почему ваш товарищ один страдает.

Анна Геннадьевна поморщилась.

— Банально это. Может, сначала с его отцом стоит поговорить?… — она придержала руку на страничке, где записаны имена родителей, поморгала. — А… почему, интересно, Жуков, а папа — Данилов?

— Почему, почему… Матери разные, вот почему… Данилов?! Это не Юра случайно?

— Да, Юрий Алексеевич написано… Не, ну вот как ты всё помнишь?!

— Я у них в девятом классе преподавала и в тот год только начинала здесь работать. Как такое не запомнить! Это ж сколько лет назад-то было?.. Двенадцать… Слушай, постой, что-то я путаю… У него уже такой сын большой?! Не может быть!

Дверь отворилась, и в кабинет вихрем влетел директор.

— Так, девочки, доброе утро! Где у нас было личное дело Петрова… Лида, тебе сегодня пятый-шестой урок у седьмого «В» — их учитель заболел… Аня, вы день здоровья готовите?

— Э-э… Да мы потихоньку, я пока ещё с программой не определилась…

— Ты не потихоньку, ты давай это… В темпе марша. К нам первый канал собирался приехать, так что вы это… Не подкачайте! — директор наконец разделся и перевёл дух.

В дверь осторожно постучали.

— Да-да, входите! — громко откликнулся директор. И уже вполголоса продолжил, — кого там ещё к нам принесло?

На пороге оказался высокий молодой человек, в чёрных брюках со стрелками, в расстёгнутой чёрной куртке, на которой поблескивали брызги снежинок. Он вошёл, а в кабинете сразу стало светлее и спокойнее. Окинул всех взглядом и — улыбнулся, быть может, от этого? Острые скулы, внимательные карие глаза, короткие усы, добродушной и немножко усталый вид, — неужели новый преподаватель? Так подумали две учительницы, разом обернувшись на неожиданного посетителя.

— Как давно я не был здесь! — выдохнул гость, вежливо поздоровался и сразу перешёл к делу. — Юрий Алексеевич. — Он вынул из-за пазухи белый дневник, открыл, протянул директору. — Здесь пожелание прийти вместе с отцом.

— Садитесь, — кивнул ему директор и, отодвинув стул, сел напротив. — И вы, девушки, останьтесь на десять минуточек, вы же вчера были?.. Юрий Алексеевич, вы здесь учились?

— Ага, — отозвался посетитель и, задержав взгляд на Лидии Вениаминовне, кивнул ей.

— А где ваш сын?

— Он заболел. Лежит дома с высокой температурой, — невесело отозвался человек. — Олег Викторович, я хотел бы узнать от вас, что вчера произошло.

Директор и Лидия Вениаминовна переглянулись.

— Наш сторож поймал его вчера за школой за собиранием бычков. А до этого видел его с курящими одноклассниками.

Юрий Алексеевич кивнул.

— А курящим его видели?

Директор покачал головой.

— А какое это имеет значение? Ребята нарушили правила, и он в том числе.

— Но почему-то выговор получил только он? Вы не допускаете такой мысли, что он мог не курить, а просто стоять вместе с мальчишками?

— Откуда вы знаете, Юрий Алексеевич? Вас там не было.

— Но и вас — тоже. Мальчика поймал сторож.

Вмешалась Лидия Вениаминовна.

— Понимаете, нам не так уж важно — он или не он. Нам надо поймать всех нарушителей и всех хорошенько наказать.

— И вы с его помощью решили это узнать?

Ответом было молчание.

— Олег Викторович, помнится мне, на недавнем собрании, вы говорили, что хотите с нами, в смысле, с родителями, сотрудничать в деле воспитания подрастающего поколения… А будучи мальчишкой, признайтесь честно, вы выдавали своих одноклассников?

— Но я — это совсем другой разговор! У нас и таких нарушений не было…

Юрий Алексеевич усмехнулся.

— А много ли изменилось с тех пор? Вы думаете, мальчишки стали другими?

— Конечно, другими! — воскликнула Лидия Вениаминовна. — Я ещё тебя, вас то есть… мальчишкой помню! Да, конечно, были шалости, были драки, но чтоб так открыто нарушать правила поведения?! И он ведь молчит, и даже на нас не смотрит, и знай себе думает… Да вы вспомните своих одноклассников, разве они были настолько наглыми?

— Ну, допустим, что своих одноклассников я хорошо помню… — сказал Юрий Алексеевич, осторожно подбирая слова. — Разными они были… Не лучше и не хуже, чем нынешние мальчишки… Мне непонятна цель вашего вчерашнего диалога с Михаилом и этой записи в дневнике. Победить курение? Победить курение за школой, наказать нарушителей?

— Ну, во-первых, — веско произнес директор, — привлечь ваше внимание к вашему ребёнку. В какой компании он оказался, с кем общается.

— Спасибо, — улыбнулся Юрий Алексеевич. — Цель достигнута, внимание привлекли.

— А во-вторых, — нахмурился директор, — да, мы надеялись узнать, кто там ещё собирается… Я так понимаю, что напрасно.

Отозвалась Анна Геннадьевна, до сих пор молчавшая и потому незаметная.

— У нас за такое называли «стукач». И потом весь класс этого человека не любил.

— У нас тоже, — Юрий Алексеевич медленно поднялся, задвинул за собой стул. — Потом эта же компания будет его ненавидеть, но курить они не перестанут.

Лидия Вениаминовна вздохнула. Анна Геннадьевна поджала губы. Директор развёл руками.

— Ну, раз так… Вы и сами всё знаете…

— Понял, спасибо. Разрешите идти? — Юрий Алексеевич взял со стола дневник. — С сыном я поговорю. Миши не будет сегодня на уроках, и завтра — тоже. Справку мы принесём… Если будет долго болеть — дома позанимаемся.

— У него с русским плохо, — тихо произнесла Анна Геннадьевна. — Мне их классная говорила. Позанимайтесь с ним, он мальчик способный, да только ведь нынешние мальчишки совсем не читают книг.

— И поправляйтесь! — вздохнул директор. — Приятно было пообщаться.

Глава 14.

Сон про маму.

Что было дальше, я помню плохо, как в тумане. Кажется, я всё же пошёл на кухню есть. Мои любимые котлеты казались мне безвкусными, как опилки, чай — холодным… Я даже не помню, что говорил мне Юра. Что-то вроде:

— Миш, утро вечера мудренее. Завтра, если ты хочешь, пойдём, только при одном условии, если ты честно ответишь мне на один вопрос. Только завтра. А сейчас — расскажи, что у вас в школе произошло.

Но я ничего не мог рассказать. И так же молчал, как в учительской.

Потом я лёг спать. Нет, сначала я долго плескался в ванной — в последний раз. Там ведь нет ванной, и не будет.

Неужели он меня и вправду отведёт завтра обратно?!

Ну, я ведь сам напросился. Я соврал. Зачем я это сделал?! Я не хочу в детский дом…

Может быть, ночью, пока все спят — убежать куда-нибудь?

Каша была у меня в голове, мысли путались, крутились, я плюхнулся в постель — носом к стенке, почувствовал, как в ноги прыгнул и заурчал кот, и — провалился в сон. Если это можно назвать сном.

Мне приснилась какая-то тёмная комната, вроде нашей детдомовской кладовки с матами, там Перец и наши «хулиганы», с которыми я сегодня стоял и Колька — а его-то за что? — и я понимаю, что сейчас мы будет драться, а места мало — не развернуться, и душно и нечем дышать… И вот Перец меня ударил в грудь, так больно, я падаю и понимаю, что сейчас мне наступит конец, на помощь никто не придёт, и зову на помощь, а у меня не получается крикнуть ни слова… А потом я словно увидел икону, которая была в храме, и Богородица там совсем как живая, и я прошу её: «Помоги!»… Всё исчезло, и наступила темнота, и боль тоже куда-то прошла…

Кажется, где-то в этой темноте я увидел Юру. Было жарко, как в печке, я не понимал, сплю я или нет, и где нахожусь, но мне казалось, что я слышу, как он шепчет:

— Бедняга… Потерпи, Мишка…

Словно сквозь туман я чувствовал его руку, и мне становилось чуть легче.

Потом снова меня накрыла темнота, но было уже не так жарко. И мне приснился другой сон, спокойный и ласковый.

Поле, цветы, лето — синее, солнечное, и мы идём — я и моя мама, и она мне рассказывает, как они с папой познакомились, как потом он сделал ей предложение. И как я у неё в животе жил и толкался, и спать ночью не давал, и говорит, что не надо обижать Наташу, потому что у неё тоже маленький. А я слушаю её вполуха и думаю — вот же рядом она, мама, и так она близко, словно это не сон, я иду и радуюсь, что нашёл её, что на самом деле она не умерла!.. А от цветов так пахнет вкусно, и бабочки разные над нами кружатся, и ветерок такой свежий — чуть дует, что не жарко. Да точно не сон, а настоящее лето вокруг! А за полем — озеро, чистое-чистое; вдали — белое, вблизи — прозрачное, волны маленькие, а подойдёшь поближе — песчинки можно пересчитать! Мне захотелось искупаться, а мама мне говорит: «Нельзя сыночек, ты болеешь, вот выздоровеешь и будешь купаться…Потерпи, сынок…» — «Как болею, ты что, не видишь, мама — я здоров! И вообще лето, мамочка!» — счастливо кричу я ей, и сон вдруг медленно тает, как облака…

Когда я открыл глаза, то долго не мог понять — какое время года, и где я. Заметил, что в комнате совсем светло, день или утро — неясно… Ой, так я же в школу опоздаю!.. Я захотел вскочить и понял, что голова от подушки у меня не отрывается, а в груди словно застрял колючий шарик. Тогда я осмотрелся и увидел Юру.

Он сидел, откинувшись на спинку компьютерного кресла, и спал. Какой-то он был лохматый и осунувшийся, будто всю ночь провёл за компьютером. И спал так безмятежно, подперев рукой голову, чуть приоткрыв рот, что мне даже где-то в самой глубине души захотелось его разбудить, но это желание лишь на секунду появилось и исчезло, а мне вдруг стало его жалко. Я лежал тихо и не шевелился, и размышлял — почему он здесь сидит, а не спит на кровати, — что случилось? Может, с Наташей чего?!

Поднял глаза на окно — ими почему-то было ужасно больно двигать — и увидел, что снег не идёт, ветки дерева белые, и небо — как молоко, — должно быть, метель недавно закончилась. В комнате стоял полумрак, на улице чирикала какая-то птица, отрывисто и звонко. Рядом с моим диваном я увидел табуретку с какими-то пузырьками и чашками…

Так, что же случилось?

У меня долго не получалось вспомнить — мысли были вязкими, как кисель, и мешала дышать эта боль в груди, и все мысли заполнял мой сон: словно наяву я слышал мамин голос — живой, звонкий, как колокольчик, на Наташкин похож…

Потом я вспомнил другой сон, страшный. Перец, ночная драка, Колька… Детский дом…

Детский дом!

Я чуть не подскочил на кровати! Вчера я сказал Юрке, что я хочу туда вернуться, и он ответил… Что он ответил? Что утром, утром… Не надо!

Пружина в диване предательски скрипнула подо мной, Юра проснулся. Поморгал, увидел меня, улыбнулся краешками губ. А глаза у него были какие-то большие и тёмные-тёмные — не разглядишь в них ничего, кроме какой-то неземной усталости.

— Мишка… Как ты?

— Не знаю… — пробормотал я немного сипло. — Юра, кажется, я в школу опоздал…

— В какую школу?! Ты хоть знаешь, какой сегодня день?

— П-пятница… Нет?!

— Воскресенье.

Э-э… Ого! Куда подевались пятница и суббота?

— Я уж думал, что придётся собираться в больницу… Приезжал врач, сказал — бронхит. А эти дни ты лежал с температурой… Мишка ты Мишка… Как ты?

— Юра… Почему ты со мной так возишься?

Я смотрел на Юрку и чувствовал, как в глазах у меня появляются две огромные тёплые капли от этого смешного и ласкового «Мишка ты Мишка». А Юра встал из кресла и, деловито встряхнув градусник, сунул его мне в подмышку, присел рядом на краешек дивана. Положил руку мне на лоб и — ничего не ответил. Я проглотил слёзы и повторил вопрос, а чтоб не расплакаться — заморгал часто-часто, отвёл глаза и услышал тихое:

— Не знаю, Мишка… Хочу, чтобы ты выздоровел, вот и вожусь… — как-то даже грустно ответил.

— Зачем?!

— А просто так… Так, — сказал Юрка уже другим голосом — строгим, вытащил градусник, прищурился. — Ну, хоть уже лучше, слава Богу!

Он поднялся и подошёл к двери, собираясь уйти.

— Юра, а ты когда отведёшь меня в детский дом?

Он с минуту смотрел на меня, потом словно спохватился.

— Никогда. Ты даже и думать об этом забудь! Всё, не болтай, сейчас я пойду тебе чаю сделаю. С чем ты чай будешь?

У меня будто камень с души упал. Даже грудь стала болеть меньше, и я вздохнул поглубже и тут же закашлялся. Но это меня нисколечко не расстроило.

Глава 15.

Мои «внеплановые» каникулы.

Предновогодние дни летели быстро, словно песчинки в песочных часах, стоявших на столе у Юрки. А я всё еще сидел дома и в школу не ходил.

Температуры не было, но накатывала порой такая слабость, что хоть бери и ложись прям там, где стоишь. Потом слабость прошла, а кашлять я не перестал. Он меня замучил, этот кашель! Накрывал так, что аж ребра болели, а всё равно внутри что-то булькало и трепыхалось, как в чайнике. Поэтому даже на улицу меня не выпускали.

Юра был со мной целыми днями. Нет, он не просто сидел со мной в одной комнате и щелкал мышкой за компьютером, — он был рядом. Он разговаривал со мной. Мы смотрели с ним фильмы: весёлые и не очень, детские и взрослые, старые светские и современные наши, даже парочку американских. Но больше всего мне нравилось, когда вечером он мне читал книжку.

Может, это и удивительно — как маленькому перед сном. Когда-то в детстве мне читал отец. Только сейчас книжки были не для маленьких: мы прочитали «Таинственный остров» Жюль Верна и «Колыбельную для брата» Крапивина. И обе мне понравились: в первой — приключения, какие даже не приснятся, а вторую я мог бы слушать ещё и ещё: уж очень хорошо было в семье у Кирилла — уютно, родители добрые, понимающие. И братик маленький… А он любил его и даже спать укладывал, когда мамка с ним не справлялась! И компании, вроде наших детдомовских, от которых Кириллу ой, как досталось… Я даже кулаки сжимал, когда мне Юрка читал про это… Что раньше, что сейчас… Но самое главное — у Кирилла были друзья. Живые, настоящие, готовые прийти на помощь и заступиться за него!

Было в этих книгах ещё что-то такое, чего я сам себе объяснить не мог. То, что объединяло всех тех людей — времен Жюль Верна и Кирилла, и его друзей…

Иногда я просил Юру почитать мне детскую Библию. Больше всего, конечно, мне нравилось смотреть её самому — там удивительно чудные картинки. У Юры я спрашивал то, чего сам не понимал. Иногда мы говорили до полуночи: приходила Наташка и разгоняла нас по кроватям.

Однажды пришёл ко мне Колька. Это было, кажется, во вторник, а может, и в среду: затренькал звонок у нас в прихожей — долго и отрывисто. А потом ко мне в комнату приоткрылась дверь, и в неё заглянул мой друг. Я играл с Мурзиком и чуть не свалился с дивана, когда его увидел. А он топтался у порога и улыбался нерешительно.

— Чего стоишь? Проходи! — сказал я.

— Привет, Миха! — ответил Колька, тихонько вошёл, подвинул табуретку и уселся на неё напротив меня.

Я глазами изучал Кольку — за неделю, пока мы не виделись, я успел по нему соскучиться! Он сидел весь взъерошенный, как воробей, серьезный. Волосы у него залохматились и топорщились в разные стороны, а в глазах сияли крошечные золотые искорки. Он был в рубашке и брюках — видать, зашёл сразу после школы. Ай да Колька, ай молодец! У меня даже в носу защипало от благодарности, оттого, что он вдруг пришёл меня навестить.

— В следующую среду контрольная полугодовая будет. Придёшь? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Не знаю. Пока не разрешают даже на улицу выходить.

— Да-а, не вовремя ты заболел! — посочувствовал он.

— Чего это не вовремя? — не согласился я. — По-моему, как раз очень даже вовремя. Контрольные всякие не писать.

Колька сказал по-взрослому:

— Контрольные всё равно придётся писать. А у нас вчера был бой с пятым «Б». Куда им! Они от наших снежков даже прятались потом!

Я вздохнул. Правда, не вовремя… Бой с пятым «Б»! Эти ребята ужасно задаются — их класс первый по успеваемости и поведению. Давно пора их проучить!

— А кто был-то?

— Все были. И Володькины, и наши, и даже девочки присоединились. Погода-то какая… — он вдруг погрустнел и сказал. — А позавчера к нам завуч с директором приходили на классном часе. Ругались, что наши курят за школой.

Я молчал.

— А Володька, — продолжал он, — после урока говорит своим: «Кажись, Миха нас не сдал!» Миша! Ты что делал в четверг, когда я не пришёл?

— Ой, Колька, а чего ты не пришёл? Я тебе даже не позвонил, забыл…

— Да у меня горло заболело, и сестра из университета приехала. Все вместе наложилось…

Он замолчал и посмотрел на меня в упор своими серыми бесхитростными глазами: они ждали. А я понял, что если промолчу с минуту, то он отвернётся и уйдет. Или будет между нами что-то уже не так. Оно и так — не так: он какой-то задумчивый и невесёлый. Обиделся, что ли?

— Коль… Тут много всего. В четверг я с ними пошёл. Стоял, ничего не делал, а потом мы от сторожа убегали, и я медальон свой обронил… Пошёл после уроков его искать, а меня сторож поймал и — к директору.

— Дома влетело? — тихо спросил он.

Я помотал головой.

— Что ты! Юра со мной все дни сидит, и не ругался даже… Хотя я ему такое наговорил… — осёкся я и замолчал. Грустно мне стало, как тогда, в тот вечер.

То, что я сказал Кольке, было правдой. С Юрой мы не разговаривали ни о том случае, ни о записи в дневнике. И это не давало мне покоя — и вина перед ним, и ожидание этого разговора, мне казалось, что между нами есть неловкость, которая не дает поговорить «по душам» — открыто и до конца. Но как разговаривать об этом я не знал — мне было стыдно, и я боялся ненароком выдать Володькиных ребят.

Колька сказал:

— Они больше туда не ходят.

А глаза у него спрашивали: «А ты с ними будешь, да?»

— Я не пойду больше с ними, — ответил я и встрепенулся, — ой, а как они узнали, что я у директора был?

— Не знаю, — грустно отозвался Колька. — Наверное, видели…Да, точно! — вспомнил он. — У них же только и разговоров было, почему ты не пришёл — типа ты проболтался и в школу побоялся идти! Саня видел, как тебя сторож поймал, он Володьке рассказал, а тот — всем остальным.

— Я им ничего не говорил. И Володьке можешь передать, чтоб не волновался зря.

Мы помолчали. За окном дворник лопатой разгребал снег.

— Хороший у тебя папа, — вздохнул Колька.

Я не успел ему ничего ответить, потому что у него в кармане зазвонил телефон. А хотелось: и про Наташку рассказать, про её малыша, про мои слова, про сон и про маму… Так хотелось, что я чуть было не крикнул: «Постой!», когда он прощался со мной, и вежливо отвечал Юриной маме, что он не хочет обедать. Но я почему-то тоже ему ответил:

— Пока! Ты заходи ещё, Колька!

— Ага, — ответил он.

Но больше почему-то не приходил. Неужели обиделся?!

В среду на контрольную я не пришёл. А просидел дома до воскресения и вечером в субботу понял, что дома так долго я сидеть не могу! Хоть я никогда не болел так, чтоб со мной проводили столько времени и заботились обо мне, и пекли мне пирожки с повидлом и оладушки, а всё же, видать, не может человек столько времени жить без дела. И я спросил у Юры:

— Возьмешь меня завтра в храм? Юр, ну пожалуйста!.. А то я сам убегу туда!

Видимо в моих глазах была такая отчаянная мольба, что Юра молча кивнул.

А потом мы смотрели фильм «Сердца трех» и пили чай с сухариками и ирисками. Наташа с нами сидела, кот урчал у Юрки на коленях, и за окном в тёмно-синем небе проглядывались крошечные две звёздочки, а от моей белой чашки поднимался пар, и пахло так вкусно свежим хлебушком и вареньем, что мне стало так хорошо и тихо внутри, будто впереди меня ждёт какая-то неведомая добрая сказка, как в новогоднюю ночь.

— Юр, — позвал я. — А у тебя есть сейчас друзья?

— Есть, Миша.

— А вот чтоб такие? — я кивнул на экран компьютера, где мелькали лошади, и Фрэнсис с Генри уходили от погони.

— Какие? — поинтересовался Юра.

— Ну, вот такие! Настоящие!

— Есть.

— А помнишь, ты про Дениса рассказывал, что он в детстве был твоим другом? Где он сейчас?

— Да тут недалеко, в трёх часах езды. Я хотел тебя с ним познакомить, да ты заболел. Он работает лётчиком-испытателем…

— … И ты молчал?!!

Глава 16.

Предновогоднее путешествие.

Юра очень хотел, чтоб в гости к его другу нас отвёз Валерий Алексеевич на своей машине. Но всё оказалось иначе. Юра забрал из ремонта свою машину — старенькие «Жигули», а Валерий Алексеевич срочно уехал по работе и подвезти нас не мог. Поэтому я и Юра поехали на его (нашей!) машине.

… Близился Новый год. Вчера нас отпустили на каникулы, поставив мне за математику четверку, а за русский «троечку с натяжкой». Полугодовую по математике я написал после уроков, быстро и без особых усилий — не зря во время моего карантина мы занимались, да и вообще, задачки для меня были делом нехитрым. А вот с русским, конечно, у меня проблемы, и наша классная, она же — учительница по русскому, поставив мне тройку, надавала на каникулы целое море заданий. На радостях я пообещал перевыполнить норму, тетрадку быстренько запихнул в рюкзак и так же быстро забыл про неё — каникулы же!

Новый год светился в мягко падающих снежинках, в гирляндах на магазинных витринах, в ледовом городке на главной площади, в мягком и сладком запахе пряников в булочной на углу проспекта Мира, украшенного разноцветными иллюминациями. Вдобавок, к радости ребят, за прошлую неделю выпало много снега, и на окраине города раскатали и залили высокие горки. С таких «летать» на снегокате — ух, как здорово! Прямо после уроков мы с Колькой наведались туда, захватив с собой его снегокат, налетались всласть, что я даже затосковал: свой захотелось. Наташа, увидев меня в дверях, руками всплеснула:

— Мишка! Ох, где ж ты так извалялся?! Ведь опять же заболеешь!

Я помотал головой и устало опустился на табуретку в коридоре. Сил раздеваться уже не было. Но Наташа не оценила моего довольно-устало-задумчивого состояния и очень строго велела снимать с себя это «снеговое обледеневшее облачение».

И отправила меня в ванную, отогреваться. Отогревался я на совесть: купаться я люблю!

А потом пришёл Юрка. И мы вместе сели ужинать.

— Ну как, пятёрок много принёс? — поинтересовался он.

— Не-а, только по труду. По остальным — четверки, по физре и русскому — тройки.

— А по физкультуре-то почему тройка? — удивился Юра.

Я пожал плечами.

— Ну, какой из меня атлет?! Мы челночный бег сдавали, а у меня освобождение… А до этого прыгали через планочку, так она у меня за штаны всё цеплялась и цеплялась… Зачем только прыгаем?

Наташа хихикнула:

— Увалень ты, а не атлет.

Я нахмурился.

— А сама-то попробуй, прыгни! Там даже девчонки заваливались! Некоторые вообще… как пингвинихи!

Наташа вздохнула уже серьёзно и миролюбиво:

— Куда мне?.. Но в твои годы я была второй! Правда, челночные беги мне тоже не нравились.

— Вот-вот, мотаешься как обезьянка в питомнике — туда-сюда, — буркнул я, встал и налил себе ещё чаю.

— Юр, — позвала Наташа, — эти два брата-акробата носились сегодня на горках и пришли все мокрые и снежные. Я боюсь, что он опять заболеет и все каникулы проторчит дома…

— Не проторчу! — возмутился я. — Мы же не замерзли! И вообще, с чего ты взяла, что на горках?!

Наташа хитро прищурилась:

— Да вашего брата сразу видно, где он пропадал. Скажешь, нет? В сугробы ныряли?

Я решил не отвечать ничего. Юра молча поглощал суп, а когда тарелка стала пустой, посмотрел на нас, подмигнул мне и сказал Наташе:

— Не заболеет. Да, Миш?

— Не, не заболею. От радости не болеют.

— Ну раз так… Добавлю тебе радости. — Юра, крякнув, убрал тарелку и, усевшись снова за стол, подвинул себе мисочку с вареньем и пирожки. — В гости поедем?

Я подскочил.

— Куда?!

— К Диньке, что ли? — спросила Наташа. — Ой, я тоже хочу!

— К нему… А кто вчера полночи сидел за заказами, а?

— Ну… — смутилась Наташа. — Новый год ведь. Съёмок много… Да ладно, ладно, поезжайте, я дома отдохну.

— К Диньке, это к Денису?.. Ура-а! — обрадовался я и уже тихонько спросил. — А он на самолёте может прокатить?

— Ой, этого, Мишка, я не знаю. Ты у него сам спросишь.

— А когда поедем?

— Если ты не против — завтра утром.

Как я мог быть против?! На радостях взялся перемыть всю посуду, нечаянно разбил стакан, обрызгался водой — пока отмывал кастрюлю, и наступил Мурзику на хвост. Кот завопил, я ойкнул, извинился, наковырял ему рыбных котлеток — чтоб он меня простил, а когда он с ними быстренько справился, — то, взяв на руки, отнёс в комнату и, плюхнувшись на свой диван, принялся его наглаживать. Он сразу заурчал, пригрелся, а я стал засыпать под довольное его мурлыканье.

Утром Юра сказал:

— Мишка, ехать долго, поэтому бери с собой еды.

Я взял вчерашних пирожков, и мы поехали.

Первый раз на машине! Стекла слегка запотели и покрылись мелкой испариной, пахло бензином, грела печка, гудел мотор, а я разглядывал город из окошек наших стареньких «жигулей» и радовался. Одно лишь огорчало меня — жаль, что нельзя было ехать на переднем сиденье — рано ещё. Но всё равно было здорово.

За городом мы немножко постояли в пробках, а потом выскочили на трассу. Тут мне стало немножко не по себе: машины неслись бешеным потоком, обгоняя друг друга, но Юра вёл машину уверенно, изредка поглядывая на меня в зеркало заднего вида, и, встретившись с его спокойным внимательным взглядом, я успокоился. Всё же многие, очень многие ездят сейчас на машинах, и лишь некоторые из них — разбиваются…

— Чего загрустил? — потревожил тишину Юра.

— Да так…

Мне не хотелось говорить об отце, не отвечать было неловко, поэтому я решил — как в шахматах — задать встречный вопрос.

— Ты ничего про себя не рассказываешь! Когда твой отец погиб, ты совсем не скучал по нему?

— Почему… — Юра прищурился, прибавил газу, обогнал машину и, заглянув в заднее зеркало, ответил, — скучал…

— А когда перестал?

— Да не переставал я… Скучать… тоже привыкаешь. Да только толку-то?

— А в храм с тех пор так и ходил, всегда? — нерешительно спросил я. — В школе над тобой не смеялись?

— Нет. В школе и не знали даже… — Юра помолчал, глянул на меня. — Не всегда, Миш. В старших классах, в юности, вера отодвинулась на второй план… И храм… Нет, не то чтоб на второй — она всегда была во мне, как мне кажется — да только вот глубоко спряталась за повседневными заботами. Армия, университет, потом поездки эти — туда-сюда: когда я учился, то каждые выходные ездил домой из Москвы, потом обратно — с утречка пораньше…

Он вдруг замолчал. Включил дворники — на лобовое стекло падали мелкие брызги то ли снежинок, то ли капелек дождя. Скорее всего, снежинок — когда мы выходили, на улице была минусовая температура.

— Как бы в снегопад не перешло, — пробормотал Юра и что-то повернул на панели.

— Это ты чего делаешь? — поинтересовался я.

— А… это я печку на обогрев стёкол перевёл, чтоб не потели.

Всё равно оно чуть потело, это стекло. И хотя дворники работали без остановки — дорога в окне всё же выглядела мутноватой, а встречные машины расплывались цветными пятнами. Как он их видит?!

Мои стёкла совсем запотели, и я подвинулся на середину. Поёрзал, а потом спросил:

— А потом?

— Что потом? — отозвался Юра. — Потом метель кончится, и выключим.

— Да нет, почему ты опять стал в храм ходить потом? Времени больше стало?

— Да нет… Не больше…

— А почему тогда?! Да расскажи ты! Всё равно ещё долго ехать, — попросил я, не понимая, почему Юра, всегда охотно разговаривающий со мной, вдруг замолчал и даже немножко нахмурился.

Значит, правда, обижается на меня?

Юра неохотно сказал, глядя на дорогу:

— Потом произошла одна история… — он метнул взгляд в зеркало, на меня, — в общем, оказался я в больнице. Операция была сложная, ничего хорошего не ожидали уже… А видишь, как получилось.

— Как?

— Ну вот, еду, с тобой разговариваю. — Юра улыбнулся. — А потом я узнал, что всё то время Динька сидел возле оперблока, молился. Хотя, сколько я его до этого знал — в Бога он не верил, и вообще к вере был равнодушен.

— А ты его в храм звал?

— Как-то в детстве попробовал… И говорили с ним, несколько раз, но он отмахивался и молчал. А тут — вон как… Такой вот он, Денис — всё «нет, нет», а ведь вымолил, выходит, меня у Бога… — Он снова улыбнулся и замолчал, о чём-то задумавшись.

Но я не унимался.

— А сейчас? Сейчас он в Бога верит?

— А это ты у него сам спроси. Я его больше не спрашивал, по мне — и так ясно.

А снег всё шёл и шёл, уже большими хлопьями. Мы куда-то свернули и угодили в небольшую пробку. Машины нехотя двигались, пыхтели, толкались у обочин, не замечая огромных спокойных полей вокруг. Всё было белым — белым, едва проглядывались из-за метели редкие ёлочки на горизонте, словно в лёгкой дымке. Светло-серое небо нависало над бескрайней белоснежной гладью, кружились, прилипая к тёплому стеклу снежинки. Я протер ладонью окно, снял куртку и погрузился в эту белизну: мне захотелось выйти из машины, пробежать по белому полю и с размаху плюхнуться в сугроб! А потом смотреть на дымчатое небо, чувствуя, как садятся на нос холодные мухи, ловить их языком, и — мечтать…

Казалось, оно было таким всегда, это небо. А ведь где-то в его глубине, над облаками сияет сейчас солнце, а ещё выше — мерцают звёзды! Спутники путешествуют. Подмигивают, помогают кораблям и машинам находить правильную дорогу, спутники — навигаторы. Млечный путь, новые звёзды зажигаются, астероиды летают. Темнота, а у нас тут всё белое!

И пробки, вон одна машина как гудит, видать, спешит куда-то. И даже, воя сиреной, ползёт по обочине скорая помощь — ей бы уступить дорогу, да некуда!.. Нет, вроде подвинулись машины, скорая, постепенно увеличивая ход, разогналась и скрылась из глаз.

— Миш, ты бы поспал. Ехать ещё долго!

Спать мне совсем не хотелось. Лучше поговорить…

— Юр… А почему ты оказался в больнице?

— Мишка… Много будешь знать — скоро состаришься… — добродушно улыбнулся Юра.

Я надулся. Мы помолчали.

— Ну, а сейчас… Это… У тебя ничего не болит? — через силу спросил я.

Юра пристально глянул на меня через зеркало.

— Сейчас всё в порядке.

И, хотя он говорил серьёзно, — я не успокоился. Беспокойство, вдруг охватившее меня, переросло в страх его потерять. Новый, внезапный…

Ведь не было у меня до этого близких людей. Конечно, кроме родителей, но их-то я давно уже потерял. И не думал, что к кому-нибудь ещё привяжусь… А что, выходит — смог?

Я завозился и уставился в окно. Там шёл мокрый снег — хлопья прилипали к стеклу и сползали по нему мелкими струйками. А я представил, как сидел тогда в больнице его друг и волновался.

Нет, когда ты не знаешь — а потом узнал, это, наверное, не так страшно. Чем когда вот так — за дверью… С каждой секундочкой понимаешь… И твой друг…

… Ладно, я не могу называть его папой. Но уже грустно думать, что скоро он уедет. А если — насовсем?! Мало ли что в плаванье может произойти.

Замотал головой — прогоняя мысли… Наташа — останется, его мама… Они хорошие, добрые… Нет, с Юрой ничего не случится, тем более — он сказал, что всё нормально у него!

А если вдруг…

Как защититься от этих «вдруг»?! Как это говорят, «никто не застрахован»…

… Может, раз Денис молился — значит, и я могу? Ведь Бог — Он сильный, Он всё может! Раз уж такой мир создал, и людей, и космос… Только вот как?! Я ведь совсем не умею.

Глава 17.

В гостях.

Остаток пути я расспрашивал Юру про устройство машины. Наверное, надоел ему своими вопросами… Но нет, вроде ничего: он терпеливо отвечал, объяснял, рассказывал… Пока мы не въехали в большой заснеженный город.

Он был не похож на наш и начинался с леса: красивого, с поднимавшимися над сугробами могучими соснами, и маленькими ёлочками среди них, прикрытых пушистыми белыми шапками. Потом с обеих сторон дороги потянулся забор, за которым, как пояснил Юра, был авиационный завод. И не один, оказывается, когда-то в этом городе только и делали, что придумывали, собирали и испытывали новые самолёты, и въезжать сюда можно было только по специальным пропускам!

Дома вдоль улицы, по которой мы ехали, стояли невысокие, пятиэтажные. Дорожки здесь не чистили, как у нас, и по улицам гуляли мамы с санками. Повезло их малышам! Надоело, поди, в колясках ездить…

Проехали памятник самолёту. Серебристый, лёгкий, с заснеженным носом и окнами — он, как большая птица, посматривал на город, как бы готовясь улететь и на миг остановившись попрощаться… А потом путешествие наше закончилось — мы свернули во дворик, припарковали и выбрались из тёплой машины на свежий, немного сыроватый и очень чистый воздух.

Юрин друг жил в пятиэтажном доме на четвёртом этаже. И первое, что я увидел, когда вошёл, — была ёлка.

Огромная, разнаряженная, с раскидистыми зелёными лапами, высокая и с яркой звездой наверху. Звезда была со множеством концов, на которых горели маленькие огоньки, а внутри светился ангел. А на ёлке, помимо дождика, стеклянных игрушек и шариков, мерцали свечи. Настоящие, что ли?!

Я, как был, так и шагнул в коридор и замер на проходе комнаты. Понимаете, это была живая, настоящая, новогодняя ёлка! Сказочные снегурки, сосульки, домики, золотые шишки, лошадки, звёздочки — тихонько покачивались, шарики медленно поворачивались, на мишуре отражался свет от огоньков свечей. Под ёлкой был белый сугроб из какой-то поблёскивающей ткани, и стоял дед мороз. В квартире пахло хвоёй и сладким белым хлебушком.

— Юрка, здорово, друган! — вернул меня к реальности чей-то голос. Я вздрогнул, обернулся и увидел, как Юра здоровается с парнем, крепким таким, ростом чуть пониже его, со светлыми волосами, в белой футболке. — Здравствуй, Миша, — повернулся он ко мне, и я встретился с его взглядом — у него были голубые глаза, как капельки осеннего неба, твёрдые и серьёзные.

— Ты — Денис? — спросил я.

— Ага.

— А на самолёте прокатишь?

Он засмеялся, а я смутился. Иногда выдам так, сразу, о чём долго думаю и только потом понимаю, что невовремя. Позднее зажигание…

Он, увидев, как я растерялся, перестал смеяться и ответил серьёзно:

— Если погода будет. Прокачу…

— Меня в машинах не укачивает! И нигде не укачивает, я натренированный!

— Это хорошо… Ну что, раздеваться-то будешь? Надя блинов целую гору напекла. Как дорога? Долго ехали? — обратился он к Юре.

— Нормально. Местами пробки, конечно, а в целом — недолго. Два часа, получается.

Я стал расстёгивать куртку. Потом поднял глаза и, снова встретившись взглядом с Денисом, чуть улыбнулся.

Не может быть плохо в доме, где так вкусно пахнет.

Надя оказалась совсем непохожей на Наташу. Ну, разве что чуть-чуть. Быстрая, ловкая, с кудрявыми тёмными волосами, со звонким певучим голосом, тонкими, немного строгими бровями — я даже оробел сперва, когда поздоровался с ней. Вот только глаза у неё были похожие на Наташины — тёплые, внимательные и ласковые, только зелёные, а не голубые.

Квартира у них была маленькая, но уютная. Кухня — потеснее нашей, с большим светлым столом, угловым диванчиком и фотографиями на светло-зеленых обоях. Много фотографий, и все они — разные виды на Землю сверху, наверное, из самолёта. У окон подоконники широкие, на них много цветов. И, что меня поразило, так это плита с гладкой черной поверхностью, без конфорок.

— Это почему она такая?

— Она электрическая, — пояснила Надя. — Вот так зажигается, — я увидел, как на гладкой тёмной поверхности зажёгся красный кружок. — Быстро разогревается, быстро остывает… Керамическое покрытие. А ты что, не видел таких?

— Не-а…

В духовке что-то скворчало, потом оказалось, что это жарилась курица. Как раз такую я очень люблю есть вместе с картошкой…

Пока я с дороги отъедался, Юра расспрашивал Дениса, а тот — Юру о тех событиях, которые произошли в жизни с момента их последней встречи. Надя спрашивала их обоих.

Очень скоро Наде надоело расспрашивать парней, и она перешла ко мне. И — как Наташа, ну точь-в-точь — вот в чём они оказались одинаковыми — как дела в школе? Какие твои любимые уроки? Как закончил четверть? И т. п…. Я сначала терпеливо отвечал, а потом решил перейти в наступление. И стал спрашивать Надю. К тому же курица (вместе с добавкой) была мной съедена, картошка и салатики — тоже, а блинчики высились передо мной золотистой дымящейся горкой — их было много, и съесть их я ещё успею.

— А ты кем работаешь?

— Врачом.

— Ого!

— Ага! — засмеялась Надя. — А ты боишься врачей?

Я пожал плечами: что я, маленький, что ли?!

— А каким ты врачом работаешь? Зубным?

— Нет, детским.

— А правда, что на врачей учатся шесть лет?

— Неправда. Как минимум семь, а то и восемь. А можно и ещё больше, если с аспирантурой.

— А что такое аспирантура? Зачем?

— О, это когда ты хочешь стать очень учёным доктором, писать научные работы и книги и даже открыть свою клинику.

Я покачал головой. Мне пока это не светит.

— А ты как это… пишешь, защищаешь?

— Нет, я пока только ординатуру заканчиваю.

— А это что такое?

— А это врач какой-то определённой специальности.

— Стоматолог?

— Нет, — Надя снова засмеялась, звонко так и необидно. Вообще, я заметил, что она часто смеётся. Несерьёзная девушка. — Что тебе всё стоматологи покоя не дают? Хочешь им быть?

— Нет. Просто это единственный врач, которого я боюсь.

— А… Да. — Надя перестала смеяться. — Пожалуй, не ты один. Я тоже.

— Правда?

— Угу. И чем старше становлюсь, тем страшнее к нему идти.

— Ну да, это бывает… А что такое ординатура?

— Это врач определённого профиля, например — детский хирург, офтальмолог или окулист, лор, невропатолог, логопед, иммунолог… А интернатура — это общего профиля, например врач — педиатр, то есть детский врач.

— А ты какого профиля?

— А я и общего, и узкого, то есть педиатр и невролог. Занимаюсь детишками, которые не могут ходить. Но мне этого маловато, надо бы ещё подучиться…

— Ага, — посмотрел на неё Денис. — Вечный студент. И главное, знаешь, что? — сказал он Юре. — Надя, кажется, хочет охватить все медицинские отрасли.

— Ну и здорово!

— Не все, а только иммунологию и рефлексологию. И все они очень нужны, чтоб нормально работать в этой сфере и ещё чего-нибудь открыть.

Я удивился:

— Дак всё уже давно открыли! Человека уже изучили вдоль и поперёк!

Надя внимательно посмотрела на меня:

— Не всё. Далеко не всё. Строение человека — это вселенная. Строение его организма, это как знаешь… как будто ты землю открываешь… моря, материки, потом города, потом — что на ней растёт, чем люди там промышляют… И знаешь, Мишка, сколько на ней неоткрытых пятен? А теперь представь, что ты не только Землю открываешь, а ещё и другую планету?!

— Да ладно!

— А вот тебе и ладно. Вот скажи, если всё давно открыли, то почему рак не научились лечить?

— Не знаю…

Я об этом как-то не думал. Откуда мне знать? Все мои познания по поводу строения человеческого тела ограничивались тем, что я знал, где находится желудок и сердце. Ну и мозги, конечно же. И всё! Я не знал даже…

— Надя… А в руках и ногах кровь разная течёт или одна и та же?

— Одна и та же, конечно! — улыбнулась Надя.

— А, ну я так и подумал…

Надя встала, налила чаю. А я съел два блинчика с вареньем и понял, что наелся.

— Спасибо, — поблагодарил я её и выбрался из-за стола. — А можно я в комнату пойду?

— Иди, — согласилась она. — Там книжки есть, можешь почитать. Или тебе фильм какой-нибудь включить посмотреть?

— Не, не надо! Я так, посижу просто…

Мне не давала покоя сказочная ёлка — неужели мы тоже такую нарядим у нас дома?!

Свечи оказались электрическими гирляндами. Но всё равно здорово: они были похожи на настоящие: белый парафин, а внутри стеклянной капсулы — рыжий мерцающий огонёк. Некоторые игрушки прицеплялись к еловым веткам, как прищепки, немножко было новых пластмассовых, но большинство — стеклянные. На ветках едва заметными искорками блестели капельки смолы, и колыхался серебристый дождик.

Я присел на корточки. Пальцем дотронулся до нижних веток — они послушно качнулись; качнулись и игрушки…Я посмотрел снизу вверх на ёлку: шарики колыхались среди путаницы хвои и дождика, которые уходили ввысь до самого потолка. Я закрыл глаза и вздохнул полной грудью еловый запах: запах леса, Нового года, семьи и дома. Мне не приходилось ещё так близко и долго сидеть рядом с живой ёлкой — праздничной и нарядной. Но чудилось в этом запахе что-то знакомое, отчего как-то ласково становилось на сердце, что-то похожее на тоску по дому, и в то же время не безысходное — а светлое щемящее чувство. И хорошо было так, в эту самую минуту, чётко осознавать, что ты здесь и вдыхать этот запах, и радоваться наступающим праздникам.

Может, это и есть запах детства?

Новогодней ёлки, сладких булочек и поскрипывающих половиц?

И может, потому люди так любят встречать Новый год, что вспоминают своё детство?

От размышлений меня отвлекли шаги за дверью. Наверное, это Надя. Или Юра с Денисом. Я вдохнул ещё раз поглубже, закашлялся и — обернулся.

Вошли Юра с Денисом, сели на диван. А я выпрямился и, наконец, оглядел всю комнату.

Уютная, просторная. Высокий шкаф, на котором висят круглые часы. На стене — фотографии, напротив дивана — тахта, большой угловой компьютерный стол, на котором — стационарный компьютер. За тоненькими шторками — заснеженные ветки деревьев, окошки — деревянные, а не пластиковые, как у нас. Ёлка, как оказалось, стояла возле закрытого балкона, на котором виднелся велосипед. На полу лежал мягкий узорный ковёр, под диваном стояли чьи-то тапки, в углу возле шкафа я заметил гитару и удивился: кто играет на ней? Над компьютерным столом висели две полочки с книгами, на полочках стояли: шахматы (!), небольшая модель самолёта, кораблик, несколько книжек с разными сложными названиями, которые я не запомнил, но мне показалось, что они — Надины, медицинские, несколько разных необычного вида чайных кружек и небольшой, потёртый, старинного вида, маятник. Стрелки на нём не двигались, он не тикал, лишь золотистый шарик под циферблатом за стеклянными дверками ритмично ходил туда-сюда. Я подошёл поближе, чтоб его разглядеть, и тут мой слух зацепился за разговор Юры и Дениса.

— А где Славка?

Какой Славка, интересно? Мальчишка или их взрослый друг?

— Да на горках с ребятами катается.

Я прислушался.

— Как он? — поинтересовался Юра. — Сто лет его не видел, наверное, сильно вырос?

— Ну подрос, конечно, вытянулся… Серьёзный парень. Они не просто так кататься пошли, — задумчиво пояснил Денис. — Они с малышами гуляют. Тут дело было — семья, шестеро детей, двухкомнатная квартира, отец работает на двух работах, мама в декрете, потому что младшему год. Старшие в институт поступать будут, а остальные — малыши-погодки. В поликлинику не ходят. Вот социальные службы и «забеспокоились». Но они пока не угрожают, просто ходили, проверяли.

— Они не дремлют…

— Они бдят, и мы бдим. Ведь как получается? У нас и у них критерии «неблагополучности» разные. Они сейчас на все смотрят через одну призму: и пьющие семьи, и непьющие, у которых родители на износ работают, а средств на евроремонт нет — всё для них повод, чтоб забрать ребёнка. Это грубо говоря. Или площадь маленькая, или ещё кто как выбивается из общей массы. А у нас, сам знаешь, половина страны так живёт, и всех не заберешь… Если к Валере поедешь — скажи, чтоб заглянул, если время будет.

— Скажу, конечно, или звякну давай, если срочно.

— Звонить пока не надо. Родители между собой все перезнакомились, будем держаться вместе. Надя младшим карточку помогла сделать, мы так понемножку собрали на всё необходимое, но они бдят…

— Разрушают семьи, разрушают… А зачем? — грустно сказал Юра.

— Не знаю, — вздохнул Денис. — Кому мы нужны без семьи? Кому нужны наши дети?

Я почти ничего не понял из их разговора. Только вот… Зачем, правда, разрушают семьи? И что опека может сделать той семье с шестерыми детьми, у которых папа «работает на износ»?

Весело, наверное, когда семья такая большая! Братишки, сестры — есть с кем поиграть! И старшие уроки помогут сделать, и заступятся, если кто обидит. И вообще… Это же целая футбольная команда!

— Мне иногда кажется, Юр… — хрипловато сказал Денис, — что мы, как муравьишки… Ну одному — двум поможем, а остальные? Как в песне про маленьких героев…

«…А враги гора горою — мимо нас глядят устало,

Они вовсе не герои, но огромные, как скалы…

И холодные, как льдины — не воюют, а скучают,

Мы бы всех их победили, только нас не замечают…».[2]

— Ты, Динька, подожди с героями… Одному поможешь, а он — другому. А тот — ещё третьему. Это как цепная реакция… Нам бы вот только держаться вместе, да покрепче. И плевать тогда на размеры…

Они замолчали. Тихо было в комнате, лишь слышно, как на кухне Надя моет посуду, и как тикают часы на шкафу. А маятник всё качался, равномерно, неутомимо, неумолимо, и казалось, что чуть прислушайся — и услышишь, как шелестят секунды.

Я оглянулся: Юра сидел на диване, откинувшись на его спинку и заложив руки под голову, Денис облокотился о подлокотник тахты, посматривая на фотографии. Он скользнул взглядом в мою сторону, и хотел было о чём-то спросить, как вдруг в прихожей затренькал звонок.

— Я открою! — крикнула Надя в коридоре, и через минуту хлопнула входная дверь, послышалась возня и чей-то весёлый спор.

Глава 18.

Новые знакомства.

Я высунулся в коридор. И увидел на пороге мальчишку.

Скорее, не мальчишку — паренька. Старше меня, круглолицого, светловолосого, немножко лохматого и весёлого: в серых глазах искрились приветливые огоньки, он широко улыбнулся мне, белыми, чуть щербатыми зубами и поздоровался. Голос у него был невысокий, немножко с баском, и, похоже, он не удивился, увидев меня, а обрадовался.

— Славка, — представился он и протянул мне руку. Рука у него была тёплой, несмотря на то, что пришёл с улицы, и перчаток я не заметил.

— Михаил, — сказал я немного настороженно. Что поделаешь, если привык я не доверять мальчишкам старше меня. Перец тогда тоже показался мне добрым…

Я внимательно посмотрел в глаза пареньку и решился добавить:

— Можно просто Миша.

— Ясно! — снова заулыбался он, стаскивая с себя куртку — Отлично, что вы приехали!

— Почему?

— Потому что… Новый год на носу.

— Славка, где были? — поинтересовалась Надя.

— В парке, на горках, — откликнулся Славка и шагнул в комнату… — Юрка! — совсем по-детски обрадовался он и бросился обнимать Юру.

Я так и ахнул про себя и даже немного заревновал. Какой-то незнакомый мне мальчишка так радуется встрече с Юрой, как будто он его самый лучший друг или даже старший брат!

Я как стоял, так и остался стоять, задумчиво закусив губу и поглядывая на них. Наверное, у меня было суровое выражение лица, потому что Надя, встретившись со мной взглядом, высоко подняла брови и воскликнула:

— Минька! А ты чего надулся? Они и тебя возьмут покататься! Он сейчас поест и — снова на горки… Они там целыми днями торчат, погода ведь — чудо…

Я замотал головой и выдавил:

— А Славка — он кто? Он Юрин родственник?

Надя засмеялась:

— Он мой родственник! Брат! — она вдруг нахмурилась. — Постой. Так Юрка тебе ничего не говорил? Ну, даёт…

Пообедав, Славка взял меня кататься с горок. Оказывается, в этом городе есть большой парк, в парке есть лог, где зимой устраивают настоящие снежные покатушки! На прокат в парке дают снегокаты, «ватрушки» — это такие надувные камеры с донышком внутри: летят, куда хотят, и просто ледянки.

Ну как тут устоишь? Тем более что Юра спросил Славку:

— Возьмёте?

— Конечно!

Почему Юра спрашивал Славку во множественном числе, я понял чуть позже. Пошли кататься мы целой компанией. Попробую описать тех ребят.

У кинотеатра, к которому мы прошли по широкому заснеженному тротуару, мы встретили мальчишек — близнецов. Моих ровесников, одного из них звали Володей, он показался мне спокойнее и рассудительнее, чем его брат. Второго звали Федя — бойкий мальчишка, подвижный, живой и очень весёлый. Скажет что-нибудь и всем смешно становится. В общем, характеры у них оказались непохожие, у двух одинаковых с виду человек. Встретили меня, как старого знакомого — ни о чём не расспрашивали, глупыми шутками не подкалывали, как принято было у нас в детском доме.

А потом подошли ещё ребята: парень, возрастом вроде Славки, только чуть выше его, хрупкая светловолосая девушка (как оказалось, она училась в седьмом классе, но девчонкой я её никак не решусь назвать) — красивая, волосы заплетены в две длинных косы, пальтишко бежевое, приталенное, сапожки… Как она собиралась кататься — непонятно, но мне она сразу понравилась. Сейчас девчонки любят краситься, даже у нас в классе они то и дело иногда начинают трещать о косметике. А она была не накрашенная, да и не нужна такой девушке косметика: глаза большие, внимательные, умные, голубые-голубые; губы не тонкие и не пухлые, аккуратные; на носу — немножко веснушек, отчего лицо у неё казалось слегка озорным. И голос — приятный, мелодичный — наверняка, она в хоре поёт. Симпатичная, в общем, девушка.

— Даша, — представил её парень, с которым она пришла.

Он держался рядом с ней, и мне показалось, что она ему нравится. Серьёзный такой мальчишка, он был без шапки, и волосы у него были тёмные, как у меня, а нос немного картошкой, глаза зелёные и почему-то невесёлые. Ещё у него уши немного оттопыривались, а одет он был в спортивную лёгкую куртку, штаны и кроссовки, и в такой одежде казался ловкий и спортивный.

— Илья! — с шутливой строгостью обратилась к нему Даша. — Ты Соню покормил?

Из чего я заключил, что ещё одного Славкиного друга зовут Илья.

— А то как же!

— И чем же ты её кормил?

— Пельменями.

— Ох… А мой даже и от них отказался! Шпингалет! — вздохнула Даша. — Вот как он вырастет?

— Сама ты шпингалет! — ответил Даше младший братишка.

Кроме них, с Дашей и Ильёй пришли двое малышей. Одна совсем маленькая девочка, лет пяти, в розово-жёлто-рыжей курточке и розовых штанишках, говорила она хорошо и все буквы. А мальчик — чуть постарше, в шлеме с козырьком, молчаливый. Он стоял и смотрел на нас по очереди, пока старшая сестра не назвала его шпингалетом.

— Я место для новогодних салатиков заготавливаю, — бесхитростно пояснил он мне. — И для конфет! А тебе папа на новый год конфеты приносит?

— Мне?… Мне дед Мороз приносит, — нашёлся я.

— А папа? Им что, на работе не дают?

— Не-а… — вздохнул я. — Кризис.

— Коля, ты чего пристал к человеку? — спросила Даша.

Здорово, выходит, мальчишку зовут, как моего друга — Колей!

— А мне и папа, и дед Мороз приносят! — поделился своей радостью Коля. — Хочешь, угощу?

— Конечно хочу, давай!

И он щедро отсыпал мне конфет из своих больших карманов, и от этого стал ещё симпатичнее.

— Ну как, пешком пойдём? — спросил Славка. — Или Соня устанет?

— Устанет — донесём! — пообещали близнецы.

— Я не устану! — надулась девочка.

— Тогда идём? — Славка почему-то посмотрел на меня, словно спрашивая меня одного. А я пожал плечами:

— Идём.

— А Воробьёвы придут? — поинтересовался Славка. — Кто-нибудь что-нибудь слышал, куда они подевались?!

— Катя готовится к олимпиаде, но обещала подъехать. А Олег с Иришкой точно придут, — сказал Федя. — И малышей с собой прихватят.

Как оказалось чуть позже, в парке, Воробьёвы — это тоже ребята из Славкиной компании. Катя — Дашина подружка, Иришка — Колина, деловая такая девчушка, улыбчивая, открытая. А Олежка — задумчивый, внимательный, курносый, немножко растяпистый — в смысле одет так — шапка набок съехала, штанина задралась, с рюкзачком, в котором, как он пояснил, термос и бутерброды. Он сразу как-то со мной подружился. Вернее, не то, чтобы подружился, а просто мы взяли одну большую «ватрушку» и, усевшись там вдвоём, понеслись по белоснежной горе.

Скорость, брызги снега, шум, высокие сосны, белое небо, чей-то смех… Я даже не заметил, как мы спустились, а он серьёзно сказал:

— Володька нас подрезал. Пойдём, во-он туда отойдём, — он показал на спуск покруче, который почти сливался с небом. — Там и народу поменьше, и скорость, знаешь какая!

— Айда! — согласился я.

Мне было весело. Давненько я так не гулял! К парку мы шли довольно долго, и я с любопытством осматривался, потом на середине пути прикупили пончиков, каждому — по одной штучке, зато каких! Горячих, засыпанных сахарной пудрой, пышных, жирненьких!.. А потом я увидел парк… Среди леса, высоких заснеженных сосен — бархатистые сугробы, спящие карусели. И — снежное веселье на горках: на снегокатах и ледянках с довольным визгом носились люди всех возрастов.

Даша с Катей трещали наверху лога и присматривали за двумя малышами, которых привели Олежка и Ира. Пока мы поднимались на горку после спусков, Олег мне про них рассказал:

— Это Ваня и Ксюша. Ваньке — три, Ксюше — пять. У них еще братики есть, полугодовалые, смешные такие…

— Близнецы?

— Двойняшки.

Я остановился.

— А какая разница?

— Ну… — замялся Олег. — Не знаю. Но меня все поправляют. Надо в погуглить[3]…

— А чего с ними родители не пришли?

— А как? Родители заняты, — по-взрослому отозвался Олежка. — Ты попробуй двойняшек накормить, одеть… Папа у них работает днями и даже ночами, а мама… Она, кажется, говорила про уборку… А потом вроде обещала прийти, они недалеко живут. Увидишь, у неё коляска такая! Здоровенная, с двумя люльками — ну точно трактор! Как такую с лестницы спускать? Они её даже не заносят в квартиру, она в подъезде стоит…

Я о таких тонкостях не думал. Но на всякий случай сказал:

— Ясно.

Это, как я понял, и были те малыши из многодетной семьи, о которых Денис рассказывал Юре.

— Олег… — сказал я немного погодя, когда мы решили поменять нашу каталку на снегокаты. — А что, здорово, когда вот так вот… И братья, и сестрёнки есть!

Он почесал в затылке, поправил шапку.

— Ну да. У меня, правда только сестрёнки, а хочется брата. А им повезло, у них один старший брат, и младших двое. И сестра одна старшая. Полный комплект.

— А старшему сколько?

— Ну, он совсем большой, ему семнадцать. Я его один раз только видел, они с моим отцом о чём-то толковали, не знаю. А ты один в семье, да?

Я кивнул.

— Понятно… — он почему-то смутился и оглянулся на малышей, — пойдем их покатаем, они любят на снегокатах ездить! Ты — Ваньку, а я — Ксеню…

… Можете ли вы представить, какое это счастье — катать маленького карапуза, слышать, как он презабавно хохочет и уворачиваться от других снегокатов? Хотя другие ездили довольно осторожно, пропуская друг друга — может оттого, что с большинством детей пришли родители? Или просто в этом городе люди такие жили — отзывчивые и добродушные, вроде ребят с которыми я только что познакомился?

Не знаю. Но когда мы возвращались обратно заснеженной дорожкой, и со всех сторон один за другим зажигались жёлтые фонари, вокруг которых в медленном танце кружились хлопья-снежинки, — сердце у меня пело. Я даже, когда с Колькой гулял, так не радовался! Вот бы его сюда!

… Малышей с прогулки забрала мама, как и говорил Олежка, — с огромной коляской. Как она одна с ней управляется? Катя с Иришкой уехали, а Олежка остался, пообещав сестрам приехать попозже, с нами.

Коля шёл впереди вместе с маленькой Соней и что-то оживлённо ей объяснял, Даша смеялась над чем-то с Ильёй, Славка с кем-то разговаривал по телефону, а Володя и Федя обсуждали свои новогодние хотелки. К ним присоединились и мы с Олежкой.

… — Да у такого вертолёта зарядки хватает на семь минут! На фига тебе такой?! — убеждал Федя брата. — Вот большие — они дольше летают!.. А большой зачем тебе? Ты там что, учебники возить собираешься?

— Да ты что, это — здорово! Правда учебники, он наверное, не осилит… Знаешь, им как сложно управлять? Уж куда сложнее, чем твоим автомобилем!

— Да ты не понимаешь, если нас с тобой подарят по машинке — можно «гоночки» устраивать!

Федя — хотел себе радиоуправляемый автомобиль, Вовка — вертолёт. Вот тебе и братья — близнецы…

— А ты чего хочешь? — спросил меня Олег.

— Я… — я задумался. — Снегокат.

Федя перестал убеждать брата и обратился ко мне:

— Вот, тема. Уж куда нужнее, чем вертолёт…

— Ну… — Я покосился на Володьку. — Вертолёт — тоже здорово! Это ведь… Как настоящий, только маленький, а ты — будто пилот. Только не в кабине, а снаружи!

Володя благодарно улыбнулся, а Федя не унимался:

— А почему ты тогда снегокат хочешь, раз тебе вертолёты нравятся?

— Потому что… У нас в городе горки, знаешь, какие? Не хуже ваших! Правда, парка такого, конечно, нет…

Что мог сказать? Я о таких вертолётах и слыхом не слыхивал! Вот бы увидеть, хоть одним глазком хотя бы… А снегокат был давнишней мечтой.

— А я новый телефон хочу! — мечтательно сказал Олежка. — А то мой уже в руках рассыпается.

— Ой, я тоже когда-то хотел! — оживился Илья. — И чтоб с камерой хорошей, и сенсорный, да?

Олежка кивнул, глядя под ноги.

— Не грусти… Мечты сбываются!

Славка подошёл поближе.

— О чём вы тут?

— О подарках, — сказала Даша. — Ты себе что хочешь на Новый год?

— Ой… — Славка призадумался. Потом поднял глаза. — Не знаю. Вот честно! Всё есть вроде…

— Счастливый человек! — заключил Володя.

И я тоже подумал что счастливый. И должно быть богатый, раз у него всё есть.

А хлопья всё кружились, кружились, и в тёмно-синем небе они казались совсем белыми, снег искрился разными оттенками — от розового до голубого, и где-то вдалеке лаяла собака, отчего мне стало чуточку грустно. Не люблю я, когда по вечерам собаки лают. Правда, потом лай сменился привычным городским шумом — когда с тихой улицы мы свернули на главную дорогу.

— Коль! — догнал малышей Федя. — А ты что себе хочешь?

— Снегокат.

Ну вот, свой человек! Я даже заулыбался.

— А я, — сказала Соня, — хочу себе большую говорящую куклу, железную дорогу и большие тапочки с мишками!

Вот тебе и девчонки!

Глава 19.

Страх и риск.

На перекрёстке мы остановились и попрощались с близнецами, Дашей и Колей.

— Придёшь ещё? — спросил меня Коля.

Я кивнул. Потом, помолчав, добавил:

— Если приеду ещё. Я в другом городе живу, и сегодня вечером мы к себе поедем…

— Понятно… Ну ты приезжай!

Он широко улыбнулся на прощание, и я заметил, что переднего зуба у него нет, а глаза очень похожи на Дашины, и были они немножко задумчивые, хотя он и улыбался. Почему? Неужели уже скучает по друзьям?

За перекрёстком, где мы расстались, светился большой торговый центр со множеством автомобилей на парковке. Мы перешли дорогу, миновали центр и стали спускаться вниз по снежной узенькой аллее, мимо небольших магазинчиков в домах, которые тянулись вдоль улочки. С обеих сторон аллеи поднимались заснеженные деревья, а снег подсвечивался не фонарями, а светом из окон домов, — и потому искрился, будто по нему рассыпали миллионы крошечных алмазов. Воздух был чистый, морозный, из моего рта вырывался белый пар, а тропинка под ногами скрипела и похрустывала, и от этого легко так шагалось и дышалось — иди сколько хочешь километров без устали! Соня держала меня за руку, и я чувствовал сквозь варежку, какая горячая у неё ладошка, девочка молчала и чуть-чуть отставала — устала, наверное… Тропинка была неширокая, и мы с ней шагали за Славкой и Илёйи, я молчал и прислушивался к их негромкому разговору.

-… Ты слышал, что хотят принять закон, чтоб разрешить носить оружие?

— Зачем?

— Не знаю, Славка… Но — страшно.

— Илька, а так не страшно? Зачем разрешать, когда у кого надо — оно и так есть?! Словно война… Если в журналистов стреляют, в бизнесменов — стреляют, в обычных людей, если они кому-то не угодили… среди дня, в городе, где угодно…

— Да… Славка, ты не боишься?

— Чего, Илька?

— Что мы можем кому-нибудь помешать. Однажды.

Славка помолчал. Потом покачал головой:

— Нет… А чего бояться?

— Не знаю… Помнишь, ты рассказывал, как в Юрку стреляли? Он тоже, выходит кому-то помешал.

Я вздрогнул.

— Конечно, помешал! — отозвался Славка вполголоса, но я расслышал. — И что с того? Ты предлагаешь, стоять и смотреть, как человека грабят? Или просто пройти мимо, сделав вид, что не заметил ничего? Юрка бы не смог. Я просто по себе знаю — если пройдёшь мимо — потом замучаешься. Эта боль сильнее физической. Какой смысл бояться?

— Я вот тоже думаю, что смысла нет. Но иногда переживаю, за маму, за Соньку. Чувство такое, — задумчиво и тихо проговорил Илья, — что жизнь, это дом, который мне защищать. Либо я его защищаю, либо — прячусь в него. Но если я прячусь — то меня рано или поздно найдут и этим домом завладеют.

— Это ты интересно говоришь, — заметил Славка. — А мне как-то старший брат сказал, что сердце человека — это поле битвы между добрым и злым. И либо ты — победитель и сам создаёшь там порядок, либо… сдаёшься и покоряешься своим страхам, эмоциям и всяким глупостям. В жизни, наверное, также… Не хочешь быть побежденным — сражайся. Тогда не будет страха, что ты кому-то помешаешь, потому что ты — хозяин.

— Ну и как ты собираешься сражаться со злом?

— Добром. Как в сказке, да? — засмеялся Славка. — Но это тоже борьба, потому что иногда нелегко сделать. Иногда так рассердишься, что хочется человеку надавать по шее. И если я так сделаю, то я — в проигрыше. Потому что подчинился злости…

Несколько минут они шли молча, и только снег похрустывал под нашими ногами. Я ускорил шаг, чтобы не отставать от них. А Славка, как будто размышляя — сказать или нет, — продолжил:

— В прошлом году я с Надей пошёл на Рождественскую службу, на ночную. Интересно стало. Так вот, стоял и засыпал поначалу, а потом вышел дьякон и стал читать Евангелие, громко так, понятно, что я сразу проснулся. И знаешь, что он читал?

— Что? — откликнулся Илья.

— Как царь Ирод велел мудрецам поклониться Христу, и прийти ему сказать, где Он находится. Типа, он тоже хочет пойти и поклониться Ему… А я стою и думаю: представляешь, прошло две тысячи лет, а до сих пор во всех храмах, на всей Земле в эту ночь слышно, как он врал!… А потом эти дети, которых он приказал убить… — Славка вдруг резко вздохнул и, помолчав, чуть слышно добавил. — Он тоже боролся. Только с добром… Неужели он не понимал, что делает?

— Да понимал, наверное, он же хотел быть единственным царём, — отозвался Илья. — И ради этого был готов пойти на всё… Боялся, что его свергнут.

— А толку? Всё равно рано или поздно он бы умер, а власть с собой не возьмёшь… Так нет — такие жертвы ему понадобились!

— Славка… — глухо проговорил Илья. — Знаешь, я что думаю? Он боялся умереть, поэтому и окружил себя войском, охраной, хотел предупредить всякие там народные восстания и покушения на власть… Он заперся в своём дворце, но на самом деле боялся, знаешь, кого?

— Кого? Бога?

— Себя. Все зло, которое он делал — сосредоточилось внутри него, и когда он оставался один — а ведь наверняка были такие моменты, он видел в себе отражение этого зла, страданий… А если и был рядом свет от чего доброго — он становился нестерпимым…

— Жуть… — сказал Славка. — Надо же себя до такого довести…

Они не договорили, потому что подошли к Илюшиному дому. Это была новостройка — высокий десятиэтажный дом, с большим красивым двором перед, детской площадкой и фонарями возле каждого подъезда.

— Ура, мы пришли! — обрадовано крикнула Соня. — Я даже замёрзла! И есть-то как хочется!

— Идём-идём! — ответил ей старший брат и пожал Славке руку. — Ну, до завтра! — потом протянул её мне, — Давай, Миш! Приезжай почаще!

Я пожал его большую тёплую ладонь и посмотрел в глаза: твёрдые, серьёзные, внимательные, они прощались и чуть торопились домой.

— Пока!

Когда мы шли обратно, я уже порядком подустал и, как Соня, проголодался. Славка сказал:

— Если хочешь, оставайтесь до завтра.

Я немного подумал. Завтра — тридцать первое декабря, дома ёлка не наряжена, но у Дениса в гостях хорошо, да и он сказал, что на самолете покатает, если погода будет — правда сегодня была метель, но может быть завтра… Хоть посмотреть просто, я же самолёты только в фильмах видел!.. К тому же мне хотелось спать, а пока мы доедем… Я не знал, что ответить, поэтому спросил:

— А Юра что скажет?

— Так я ему позвоню — спрошу…

Оказалось, что Юра не против. Ну и отлично!

Остаток пути мы молчали. Несмотря на то, что я был рад, что мы ещё погостим у Юриных друзей, не давал мне покоя услышанный разговор — тревожно было на душе и непонятно.

В Юру стреляли? Его одноклассник? Но почему?

Откуда на Земле берётся эта несправедливость?

Конечно, когда ты живёшь по совести — тогда легко на сердце. И внутри легко и хорошо, и от этого вокруг тоже всё получается. Но у меня не всегда так.

Бывает такая ситуация, когда ты не знаешь, как сделать. Когда внутри всё начинает трястись от страха, что тебя осудят, что тебя побьют, что тебя прогонят…

Как с окурками.

Как с детским домом.

И сколько ещё всего такого будет впереди?

Получается, что страх — был главнее меня… А я… Слабак, кто же ещё… Но как сделать, чтоб я был главнее страха? Перебороть его и поступить честно? А как?

Вечером, когда усевшись на большом диване, мы, разложив большую шахматную доску, раздумывали над фигурками и ходами, я спросил Славку.

— Ты как думаешь, когда боишься и всё равно делаешь, это что?

Славка почесал макушку.

— Я думаю, Мишка, это храбрость. Если, конечно, с умом…

Он «съел» моего ферзя, виновато вздохнул и добавил:

— И если знаешь, зачем ты это делаешь.

Ёлка мерцала свечками, в комнате тренькала гитара — это играл Юра. А я и не знал, что он умеет играть на гитаре! Звонко так перебирал струнами, негромко напевал. Одну песню я запомнил сразу, и мелодию, и слова…

«…Они говорят: им нельзя рисковать,

Потому что у них есть дом,

В доме горит свет.

И я не знаю точно, кто из нас прав:

Меня ждет на улице дождь,

Их ждет дома обед…»[4]

Будто про меня была эта песня… Про меня того, бездомного и про меня теперешнего с домом. И теперь меня ждал дома тёплый обед, и Наташа, и бабушка, и даже появились друзья, и тогда, когда у меня всего этого не было — я не боялся всё это потерять. А теперь — тоже не хочу рисковать.

Только вот… Юрка не побоялся рисковать. Разве у него тогда не было дома?

Не, ну мама-то его точно была! Почему он стал рисковать собой, чтоб заступиться за другого человека?

Я решил спросить у него обо всём, во время нашей дороги домой.

Да, несмотря на все мои размышления, в шахматы Славку я всё же обыграл. Но он не обиделся.

Глава 20.

«Я думаю, что по совести…»

Утром мы с Денисом поехали в аэроклуб. Погода была нелётная, белые тучи повисли над городом, и кружилась на улице снежная метель. Но я упросил его просто съездить и посмотреть самолёты.

Самолётов, оказалось не много, а всего двое. Аэроклуб, куда мы приехали на нашей машине, располагался за городом и состоял из нескольких одноэтажных домиков и большого поля со взлётной полосой. Туда-сюда ходили молодые ребята, чуть старше Славки, в домиках горел свет, а самолёт возвышался над серым асфальтом громадной белокрылой стрекозой, которая гудела приглушённым басом мотора. Старинная птица с маленькой кабинкой наверху…

— Он что, собирается лететь? — спросил я у Дениса.

— Нет, мотор греют. Скоро закончат, и мы посмотрим…

Потом я оказался в кабине.

Здесь было много разных циферблатов со стрелками, рычаги, штурвал. Вид на взлётную полосу открывался такой, что мне сразу захотелось разогнаться и полететь… Я представил, как быстро замелькает внизу серый асфальт, как сольются сугробы в сплошную белую пелену, как неожиданно оторвётся от земли самолёт, оставляя внизу крошечные домики… Интересно, а каково это — лететь, когда снизу и сверху все одинаково белое? И, наверное, здорово, когда пролетишь эти облака и окажешься под ярким солнцем.

— Денис, а небо там, наверху, какого цвета — голубого или чёрного?

— Оно разное, Мишка. Если на небольшой высоте — то синее, а чем выше поднимаешься, тем темнее оно становится. Но не чёрное, нет.

— Жалко, что сейчас не полетаешь…

— Жалко, но не стоит… Миш, приезжай весной — обязательно покатаешься!

Честно сказать — я был и так ужасно доволен тем, что увидел…

На прощание, когда мы, пообедав, собрались уезжать, Надя вынесла из комнаты, где стояла ёлка, большую коробку и протянула её мне:

— Миша, с наступающим тебя Новым Годом! И Рождеством! Здоровья тебе, и всего-всего… — она вдруг засмущалась, сунула мне коробку и посмотрела на Славку с Денисом. — Почему сами не подарили?!

Славка удивлённо поднял светлые брови:

— У тебя это лучше получается!

— Что это? — не понял я.

— Вертолёт, — сказал Славка. — Летающий.

— Это… — я наконец увидел картинку на коробке, пульт, и от неожиданности чуть его не уронил, — ой… это радиоуправляемый, что ли?

— Ага, он самый! — отозвалась Надя. — Только ты осторожнее сначала, это вообще… Чудо техники. Лучше на открытом пространстве тренироваться или там, где нет бьющихся предметов.

— Ох, кот обрадуется! — засмеялся Юра. — Летающая мышь!

— Попробуй на нем пельмешки возить, — заулыбался Славка. — Тогда он его очень даже полюбит!

— Спасибо… — прошептал я, понимая и всё ещё не веря, что это мне… Ох, бедный Володька, он же такой хотел. Хотя… может, ему родители подарят?..

Когда мы ехали обратно, я мысленно всё ещё был там — на заснеженных белых улочках, на горках, в самолёте, играл со Славкой в шахматы и полвечера шептался…

О чём мы шептались? Да ни о чём.

И — обо всём сразу.

Славка рассказывал мне про зиму в своём городке: оказывается, он живёт не здесь, а далеко на Севере, где зимой на улице минус тридцать — это нормально, а сугробы бывают выше пояса. Весна там приходит в середине апреля, а зима начинается в октябре… И если снег идёт — то на улице теплая погода, а если солнечно — знай, мороз. Они катаются на лыжах, и Славка тренируется в биатлоне — это, как я понял, такой спорт, когда преодолеваешь трассу на скорость, плюс стрельба из винтовок по мишеням. А летом их группу несколько раз отправляли по путёвке на море…

— Правда там гоняют ещё так… Семь потов сойдёт, пока пробежка утром, вдоль моря…

Вдоль моря! Везёт человеку!

Оказалось, что у него есть старший брат, Антон, и учится он в Москве. А не приехал — потому что экзамен поставили на тридцать первое.

А когда разговор зашёл про ювенальную юстицию, про то, как хотят принять законы, по которым опека может забрать детей даже за то, что их шлёпнули или зарплата у родителей маленькая, и что они стараются помогать таким семьям, — я понял одну простую вещь. Чем были схожи друзья Кирилла из «Колыбельной для брата» и герои Жюль Верна.

Они не могли пройти мимо чужой беды.

Я рассказал Славке мою жизнь. Сам не знаю почему, я даже Юре не рассказывал, ни своему другу Кольке, а незнакомому мальчишке — почему-то сразу открылся. Рассказал ему про детский дом, про свои скитания по этим заведениям, про Гвоздя с Перцем, про полицию, куда нас водили из-за них, точнее — из-за их воровства… А он молчал, слушал и смотрел так, словно хотел помочь мне и не знал как. Сказал:

— Хорошо, что это все кончилось…

— Да, — выдохнул я. — Теперь они вряд ли меня будут искать, район-то другой.

— Тебе нравится жить у Юры?

— Ага. Возвращаться не хочется.

— Это понятно…

— Я даже не хочу, чтоб он уезжал.

— Он вернётся. А там будет лето — попроси, чтоб он взял тебя с собой.

— Идея! Думаешь, можно?

— А почему нет?

В общем, полночи проболтали мы с ним, и теперь я уютно позёвывал в хорошо прогретой машине. Мотор ровно гудел, и мне казалось, то он поёт какую-то новогоднюю задумчивую песню; хлопья залепляли стекло, и дворники без остановки двигались туда-сюда. Я смотрел в мокрое запотевшее окошко, и всё вспоминал вчерашних ребят, и как же мне хотелось снова оказаться в той весёлой компании и не уезжать из этого города! И в то же время хорошо было оттого, что мы возвращаемся домой.

Внезапно вспомнил и вчерашний разговор на снежной аллейке и — загрустил. Вернулась ко мне вчерашняя тревога, захотелось обо всём расспросить Юру, а с чего начать я не знал. Помолчал, собираясь с духом, и, поглядывая на Юру, нерешительно спросил:

— Юр… А ты когда за того человека ночью заступался, то боялся?

— Какого человека, Миш?

— Ну, когда в тебя стреляли потом.

— Боялся не успеть, — хмуро сказал Юра. — А кто тебе всё это рассказал?

— Да никто мне ничего не рассказывал, я сам услышал. Славка с Ильёй вчера говорили, вот я и услышал… Юр, а ты потом как, говорил в полиции про этого бандита?

— Не успел… — Юра глянул на меня в зеркало пристально и чуть виновато, — Сперва не хотел рассказывать, а потом его уже нашли без меня.

— А он где сейчас? — спросил я и почувствовал, как у меня почему-то замирает сердце.

— Был в тюрьме, сейчас не знаю.

— А ты его не боишься?

— Нет.

Дальше начался настоящий буран: снег пошёл совсем стеной, на дороге была каша. Я заметил, что Юре нелегко стало вести машину — наш «жигулёнок» плохо слушался, и временами мотор начинал взрёвывать, как бык в чистом поле, а Юра начинал хмуриться. Вернее, он не хмурился, а чуть напрягал брови и сжимал губы, так что их краешки становились прямыми. Я молчал, решив ему не мешать, и только когда дорога стала немного свободнее, а буран поутих — задал вопрос, который волновал меня не меньше всех остальных.

— Юр, а если бы пришлось, то как… Как ты думаешь? Ладно, когда в школе перед учителями, а когда вот так — знаешь, что он бандит, и если ты не скажешь — то может ещё другим людям навредить, то как тогда быть?

— Я думаю, Миш, что по совести.

Глава 21.

Возвращение домой.

Всё-таки как же здорово путешествовать в автомобиле! Обратно мы возвращались дольше, чем в гости к Денису, а мне хотелось, чтоб дорога подольше не кончалась. Скорость, мокрая дорога, заснеженный лес — где высокие деревья подтянутые, стройные, наряженные в белые одежды, а сугробы — гладкие, нетронутые. Мчится эта дорога, вьётся тоненькой змейкой среди белых полей, а впереди, на горизонте земля сливается с небом, и расстилаются перед тобою бескрайние дали. А машина гудит и поёт нехитрую песню дороги, и эхом отзывается эта песня внутри меня.

Где-то в середине пути Юра глянул на меня и предложтл:

— Что-то я устал маленько. Сейчас бы чаю горячего, ты как?

— Я — за, только где его взять? Надя нам только блинов положила.

— О! Блины — это здорово! Там впереди есть хорошее кафе, там и перекусим.

И мы остановились на заправочной станции, где в туалетах были автоматические краны, которые сами включались и такие сушилки, куда суешь руки, и они высушиваются за несколько секунд; а в кафе варили очень вкусный горячий шоколад. Мы (точнее, я, потому как Юра взял себе чай) пили его вместе с блинчиками. Вкусно, хорошо, но мне хотелось поскорее сесть в машину и ехать дальше, а вот Юрка не торопился, и к тому же ему начали названивать какие-то люди и поздравлять с наступающим Новым годом. Один звонок, другой, третий, — я не выдержал и проворчал:

— Новый год, Новый год, а у нас ёлка не наряжена.

— Успеем нарядить, — отмахнулся было он, но, поймав мой взгляд, примирительно сказал. — Ну ладно-ладно, едем!

И мы продолжили наш путь.

К счастью, пока мы отдыхали в кафе, метель почти утихла, дорога впереди была свободной, и ехать стало легче. А мне было неспокойно — ведь через две недели Юра уедет, и я останусь один с Наташей, да дело даже не в этом…

— Юра… Ты это… не сердись на меня за телефон, что я его украл…

— Я не сержусь. Ты ж его вернул… А так я рад, что мы встретились.

И правда, а я и не подумал даже… Я завозился.

— Юр… А что за вопрос ты мне хотел тогда задать?

— Когда?

— Ну…когда я тебе сказал, чтоб ты сдал меня в детский дом.

— А… Ой! Миш, — Юра обернулся ко мне. — Ты меня прости! Я тогда растерялся и не знал, что тебе сказать. Наплел какой-то чепухи…

От удивления, я не сразу нашёлся, что ответить. Он ещё передо мной извиняется, да так легко и спокойно, будто я его не обижал. Я шмыгнул носом и виновато повторил:

— А что за вопрос-то?

— Правду ты сказал или нет.

— Нет! — выдохнул я и почувствовал, будто перешагнул через глубокую яму. Пробормотал… — Это я сдуру.

— Бывает… Только вот как понять, когда тебе верить?

Я надулся. Поглядел на заляпанное снегом боковое стекло. Помолчал, потом вздохнул:

— Я думал, что ты мне веришь.

— Верю.

— И что я просто стоял с ребятами, а не курил — тоже веришь?

Юра обернулся. Я увидел его глаза — тёмные, серьёзные, внимательные. Обычно они смеются, сейчас — молчали.

«Я и сам тогда запутался!» — сказал я его глазам.

«И меня запутал… Ох, Мишка ты Мишка!»

«Но сейчас я тебе не вру! Веришь?!»

— Да.

— Я правда стоял просто так! Ты их не слушай, это меня потом сторож поймал, и подумал что я… А я просто медальон искал, обронил его там…

— А что за медальон?

Я снял с себя металлической овал, протянул Юре.

— Вот такой. Это… от родителей.

Он бережно взял его у меня.

— Аккуратный рисунок… А внутри там что?

— Не знаю, Юр. Он не открывается…Я как ни пробовал…

— Ясно. Миш, ты на капроновую веревку повесь, она не порвётся.

Я кивнул, но потом понял, что он меня не видит, проглотил осевший в горле комок, взял медальон и выдавил:

— Угу.

Несколько минут мы ехали молча, и я все вглядывался в белое небо — не появится ли в них кусочек синевы? — потом спросил:

— Почему Денис стал лётчиком — испытателем?

— Почему-почему, захотел. Сколько я его помню — без неба он своей жизни не мыслил.

— А долго он учился?

— Долго.

— А это опасная профессия?

— Ну, как сказать, — откликнулся Юра. — Довольно опасная.

— Тогда почему? Почему он не боится? Он ведь рискует своей жизнью! У него дом, жена… Если он разобьётся?

— Миш… Если — не если… Помнишь историю про богача? Он ни на чем не летал, а потерял все в один миг… Как правило, в любом деле есть свои трудности и опасности. И каждый человек обычно внимателен к ним, потому что они напрямую связаны с его жизнью и здоровьем. Но, фокусируясь на них, он может не заметить других, так сказать, подводных камней. И рискует на них налететь и погибнуть, каким бы делом он не занимался.

— Как рискует?

— Очень просто. Сделал зло — свалился в болото. Обиделся, напакостил кому-нибудь — уже тонешь, барахтаешься, да только глубже погружаешься в трясину.

— Ну, это не страшно. Вылезти ж можно!

— Из болота-то? Ну-ну…

— Вытащит кто-нибудь! Друзья, родные… Бог!

— Бог, Мишка, протягивает руку всегда. Остаётся только схватить её покрепче и не выпускать… А это возможно только когда поймёшь, что тонешь, то есть, что был неправ, и — раскаешься…

— Всего-то! — удивился я.

— Знаешь, как это иногда нелегко? Во-первых, ты можешь не заметить сразу, где ты оказался и что натворил. Потому что занят решением насущных проблем. А во-вторых, бывает, гордость не даёт. Ты сам-то можешь себе признаться, что был неправ?

Я покачал головой. Себе — да. А вот ещё кому-нибудь…

Человек не хочет признать, что он неправ. С друзьями поссорился, Бог ему руку протягивает, а он её не берёт, будто говорит Ему: я и сам справлюсь, продолжая тонуть…

Меня накрыло холодным ужасом. Я словно представил себя там, в глубокой трясине, и зябко передёрнул плечами… И что же, эта гордость, сильнее меня?

— Юр… А если его, то есть человека, за шкирку вытащить? Если он не видит этой Руки?

— Хм… Почему бы и нет? Но с другой стороны он ведь может не понять и при случае снова там оказаться. А так, конечно, Богу возможно всё. Он ему подсказывает, разных людей посылает… Да и сам человек своими поступками обрекает себя на разные болезни, которые потом как бы намекают на то, что он не туда зашёл… — Юра откинулся в кресло и задумался ненадолго. — Ну вот, к примеру, ест он шоколад пачками и зарабатывает себе панкреатит. Болит поджелудочная…

— Чего болит?

— Орган такой, в животе находится, отвечает за переваривание еды. Так вот, болит она, а он всё равно сладкое трескает. Потом, когда уже сил терпеть нет, идет к врачу, а тот ему: мол, нельзя шоколаду больше, вообще никак нельзя. А тот продолжает, в итоге — сахарный диабет, больница… Ему кажется, что он несправедливо болеет — за что? — а если подумать, кто его заставлял шоколад лопать?

— Никто… — откликнулся я.

— Ну вот… Но ведь даже после больницы силком ведь не заставишь его не есть этот шоколад. Только когда он сам захочет! Так и с поступками разными… Хорошо, если человек в конце концов сообразит, что что-то не так делает. А если нет? Что будет потом, когда земная жизнь закончится?

— Хорошо, живешь ты по совести. А в тебя стреляют. И что, не обидно? Не больно?!

Юрка ничего не сказал — мы выехали на многополосную дорогу, где хоть и было одностороннее движение, но некоторые машины проносились зигзагом, как офицеры в шахматах, обгоняя сразу через две полосы и по несколько машин. Они летали просто, и мне стало страшно, когда я это увидел: чуть притормози — врежутся! Но Юра даже и бровью не повёл: едет себе и едет, на меня в зеркало поглядывает.

— Миш, и больно, и обидно. Сначала и ненадолго. Потом прошло… В жизни есть место бою и поражению. Он хотел меня убить физически, но духовно это сделать невозможно! Сбился ритм жизни, зато появилось время всё рассмотреть, подумать… Увидеть, что рядом есть друзья. Ты не представляешь, как я был рад, что живу. Обычно мы это не замечаем…

— Всё равно грустно в больнице лежать, — сказал я.

— Ну… есть немного, зато я отдыхал от учёбы и высыпался…Как-то было совсем трудно — и тогда я вспомнил Христа. Помнишь, мы читали про то, как Его распяли?.. Ну вот… Я подумал тогда, что Ему было намного больнее, чем мне, а Он терпел! И ведь, в конечном счете, Он победил. Победил смерть, Воскрес!.. И я решил, что потерплю, раз так. Всё можно вытерпеть, когда на душе спокойно, а остальное — это временно. — И Юрка улыбнулся, хорошо так, и у меня отлегло от сердца от этой улыбки.

— Юр, почему ты мне раньше этого не рассказывал?

Он пожал плечами.

— Зачем?

… Мы подъезжали к дому. И попали в пробку. Машины толпились, сигналили, толкались и никто не хотел пропускать друг друга. Фыркали грузовики, медленно и безнадёжно отталкивался от остановки автобус. А над полем, над серыми домиками вдали светило огромное жёлтое солнышко. Оно серебрило снег, отражалось в высоких окнах, освещало небо — синее, глубокое в самом верху над рыжими облаками. Тонкие снежинки медленно кружились в воздухе, присаживаясь к нам на стекло, и можно было разглядеть их хрупкий ювелирный узор, каждую веточку и крошечные солнечные искорки. И я загрустил — оттого, что мы приедем сейчас, и окончится наше путешествие, быть может, последнее перед Юриным отъездом; будут тянуться долгие январь и февраль — холодные, снежные, и даже март — такой солнечный со своей звонкой капелью меня не радовал — потому что будет он длинным, с контрольными и ожиданием… Что впереди?!

Что меня ждёт?

Зато когда наступит апрель — вернётся Юра, а там и до лета — рукой подать! А оно будет длинным, и тёплым…

— Юр, ты возьмёшь меня в следующий раз с собой? Лето ведь будет, учёбы нет…

— Куда?

— В плаванье!

— Ммм… Хороший вопрос. Посмотрим, как получится.

— Ты постарайся, ладно?

— Ага… Миш, — он оглянулся и подмигнул мне, — ты чего приуныл? Не вешай нос! Слышишь?..

Глава 22.

Новый Год.

Зря я не хотел возвращаться. Дома хорошо.

…Когда мы приехали, Юра с Наташей ушли в магазин, а я принялся бродить по комнатам. Порассматривал магнитики на холодильнике — у нас их целое море! И все разные, и один другого красивее, и все из разных городов и стран. Какие-то привозил Юра, какие-то дарили его друзья, какие-то остались из его детства… Мне больше нравились магнитики в форме животных — как, например, две рыбы из Израиля — рыбы как рыбы, простые, и за счет того, что они простые и аккуратные — хочется их подержать в руках и повнимательнее рассмотреть — вдруг здесь какая-то загадка? Не бывает всё так просто! Или, например, города, башни, поля… белые горы в Швейцарии, магнит в форме часов по краям которых — переплетения замысловатого узора…

Можно долго их разглядывать и каждый раз находить что-нибудь новое, или придумывать разные истории. Но мне стало скучно одному, и я принялся бродить по комнатам…

И внезапно понял, что в доме стоит непривычная тишина!

Повёл плечами, огляделся, не понимая, что не так и почему меня смущает эта тишина, и — похолодел.

Кота не было.

Несмотря на весь свой шкодливый характер, Мурзик был домосед. На улицу не выходил, снега не знал. Может, он ненароком выбежал за дверь? Но зачем? Никто его не обижал…

Куда он подевался?!

Облазив всю квартиру и порядком устав, я вдруг услышал чуть слышное попискивание и поскрябывание, доносившееся откуда-то со стороны шкафа, который стоял в большой комнате. У меня мурашки по спине пробежали! Подошёл, присел: точно, скреблись изнутри… Писк, похожий на обиженное мяуканье…

Так вот, достал я ключи, отворил нижнюю дверцу, и вывалился на меня испуганный, взъерошенный, недовольный серый комок, и — исчез в комнате. Я только и успел растерянно посмотреть вслед.

Как он там оказался?.. Замки на сумках и дверцы он открывать умеет… Наверное, шкаф был приоткрыт, ночью он туда забрался, а потом Наташа заботливо прикрыла дверцу. Может, он там отсыпался после ночной «охоты», не подозревая, что его закрыли, а когда проснулся — ой-ой-ой…. Забыли все про кота! Бедняга…Ух, надо бы посмотреть, что он там натворил, пока сидел…

Внутри нижний шкафчик оказался довольно вместительный. На четвереньках я заглянул внутрь, и увидел…

Я у Кольки один раз видел, как он доставал из шкафа фотографии мне показывать. Они тоже лежали внизу, — неужели все их так хранят?!

Так вот, помимо двух фотоальбомов я обнаружил подшивки журналов, несколько газет, и две коробки: одна большая, деревянная, сделанная в форме старинного сундука — ну точно как в фильмах, а вторая — почтовая, потрёпанная, старенькая и небольшая…

Понятное дело, что больше фотоальбомов меня заинтересовали коробки. И в первую очередь та, что сделана в виде сундука. Повозившись с застёжкой, я осторожно приоткрыл её и ахнул: ёлочные игрушки! Завёрнутые в газеты, блестящие, стеклянные, прикрытые мишурой и гирляндами… Крохотный домик с белыми окошками, красной трубой, засыпанный снегом — ладный такой, хрупкий, уютный! Шары — прозрачные с мишурой внутри, с нанесёнными тонкой пылью снежинками, с бело-жёлтой тройкой лошадей, просто зелёные, синие, белые… Снегурка — золотистая, важная, маленькая… Сосульки — так дивно закрученные, с одной стороны прозрачные, будто лёд, с другой — серебряные… Шишки, с белым снегом, шершавые, с крохотными искорками-блёстками… Некоторые были похожи на те, что висели на ёлке у Дениса.

Я бережно брал то одну, то другую игрушки и разглядывал, затаив дыхание. Было в них что-то такое очень знакомое, тёплое, словно они были мои, словно я вешал их на ёлку у себя дома! Некоторые я видел впервые: у нас в детдоме, конечно, наряжали ёлки, но игрушки были пластмассовые, хоть встречались красивые… А эти — необыкновенные!

Неужели мы будем наряжать ёлку?! Будем, Юра обещал, что они её принесут! И это ведь первая моя ёлка дома…

Внутри у меня ёкнуло от этой мысли, я испугался, спрятал игрушки и потянулся за второй коробкой.

И её содержимое восхитило меня не меньше, чем первое!

Компас и непонятную штуку из двух конусов с выпуклыми стёклами я заметил не сразу, а вот кораблики в маленьких прозрачных бутылках… Что за диво?!

Это ж как надо постараться, чтоб его — такой большой, парусный, такой ладный, красивый — засунуть туда, не поломав?

Тоненькие мачты, а такелаж — ниточки — целый, ровненький… Такому бы по морю плыть, а не в бутылке сидеть, да ещё и внутри коробки!

Подержав в руках гладкий корпус бутылки и бережно повертев его, я так же, чуть дыша, опустил их в коробку, убрал её в шкаф и очень плотно закрыл дверцу…

Эти кораблики не давали мне покоя. Вечером я спросил у Юры:

— Юр… А как так кораблики в бутылки засовывают?! Даже если их уже внутри собирать, это ж как наловчиться надо!

Юра хитро посмотрел на меня:

— А чего это вдруг они тебя заинтересовали?

— М-м-м…Ну, заинтересовали…

Пришлось поведать ему про Мурзика, шкаф и свои находки.

— Тащи сюда! — велел Юра.

Надо ли меня просить дважды?! Да я целый день не мог успокоиться, вспоминая эти кораблики! Даже когда ёлку наряжал и бережно вешал на колючие ветки те самые игрушки…

— Да… — вздохнул он, улыбаясь чему-то далёкому и понятному только ему, когда я распахнул перед ним синюю коробку. — Это первые, которые у меня получились… Хотя, тут ошибок…

— Ты их сам делал?! Ничё себе!..

Юра покосился на меня и ничего не ответил.

— Почему они у тебя в коробке? — кивнул я на парусники.

— Потому что кот на них охотился. Вот и пришлось спрятать.

— Бессовестный! Юр, давай поставим, а? Я буду их сторожить… Я вертолёт рядом поставлю, и он близко не подойдёт!

Забыл сказать, что кот испугался вертолёта. Как только эта чудная машина, шелестя тонкими лопастями, тронулась с места, — Мурзика ветром сдуло в бабушкину комнату. Он отсиживался в ней до тех пор, пока в аккумуляторе не кончилась зарядка… Теперь вот осторожно косится в его сторону и не решается подойти поближе. Наверняка думает: «Что за птица такая у нас дома появилась?»

— А много у тебя их было? Он что, все переломал?!

— Да нет! — засмеялся Юра. — Славка отнёс их в детскую больницу, раздарил ребятам.

— А-а-а… И не жалко было отдавать?

— Жалко было, когда Мурзик их с полок сбрасывал по ночам и по полу катал. Так хоть ребята порадуются… Эти два только не смог отдать, оставил на память.

— Отпустить бы их поплавать! — вырвалось у меня.

— Это да… — тихонько согласился Юра. — Знаешь, Мишка, были и такие, которые я отпускал… Мы с Денисом. Весной, на нашей речке. Это потом я научился собирать такие, в бутылках…

— А сейчас собираешь?

— Когда?

Мы помолчали. Потом я нерешительно спросил:

— А покажешь, как они делаются?

— Конечно…

— А это что? — я кивнул на штуку со стёклами.

— Это бинокль. Ты никогда не видел разве?… Возьми, подойди к окошку… Так, теперь посмотри в него…

— Ого! — ахнул я и чуть не выронил бинокль.

Окна соседнего дома стали совсем рядом — только руку протяни! В тех, что горел свет было видно, какие занавески, в каких горшках стоят цветы, и даже как подмигивает гирляндами ёлка на втором этаже… А если на луну в него посмотреть?

— Хочешь, забирай! — сказал Юра.

… Подглядывал в окна Новогодний вечер. Мокрый и прохладный воздух тянулся из форточки: погода была плюсовая, снег таял, будто на улице середина марта, а не начало января… В комнате пахло свежей хвоёй: в углу напротив компьютерного стола красовалась именинницей ёлка. Гирлянды отражались сотнями маленьких огоньков на старинных стеклянных игрушках; а я смотрел на них и представлял, как два мальчика украшают ёлку, как вешают на неё стеклянные домики, как шлёпается на пол не подхваченный вовремя стеклянный шарик…

— Тихо ты! — сердится старший.

— Я тихо… — виновато отвечает младший и нехотя идёт за веником…

Юра рассказывал, что каждый год — разбивалось по игрушке, так уж получалось по неосторожности. Но и новые покупали и дарили, а сейчас они — память. Их в руки приятно взять.

Салатики на столе, лимонад, тихие разговоры. Наташа смеётся, бабушка достала фотоальбом, по компьютеру на тихой громкости мелькает фильм «Один дома». Кот мурчит довольно — досталось ему сегодня рыбки.

— Юр, — сказал я. — Гитары не хватает…

— Да… И Славки, — отозвался Юра.

И я согласился про себя.

Но всё было впереди. Когда наступило Рождество.

Глава 23.

…И Рождество.

К Рождеству все дорожки замело чистым снегом. Кружилась метель, на улице было морозно и сказочно, в доме — всё пахло праздником. У нас и так-то порядок, а тут Наташа прибралась так, что квартиру не узнать. Украсила окна белыми фигурками ёлок, вертепов, ангелочков и колокольчиков, вырезанными из бумаги, на стол постелила белую скатерть, и вообще всё сияло так, что боязно было трогать. Я болтался из угла в угол, не зная, чем заняться — празднично было, хотелось делать всё и сразу; сходил покатался с Колькой на снегокате (Наташа и Юра подарили мне снегокат, свой, настоящий!), потом потискал кота, взялся помогать бабушке на кухне… Почти всё сделал удачно: нарезал хлеба и колбасы для салатов, приготовил тарелки и стаканчики, нечаянно опрокинул миску с бисквитным тестом и — растерялся.

Юрина мама не стала меня ругать. Сказала, что сама уберёт, а меня позовёт, когда будет смазывать кремом пирожные.

Наташа ушла на фотосъемку — её попросили сделать несколько Рождественских снимков для какого-то журнала. Юра тоже куда-то собирался.

— Куда? — заглянул я к нему в комнату.

— Надо кое-каких знакомых поздравить.

— Ты один пойдёшь?

Он покачал головой.

— Вот ты скажи, день Рождение у Бога, а мы друг другу подарки дарим, почему?

Юрка на секунду задумался.

— Такой обычай. Как бы, даря подарки близким, мы дарим их Христу.

— Но ведь Ему ничего не нужно, раз Он — Бог! У Него и так всё есть!

— Это точно! — улыбнулся Юра. — А вот у людей — не всё!

— Но почему им?

— А чтоб Его порадовать! Христос учил помогать друг другу…

Я нахмурился:

— Тогда надо помогать тем, кто нуждается.

Сказал и — отвернулся к окну. Я почему-то вдруг вспомнил малышей из младшей группы — их только перевели к нам из дома ребёнка — большеглазых, лопоухих, глупеньких и очень доверчивых… Они лепились друг к другу, как будто испугавшись чего-то… Одна воспитательница была у нас уж больно громкая и крикливая, хоть и не злая, — так они ёжились от её окликов, а когда однажды в нам заглянула семейная пара — как они старались быть хорошими! Верили, что их усыновят — не то, что мы…

Они и не знают, что такое Рождество. Никто им про него не рассказывал. Подарки подарят, поздравят и всё…

Вот вспомнил детский дом — а ведь сто лет о нём не думал…

Это пока они — малыши. А через три — четыре года станут нами. И гонять их будет уже не Перец, не его друзья, а те, кого они гоняли и били. И я… если бы там остался…

Если бы я там остался — то гонял бы их?!

А последующие ребята… будут гонять младшеньких — тех, кто сейчас ещё только-только попал в дом ребёнка…

Как эстафетная палочка.

Как её выбросить? И кто это сделает?!

Я обернулся — и увидел рядом Юру, он тоже смотрел в окно.

— Чего ты стоишь? — спросил я. — Ты же хотел идти.

— Ты чего расстроился?

Я рассказал ему про тех малышей. И добавил:

— Подарки дарят всегда, конфеты. Конечно, их все любят. Но праздника у них нет.

— Славку бы сюда, — задумчиво проговорил Юра. — Они ставили какой-то спектакль… Рождественский, показывали его в больнице. Но это было в прошлом году, а сейчас — не знаю… Сможет ли он собрать своих ребят? И потом, договариваться надо было с директором…

— Ты ведь смог из-за меня договориться, — буркнул я. — Чем они хуже меня? Чем хуже твоих знакомых и близких, которых ты поздравляешь?

Он наклонил голову, закусил губу, раздумывая о чём-то.

— Ничем они не хуже, Миша…

— Юр… Знаешь, я вот всё думаю…А вот Бог, Он когда-нибудь улыбается?

Юра быстро глянул на меня — мелькнули в глазах огоньки.

— Наверное, когда такие малыши смеются, — вздохнул он.

Поздно ночью они с Наташей ушли на службу в храм. Я спал и проснулся от Наташкиного хихиканья в коридоре, когда они вернулись. И чуть было не рассердился на них — за то, что меня не разбудили…

— Почему ты меня с собой не взял?!

— Спи! Завтра пойдём, если проснёшься вовремя…

Конечно, я проснулся.

В храме праздник! Внутри всё было одето в белое серебро, блестели начищенные подсвечники, пахло еловыми веточками и ладаном, свечным воском и маслом от лампадок. Всё сияло и радовалось, торжественно и сильно пел хор, крестились люди… Я стоял возле той иконы, которая так загадочно называлась, «Достойно Есть», и Она смотрела на меня ласково и чуточку грустно, Она словно бы радовалась и грустила одновременно, и, глядя в Её глаза, я вспоминал прочитанные в детской Библии рассказы о том, как Она и Иосиф искали ночлег и — не могли найти, как пришлось остановиться в маленькой пещерке для скота, где наверняка было темно и холодно! Как маленького Христа положили в ясельки, куда обычно клали еду для быков и лошадей; и как пришли Его поздравить простые пастухи… Как спасались потом от злого царя…

Я знал, что Она — Богородица. Мама Бога.

Но мне почему-то казалось, что Она и моя мама. Ну хоть немножко… Хоть самую капельку! Потому что никто и никогда не смотрел на меня так. Тревожно, ласково, да так, будто я Ей — родной…

Как бы мне хотелось, чтобы у меня была мама!

Как бы мне хотелось…

А если бы Она, Богородица, была бы моей Мамой, хоть немножко, то каким бы я оказался сыном?.. Ой-йо… Да уж.

Я смотрел в Её глаза и спрашивал. И было так легко и радостно, как если бы Она приняла меня вот таким, каким я был, со всеми моими переживаниями и вопросами…

И на весь храм гремели слова из большой золотой книги — Евангелия, о которых говорил Славка — о том, как Ирод врал, что хочет поклониться, а на самом деле хочет Его убить. Её Сына. Её малыша.

Почему-то я вспомнил Наташкиного малыша, и подумал: «А если бы мы жили тогда?»

Подумал — и испугался.

«Нелегко Тебе пришлось, да?» — спросил я у Богородицы.

А Её взгляд был такой добрый, что мне захотелось заплакать — то ли от радости, то ли от неведомой тихой печали, то ли от жалости к маленькому Христу, то ли от счастья, что Он — рядом…

«Я никому не позволю обижать Тебя…» — прошептал я Богородице, сам не знаю почему.

«У Тебя сегодня праздник! У Твоего Малыша, вот счастье, что Он родился!»

— С Нами Бог! — говорил батюшка после Евангелия. — И тогда, и сейчас — Он с нами.

Выходит, время одинаковое — что тогда, что сейчас? Оно что, остановилось?!… И Он с нами, а я у Него на празднике. А что я подарю Ему?

Найти бы такой чудный подарок, чтобы Он улыбнулся! Может, в ту ночь, в Рождество, Он плакал в маленькой пещерке от холода, или Его мама — устала от долгих путешествий… Как Её утешить, порадовать? Что могу сделать я, обычный мальчишка, который и тем, кто рядом, помочь толком не может?! Вон, даже тесто разлил и собрать не смог, что тут говорить… Что я могу сделать для Бога?

Волхвы ему принесли дорогие подарки, которые говорят, сохранились и по сей день.

Но у меня нет денег на дорогие подарки… Да и зачем они Ему?

А пастухи? Что подарили Ему пастухи?! Ведь они были бедными. Однако, Ангелы их позвали на праздник, первыми позвали…

… Я не заметил, как настало время нам уходить. Когда мы вышли из храма на снежную улицу, я спросил у Юры:

— Что Ему подарить?

— Кому?

— Богу. Пришёл на праздник, и без подарка.

— Сердце, — просто сказал Юра. — Подари Ему своё сердце. Любовь.

Мы медленно спустились по лестнице, я разбрасывал ногами снежную пыль. Они, эти пылинки, сверкали на солнышке, словно россыпи крошечных зеркал. Похоже на снегопад, только эти серебряные пылинки падали так медленно, что казалось, они порхают в воздухе, не опускаясь на синеватые сугробы. Деревья были покрыты тоненьким инеем, и каждая веточка отчётливо вырисовывалась в голубом небе, где едва заметными набросками просвечивались белые мазки облаков.

— Мне Его жалко, Юр. В пещере холодно и неуютно… И обидно, что я не могу помочь. Что для Него — моё сердце!

— Твоё сердце для Него — дом. Прибери его, сделай уютным, тёплым…

— Разве Бог может жить в моём сердце?! Да ладно!

— Конечно, может!… — Юра замолчал и лишь через несколько долгих шагов по скрипучему снегу, произнёс. — Как-то в одной хорошей книге я прочитал, что в каждом сердце — живёт Христос. И в каждом — может поселиться Ирод… И всё зависит от нас — сможем ли мы защитить маленького Христа от злого царя?!

— Да ну… Ни за что не подумал бы… Слушай, Юр! — оживился я. — Словно время остановилось, или мы как бы вернулись в прошлое…

— Миш… А ведь ты прав. Время, выходит, такое же. И всё происходит сейчас. И каждый раз мы встречаем живого Христа.

— Где встречаем-то? Я Его не вижу.

— Не видишь!… Ты много чего не видишь, да и я — тоже. Скажем, своих родителей ты не видишь, но это же не значит, что их нет…

Мне вдруг стало так пусто внутри, словно я падаю с горы. Иногда мне снились такие сны, и в конце я всегда просыпался, но ощущение жутковатого полёта осталось до сих пор.

Я посмотрел на него и почти заплакал. Но в последний миг — сдержался. Просто закусил губу и промолчал. А он смотрел на снег. На белую тропинку под ногами, где много было следов, и среди них — наши, следы от моих ботинок легко можно было разглядеть — они маленькие и выходили за границу тропинки.

Я вдруг вспомнил осень, сырые листья под ногами, эту же тропинку… Кажется, мы даже стояли на том же месте, и я в любую секунду мог сорваться и убежать, страх был как натянутая пружина, готовая рвануть обратно… Куда?

Сейчас мне не хотелось убегать. И идти — тоже. Грустно стало. И словно натянутая пружинка — чувство, будто я вот-вот что-то потеряю.

— Прости, Миша.

Я молчал.

— Если бы я мог хоть немножко помочь тебе! — отчаянно сказал Юрка. — Знать бы только как!

— Юр, я ведь ничего про них не знаю. — Я вздохнул. — И иногда мне хочется, чтобы все это было сном. Чтоб я проснулся — а рядом мама и отец. А иногда кажется… Ты вправду думаешь, что есть душа, и она после смерти продолжает жить?

— Конечно. Иначе — зачем мы живём?

Глава 24.

Жизнь без Юрки.

…Спектакль состоялся! Славка приехал через два дня после Рождества.

Мы сидели на диване в моей комнате и играли с ним шахматы. Вместе с ним приехали: Олег, Катя и Иринка, близнецы, Славкин старший брат Антон со своим другом Сашей и его девушкой Асей. Они и играли спектакль в детском доме, на который я, конечно, не пошёл. Зато Наташа с удовольствием побывала там и сняла видео, которое собиралась показать, когда загрузится компьютер…

Антон и его младший брат очень похожи. Кроме двух, нет, трёх вещей. Первое, что меня поразило, когда я увидел его — это глаза. Синие, пронзительные, удивительно добрые. Второе — веснушки. На носу, на щеках, может быть, из-за них он казался совсем мальчишкой, немного старше Славки? Хотя возраст уже за двадцать.

Впрочем, он держался так просто и открыто, что я разговаривал с ним на равных.

Его друг, Саша был повыше ростом, серьёзный, волосы русые, щетинкой; глаза зелёные, внимательные. Говорит немного, но метко. Зато когда смеётся — хочется тоже улыбнуться: глаза у него становятся хитроватыми, озорными и весёлыми, и смеётся он раскатисто и заразно.

Ася — худенькая, невысокая, хрупкая, как дюймовочка; ресницы длинные, тёмные, и волосы тоже тёмные. Скромная, сразу тихонько ушла на кухню, чтобы помочь Наташе приготовить чай.

Федю, Володю, Катю с Иришкой и Олегом привёз их папа. Мальчишки как увидели мой вертолёт, так и ахнули, особенно Володя… Я ему дал поиграть — мне не жалко. Ему на Новый Год родители подарили музыкальный плеер и большие наушники.

Денис приехать не смог, потому что работал, Надя — тоже.

Мы наварили домашних пельменей. Вернее, сварила их Екатерина Николаевна, а лепили сначала мы вместе с ней, а потом и вместе со всеми. У меня сперва никак не получалось запихнуть фарш в тонкое тесто — оно продырявливалось, разлеплялось, оно выворачивалось, прилипало к рукам, размазывалось по столу… Когда я совсем уже отчаялся — у меня вышел первый пельмень. Забавный такой, приплюснутый, кривоватый, но целый! Оказалось, что я слишком много фарша клал… К приходу остальных возле меня красовался уже ровненький десяток, а потом мы все вместе их быстро доделали.

Пока лепили — обсуждали спектакль. А я слушал. Катя рассказывала, что на самом деле, там должны были играть ещё человек пять, пришлось немножко его сократить, и быстро-быстро переодеваться в других героев.

— Нам Славка звонит вечером и говорит: «Послезавтра выступаем, сможете?» А мы к бабушке собрались ехать, костюмы где-то у родителей на работе, сценарий, чтоб слова вспомнить — у меня в электронном ящике, а пароль я, конечно же, позабыла! У меня ведь пароли везде разные!

— Всё как всегда, — вздохнул Олежка и посмотрел на меня. — С ног на голову.

— Наоборот! — сказала Иринка. — А ты почему не пришёл смотреть? — это она меня уже спросила, просто так, наверное. Она же не знала, что я оттуда, и что мне совсем не хочется туда возвращаться, даже вот так, гостем.

Поэтому я промолчал, сделав вид, что задумался над Славкиным ходом и не заметил вопроса. А Славка меня выручил — кивнул на экран, где уже начиналось видео:

— О, давайте смотреть… Иринка, смотри, а ты крылышки забыла надеть, когда на сцену выбежала…

Иринка в спектакле была ангелом. Тоненьким, белым, хрупким, светлым ангелом… Даже без крылышек это было понятно, а когда она надела их в предпоследней сцене, то совсем стала на него похожа… Малышам показали отдельный спектакль, вернее, фильм про котенка Гава. Славка рассказывал, что это их первый опыт съемок, который они показывали в детской больнице. Забавный фильм, кстати, котенок и щенок там живые и очень смешные, лето кругом, такое, что мне тепло стало, когда я его увидел и так солнечно внутри, как будто глянешь в окно — и увидишь зелёные листья! А в зале было слышно, как малыши смеются. Потом ангел дарил подарки малышам, едва заметно порхая между рядов и сияя, как солнечный зайчик.

Старшим ребятам тоже подарили подарки, но уже остальные участники спектакля. Его я пропустил, потому что занят был шахматами и помогал Юриной маме варить пельмени…

Уже внимательно я просмотрел его чуть позже. Когда уехал Юрка.

Как изменилась моя жизнь после его отъезда? Очень хочется сказать: она стала другой. Но это будет неправда, или только отчасти — правда. Снаружи она осталась почти такой же. А внутри — другой.

Почему почти? Потому что утром меня будил в школу будильник, иногда — Юрина мама, иногда Наташа, но чаще она просыпалась лишь тогда, когда я садился завтракать. Делала мне бутерброды — совсем не такие как Юра! Она мяса клала поменьше, а сыра — побольше, а он же наоборот; варила кашу — геркулесовую и делала чай. Чай у неё получался вкусный, а каша — она и есть каша, особенно геркулесовая.

А в школу я шёл один. Изредка — с Колькой.

Тянулась третья четверть. Каждый день приходилось заниматься русским — как только я приходил домой. Если же сначала шёл гулять — то вечер начинался именно с него… Правда, учительница стала меня хвалить, и тройки за диктанты стали меняться на четвёрки, но всё равно правила учить я не любил, а заданий задавали много.

И поговорить было не с кем.

Хорошо, хоть Наташа читала по вечерам. Книжки с полки, а не из школьной программы, интересные, даже про Карандаша и Самоделкина мы прочитали — забавная книжка про волшебную школу, где нет парт и оживают рисунки… И всё бы хорошо, но разговаривать с Наташей по душам я не мог.

Когда был Юра, я как-то отвлекался на него, а тут мы с ней один на один. Смогу ли я рассказать ей о своих переживаниях? Нет. Как мне тогда узнать — будет ли она меня любить, когда у неё родиться малыш? Не знаю. Сейчас относилась ко мне она хорошо, словно и не замечая той неловкости, которая была между нами… Всегда отзывчивая, спокойная, покормит, приготовит чистую одежду, спросит про школу… Я тоже из-за всех сил старался помогать ей — а что мне оставалось делать? Во-первых — само собой хотелось отблагодарить её заботу. Во-вторых — я видел, что некоторые вещи ей делать трудно, к примеру, прибрать на кухне после того, как она вернется с работы, или лезть за чем-то очень нужным на шкаф, поменять перегоревшую лампочку — я прекрасно мог сделать это сам, тем более, что Юра, уезжая, попросил помогать «женщинам». А в-третьих… может, она меня будет ещё больше любить, и когда родиться малыш, я буду таким же нужным, как и сейчас…

Глупости я говорю, конечно. Разве про любовь можно думать заранее или её заслуживаешь за какие-то дела? Вряд ли. «Любовь никогда не перестаёт…»

Так уж случилось, что помогая Наташе, я отправился в магазин за картошкой, решив захватить с собой Кольку, чтоб было нескучно. Разве мог я знать, чем всё это кончится?!

После двухнедельных крещенских морозов снова потеплело, воздух стал сырым и тяжёлым, небо — белым, как молоко, снежинки кружились в метели, иногда медленно падали на землю большими хлопьями; под ногами была каша. То ли от песка, которым посыпают улицы, то ли от выхлопной пыли снег на дорожках стал коричневого цвета, а дома, стекая с ботинок, оставлял грязные серые разводы… Я очень надеялся, что снегопад прикроет всю эту грязь, и снова всё вокруг станет беленьким и чистым.

Магазин находился в двух кварталах от нашего дома. Но там картошки не оказалось.

— Пойдём в «Перекрёсток», — предложил Коля. — Там она всегда есть. Ещё хлеба купим — там вкусный, а меня мама как раз просила купить.

— Давай, — согласился я. Была пятница, и уроки можно было сделать завтра или послезавтра.

— Мих, а у тебя бинокль с собой?

— Ага, — я таскал его всюду, под курткой — очень уж нравилось мне разглядывать далёкие предметы.

— Тогда, знаешь что? Идём на башню. Оттуда полгорода видно! — горячо заговорил Колька. — Я сам всё хочу туда залезть, а страшновато — там ступеньки местами проваливаются, да и вообще одному как-то не так… Мы с сестрой один раз лазили — красотища такая! Увидишь — не пожалеешь!

Я подумал. Путь до башни несильно отклонялся от проложенного маршрута, времени мы потеряем немного, и в случае чего — можно звякнуть Наташе: она отдала мне свой старенький «Нокию», и теперь я был всегда на связи.

— Давай!

Если посмотреть на наш городок на карте — он похож на кривоватый вытянутый ромб. Наш дом находится недалеко от центра, который почему-то располагается между нижними гранями этого ромба; башня — возле левой нижней грани, за которой начинается лес; детский дом — наверху, справа, в нескольких кварталах от края города, граничащих с посёлком Гаражей и стройкой; кладбище и больница — наверху слева. Нижнюю правую грань обрамляет чёрная полоска железной дороги, там вокзал. Таким образом, можно предположить, что с башни видно лес и часть города. Вокзал, наверное, загораживают дома, он довольно далеко, и поэтому его не увидишь…

Башня была заброшенная, высотой — с пятиэтажный дом, или даже чуть выше. Для чего она предназначалась раньше, мы не знали — быть может, это старая пожарная каланча или ещё какая-нибудь вышка. Круглая, из красного кирпича, почти незаметная за стройными берёзками и серыми пятиэтажками. На самом её верху по всей окружности темнели проемы окон — словно там была задумана хорошая смотровая площадка.

Когда мы с Колькой по мокрым сугробам пробрались к ржавой двери с огромным почерневшим замком, я засомневался:

— Он разве открывается?

Здесь хотелось говорить только шёпотом — то ли от жутковатого любопытства, то ли от предчувствия близкой тайны.

Коля молча достал из кармана маленький ключик, пошевелил им в замке — тот раскрылся!

— Откуда?! — удивился я.

— От дяди Васи — гидромеханика. Он наш сосед по площадке. Прошлой весной он заболел, а он один живёт, на улицу выходить не мог. А меня мама за хлебом посылала ему, ну за едой всякой… Вот. Ну скучно ему, мы с ним разговаривали иногда. А потом он когда выздоровел, говорит — не знаю, как тебя отблагодарить. Хочешь, на башню слазим? А я пожал плечами — за что меня благодарить? Но на башню хотелось, конечно — интересно же! Вот я и согласился, мамка разрешила… В общем слазили мы с ним, а потом я у него ключик выпросил…только под честное слово, что один лазить не буду. Но я ведь не один сейчас, а с тобой. Мы с сестрой как-то лазили, а потом я дома его потерял, недавно вот прибираться в шкафу стал и нашёл!

— А его не наругают, что он тебе ключ дал?

Коля округлил глаза:

— Кто?! Во-первых, про это знаем только ты и я. И сестра моя. Во-вторых — эта башня никому не нужна. Дядя Вася говорит, что это замок его отец вешал. Он от хулиганов, этот замок, чтоб не растащили и не нагадили внутри… А мы ведь не хулиганы. Да и потом — если надо будет — он и поменяет его, или у меня ключ заберёт… Миш, пойдём, а то мы всё стоим тут…

Мы без труда его сняли замок с петель, правда, руки у нас стали такого же цвета, как эта дверь — ржаво-чёрного.

Вдвоём стали тянуть за тяжёлое кольцо-ручку. Дверь скрипнула и медленно отошла от кирпичей… Мы нырнули в щель и оказались в небольшой круглой комнате. В полумраке можно было разглядеть пару бутылок в углу, паутину и засохшие листья; пол был бетонный, в центре башни стояла широкая колонна, и между ней и стеной закручивалась вверх винтовая лестница. Коля включил фонарик, и стало видно, что лестница эта каменная, но местами ступеньки разломаны: перила чугунные — с обеих сторон, вделанные в стену.

— Ну что, пошли? — прошептал Колька, и его шёпот наполнил гулкую тишину.

— Ага…

Мы старались держаться ближе к стене. Некоторые ступени рассыпались до такой степени, что сгладились, и мы поднимались, крепко вцепившись в перила или в их остатки, торчащие из серой штукатурки. Кое-где сквозь дырки в штукатурке проступал красный кирпич. Чем выше мы поднимались, тем круче становилась лестница; Колька даже пыхтел, а я порядком устал и подумал, что всё же стоит позвонить Наташе, потому что наш заход на башню занял намного больше времени, чем предполагалось. Мы прошли несколько окон — они были заколочены досками, через щели которых проникали тонкие лучи света.

Кверху лестница сужалась, а колонна, которая образовывала стену слева, словно расширялась. Один раз нам встретилась дверь, на которой тоже висел замок.

— А от него у тебя ключа нет? — полусерьёзно спросил я.

— Нет, — покачал головой Коля. — Держись крепче, там впереди совсем стёртые ступени!

Я отдышался и снова пошёл вслед за ним… Наконец мы достигли верхней площадки. Над нашими головами оказался квадратный люк, в который сначала пролез Коля, потом, присев на корточки, протянул мне руку, и мы оказались в большой круглой комнате.

Я вздохнул, огляделся и ахнул.

Серый бетон, крошки штукатурки, пара консервных банок, огромные проёмы окон, из которых видно… Лес. Маленькие деревья, ёлки, которые терялись в белоснежной дали, где только на горизонте мерцали жёлтые и голубые огоньки; громадное, необъятное белое небо… Да таким маленьким и ничтожным я почувствовал себя под этим небом, что мне стало страшно и захотелось вцепиться покрепче в Колькину руку… Дух захватывало от этой высоты и дали, от громадного пространства, которое вдруг распахнулось мне в этой серой комнатке. Колька преспокойно подошёл к противоположному окну, кивнул мне:

— А там город, смотри!

Я обернулся, на ватных ногах подошёл к нему и встал рядом.

Дома, огни витрин и фонарей, маленькие, словно игрушечные, автомобили, яркие магазины, крошечные пешеходы… серый асфальт, жёлтые окошки, заснеженные дворики, берёзки… Телевышка, рынок со множеством палаток, школа, от автобусной остановки медленно двинулся автобус… И всё такое маленькое, словно игрушечное, и, в то же время, реальное, и страшно от осознания того, как высоко мы забрались, и ещё — какие мы на крошечные среди всего этого города. Нам кажется, что город маленький, а мы такие сильные, большие, смотрим на него свысока, а на самом-то деле… громадный он этот город, а ещё больше — небо над ним, а мы — крупинки этого города, этого мира.

Вот, слово такое смешное вспомнил… парадокс. Всё наоборот, да?

Белые хлопья опускались на дома так неторопливо и задумчиво, словно переносили частички спокойствия и величия неба…

— Давай свой бинокль! — поторопил меня Колька. Я машинально расстегнул куртку, снял прибор.

— На…

— Ух ты!.. Миха, ты только глянь, это ж надо!.. Вон парень девушку целует… А вон… Олька Щеглова идёт, довольная! Сумкой размахивает, по телефону болтает и смеется! Вот это да, вот это увеличение!

Оля Щеглова — наша одноклассница, отличница и вообще загадочная девица. Занимается в музыкалке, на физкультуре отлично играет в баскетбол и при этом нисколечки не задаётся. Скромная, на переменках молчит, книжку какую-нибудь читает.

— Ну, дай, посмотрю!

Я забрал у Мишки бинокль и стал рассматривать.

И вправду здорово! Так близко, что кажется — руку протяни и дотронешься! Точно Олька, её шапка полосатая, с бомбончиками. Ой, остановилась возле магазина одежды, заходит… Надо будет завтра у неё спросить — зачем она туда заходила? — вот удивится!.. По тротуару прогуливается семейная пара с большой красной коляской, и я даже увидел, как малыш улыбается, показывая ручкой на дорогу! А на остановке, активно жестикулируя, что-то горячо обсуждали три бабушки и дедушка в очках и пушистой шапке, и сидели на лавочке три парня — один давал другому прикурить, а третий был лысый, без головного убора…

Я вздрогнул и опустил бинокль.

Лысым парнем был Перец.

Глава 25.

От себя не убежишь.

Обратно мы спускались молча.

Я шёл по ступеням и вспоминал, как несмотря на отчаянное желание спрятаться в глубине комнаты, я снова поднял бинокль, продолжая рассматривать тех парней… Да, это был Перец, он даже поднял лицо на башню, и я, «встретившись» с его взглядом, машинально шагнул назад. После этого мне уже не хотелось смотреть в бинокль и спускаться вниз — тоже, а Наташе я позвонить и вовсе позабыл, всё думая… как же? Это он… он здесь, зачем? Как мне не хотелось с ним встречаться!

— Мих, ты чего такой? — спросил Коля.

— Ничего. Потом скажу.

— Давай говори сейчас! — Коля упёрся в меня серыми глазами — тревожными и твёрдыми: он не уйдет, пока я ему не расскажу. Умел он так смотреть, что хочется отвести взгляд…

— Давай от окошек отойдем только…

Мы отошли к лестнице.

— Ты парней на остановке заметил?

— Нет.

— Посмотри, только не подходи близко к проёму. Скажешь, когда уйдут.

— Ты их знаешь?

Я кивнул и прислонился к перилам.

— Колька, лучше от них держаться подальше. Загрызут.

Коля, не опуская бинокля, отозвался:

— Из детдома?

— Ну… У них компания такая… Они со взрослыми парнями связаны, большими, а мелких заставляют на себя работать. Воровать, деньги приносить. А не принесешь — всё, хана тебе!

— Так уж и «хана»! — воскликнул Коля и, опустив бинокль, посмотрел мне в глаза. — Мих, думаешь, на них управы не найдётся?.. Всё, они в маршрутку сели, уехали.

Я про себя выдохнул. А Кольке сказал.

— Какая на них управа? Они так работают, что следов не найдешь, воспитатели их боятся! Коль, какая на них управа?! Если они рассказывали, как нападали на взрослых людей… Среди них есть те, кто уже сидел… Что с ними сделаешь, что?!

Это я крикнул уже от отчаяния. От боли, от внезапной тревоги, от страха потерять свою новую семью, от того, что нет рядом Юрки… Он ведь не знает, я не рассказывал ему!

— Они точно ушли?

Колька кивнул. И бесцветно сказал, тихо как-то и в то же время жёстко.

— Миш, не всё в этом мире меряется силой. И на старуху бывает проруха. И на бандитов… А ты рассказывал кому-нибудь про них? Ты же говорил, что какой-то знакомый у тебя в полиции работал.

— Не у меня, а у Юры! Не рассказывал я ему.

— Почему?

— Страшно.

— Ну и дурень! — выдохнул Коля. — Ладно, ты не бойся. Что-нибудь придумаем…

Обратно мы шли молча.

Купили картошки и разошлись по домам.

Как же хорошо дома! Светлая прихожая, белые обои с ромашками, вязаные салфеточки на тумбочке. Кот, как только я пришёл, стал тереться об меня и подлизываться, Екатерина Николаевна встретила, взяла у меня куртку. Я успокоился немножко, плюхнулся на пуфик, стал снимать ботинки, размышляя о том, что вот, вернулся ты домой, и что бы там, снаружи, не происходило — здесь, будто в крепости…

И тут я увидел Наташу.

Обычно глаза у неё голубые-голубые, чистые, как вода в том озере, которое однажды мне приснилось. Они всегда добрые, эти глаза, весёлые, совсем девчоночьи, и лучится из них какой-то невидимый свет. А сейчас они были серыми, усталыми, и такими грустными, будто что-то случилось, я бы сказал — испуганными, точно она была со мной в башне… В общем, стыдно стало мне, когда я эти глаза увидел, так неловко, что заполыхали уши, а внутри всё скомкалось, и я опустил глаза…

— Наташ, ты это… не сердись… — понял, что говорю совсем не то, что нужно, и — смолк.

— Вы куда за картошкой ходили? — чуть слышно спросила Наташа.

Я чуть было не сказал: на башню.

— Мы пошли в «Перекрёсток», потому что в нашем магазине её не было, и просто немного не туда зашли…

Точно, дурень.

— Мог хотя бы позвонить.

И всё. Больше она ничего не сказала. Ушла в комнату.

Лучше б наругалась.

Вечером я заглянул к ней в комнату: Наташа, сидя за столом, смотрела спектакль, который Славка и его друзья показывали ребятам в детдоме. Иногда щелкала мышкой, что-то выделяла в компьютере и снова запускала видео. Я нерешительно постоял в дверях, поглядывая на монитор: мне тоже хотелось посмотреть спектакль, а с другой стороны было стыдно перед Наташей. А видео было хорошее, качественное, будто снимали фильм, а не игру на сцене.

— Чего ты топчешься, как слон возле веников? — спросила Наташа и, щелкнув мышкой, обернулась.

Я уставился в пол.

— Наташ, я не буду больше… — виновато пробормотал я.

— Чего не будешь? — поинтересовалась она.

— За картошкой… То есть, звонить буду, когда вдруг задержусь!

— Ну-ну, — недоверчиво усмехнулась Наташа. — Тебя только за смертью посылать, а не за картошкой! Чего встал-то? Проходи. Будем вместе кадры для фоток выбирать.

Я вздохнул и уселся на кровать. И мы стали смотреть.

Спектакль назывался «Дары Артабана», и в нём повествовалось о странствиях одного волхва, Артабана, который искал Великого Царя. Начинался он так. На проекторе, на всю сцену показали большую фотографию ночной пустыни. В левом углу сцены поставили маленький вертеп, где были изображены Мария и Иосиф возле Младенца в ясельках. Володька, Федя, Олежка и Славка вышли в красивых одеждах, с бородами, в плащах, украшенных звездами и золотых башмаках с загнутыми носами. Антон неторопливо рассказывал: «Во дни царя Ирода, когда близ Вифлеема, в пещере, родился Спаситель мира Иисус, на небе зажглась необычайно яркая звезда. Звездочеты, или маги, волхвы, как их называли на родине, говорили, что новое светило — это знамение Божие, что родился давно предсказанный в священных книгах Великий Царь, Царь правды, Избавитель людей от зла, Учитель новой жизни. Волхвы решили идти искать рождённого Царя, чтобы поклониться Ему.

Вместе с волхвами собрался на поклонение и великий персидский мудрец Артабан…»

Дальше на экране появлялась картина с аккуратным двухэтажным домом, окруженным большим зеленым садом. Артабан хочет продать этот дом, он ищет покупателя и, продав имение, покупает подарки Царю — три драгоценных камня: сапфир, рубин и жемчужину. Потом встречается со своими друзьями-волхвами и договаривается, что соберутся в деревне, которая лежит в пяти часах езды, чтобы потом общим караваном идти на поиски Великого Царя.

И вот, Артабан, простившись со своими близкими и друзьями (тут Володя, Федя — уже переоделись, Катя — играла его маму), отправляется в путь. Туда, где в ночном небе ярче всех сияла новая звезда.

— Вот он знак Божий! — говорит себе Артабан, поторапливая своего коня.

Вдруг конь останавливается, и мы видим перед ним лежащего на земле человека. Им был заболевший странник (а на самом деле — Олежка).

— Что делать?! — растерянно восклицает Артабан, останавливая лошадь. — Остаться и помочь больному, значит опоздать к месту сбора, уедут без меня! Боже Великий, ты знаешь, как я стремлюсь к Тебе, направь меня на верный путь!.. — Он замолкает, скрестив руки на груди и тревожно оглядываясь по сторонам. И опускается перед больным. — Я не могу проехать мимо, я должен помочь несчастному!

Он остаётся ухаживать за странником. Когда тот приходит в себя, рассказывает Артабану, что возвращался домой из плаванья и заболел по дороге.

— Я не знаю, как отблагодарить тебя, милый человек! Мои дети до конца своих дней будут молиться за тебя… Но отчего ты так печален?

Узнав, куда Артабан собрался ехать, странник советует ему добраться до Вифлеема, где, по священным книгам, должен родиться Спаситель.

Попрощавшись, они расходятся, занавес закрывается. Когда он открылся снова: мы видим на сцене Ирода: тот расспрашивает друзей Артабана — волхвов о Великом Царе.

— Когда узнаете, где родился Великий Царь, — приказывает Ирод. — Вернётесь и расскажете мне, чтобы и я мог прийти и поклониться Ему!

Когда волхвы уходят и Ирод остается наедине с собой, он начинает рассуждать, как погубить Царя.

— Родился Великий Царь, — негодует он, — кто дал Ему право быть Царём? Нет, я не позволю, чтобы кто-то соперничал со мной! — он быстро ходит по сцене. — Нет-нет… Солдаты!

Тем временем, пока он уходит, на сцене к вертепу приходят волхвы и приносят Младенцу священные дары. Ночь тёплая, небо усыпано звёздами, и путники решают переночевать под открытым небом, прежде чем отправиться в обратный путь. Во сне к ним приходит Ангел и велит не возвращаться к Ироду.

Проснувшись, они втроем обсуждают удивительный сон, который оказался у всех очень похожим, и решают идти в свою страну другой дорогой.

Тем временем, Артабан возвращается назад, продает один камень, снаряжает караван и едет в Вифлеем (в это время кадр с караваном сменяется на солнечный южным город с каменными улочками, белыми домами и высокими пальмами). Счастливый, он подъезжает к первому дому, стучится в дверь и расспрашивает хозяйку. (Ей была Катя). Она кормит младенца, и увидев странника, сперва смущается, а потом рассказывает, что Мария с Младенцем и Иосифом уехали из Вифлеема.

— В народе толкуют, будто был Иосифу сон, и Господь велел им удалиться отсюда.

Вдруг послышались крики, плач, звон оружия. Из колонок донесся испуганный женский голос:

— Спасите! Солдаты Ирода убивают наших детей!

К дому, где сидела женщина и Артабан, подбегают два воина и стучат в дверь.

Женщина отчаянно умоляет Артабана:

— Спаси, спаси ребенка!

Артабан бросается к двери, быстро вынимает из-за пазухи драгоценный камень и подает его одному из воинов. Тот, жадно схватив его, уводит воинов со сцены.

Молодая мать падает на колени:

— Да благословит тебя Бог за моего ребенка! Ты ищешь Царя правды, любви и добра, да воссияет перед тобою Его лик, и да взирает Он на тебя с любовью, с какою я сейчас смотрю на тебя!

Артабан бережно поднимает её с колен…

Дальше заставки медленно сменяются одна за другой: пустыня, города, реки, озера и Артабан, медленно бредущий по дороге.

— Боже истины! — грустно восклицает он. — Увижу ли я когда-нибудь Твой лик? Я опять опоздал. Пойду вслед за Тобой в Египет.

— Долго ещё ходил Артабан, отыскивая Царя правды, — озвучивает рассказчик. — Он прошёл много стран, повидал много народу. Он помогал бедным, больным несчастным.

— Господи! — говорит Артабан, — сколько везде горя, муки, несчастий. Скоро ли Ты явишь Себя?

Он бережно несёт в руках последнюю жемчужину, надеясь поднести её в дар Царю, когда Его отыщет.

Занавес задвигается.

И снова на сцене мы видим Ирода — это уже не грозный царь, а старый больной человек. Он мучается от какой-то неизлечимой болезни, и нет с ним рядом никого, кто бы его утешил. Ему страшно, ему мерещатся крики убитых детей и воинов, вокруг темнота.

Когда занавес опустился, скрыв умирающего Ирода, на сцену снова выходит рассказчик.

— Прошло тридцать три года с тех пор, как Артабан оставил Родину, — рассказывает Антон. — Стан его сгорбился, руки и ноги ослабели, но в сердце по-прежнему горела любовь к Тому, Кого он искал с давних пор.

Занавес открывается, и мы видим старенького Артабана, который бредёт, опираясь на длинную палку по зеленому саду. Он останавливается у фонтана, чтобы попить воды, и пока он пьёт, к фонтану подходит человек, который хотел напоить своего верблюда. Они разговорились, и тот поведал Артабану, что в Иудее появился Великий Посланник Божий, который совершает удивительные дела: исцеляет больных, воскрешает мёртвых и многие чудеса творит. Артабан оставляет кувшин и радостно кричит:

— Теперь я найду Тебя!

Он торопится к большому городу, улочки которого заполнены людьми.

— Весь народ шёл в Иерусалим на праздник Пасхи, — объясняет рассказчик. — Там был и пророк Иисус, которого так жаждал увидеть волхв. С толпами богомольцев достиг Артабан священного города и увидел на улице оживленное движение: людской поток бежал неудержимой волной, все торопились, друг друга обгоняя.

На встречу бежит мальчишка — переодетый Володя. Артабан остановив его, спрашивает, куда спешат все эти люди.

— На Голгофу, — запыхавшись, отвечает мальчик. — Там сегодня вместе с двумя разбойниками распнут Иисуса из Назарета, Который называл Себя Сыном Божиим.

Артабан падает на землю и плачет:

— Опять опоздал! Не дано мне увидеть Тебя, Господи. Не довелось и послужить Тебе… — его утешает белый ангел, маленькая Ирочка, но тот не замечает её. — Впрочем, может быть, ещё не поздно… — размышляет Артабан, поднимаясь с земли. — Пойду к Его мучителям, предложу им мою жемчужину, и, быть может, они возвратят Ему свободу и жизнь.

И вот он спешит на Голгофу: на экране — три крестя вдалеке, за людьми, среди камней и скал, темное небо, чуть брезжит свет над крестами. Навстречу Артабану идут двое воинов, которые тащат девушку. Она, увидев Артабана, хватается за край его одежды, умоляя его.

— Мы ведь из одной страны! Сжалься надо мною! Мой отец приехал сюда по торговым делам, заболел и умер. А они, — показывает она на воинов, — хотят продать меня в рабство! Спаси меня, избавь от бесчестья!

Артабан на миг останавливается, опираясь на свою палку.

— Сохранить ли жемчужину для Великого Царя или отдать и помочь этой несчастной? — он вдруг замолкает, и вынимает из-за пазухи последний драгоценный камень.

— Вот тебе на твою свободу, дочь моя, — протягивает он его девушке. — Тридцать три года я берег эту драгоценность для моего Царя. Видно, я недостоин поднести ему дар.

Пока он говорил, тихая музыка, которая сопровождала эту сцену, сменилась на нарастающий грохот. На сцене потемнело, сверкнула вспышка, раздался гром. На экране — видео землетрясения, рушатся дома, сыпятся камни. Один из камней попадает в старика. Артабан падает на землю, девушка опускается возле него на колени. В зале наступает тишина.

Свет теперь падает на лежавшего Артабана, девушку и белого ангела, который бесшумно и легко оказался рядом с ними. Артабан чуть приподнявшись и повернув голову в сторону экрана, где в свете облаков — Господь во весь рост, — вздыхает — тихо и радостно:

— Господи, да когда же я видел Тебя голодающим и накормил? Когда видел Тебя жаждущим и напоил? Тридцать три года я искал Тебя и ни разу не видел Твоего лица, не мог послужить Тебе, моему Царю…

Тишина сменяется спокойной, нежной и чуточку грустной мелодией. И в этой тишине раздаётся ласковый голос:

— Истинно говорю Тебе: всё, что ты сделал нуждающимся братьям Моим, ты сделал Мне.

Артабан улыбается, и теперь его за руку берет Ангел и ведет к экрану, где Господь протягивает к ним Свои руки.

— Кончились странствия старого волхва, — говорит рассказчик. — Нашёл, наконец, Артабан Великого Царя, Спасителя. Дары его были приняты.[5]

На этом занавес закрывается, и Ангел — маленькая Ирочка поёт песню про Рождество. От волнения она позабыла слова первого куплета и вступила не сразу, но её голосок звучит чисто и звонко, стараясь каждого сидящего в небольшом зале обнять светлой радостью праздника.

На ладонь упадёт свет звезды.

В душе утихнет боль, и улыбнёшься ты.

Тени за спиной сделают шаг назад,

Когда увижу свет звезды в твоих глазах.

Скоро ночь привычно сбросит чёрные одежды.

В небесах сгорит звезда, но не умрёт надежда.

Второй куплет допевали все: и Катя, и Олежка, и Володя с Федей…

На ладонь упадет свет звезды.

В чудесный зимний сон ведут твои следы.

Только бы мне не упасть, не свернуть, и дойти

До утренней звезды по Млечному пути.[6]

Глава 26.

Диалог с совестью.

До марта ещё две недели, а весна чувствуется всюду. Рассветало раньше, просыпался я с какой-то лёгкостью, дни стали длиннее, наступление сумерек как-то незаметно отодвинулось к семи часам вечера; по утрам под нашими окнами пели птицы — не знаю какие, должно быть, синички, — они чирикают заливисто и долго, и песенка их похожа на звон капели. Но самое главное, от чего менялось всё мое настроение с «минуса» на «плюс» — от весеннего запаха, запаха мокрой коры деревьев, тёплого дождика и таявшего снега. Если случалось солнце — оно отражалось от снега так, что до слёз начинало слепить глаза, а подставишь ему лицо — так и чувствуешь, как греет оно не по-зимнему жарко. Так ярко оно светит только в марте.

Вот и сегодня был такой день — ну точно весна! Пригревает солнышко, дороги мокрые, снег липкий, малыши в детском саду смеются и катают шарики для снеговиков, чирикают птицы. А мне поставили по русскому пятёрку, случайно можно сказать, просто на диктанте попался отрывок из книжки, который мы читали с Наташей, из повести про настоящего человека. То есть о настоящем человеке… Но я всё равно не поверил, думаю, ошиблась учительница, а нет, правда — одна маленькая ошибочка в слове «будто» — я его раздельно написал… Здорово!

Я шёл по тропинке между детским садом и гаражами, раздумывая, стоит ли вытащить свой вертолёт на улицу, как давно уже предлагает Коля, или лучше дождаться, пока сойдёт снег? Дома-то я почти освоился с управлением этой машины, а как на улице она себя поведёт — не знаю. Вдруг улетит куда-нибудь? На крышу или на дорогу? Если на крышу — неясно как его доставать, а если ещё о провода зацепится и упадёт — сломается ведь, жалко… Но так хочется поднять его в небо — тесно ему в двухкомнатной квартире! Разве вертолёты для квартиры придумывают? Да нет, конечно!

Ещё я размышлял о том, что уже сто лет не слышал Юркиного голоса. Не, вру — неделю, наверное, а вот его лица не видел с самого его отъезда. Боюсь, что забуду, как он выглядит, и не узнаю его, когда мы пойдём его встречать. Фотокарточку достать надо, у Наташи есть. В последнее время мы с ней ладили, и я старался её не обижать… А встречать я Юру пойду обязательно, хоть он и говорил, что не надо, а Наташа рассказывала, что он точное время приезда ни за что не скажет, и лучше дома ждать… Пусть она дома ждёт, в тепле, и вкусненькое приготовит, а я побегу на станцию, и буду целый день дежурить! Наверное, целый день не получится, школа ведь…

От раздумий меня отвлекли странные звуки, похожие на разборку. Я поднял голову и обомлел: всего в нескольких шагах Перец дрался с нашим Володькой, командиром хулиганов, точнее он даже не дрался, а бил его; Володька и неумело махал руками, прикрывая голову.

Я замер, боясь пошевельнуться.

В мыслях я словно разделился на две половинки: один бросился на помощь, а второй, словно оцепенев, не двигался с места, продолжая смотреть на драку…

И ведь словно меня кто-то звал, совесть моя меня подталкивала, ну давай же Миша, Миша Жуков… Мишка… Миша!

… И вот уже возле меня сердито пыхтит Володька, и плачет редкими злыми слезами…

— Я старшему брату скажу, тот ему задаст… Он КМС^5 по дзюдо, и не таких отделывал… — Володя вытер рукавом губы и вздохнул.

— Зачем ты с ним связался? — угрюмо спросил я.

— Ничего я с ним не связывался! Достал он меня уже! Пристаёт после школы: дай прикурить… Один раз я дал, а потом отказывался, а ему не понравилось, я же резко могу послать куда-нибудь… Ох…

— Вовка, где больно?

Мне хотелось уйти поскорее отсюда.

— Да ничё, нормально всё. А ты его знаешь, откуда? — он подозрительно глянул на меня мокрыми глазами, полными беспомощности и обиды.

— Было дело. Не связывайся с ним.

— Да у меня брат… — начал было Володька и махнул рукой. — Айда по домам. Ну его…

И я поплёлся домой.

«Ну и что… — стучало в голове, — теперь он задаваться не будет… Не, ну заступился бы, а дальше что? Сам получил бы только…»

И всё равно на душе у меня было тягостно.

«Ты боялся за Наташу… За Юру… За дом… Не хотел рисковать…»

Что за ложь?! Про Наташу я в тот момент вообще не думал. Стоял как пень и ничего не делал, оцепенев от липкого страха, который полностью завладел мною. И я ему подчинился, не сделав даже попытки побороть его.

Что такое?

Да, теперь, пожалуй, я не был рабом Перца. С появлением дома у меня появилась свобода, правда, наверное, до первой встречи с ним, кто знает… Сейчас Перец меня не увидел. Зато я стал своим собственным рабом. Или рабом страха, как угодно!

«Миха, да ты предатель! — думал я, шагая по таявшему снегу, по блестящим на солнце ручейками — и они меня теперь не радовали. — Ты им стал, ничего не делая…» Пусть это был не мой друг, а Володька, которому я нисколько не симпатизировал, и вообще после того случая со сторожем, я его сторонился, — сейчас мне было так паршиво, будто я предал своего самого лучшего друга.

Володьку ли я предал?!

Ночью мне не спалось. Я вертелся так, будто в постели у меня было сотни колючих камешков, мне хотелось спать, и утром надо было просыпаться и идти на уроки, а уснуть я не мог. Кот урчал в ногах, сладко так и беззаботно, а на сердце у меня было тяжело, и мысли вертелись всякие разные.

После того, как я увидел Перца в бинокль на башне — я размышлял над тем, сможет ли он как-нибудь навредить мне или Наташе, бабушке, Юре, если узнает, где я живу? И пришёл к выводу, что буду стараться не встречаться с ним, а если вдруг такое случится — ничего не скажу… Да и у Юры друзья есть, и сам он — сильный…

Почему, почему он уехал?! Да если бы он был здесь, случилось ли такое?

«Да что ты его-то винишь! — упрекнул я себя. — Стоял и смотрел, как Вовку бьют кто? Ты! И ничего не сделаешь уже…» Совсем ничего?

Это я прошёл мимо человека, на которого напал бандит. Почему Юра остановился и помог, а я — нет? Почему Артабан не прошел мимо, когда торопился встречать Бога? Казалось бы, что может быть важнее, а он остановился и помог… И не испугался ни воинов с мечами, когда спасал маленького ребенка, ни тех, что тащили девушку в рабство, ни землетрясения, он не боялся даже потерять дом! Почему Кирилл, не боясь угроз, защищает Петьку, с которого хулиганы, как и с меня, трясут деньги?

А я стою и смотрю…

Я снова заскрипел диваном.

Ответ был один — простой и ясный, как день: потому что я трус.

Что делать теперь?!

Мне было так горько, словно это я избил Володьку. Даже нет, наверное, ещё хуже. Мне хотелось плакать, и я не мог, да как же мне хотелось остановить время и вернуть тот миг, чтобы, чтобы…

Что, Миха, вступился бы ты тогда, или снова бы струсил?! Какую же, выходит, можно сделать подставу, ничего не делая, не двигаясь, не шевелясь. Предать себя и того, кто рядом, кого нужно бы защитить…

Где-то я слышал такую фразу.

Молчанием предаётся Бог.

Значит, я предал Бога?!

Это было невыносимо. Я встал, на цыпочках, стараясь никого не разбудить, прошёл на кухню, налил себе из крана воды и залпом её выпил. Потом с минуту поразглядывал магнитики на мирно гудящем холодильнике и ушёл в комнату. Уткнулся носом в подушку и заснул без снов.

Только под утро мне приснился короткий мутный сон. Я лежал там, на мокром снегу, а меня бил Перец. А неподалёку стоял Володька и смотрел на меня, и что-то говорил даже — не разобрать, что. Я хотел крикнуть Володьке: «Ну чего ты стоишь?!» — и проснулся. За минуту до будильника.

Весна вступала в свои права, каждый день количество снега уменьшалось, и весело падали капли с сосулек нашего подоконника. А у меня на сердце было тягостно. Дни тянулись одинаковые, серые, бесцветные. Школа, дом, уроки, школа… Разговаривать не хотелось ни с кем, и я засел за уроки, чем вызвал несказанное удивление Наташи и радость учителей. Но когда я оканчивал делать домашнее задание — снова возвращалось чувство вины, тяжёлое, как гудрон, в который вляпаешься однажды и потом долго не можешь очиститься…

Никуда от него не денешься, от этого чувства. От Перца можно спрятаться, а от него — нет, потому что оно внутри тебя, и ноет, ноет, словно болит что-то.

Наверное, так сильно и долго может болеть только душа.

Если бы я знал раньше, что это такое! Что хуже: заступиться и получить сдачи или всё время — днём и ночью — маяться от угрызений совести? Когда знаешь, то можно сравнить, сейчас я знаю — что это такое, и не хочу больше…

Не могу больше!

Выходит, Славка, когда говорил про то, что эта боль, она хуже физической — знал, откуда? У него у самого такое было?! И что же он делал? Спросить бы его, а он уехал, нет его рядом, и Юры нет, некого спросить…

С Володей с тех пор мы общаться перестали.

В понедельник я рисовал контурные карты по истории, вспоминая, что ведь были такие дни в моей жизни, когда мне было страшно выходить последним после уборки в комнате, понимая, что сейчас меня могут схватить и оттащить в подсобку — для очередной разборки, и никто не заступится. Или когда я шёл по коридору и вдруг встречался с Перцем, и всё оседало куда-то вниз от одного его взгляда… Я боялся его угроз, учился каким-то приемам самозащиты, дрался, потом боль проходила… до новой встречи с ним…

Сейчас я живу спокойно.

Но разве я знал, что самое страшное, это когда ты с разбегу встречаешься с самим собой и узнаешь, какой ты есть на самом деле? И от этого никуда не денешься, как и от того, что ты сделал… или не сделал.

Я бросил карандаш, отодвинул карты и, опустив голову на руки, закрыл глаза. Как же я устал… Такое чувство, будто оступился и попал в болото, и с каждым днём эта трясина засасывает, а я барахтаюсь без толку и выбраться не могу… Внутри всё комкалось и бурлило, и от этого сегодня вот я сердито ответил на Наташину просьбу сходить в магазин за кормом для кота; ответил — и помрачнел. Она ничего не сказала, только вздохнула, а я увидел её глаза — большие такие, грустные. Она же не виновата! Зачем я так… Она ведь тоже скучает по Юре, и пузико у нее уже видно, тяжело наверное… А тут ещё я… счастье привалило… Тьфу!

Внезапно и отрывисто зазвонил телефон в соседней комнате. А через несколько минут вошла бабушка, и предложила запустить «скайп» на компьютере — звонил Юра. Забыл сказать, что маленький компьютер он забрал, а ноутбук лежал на столе в большой комнате.

Как же я обрадовался, увидев Юру! Сердце подпрыгивало от радости, хоть с экрана он казался совсем незнакомым — строгим, подтянутым, только лишь глаза были его: весёлые, смеющиеся карие глаза…

— Миш, как ты?

— Я? Нормально, — откликнулся я и осёкся — и здесь мои переживания не давали покоя. — Юр, а ты когда-нибудь чего-нибудь боялся?

Юрка моргнул — не ожидал такого вопроса. Задумался на секунду.

— Боялся. А как же?

— И что ты делал? Как его побороть, этот страх?!

— Ну как…По мне — так осознавать что происходит, и зачем ты это делаешь.

— А если я понимаю, а всё равно не могу!

— Чего не можешь?

— Ну… Пересилить себя. Сделать что-то честно, даже если боишься рисковать. Сказать правду, заступиться за кого-нибудь.

— Значит, не осознаёшь. Нужно несколько секунд, чтоб остановиться и понять. Или ты, поддавшись страху, бежишь, — да, ты жив, но потерял душевный покой. Или поступаешь честно и помогаешь человеку, и этот душевный покой обретаешь. Вообще, страх куда-то исчезает, когда начинаешь спокойно соображать. Часто он кажется больше, чем есть на самом деле.

— А если, допустим, ты сбежал? Что теперь, всю жизнь мучатся?!

Юрка вздохнул. На экране компьютера изображение рябило и немножко висло — связь плохая, наверное, у него. Картинка застыла, но я услышал его голос:

— Зачем же мучится? Пока живёшь — можешь исправить свои ошибки! Миш, что там у тебя? Давай рассказывай, а то скоро связь совсем пропадет.

Я замотал головой, но потом понял, что он меня не видит и сказал:

— Нормально всё. Юр, ты всё плаваешь, плаваешь… Когда приедешь?

— Через месяц, Миша. Скоро уже… Ты держись там давай! Слышишь? Держись!

… Эти слова до сих пор звенят у меня в ушах. Держись… За кого держаться-то?

Этот разговор словно был продолжением того, в машине, по дороге домой…Юрка тогда говорил… Да, точно: сделал зло — упал в болото. Вот и у меня так вышло, хоть я и не делал, а всё равно вышло так, как бы и сделал. Что я тогда сказал? А…

«Ну ведь можно же вылезти!»

«Из болота-то? Ну-ну…»

«Вытащит кто-нибудь…»

Кто меня теперь оттуда вытащит?! Друзья? Родные?

Бог?

Но ведь я Его предал!

Что теперь делать?! Исправить ошибки… Как?!

Глава 27.

Тайник.

Спустя несколько дней, я впервые по-настоящему обиделся на Наташу. А было это вот как.

Сидел я, делал уроки, вдруг — смс-ка от Кольки. «Нашёл в башне тайник. Встречаемся во дворе, в три. Если не сможешь — напиши». Естественно такая новость не могла меня удержать за уроками и я, даже не переодевшись, заглянул к бабушке сказать, что пошёл гулять, а потом, накинув лёгкую курточку, — помчался через ступеньку вниз и, вынырнув из подъезда, устремился к Колькиному дому.

Свежий весенний воздух ударил мне в грудь, и так легко и хорошо задышалось после душной квартиры — у нас топили от души, даже открытые окна не помогали, — что я так и побежал, легкой трусцой, перепрыгивая через ручейки и небольшие лужицы. Ну и погода! Точно весна решила нас порадовать пораньше!

Колька ждал меня на качелях, на площадке, где мы впервые с ним увиделись. В голубой курточке с белыми полосками, тоже весенней, с намотанным на шею коричнево-жёлтым полосатым шарфом не знаю сколько раз, и в чёрных сапожках, — он медленно покачивался, отталкиваясь ногой от края большой тёмной лужи и, похоже, любовался на своё отражение в ней. Чудак!

— Коль! — позвал я ещё издалека.

Друг поднял голову, помахал мне раскрытой пятерней и спрыгнул с качелей, задев сапожками лужу. Брызги в разные стороны! Но это его не смутило — он был в чёрных потрёпанных спортивных штанах, которые не жалко испачкать.

— Мих, здорово! Ну что, идём?

— Идём! — выдохнул я и кивнул глазами на шарф, — это что?

— А… Это… Это сестра меня заставила одеть. В пуховике жарко, я вот видишь — полегче оделся, а она не выпускает — замерзнешь, говорит! Как я замёрзну-то, на улице жара! Только с шарфом вот и выпустила…

— Теперь ясно. Но ничего, он тебе даже немного идёт…

— Спасибо, — буркнул Колька и вздохнул. Тогда я решил его утешить:

— А мне бабушка свитер под курку велела одеть, видишь, — я покрутил шеей в вязаном колючем воротнике, — приходится терпеть… Зато ты вон в каких штанах — пачкать не жалко!

— Ага… Миш, Юра-то когда приедет?

— Звонил, сказал, что где-то через месяц. В апреле.

— Скучаешь? — сочувственно спросил Коля.

— Ага, — тихо ответил я и замолчал — это снова зашевелились во мне угрызения совести из-за Володьки. Как теперь успокоить её?

Мы подошли к башне. Вокруг неё снег растаял, лишь под навесом над дверью была ледяная лужа. Издали просто лужа — прозрачная, а то, что она была ледяная, мы поняли, когда Колька поскользнулся в ней в своих чёрных сапожках и, не удержав равновесия, бухнулся в неё…

— Ой-йо! — сердито вскрикнул он. Схватился за мою руку, медленно поднялся. — Ёлки, куртка промокла… — Он выгнулся назад, пытаясь разглядеть масштабы поражения.

— Тихо ты, сейчас опять свалишься! — я оттащил его от лужи. — Да, промокла, вон какое пятно большое…

Коля зябко повёл плечами, шмыгнул носом и недовольно пробурчал:

— Я уже и так чувствую, как она промокла… Приключения, да… Начинаются только.

— Коль, — предложил я. — Идём в башне, переоденемся! Я тебе свитер дам!

— А ты?

— Так мне жарко! Правда! — горячо заговорил я. — У меня ещё водолазка под ним, а куртка-то потолще твоей… Ну как, идёт? А куртку потом оденешь, там ведь сквозняков нет, пока в свитере побудешь, а завтра мне его отдашь.

— А твои не заругаются?

— Не! — я беспечно махнул рукой. — Чего им ругаться? Я быстренько переоденусь, и не заметят даже!

— Ну, давай… — нерешительно согласился друг.

В башне, как и в прошлый раз, стоял полумрак, но Коля снова принёс с собой фонарик. На этот раз другой: удобный такой, с двумя режимами, светодиоды яркие, сзади крючок выдвигается, и магнит есть, чтоб к чему-нибудь металлическому крепить. Можно и в руке держать, и положить — он плоский, луч света тогда вверх направляется. Мы его так и положили на пол — он был сухой, несмотря на лужи вокруг башни. Я расстегнул курку, лихо снял через голову свитер, протянул Коле… И вдруг услышал, как что-то брякнулось о бетон, словно монетка…

— Ой! — воскликнул Коля и, наклонившись, быстро поднял и стал разглядывать на ладони блестящий кружок. — Миш, глянь! Это твой?

— Мой… — пробормотал я.

Упавшей вещицей был мой медальон. Наверное, веревочка оказалась слишком длинной и соскользнула с шеи, когда я снимал свитер.

— Коль, дай мне его. И на, одевай, — я протянул ему свитер. — А то холодно так стоять! Штаны сильно промокли?!

— Давай! — Колька забрал у меня свитер. — Штаны непромокаемые, им не страшно.

Медальон я сунул в карман джинсов и торопливо надел свою куртку: я почему-то замёрз. Дома веревочку сделаю покороче и надену…

— А это у тебя что, талисман, что ли?

— Нет. — Замотал я головой. — Это просто от родителей… Память. Боюсь потерять, вот и ношу везде. Привычка. Всё своё ношу с собой.

— Понятно, — вздохнул Колька и замолчал.

Подошёл к двери, закрыл её плотно. Изнутри к ней был прикреплён металлический засов, по форме напоминавший толстый загнутый стержень. На него Коля и повесил свою курточку.

— Ну и где твой тайник? — поинтересовался я.

Колька молча наклонился, поднял с пола фонарь, обошёл каменную колонну и зашёл под лестницу. Луч фонаря осветил тёмный угол, где среди кирпичной стены виднелись чёрные прутья металлической решётки.

— Ну и что? — недовольно сказал я. — Это просто вентиляционная шахта, а никакой не тайник!

— Подержи, — вместо ответа попросил меня Коля и протянул фонарь. — Свети сюда!

Я навёл фонарь на решётку, а Коля ухватился за прутья и, приподняв решётку, легко и бесшумно снял её.

— Иди сюда! — махнул он рукой. Забрал у меня фонарь и посветил в открывшийся тёмный проём, заглянул в него. Я сделал то же самое.

Кирпичная стена шахты уходила вниз. Где-то в тёмной глубине виднелся пол. Ширина проёма была такой, что поместилось бы два человека, метра полтора, расстояние от нас до соседней кирпичной стены — около метра. Коля осветил её, и я увидел частые металлические скобы на всем протяжении стены, последняя была почему-то сбоку, в метре от проёма. Вверх этой кирпичной «трубы» заканчивался тупиком: там был потолок, такой же, из красного кирпича. Изнутри, со стороны проема тоже были приделаны скобы.

— Ну и что? — зашептал я. — Скобы для того, чтобы вниз спускаться, проверять…

— Что проверять, Миш? — спросил меня Колька вполголоса и поднял на меня глаза — большие, тёмные, горящие ожиданием тайны… Мне расхотелось с ним спорить — зачем отнимать у него эту тайну?

— И как ты думаешь, что это?

— Не знаю! — пожал плечами Коля и снова стал смотреть вниз. — Зачем в вентиляционной трубе скобы? Почему она идёт вниз, и так глубоко? Почему её сделали такой широкой? Почему она кирпичная, а не бетонная, как пол в башне?

— Слазить бы и посмотреть, да? — неуверенно предложил я.

Коля кивнул.

— Я веревку принёс… Чтоб измерить, какая там глубина.

— Давай!

— Так в куртке же! — Коля метнулся к выходу, и через минуту вернулся с белой катушкой обувных ниток. В другой руке у него был осколок кирпича. Я стал светить ему фонариком, а он — обвязывать кирпич. Потом опустил его в проём и осторожно стал разматывать катушку — до тех пор, пока мы не услышали приглушенный стук. Коля покачал веревкой, я заглянул вниз. Кирпич достиг дна.

— А как отмечать будем?

— Я об это как-то не подумал… — вздохнул Коля. — Вернее сейчас думал, пока разматывал, что надо было маркер взять… А раньше — не сообразил.

Я подумал.

— Давай какой-нибудь узел завяжем…

— Давай. А как?

— Ну вот, например… Отмотай чуток… Клубок-то держи, а то упадёт сейчас! — Я взял веревку, сложил её пополам, сделал петлю и просунул в неё сложенный конец. — Вот, как-то так.

— О, а я бы не додумался! — удивился Коля.

— Да ладно! Я всё так завязываю… Прочный узел получается. Только вот какая-то она больно тонкая. Ты что, потолще веревки не нашёл?

— Не-а… А зачем? Чтобы глубину измерять в самый раз. Да и потом смотри, она хорошая, капроновая, крепкая. А когда полезем, я толстую раздобуду. В кладовке где-то была.

— Когда полезем? У нас же завтра какой-то брей-ринг по литературе затеяли, надо всем быть. Если хорошую оценку за четверть хочешь…

— Мих, ты что, какой завтра?! А если там вода? Башня-то водонапорная, там ведь может быть резервуар для воды, и сейчас ведь как раз всё тает… Надо подождать, когда снег сойдёт!

— Если там резервуар, то куда она оттуда денется? И потом, башня уже сколько не действует, там перекрыли всё!

— Не знаю… — протянул Коля и почесал в затылке. — Надо бы посмотреть устройство водонапорной башни или нашего Васю спросить… Всё равно сейчас не полезем. Надо подождать.

— А когда полезем?

— Давай недельки через три? В конце марта? Снегу и так мало, а при такой погоде всё быстро растает. Подготовим всё…

— Ну… давай… — мне почему-то стало и любопытно, и жутковато одновременно. Вдруг там и вправду тайник? Я снова заглянул внутрь шахты, посмотрел на чёрные скобы. — Коль… доставай кирпич.

— Ага.

Коля смотал клубок, осторожно отвязал грузик.

— Дома померю, у нас рулетка есть. Ну что, идём?

— Идём… — шепнул я.

Он осторожно водрузил решётку на место. Кирпич положил в угол.

— Коль, а может быть, новый замок повесить? А то вдруг кто-нибудь ещё заглянет… Этот совсем ненадёжный какой-то.

— Надёжный, — возразил Коля, — это старый замок, а сейчас что попало делают, — выдал он известную взрослую фразу. — Никто не залезет, видят же, что башня закрыта, и всё.

— Ну, ладно… Надевай куртку!

Коля надел куртку, а шарф протянул мне:

— Может, наденешь?

— Ты что! Да ни за что в жизни! — чуть было не сказал я, но вовремя сдержался. — Не, Коль, не надо… Я не замерзну…

— А мне куда его девать? На свитере ворот есть! Так что ли понести… — он задумчиво повертел в руках пёструю тряпицу. — Ладно, так донесу…

Он стал его аккуратно скатывать, а я спросил:

— Твоя сестра его носит?

— Да.

— Ну и прикид!

— Ага! — отозвался Колька и заулыбался. — Она ещё гетры под него оденет разноцветные! И беретку!

Я покачал головой:

— Девчонки, они и есть девчонки!

Дверь на замок закрывал я. А то не хватало Коле снова туда свалиться, в эту лужу… Закрыли и — заторопились домой — куртка у него была ещё мокрая, а я в своей тонкой куртке быстро озяб без свитера. Когда идёшь быстро — тепло. Вот мы и спешили, и поэтому почти не разговаривали.

Вечерело. Серо-синие сумерки повисли в прозрачном морозном воздухе, он был такой чистый, что казалось — тронь его, и он зазвенит сотнями тоненьких льдинок-колокольчиков. Небо было лиловым, глубоким, лишь на горизонте тощими вытянутыми пятнами серели облака. Мигающей звёздочкой пересекал вечернее пространство самолёт. Дома светились жёлтыми окошками, с первых этажей доносился до нас звон посуды… Как я любил этот звук! Раньше мне становилось от него тоскливо, когда я возвращался в детский дом, а сейчас уютно становилось на сердце и легко: я иду домой, и наверное, из моего окна тоже доносится бряканье посуды, или просто горит свет на кухне: Наташа с бабушкой приготовили ужин. Ждут меня… Меня ждут, это ведь такое счастье, когда дома тебя кто-нибудь ждёт, и когда, возвращаясь, ты видишь жёлтый свет в окошках!

Мне вдруг захотелось обнять Кольку и всех вокруг и крикнуть в этот хрустальный воздух, чтобы он зазвенел сотнями льдинок! Песню спеть какую-нибудь… Такое чувство вдруг охватило меня — трепетное, радостное, тёплое — словно котёнок поселился внутри. И хорошо, что Коля рядом идёт, и всегда он будет рядом, мой друг…

И только где-то в глубине сердца, притаившись, спрятался тёмный камушек предательства — нет —нет, а грозился он спугнуть мою радость и этот вечер… Как искупить теперь это, что сделать, чтобы исчез он, этот камушек, чтоб как и раньше, ходить и дышать свободно?!

— Миш… — тихонько позвал меня Коля. — Ты глянь, какой вечер!

— Ага… — только и вздохнул я, не решаясь сказать что-либо ещё.

У моего дома мы попрощались, и я, тренькнув домофоном, зашёл в тёмный подъезд. Лампы в нём энергосберегающие, зажигаются, если топнуть ногой, а потом сами гаснут. Я топнул — и стало светло. Через ступеньку и — домой.

Они меня ждали! Наташа нажарила беляшей. Да таких вкусных, что я съел целых пять штук! И ещё бы съел, да, к сожалению (или к счастью), в пузо больше не поместилось.

— Завтра — масленица, — сказала Наташа, — будем блины жарить.

— Да? — удивился я. — Это день такой?

— Это вся неделя такая!

— Ого! И ты что, всю неделю будешь их жарить?

— А ты хочешь? — хитровато спросила Наташа.

— Я-то? Конечно хочу!

— Наешься ведь, больше не захочется!

— Это мне не захочется? Ну, удивила! Да я гору блинов могу съесть!

— Прям-таки гору? — засмеялась Наташа. — Давай, кто больше?

— Легко! — пообещал я. — Я тебя победю! Ой, побежду… Ой…

— Вместе будем жарить, — примирительно сказала бабушка. — Мишенька тесто поможет сделать и в магазин за мукой сходит… Сходишь ведь, Миш?

Я кивнул. Потом вдруг испугался:

— А ты не устанешь? — спросил Наташу.

— Мне не привыкать. Юрка блины, знаешь, как любит? Папа мой тоже любит… Наловчилась уже…

Она вдруг престала улыбаться и вздохнула, как-то невесело. Подошла к окошку, постояла, глядя на улицу, потом осторожно задвинула шторы. Оглянулась на меня, поглядела — ласково и грустно, погладила по голове.

— Купаться будешь сегодня?

— Ага…

И вот, когда я, накупавшись, завернулся в одеяло и читал книжку, тишина этого вечера потревожилась. Сначала я услышал, как Наташа в коридоре охнула:

— Это ж надо так извазюкаться! Миш, ты печку, что ль, чистил…

А потом — звон монетки о кафель в ванной, виноватое «ой!» и…

— Что ты наделала!

Наташа виновато стояла в дверях, держа на ладони две половинки моего медальона; я стоял перед ней, глядя то на неё, то на эти две половинки.

— Что ты наделала!

— Миш, прости, я нечаянно… Я брюки перевернула, а он из кармана выпал и раскололся… Прости! Можно починить, наверное, если запаять аккуратненько…

Я схватил то, что было моим медальоном, бросив на неё сердитый взгляд, лег на диван и отвернулся лицом к стене. Непрошенные слёзы навязались мне на глаза, защипало в носу, я поморгал — чтобы прогнать их в нос… Задышал часто-часто, чтоб не расплакаться. Наташа присела рядом, осторожно дотронулась до моего плеча.

— Миш, прости…

Я ничего не ответил: чтоб не разреветься окончательно.

Наташа посидела-посидела, потом вздохнула и ушла, тихонько скрипнув дверью.

Ну что же, что это такое? Почему, если у тебя остаётся последняя вещичка от родителей, и она сломается? Почему так, что я сделал неправильного?.. Что ж, зря дал Кольке свой свитер?! Да как же было не давать! Ему ведь холодно… Ну поскользнулся, не заметил — разве его вина в том, что с крыши так накапало и замёрзло? Или вообще не надо было ходить смотреть этот тайник, вон ведь как измазался! И что за неприятности всё время с этой башней! Хоть не ходи туда больше…

Но ничего не вернёшь… И разве плохим был вечер? Он только сейчас стал грустным, потому что я его испортил, сломал своим криком… А как не кричать?

Я дотянулся до светильника, щелкнул выключателем… Посмотрел на две половинки — надо же, как ровно он раскололся… Одна, выпуклая, внутри была гладкой и блестящей, а вторая — матовая шероховатая, с тоненьким ободком и углублением, словно для чего-то… Внутри углубления была вставлена тонкая полупрозрачная трубочка. Зачем? Вроде как для фотографии оно…

Скрипнув диваном, я выбрался из-под одеяла и подошёл к письменному столу. Выдвинул ящик, среди листочков, скрепок и карандашей отыскал там ножницы… Потом снова забрался на диван, устроился под лампочкой, прислушался на секунду и… осторожно поддел трубочку снизу. Через несколько секунд она вывалилась мне ладонь…

… Как-то однажды довелось мне прочесть книжку, где дети нашли на берегу озера закрытую бутылку, а в ней — письмо-послание. Не помню, как называлась эта книга, кажется про Пеппи, а может быть и нет… То, что было в медальоне оказалось не трубочкой. Это был свёрнутый кусок прозрачной плёнки с нанесёнными на неё тонкими чёрными буковками:

Jenny-Pooh@ya.ru

JиT2010.

Я тихонько запыхтел, чтобы унять бешено застучавшее сердце.

Глава 28.

Пароль.

Вот не понимаю я этих брэй-рингов. Девчонкам, интересно, наверное, они вон как отвечают! А мы с Колькой сидели и позёвывали, время от времени поглядывая на часы. Домой! Но и хорошую отметку то же хочется…

В классе парты составили вместе так, что образовалось четыре стола — каждый из четырёх парт. На столах стояли звоночки, и лежали листки и ручки. На заднем плане примостилось жюри: трое старшеклассников — два долговязых парня и одна девушка в очках, учительница по русскому старших классов, завуч и учительница родной речи из начальных классов. Светло, тепло, а за окном — пасмурная погода. Серое всё, пыльное и сырое. Ветер холодный дует — даже выходить не хочется…

Передо мной лежала чистая тетрадка в клеточку и ручка. Рядом сидел Коля. И семь девчонок ещё было в нашей команде. Пока была разминка — на сочинение коротких стишков — они наперебой диктовали строчки и смеялись. А я заскучал — в голову ничего не приходило, да и тут пока без меня справятся… Те буквы на медальоне не выходили у меня из головы: что бы они значили? Кто их написал? Наверное, это фирма какая-то — изготовитель, а цифры два и ноль — диаметр… Правда написаны они как-то неровно, словно перед тем, как их обвести тонкими синими чернилами, кто-то их выцарапал тонким предметом… Ножиком… Нет, ножницами, маникюрными можно. Или иголкой толстой, хотя не факт…

— Миш, ты чё это пишешь? — Коля покосился на мои буквы. — Пароль, что ли вспоминаешь?

Моя ручка замерла над листком.

— Чего? — зашептал я.

— Пароль, говорю, придумываешь? Нас выгонят сейчас с тобой, давай девчонкам помогать!

— А чего помочь надо?

— У них последняя фраза не рифмуется, — Коля зашептал:

Принесли колбаски из квартиры,

Гладили в шесть рук, чтобы его согреть…

Вырос котик, стал пушистым, серым…

— Приходите в гости, посмотреть! — сказал я.

— Время! — напомнила ведущая, наша учительница русского языка. — Последняя минута!

— Чего? — не понял Колька. — Чего ты говоришь?

— Ничего! Рифма тебе!

— Подходит, думаешь?

— Конечно! Рифмуется? Рифмуется! Скажи девчонкам…

— Ладно… — Коля повернулся и что-то шепнул Оле Щегловой — она оказалась в нашей команде. Она хмыкнула, но фразу записала.

— Коля, — умоляюще зашептал я, когда он довольно откинулся на стуле и стал слушать стишок команды класса «А». — Коль, а Коль… Ответь на один вопрос?

— Какой? — откликнулся Коля.

— Если бы у тебя было имя Женя, а ты бы родился девчонкой, как бы ты свою почту назвал?

Коля посмотрел на меня круглыми глазами, словно увидел меня впервые. И не успел ничего произнести, потому что вышла одна наша девчонка — хрупкая отличница в очках, её звали Ритой, — и стала читать наше стихотворение. Все взгляды обратились в сторону нашего стола.

— Мы нашли котёнка у подъезда,

Был он поцарапанный, худой,

Еле шевелил хвостом облезлым…

Кто его возьмёт себе домой?

Я прислушался, а Рита, чуть запнувшись, продолжила:

Принесли колбаски из квартиры,

Гладили в шесть рук, чтобы его согреть…

Вырос котик, стал пушистым, серым,

Приходите в гости, посмотреть!

Она замолчала, и все захлопали. Нам дали пять баллов за стих, и началось следующее задание: к доске вышла ведущая и стала читать вопросы. Один ответ команды — один балл.

— Чего ты говоришь, Мих? — обратился ко мне Коля. — Я не понял.

Я повторил вопрос.

— А тебе зачем?

— Потом объясню. Так что бы ты придумал?

Коля почесал в затылке, наклонил голову, зачем-то посмотрел на дверь.

— Женя, Женчик, Джен… Что-нибудь вроде того… Но не факт. Мих, ты почту все равно не подберешь, проще спросить. Сейчас и киской, и зайчиком её назвать можно, и с фамилией соединить, и цифры добавить, если такой ник уже зарегистрирован…

— Ясно, спасибо…

Колька поднял руку, чтоб ответить, где родился Пушкин, получил заслуженный балл и довольный уселся на своё место. А мне не сиделось спокойно, да мне со вчерашнего вечера спокойно не сиделось!

— Коль, а Коль…

— Мальчишки, не болтайте! — шугнула нас Олька Щеглова. — Сейчас вас выгонят или нас «оштрафуют».

— Да мы по делу! — отмахнулся я. — Не выгонят!… Коль… У тебя мобильник с собой?!

— С собой, а что?

— Дай на пять секунд, а?

У Кольки был сенсорный мобильник. Не дорогой, но со множеством полезных функций: и электронная книжка, и игры, и интернет… Удобно, правда стекло на экране он быстро грохнул, и оно растрескалось, а менять было дорого. Но сам телефон-то работал!

— Мих, ты чего? — Коля очень удивлённо посмотрел на меня. — Что у тебя случилось?

— Да ничего не случилось. Надо просто, и всё. Я быстренько…

— Да не в этом дело… Нас сейчас и вправду выгонят, если у тебя мобилу увидят! Скажут — ответы смотришь! Давай после, а?

Я пригорюнился. Подпер рукой подбородок и уставился на доску, где белым по чёрному было красиво выведено: «Литературные бои». Как он не понимал, что мне сейчас нужен был интернет!

— Мих, подожди малость, сейчас это задание закончится, а потом…

— Что потом, Коль?

— Потом посмотришь.

Я вздохнул. Что остаётся делать?

… На следующем задании нам раздали распечатанные кроссворды. Кто быстрее отгадает? Девчонки склонились над белой бумажкой, задумались. У Ольки косичка смешно свесилась на парту и качалась туда-сюда, Рита грызла ручку, всюду слышался чей-то шёпот и пыхтение… Колька толкнул меня в бок:

— На, бери!

— Спасибо, Коль!

Почему-то, когда я зашёл в «Контакт» руки у меня мелко тряслись, как у пьяного. А внутри всё трепыхалось и стучало так громко, что я подумал, что кто-нибудь из учителей сейчас услышит, увидит выставит меня за дверь. В графе «Логин» я ввёл: Jenny-Pooh@ya.ru, в графе пароль — JиT2010 и нажал кнопку «Вход»…

— Жуков! Зачем тебе мобильник?

Я вздрогнул как от удара грома. Съёжился.

— Я просто… Простите…

Выключил экран, краем глаза успев глянуть результат… Отдал телефон Кольке.

— Спасибо, Коль…

На экране горело: «Неверное имя пользователя или пароль».

… Когда я пришёл домой, настроение у меня было ниже плинтуса. Вдобавок ко всему разболелся зуб, да так, что захотелось тихонько завыть. Радовало лишь, что в игре наша команда заняла второе место, и все, кто участвовал, получили кроме сладких призов ещё и пятерки. Сладкие призы меня сейчас совсем не радовали, а про пятерку я сказал Наташе, когда вошёл домой.

— Мих, да ты молодец! — обрадовалась она. — Смотри-ка как здорово! Давай, раздевайся, сейчас обедать будем. Я блинов напекла… А ты чего такой? — приглядевшись, осеклась она.

Я помотал головой.

— Ничего, всё нормально.

— Нет, не всё. — Наташка обеспокоенно всматривалась в моё лицо. — Болит что?

— Да нет, только зуб немножко…

— Сильно?

— Нормально, терпеть можно.

— Понятно. — Наташа выпрямилась. — Ты покушаешь или сразу поедем к стоматологу?

Я попятился к двери.

— Не надо к стоматологу! Всё пройдёт!

— Та-ак, — голос Наташи стал деловито-строгим. — Это когда это у нас мальчишки стали бояться зубных врачей? Что за новости?

Когда она так говорит, таким голосом, ясно, что не отвертишься. Можно поспорить, конечно, но зуб разболелся совсем. Он давно уже ныл время от времени, когда я ел конфеты, или от мороженого, а сегодня вот решил меня, по-видимому, домучить. Видать, придётся…

— Наташ, а может, завтра… — слабо попытался возразить я.

— А ты забыл, что завтра суббота, и кто-то очень просился со мной на фотосессию, а?

Я вздохнул. Стащил с себя рюкзак.

— Уговорила…

— Я сейчас оденусь и поедем! — заторопилась Наташа. — Или всё-таки лучше поешь, а то потом ведь есть нельзя будет!

— Я что, маленький совсем?! И сам доеду!

Наташа остановилась в дверях, нерешительно спросила:

— Точно?

— Обижаешь!

— А кушать?

— Потом.

— Ну ладно… Сейчас, погоди полис дам тебе… И деньги на дорогу. Если что, звони! Телефон взял?

— Ага!

У нас вообще-то и в школе есть стоматологический кабинет, но сейчас он был закрыт на ремонт и, чтобы лечить зубы, нужно было ехать в поликлинику. Школьников принимали без записи.

Ехать было недалеко — три остановки на троллейбусе в сторону вокзала. Я уселся на одинарное сиденье и стал смотреть в окошко.

Холодный ветер поднимал в воздух пакеты и гонял пыль на тротуаре. Он был похож на выпущенного Алладином из волшебной лампы джина, которому нечем было заняться. Он вообще, неплохой, этот джин, да только вот маялся от безделья и от этого становился вредным и скучным, и не хотел пускать в город весну. Снег чёрными бугорками лежал на газонах вперемежку с прошлогодней травой. В небе висели серые клочья облаков, некоторые из них медленно двигались. Похолодание!

Зуб, кстати, почти перестал болеть, как только я зашёл в автобус. Понял он, что ли, что я лечить его еду и решил сдаться? Ладно, может быть, там ещё и закрыто будет, или карантин, или очередь большая (из школьников, ага!) или… Ну мало ли что, вдруг — не придутся его лечить?..

Но больше всего меня беспокоил не зуб, не предстоящее его лечение, а те буквы в медальоне. Нет сомнения, что это электронная почта… Но внизу-то обычно так пишут пароль! Почему он не подходит?!

Может быть, это пароль не от контакта, а от самой почты? Надо было проверить, а я не успел — после игры мы заторопились по домам: Коле позвонила мама и сказала, что они едут в гости и что надо прийти побыстрее. Я только и успел рассказать про надпись на плёнке…

— Миш, а откуда он у тебя?

— Не знаю, Коль. Всегда он на мне был… Мне казалось, что от родителей…

— Приходи завтра — вместе посмотрим… А как твою маму звали?

Маму звали Евгения Степановна. И очень даже это имя совпадало с написанным адресом на бумажке: Jenny. Женя. Правда, почему Пух — непонятно? Винни-пух… Может быть, там какая-нибудь ошибка?

— Наверное, твоей маме нравился Винни-Пух, — предположил друг. — Сейчас же многие что-нибудь придумывают…

— А если не маме? Если это вообще не от мамы медальон?

Коля помолчал.

— Не знаю, Миш. На такие вопросы сразу и не ответишь… Если вообще… Ответишь когда-нибудь…

Глава 29.

Почерк и буквы.

«…остановка школа номер семнадцать! Следующая — рынок!»

Я вскочил. Моя!

В стоматологической поликлинике народу было немного. И никого из ребят! Стояли в регистратуре две бабушки, да читал газету на лавочке белобрысый парень. На входе — ведро с бахилками: выдумка современной цивилизации для поддержания чистоты. Светлые стены, белые лавочки, на полу — клетчатый линолеум, в углах — цветы с длинными листьями. В гардеробе — половина вешалок свободная. Я сдал куртку, подумал-подумал и встал в очередь за бабушками, чтобы всё разузнать. В январе мы ходили сюда проверять зубы, а вот как лечить их я представлял смутно…

Молоденькая тетенька в очках из регистратуры вежливо объяснила мне куда идти и дала талончик.

— Спасибо, — пробормотал я и отошёл. Зуб вообще теперь откликался лишь редкими толчками боли, и у меня появилась мысль: а может быть, не стоит его лечить? Ладно, раз уж приехал, хоть проверю, что ли. Может, его как-нибудь замажут без лечения, а?

Кабинет моего врача оказался в конце узкого коридора, за белой дверью с металлической ручкой и надписью: «Валентин Сергеевич Ольгин». На лавочке напротив двери сидела женщина с маленьким ребёнком и что-то ему быстро-быстро объясняла заискивающе-просящим голосом. Волосы у неё были длинные, каштановые, лицо худенькое, приятное. Малыш вертел тёмненькой макушкой и отвечал капризным тоненьким голоском:

— Не… Не хочу сидеть, хочу на машинках ката-аться!

И никакой очереди!

Я присел с краю лавочки. Женщина обернулась и несколько секунд изучала меня, а я изучал дверь: ужасно не люблю, когда меня рассматривают незнакомые люди. Даже красивые. Даже чьи-то мамы… Хотел было уже вздохнуть и встать, как вдруг дверь приоткрылась, оттуда выглянула женщина в белом костюмчике и позвала:

— Сидорова! Вы?

— Да, я! — забеспокоилась женщина. — Иду, иду! — потом она обратилась ко мне и спросила, — Мальчик, ты тоже сюда?

— Да.

— Мальчик, — умоляюще заговорила женщина. — Выручи, пожалуйста! Мне надо зуб лечить, а сынульку не с кем оставить! А в кабинет тащить не хочется его, да и не усидит он там… Может, поиграешь с ним немножко? Недолго, минут тридцать всего…

Я пожал плечами и покосился на мальчугана — он сердито сопел и смотрел на маму. Весь его вид выражал готовность вскочить и зареветь в полный голос.

— Если он будет со мной сидеть…

— Да будет-будет! — обрадовалась мама и порылась в чёрной кожаной сумочке, — вот здесь раскраска, фломастеры… ещё машинка его…

— Хочу кататься на машинке! — заканючил мальчик. — Ну ма-ма…

Женщина стала строгой:

— Ванечка, я пошла лечить зубки. Они у меня болят, и я не могу есть конфеты, — она смягчилась и добавила поласковее. — А потом мне доктор их полечит, и мы с тобой пойдём кушать пирожные! И на машинках кататься! Я скоро приду. Мальчик с тобой поиграет. Сидите здесь и ждите меня. — Она поцеловала его в макушку и добавила тихонько, — веди себя хорошо!

И скрылась за дверью.

Мы посмотрели друг на друга.

— Ну что, — вздохнул я, — тебя, значит, зовут Ваней?

Мальчик смотрел на меня тёмными глазами внимательно и сердито, пыхтел и молчал. Смешные они, малыши, вот ни за что не скажешь, что я таким же был!

— А меня Миша зовут. Во что ты любишь играть?

— В машинки, — буркнул Ваня: отстань, мол. Я посмотрел на дверь.

— А что, у твоей мамы зубик болит?

— Ага. Она сказала, что у меня тоже заболят, если я буду много конфет есть!

— Ещё бы! А ты что ж, конфеты любишь?

— Люблю. Только не шоколадные, а карамельки.

— А я шоколадные больше люблю.

— А у тебя есть? — оживился Ваня.

— Что? — не понял я.

— Конфеты.

— Не-а, нету… — огорчился я и на всякий случай порылся в карманах: там были только деньги, мобильник, ключи и талон к врачу. — Но если бы были, то обязательно тебя бы угостил!

Ваня улыбнулся и сказал:

— Ты смешной!

— Это почему это? — опешил я.

— Смешной, — повторил он.

— Ты тоже. Хочешь я тебе конфету нарисую?

— Давай! — согласился он. — А где? Листиков нет!

— А я тебе в раскраске нарисую! — я взял с лавочки книжку, фломастер, полистал… Да уж, не шедевр. Половина машинок была почиркана сине-красными цветами, у некоторых кое-как обведены колёсики, а на каких-то и вовсе были буквы разные и закорючки.

— Это кто машинки-то раскрашивал? Ты?

— Я! — довольно сказал Ваня.

— А можно я тебе тоже машину раскрашу? Вот эту, она называется экскаватор, песок копает…

— Сначала конфету нарисуй! — Потребовал Ваня.

— Ладно.

Пришлось рядом с экскаватором нарисовать кучу конфет: и карамелек, и шоколадных, и леденцов — пусть копает не песок, а конфеты. Забавно, вот бы на самом деле так! Конфетный выкапыватель… Потом я на совесть раскрасил его, в разные цвета. Фломастеры у мальчика оказались хорошие, толстые, яркие, сочные.

— Ух ты! А ещё нарисуешь! — попросил Ваня. — Самолётик!

— Я не рисую, я раскрашиваю. Я не умею рисовать.

— Ну ладно, раскрась, — разрешил Ваня. — Вот здесь он, — он полистал странички, ткнул пальцем на беленький «Ан-24».

— А я умею писать буквы! — похвастался он, когда я красил иллюминаторы у самолёта.

— Да ладно! Сколько тебе лет-то?

— Четыре! — он для убедительности показал на пальцах. — Вот.

— И уже умеешь писать буквы?!

Ваня кивнул. Во даёт! То ли он выдумывает, то ли взаправду дети сейчас такие пошли. Умные. Я писать только в семь лет научился…

— Ну, напиши! — Я протянул ему раскраску и фломастер.

Малыш слез с лавочки, книжечку положил на неё и, высунув язык, стал выводить иероглифы — наискосок, по моему самолёту и белым облакам… Я посмотрел на дверь: оттуда доносился писк зубной машинки… И это ждёт меня… Бр-р-р!

— Вот, смотри! Здесь написано Мама! — показал мне Ваня.

— Какая же это «мама»! — возразил я. — это какая-то «ИАМА»!

— Нет! — нахмурился Ваня, — это мама! — почти крикнул он.

— Но это же не похоже на «М» — не соглашался я, показывая на первую закорючку: она действительно была больше похожа на «И», чем на «М». Словно ножку забыл дорисовать… Я вывел рядышком ровненькую «М» и вдруг замер.

«И» с недорисованной ножкой могла быть буквой «М»! Мама, Мир… Миша! А Джей и Т…

Догадка была совсем близко, ещё секунду бы подумать, но её, словно маленькую птичку спугнула женщина, распахнувшая дверь кабинета…

— Вот и я! Ну как, Ваня, не капризничал?

— Нет, мам! Мы рисовали!

— Жуков! — крикнули мою фамилию.

Я медленно поднялся, помахал Ване. Он в ответ заулыбался и замахал двумя ручками:

— До свидания!

— Спасибо! — улыбнулась женщина. — Спасибо большое!

— Да не за что…

… Впервые в жизни я не заметил, как мне лечили зубы! Было только неприятно, когда докторша там стала ковыряться тонкой длинной металлической палочкой, а больше — не капли! И без всяких уколов, которых я боялся больше стоматологов… В зелёных глазах доктора отражалась овальная лампа, а в лампочке — мой раскрытый рот. А смотрел на неё и всё думал, что буква «Джей» — это Джейн, Женя, а Т… это Тихон. А м — это, должно быть, Миша, да только почему с маленькой буквы? Что за цифры 2010? А может быть, это я просто размечтался, оттого, что сильно хотелось мне найти свою маму… Хоть капельку стать ближе к ней, чтобы не тосковать слишком, когда вдруг чей-то крик на детской площадке остановит тебя эхом «Ма-ма!»

Или просто где-то на самом донышке души жила надежда, что в карточке ошиблись, и мама моя жива?

Глава 30.

«Здравствуй, сыночек!»

Домой я летел на всех парусах. Сам не заметил, как оказался у двери… Кажется, стоматолог мне говорил, что можно немного подождать, прежде чем есть, но не два часа — пломба быстрозатвердевающая… И, чтобы не терять времени даром, я запустил компьютер, и…

— Наташа, а что у нас с интернетом?!

— Деньги кончились, завтра положу.

Да как она не понимала, что я не мог ждать до завтра!

— Давай я сейчас сбегаю?

Наташа отложила книгу, внимательно посмотрела на меня.

— А для чего он тебе стал так нужен?

— Ну… посмотреть надо кое-что… — потупился я, пытаясь придумать что-нибудь убедительное и приходя к выводу, что соврать сейчас просто не смогу. Вздохнул. — Ладно, я к Коле схожу.

И вспомнил, что они с мамой уехали в гости.

Вот почему какое-нибудь важное дело без трудностей не обходится?

— Ладно уж, сходи… — смягчилась Наташа. — Только поешь сначала, а то на тебе лица нет!

Я не стал её разубеждать, что это вовсе не от голода, а молча отправился на кухню. Блинчики оказались тоненькими, тёплыми — к моему приходу Наташа их подогрела в духовке, — и очень вкусными. Я люблю просто сыпать на них сахар, и могу съесть так немерянное количество… С мёдом — тоже неплохо. Но всё съесть я всё равно не смог — потому что очень торопился. Наташа заглянула на кухню, удивилась:

— Ты же говорил, что всё съешь!

Я развел руками.

— А Юрка бы все съел…

От этих слов я только затосковал по Юре, а потом глянул на Наташу и понял, что ей не легче. И так всегда — в каждое плаванье! Не хочу быть моряком, а если уж стану — ни за что не женюсь! Зачем доставлять столько переживаний самым близким, самым родным тебе людям?!

По дороге к магазину, где можно было оплатить интернет, я встретил Володьку. И надо же такому случиться, что оказались мы на одной дорожке, слева — стена магазина, справа — дом. И мы — друг против друга, и не пройдёшь, если кто-то из нас не уступит место другому…

Володька первый поднял на меня глаза — зелёные, сумрачные, недовольные, но беззлобные. Он был без шапки, подстриженный и какой-то похудевший. Я глянул на него и отвёл глаза, стал смотреть на его беленькие кроссовки.

— Ну проходи, чего стоишь? — спросил Володька.

— Спасибо, — буркнул я и снова посмотрел на него, — а ты чего такой?

— Ничего, — ответил он. — Нормальный я. Мих, а по литературе нам чего задали? — неожиданно поинтересовался он.

У меня отлегло от сердца.

— Пушкина учить — какой-нибудь один стих, на выбор.

— А, ясно. А я и так знаю. Ну, ладно, давай…

— Ага, пока.

Вот и всё. Он ушёл, а я обернулся и ещё некоторое время смотрел ему вслед, но он ни разу не оглянулся. А у меня на сердце было тяжко — от вины ли, или оттого, что я не знал, как её исправить, то ли Володькиного вида — может, Перец его так и достаёт до сих пор?! А я хожу, и не знаю, что и делать, и вообще ни разу, никак ему не помог… Сейчас — даже неясно, что хуже — все же связаться с ним и дать отпор, или так и ходить под этим невыносимым грузом вины и страха… Сколько ходить-то? Всю оставшуюся жизнь?!

Так, невесело размышляя, я дошёл до магазина, кинул денег на интернет, и вернулся домой. И первым делом сел не учить Пушкина, а, естественно, за компьютер: запустил Контакт, и набрал тот самый логин, смешной и непонятный «Дженни-Пух».

А вот вместо того пароля ввёл JмT2010…

И заморгал от удивления.

Потому что вдруг открылась страничка… той самой женщины с малышом, фотографию которой я разглядывал чуть ли не каждый день.

С минуту я сидел в каком-то состоянии легкого шока, не понимая, что делать дальше. Машинально крутил колесиком мышки, просматривая страничку… Имя, да я его видел и до этого — Жукова Евгения Степановна, в графе родственники — только муж, Тихон Григорьевич, ниже — лента новостей — открытки, поздравления с рождением сына, Новым годом и Рождеством, Пасхой… Какие-то стихи, ссылки… Так, а вот подробное досье — город, контактные данные, электронная почта, какой-то живчик — это еще что такое?

Я щёлкнул мышкой по синей ссылке — напротив этого «живчика», подождал, пока загрузится вкладка и увидел… Прямо со странички на меня смотрела молодая женщина, почти девушка — смотрела и улыбалась. Короткие черные волосы обрамляли худенькое треугольное личико, брови — мягкие, тонкие — были чуть приподняты, словно удивляясь чему-то, лоб открытый, без чёлки, глаза тёмные, детские и радостные. Улыбается так, будто сказали ей что-то смешное, губы пухлые, на щеках лёгкий румянец… Будто только сейчас её сфотографировали… Справа от фото были какие-то надпись — заголовок, внизу немного текста и буквы в скобках — читать далее… И так ещё, и ещё — записи, я крутанул мышкой до конца странички, и вдруг прочитал надпись: «Здравствуй, сыночек!»

Замер, и начал читать целиком…

«… Здравствуй, малыш! Вчера я узнала, что у меня будешь ты. Я пока не знаю, кто ты — сынок или доченька, но мне кажется, что у меня будет мальчик… Это так удивительно!

Мы с папой так ждали тебя… Подумать только, ты уже живешь во мне, пока совсем крошечный, но живой, родной человечек… Твое сердечко бьётся под моим сердцем, и будет биться всю твою жизнь. Пусть же у тебя на сердце всегда будет легко и радостно, как у меня сейчас, когда я пишу эти строки, — быть может, чуть радостней, пусть жизнь твоя будет спокойной и интересной! Я благодарю Бога, что он послал мне тебя…

Интересно, какого цвета будут твои глаза, на кого ты будешь похож больше? Говорят, что все детки рождаются одинаковыми и очень похожими, но мне не очень-то в это верится… Представляешь — чуть меньше года, и мы увидим тебя, и будем смотреть вместе на весну в жёлтых одуванчиках и цветах сирени, на звёздное небо, на тихое озеро близ нашего городка, быть может, мы выберемся на море, и будем плескаться в тёплых голубых волнах, а потом плюхнемся на горячий песок и будем говорить обо всём на свете!.. Ты станешь носиться на велосипеде и лазить с мальчишками по деревьям, а я буду волноваться, если ты задержишься… Будем ли мы ссориться?

Не знаю. Но мне бы хотелось, чтоб даже, если мы вдруг повздорим — наш мир от этого бы стал ещё крепче…

… Говорят, что маленькие дети видят ангелов… Счастливые!»

Когда я закончил читать — глаза у меня были мокрые. О, если бы только это была моя мама! Господи, как же мне хотелось… хоть немножко узнать о ней… Счастливый малыш, кому адресовано это письмо!..

Мне стало неловко оттого, что я его прочёл. А с другой стороны — ведь это выложено в интернете, значит и могут видеть другие… Вон, я даже пароль не ввёл, а здесь уже все открылось…

Теперь я уже медленно просматривал страничку, читая дальше…

«… Сегодня день особый. Ведь в этот день в церкви появился новый воин Христов. А у тебя появился свой Ангел-Хранитель, который теперь всю твою жизнь будет с тобой! Он будет хранить тебя и помогать тебе, и даже когда ты вырастешь и станешь совсем стареньким — он будет с тобой, оберегать тебя от бед и несчастий, молиться за тебя и провожать в другой мир… Ангел — с греческого переводится как Вестник. Он приносит нам весть от Бога, и потому — всегда добрую…

Он придёт на помощь — как только его позовёшь! Не забывай молиться ему…

Удивительно, но после того, как тебя окунули в купель — ты не кричал, а смотрел на всё удивлёнными своими глазёнками. Сидел на ручках у крестной, оглядывался на меня, а потом пытался поймать кисточку, которой помазывал тебя батюшка, думая, что он так играет с тобой! Забавный мой сынулька!

Да, забыла написать, какой у тебя покровитель! Мы назвали тебя в честь Архангела Михаила. Он первый из Ангелов, кто стал сражаться с падшими ангелами, которые восстали против Бога. «Кто, как не Бог!» — сказал тогда он и бросился на Его защиту. Падшие ангелы были повержены, а Архангела Михаила люди называют грозной воеводой небесных сил. Представляешь, как здорово — иметь такого покровителя?

Так уж получилось, что ты родился за день до дня его памяти…»

Я молча уставился на экран, потому что чуть ниже была совсем коротенькая надпись:

«Сын. Двадцатого ноября, в шесть часов вечера».

Эта дата совпадала с днём моего рождения.

Глава 31.

Живой журнал.

Я прочитал все записи в этом журнале. Их оказалось не так-то много, и большая часть из них — про жизнь маленького сына… Вот некоторые из них.

«… Ох и ночка у меня сегодня выдалась! Ну чего, чего тебе не спалось, малыш?

Тебе уже полтора месяца. Ты улыбаешься, когда видишь меня, а впервые улыбнулся ты папке, неделю назад. Ох, как же он обрадовался! Засмеялся густым своим басом, взял тебя на руки, стал кружиться по комнате. Вообще, он боится брать тебя на руки, говорит, что ты такой маленький и хрупкий — вдруг у тебя что-то сломается? А я смеюсь — ты такой ловкий, аккуратный человечек, ладный такой и — крохотный, ничего у тебя не сломается, руки-то у папы большие, мягкие… Недаром сегодня ты у него уснул — пузом на ладошке, согрелся, видать, твой животик, который тебя беспокоил…

Сколько ещё таких ночей у нас впереди?

И ведь не знаешь, как помочь — плачешь ты, словно просишь что-то — а что? Уже и искупался, и молочка поел, и у мамы под боком заснул сладко, а среди ночи проснулся и — вот, всех перепугал… Папе на работу завтра, а я после часа наших с тобой хождений по коридору и кухне не выдержала — разбудила его. И не зря…

Мальчишки мои, вы такие славные, когда спите. Похожи… Ну вот, ещё пара строчек — и тоже спать пойду. А то ты меня завтра рано разбудишь, жаворонок мой…

Мне почему-то кажется, что младенцы умнее нас, взрослых. Глазки твои — серьезные, внимательные, мудрые, — так сосредоточенно наблюдают за мной, что мне становится стыдно за то, что я показываю тебе какие-то погремушки. Зато когда с тобой разговаривают — я или папа, ты так внимательно слушаешь, что хочется рассказать тебе всё-всё, и кажется, будто всё ты понимаешь, да только ответить пока ничего не можешь — не научился…

Придет время — ответишь, сыночек… Интересно, а ты помнишь, как мы с тобой разговаривали?..»

Не помню. Совсем… А если очень-очень постараться… Я помотал головой: не получалось у меня вспомнить. По крайней мере, сейчас.

***

«… Сегодня я купила тебе гелиевые воздушные шары. Ты так радовался! Один шарик был в виде лошадки — Конёк-горбунок, а второй — большой, ярко зелёный, и ты спрашивал: «Как у Пятачка, да, мама?» Милый мой Пятачок. Ты так долго смотрел в небо, когда мы их выпустили, и они медленно поплыли над городом. А потом сказал, что они полетели к солнышку в гости.

Ты любишь слушать стихи и сказку про Винни-Пуха. По вечерам тащишь эту большую книжку в постель и не успокаиваешься, пока я не усядусь рядом и не начну читать.

А сегодня я проснулась оттого, что услышала, как ты играл. Катал своих медведей на машинках, приговаривая: «Папа, мама…» Что они делали, куда ехали — признавайся?

Завтра у папы выходной, и мы все вместе поедем в зоопарк. Увидишь и слона, и жирафа, и пингвинов, и мишек — не только на картинках. Лишь бы погода была солнечной и не такой ветреной, как сегодня, чтоб мы смогли подольше погулять…

Я тебя люблю, сыночек!…»

***

… Ты ещё совсем маленький мальчишка, а знаешь самое главное! Ты можешь сказать всего три слова, и сделать меня самым счастливым человеком в мире! Знаешь, какие?

«Мама, я тебя люблю!» Да, потом ты ещё добавляешь «Сильно — пресильно» — и обнимаешь меня своими тонкими ручонками. Господи, какое же это счастье — ребёнок! Как порой мы его не замечаем за житейскими заботами…

Вчера я мыла посуду, а ты не дождался меня и заснул, обнимая своего медведя. А накануне всё просил: «Мам, почитай!»… А я… Закрутилась, прости меня, малыш! Так хочется всё успеть, а выходит всё меньше и меньше… Что бы сделать для тебя хорошего, чем порадовать?

Наверное, просто поиграть с тобой. Ты любишь, когда мы играем — в машинки, в железную дорогу, в семью… И так смеёшься, когда я скажу вдруг что-нибудь забавное! Даже если и нашкодишь — иногда я ругаться на тебя не могу — смешно! Стою и хохочу — какое тут воспитание?

Завтра пойдем с тобой в парк. Будем искать подснежники, и кататься на большом колесе…

Дети слушаются того, кто с ними играет.

… Это что же, выходит, я когда-то умел так говорить?! «Мама, я тебя люблю!» Я и не помню даже… Значит, я когда-то умел любить? Правда?

А смогу ли… сейчас полюбить кого-нибудь?

***

…Ты всё мечтаешь о братике. Сыночек, сколько раз я думала об этом — вам бы веселее было играть вместе!.. И нам с папой хочется малышика… И, скажу тебе по секрету — мы подумывали о том, может, взять малыша из дома ребёнка? Хоть одного человечка порадовать, кому не досталось родительской ласки… да и гуляли мы тут с тобой рядышком — играют ребятки на площадке, всё как в детском саду, а вот домой они уже не вернутся. Жалко их так, до боли, и помочь хочется… Один там малыш был, светленький такой, сидел играл в песочнице, а потом обернулся и посмотрел на нас. А мне показалось, что где-то я его уже видела, может быть, в больнице? Хороший мальчишка такой, одного с тобой возраста. Представляешь, если бы у тебя был братик, твой ровесник? Вы бы всё делали вместе, и играли и занимались в школе… Ведь когда малыши — они быстрее привыкают к семье.

Папа говорит, что надо тебя вырастить немножко. Я соглашаюсь с ним, а на сердце всё равно неспокойно: была бы моя воля — я бы всех их собрала под крылышко и согрела своей любовью!

Может оттого, что сама рано осталась без мамы? Хотя бабушка с дедушкой очень любили меня, и я не могу пожаловаться на недостаток заботы…

Снимаю про тебя маленькие фильмы — вот подрастёшь, и будет тебе радость посмотреть, каким ты был! А ещё папа обещает осенью выбраться в горы… сынок, неужели будет это счастье, и мы с тобою увидим это чудо?! Природа — это то, где должен находиться человек большую часть времени, природа — это чудо, которое говорит нам о Боге… вот как мне хочется сказать, когда я вспоминаю рассвет на Белой реке, или как поют птицы в утреннем лесу, как мерцают звёзды… До сих пор не могу понять, что же я больше люблю — горы или море?..

… Забыла написать, что вчера ты помогал мне мыть посуду! Один разбитый стакан — это мелочи по сравнению с первым твоим маленьким трудом и большой радостью? Всё, всё, заканчиваю и иду читать тебе книжку…

Оказывается, что родители хотели взять малыша из детского дома, и заботиться о нём, как о своем сыне. Я почему-то не сомневаюсь, что они бы любили так же как своего, не изменись все в один миг — навсегда.

Это письмо пестрело черными буковками среди остальных, казалось бы — такое же, да только вот…

«… Сегодня я узнала, сколько мне осталось жить на этой Земле. Что за чушь! Кто вообще может это знать, как только не сам Бог!.. Но так или иначе, даже если не знать точного срока… можно сказать, что эта зима для меня — последняя.

В этот год я взяла себе полставки, чтобы не засиживаться дома, да и денежка лишняя не помешает. Учитель младших классов по русскому языку, и маленький ребенок — думаю, совместить вполне возможно, если эта работа не на полный день. Тем более что три раза в неделю я могу оставлять сына с папой — они вполне довольны, и даже очень рады друг другу. В остальном — и ремонт надо сделать в квартире, и в отпуск хочется. И если мы хотим усыновить малыша — надо, чтобы опеке не к чему было придраться.

И вот все оборвалось.

Нас отправили проходить диспансеризацию. Сделали гастроскопию. И я узнала, что у меня рак. Но он ведь разный бывает! Взяли на исследование… оказалось, что такой, который лечить уже поздно. Там не только желудок, затронута поджелудочная. Даже при лечении прогноз плохой…

Тогда вопрос — провести последние месяцы в больнице, или с малышом дома? И с мужем, которого я люблю так же сильно, как Мишу!

Ведь мы же расстаемся… Выходит.

И если даже не навечно, то на очень долгое время… Пусть хоть немножко сын будет помнить мать…»

А за ним было следующее письмо — светлое, радостное и только самую капельку грустное… Словно бы и не было того письма, и предыдущее было ошибкой…

«Случилось небывалое чудо — впервые за три года я попала на Рождественскую ночную службу! Какая радость, встретить маленького Христа, и радоваться вместе со святой Его Матерью!

Миша остался с папой, уснул как-то быстро, не капризничал. А я — бегом в храм, благо, что он напротив нашего дома, только дорогу перейти. С малышом на службе — все мамы знают — молиться трудно. То ему свечки ставить, то на ручки, то побегать нужно, то устал, то ещё чего… И ты всю службу — на взводе: не натворил ли чего? Или так: что же ещё от него сегодня можно ожидать? Я уже даже не переживаю по поводу возможных замечаний остальных прихожан: пусть лучше сами ему скажут. Больше послушается!

Ох и шустрый же малышка стал. На месте не усидит!

Мишка, мой маленький Мишка… Помнишь, как Кристофер Робин говорил Винни? Ага, точно так же. Я теперь эту книжку спрятать хочу — ты готов бесконечно её слушать… Хотя, надо ли — прятать?..

Сынок, я хочу сказать тебе одну маленькую тайну. Я узнала её на этой службе… Твое сердце — это та же пещерка, в которой родился Христос.

Может быть, Ему там будет холодно… Ты уж, пожалуйста, согрей Его!

А может, злой Ирод послал своих солдат, чтобы погубить Его… Защити Его!

Да, если вдруг когда-нибудь случится такое, что ты прочитаешь эти строчки… Христа ты принимаешь в свое сердце, через Причастие. Береги Его!

… И давно я так горячо не молилась сынок, и за папу, и за тебя. Держитесь друг за друга покрепче!»

А за ним было всего одно письмо, последнее:

«Закончилась Светлая неделя… Отзвенели пасхальные колокола, но в сердце до сих пор стоит радостный гул!

Христос Воскрес, а значит — умирать не страшно.

Мальчик мой, дорогой мой Мишенька! Прости меня за все обиды, которые я доставляла тебе неумелым своим воспитанием… Прости, что так рано мы расстаемся, но тут уже ничего не сделаешь. Береги папу!

Эти рассказы я начала писать тебе, когда ты родился, с надеждой, что подарю тебе, когда ты подрастешь. Но все получилось немного иначе, и, тем не менее — я надеюсь, что ты их обязательно прочтёшь, когда придет время. Я не знала, как сохранить их, думаю, что в интернете они останутся. Так вот, вчера я отыскала свой медальончик с фотографией моей мамы. Фотографию вынула, а внутрь положила кусочек пленки, на нем написала пароль и логин моей электронной почты, контакта — они везде одинаковые. Надеюсь, что ты разберешься и прочтёшь… И что маркер окажется несмываемым на самом деле. На всякий случай обернула её скотчем…

Да, буковки те, это первые буквы наших имен — Джей — Дженни, Т — Тихон, а маленькая м — это маленький Миша. Ну и дата твоего дня рождения 20 ноября… А ник забавный да, просто когда я хотела взять Дженни — такой уже был занят, а Дженни — Пух…забавно.

Вчера я была у врача…. Боже мой, как же хочется пожить ещё на этой удивительной планете! Как же счастливы те люди, которые живут и растят свои детишек!!!

И всё же — я рада, что целых две недели я могу видеть солнышко, считать одуванчики, еще увижу, как цветет сирень и яблони! И, быть может, мы еще позапускаем в небо нашего воздушного змея на лужайке у озера… Посидим у костра с папой, посчитаем звёзды. Только бы хватило сил!

Как же я счастлива, что у меня есть ты, что Бог подарил мне тебя и папу! Вы у меня самые дорогие мои солнечные зайчики!

Прощай сынок, а лучше — до свидания! Мы с тобой обязательно увидимся!

… Когда mы вырастешь — береги добро.

Пока оно ещё осталось.

Твоя мама — Женя — Дженни»

… Экран с маленькими черными буковками превратился в большое расплывчатое облако… Я уронил голову на руки и заплакал.

Я никогда не плакал… Казалось — что последние слёзы выплакал… Раньше был малышом — ревел, а потом — все застыло. Навсегда. Я превратился в скалу. Только вот с Юркой тогда, на могилке его папы и брата, и сейчас — словно таять стала моя скала, словно пробился из неё живой родничок: маленький, прохладный и умыл слезы и лицо, и где-то в сердце стало совсем не больно, словно открылся там живой кусочек, теплый — как свежий хлебушек, живой — как цыплёнок…

…Капли родника таяли, превращаясь в белые звёзды, они подмигивали и дрожали на осеннем хрустально-синем небе, и казалось бы пели какую-то удивительную знакомую мамину песню, тихую, едва заметную простую мелодию, с простыми словами:

«Спи мой малышка, маленький мой Мишка…»

А потом — я оказался среди этих звёзд — звонких, белых и совсем не холодных, и увидел среди них мою маму, и папу, и потянулся к ним, как если бы я тоже стал звездой…

… Кто-то осторожно тронул меня за плечо. Я вздрогнул и поднял голову.

Экран давно погас, а рядом со мной стояла Наташка, тревожно всматриваясь в моё зареванное лицо.

С минуту мы молчали, глядя друг другу в глаза, потом я ни говоря ни слова поднялся со стула, дошёл до своего дивана и лег, отвернувшись к стене. Закрыл глаза…

Наташа тихо вздохнула и пошла за мной, присела на краешек постели. Ну чего, чего ей ещё нужно!

Она очень осторожно дотронулась до моих волос… Ласково, тихонько, чуть-чуть… Я задышал — часто-часто, чтоб не разреветься снова… Наташа спросила:

— Миш… Если ты не хочешь — не отвечай… А что бы ты хотел больше всего на свете?

Даже забыл, что плакал. Нашла что спросить! С чего бы это вдруг?

Помолчал, соображая.

А вправду — чего?

Чтоб все, что я прочитал — оказалось неправдой, не про меня?! Чтобы завтра раздался в квартире вдруг звонок, и на пороге оказались мои мама и папа? Живые!

Но скажешь ли такое Наташке? Она хоть и не родная, а ведь ни разу еще не обидела меня, не упрекнула, не нагрубила в ответ… Хотя и было — за что. Могу ли я ей сказать такое? Это правда, да… Но ведь ей будет только больнее… зачем уж, итак сколько раз её обижал…

Она повторила снова, уже шепотом:

— Если не хочешь — не говори!

… А так ли мне хочется увидеть своих маму и папу сейчас?

Все колыхнулось во мне: да!

Невообразимо, отчаянно хочется!

Прочитал — а будто слышал мамин голос…

Но тогда придется расстаться с Наташей и Юрой.

Они мне кто? Никто. Никто? Ага, Миха, я и не знал, что ты такой чурбан… неотёсанный! Никто! А кто, пардон, с тобой тут возился, когда ты валялся с температурой?! Не знаешь, да? А кто буквально спас тебя от тех подонков Перца и Гвоздя — ты знаешь, что не факт, что вообще остался бы целым! Что, не видел, как прошлой осенью увозили в больницу Никитку Карташева, сказали, что он с лестницы упал, а ты тогда там только появился, ещё не зная здешних порядков, и поверил…

Дурень ты, Миха. Неблагодарный, причём…

Может, ты не можешь их назвать своими родителями, но не чужие они тебе точно.

И ведь ты знаешь… Что невозможно вернуть их… Тех родителей.

Тогда что же?

Я брякнул первое, что пришло в голову:

— Пожалуй, больше всего я хочу лета…

Разве это неправда? Летом же здорово! Ни школы, ни уроков, можно гулять целыми днями. Лето — это загадочная башня. Лето — это солнце. Летом — Денис обещал меня покатать на самолете, да и вообще — мы снова поедем в тот город. Летом — Юрка возьмет меня с собой в плавание, а там — море… Кольку бы еще с собой захватить!

Наташа переспросила:

— Лета?

— Ага.

Она вздохнула, отозвалась:

— А знаешь, я когда была вроде тебя, хотела вообще… — она тихо засмеялась, — куклу — балерину, знаешь, бывают такие? Барби.

— Угу.

— Ну вот. И чтоб обязательно к ней кавалер на роликах. Ужас как хотела, вот она мне снилась даже! Прям сил не было, как хотелось!.. — она вздохнула, уже грустно добавила. — Глупая была. Купили мне куклу, и чего? Поигралась ей с полгода… А сейчас вот… — Она замолчала, словно о чем-то задумавшись…

Я лег на спину, заложив руки под голову. Покосился на Наташу:

— Чего сейчас?

Она встрепенулась:

— А? Сейчас, Миш, мне тоже ужасно хочется лета! И еще… — продолжила она чуть слышно, — свой домик… А рядом — море. И вот, представь себе… лето, ветерок легкий колышет занавески в этом домике, солнышко… На море — волны, небольшие, не шторм, но и не штиль, так — обычные волны. И я вас с Юркой жду, а вы с плавания возвращаетесь. Выбежала на терраску, смотрю в море, а там — корабль… Ох, как же я рада! И я стою, волнуюсь, и не знаю, кого первого обнимать брошусь — тебя или Юрку… А может быть, сразу обоих, да, так лучше, конечно!..

Она чуть улыбнулась и замолчала. Встала, поправила мое одеяло, посмотрела на меня — словно обняла. И слов не надо.

Отошла к окну, постояла там, вглядываясь в ночную тьму, как будто в море, стараясь увидеть там кораблик…

— Скучаешь? — спугнул я тишину.

— Скучаю… — эхом откликнулась Наташа. — А ты завтра со мной на съемки не пойдешь?

— Чего это не пойду! — возмутился я. — А кто тебе поможет эту твою аппаратуру таскать?

Наташа обернулась — узкий луч уличного фонаря осветил нерешительную улыбку.

— Спасибо, Миша…

Глава 32.

Подземелье.

Весна вступала в свои права. Ха! Легко сказать! Фраза такая, всем знакомая, а вот весна каждый год наступает по-разному. В этот раз снег стаял довольно быстро, затем наступила жара — на пару деньков, и снова навалило снегу! В начале-то марта! Словно погода перепутала времена года… Но нет, это только люди считают себя умнее природы, на самом-то деле… Снег быстро растопили дожди, обнажив тонкие росточки молодой травы. Её сложно было увидеть рядом со старой, но если приглядеться — тонкие стебельки пробивались сквозь черную землю наперекор всему: будет лето!

В конце марта набухли вербы, и, хотя еще было довольно прохладно, и листики не торопились разворачиваться, — всюду звенела весна. Улицы были такими чистыми и умытыми, словно каждую ночь кто-то невидимый ходил с огромным ведром и отмывал их, ветер гонял по тротуарам прошлогоднюю листву, сквозь зеленые росточки проглядывали солнышки мать-и-мачехи. Вечером ветер приносил особый весенний запах: жгли старые листья.

Близились каникулы. А после каникул оставалась еще неделька до Юркиного приезда.

Мы с Колькой решили наведаться в старую башню в самом начале каникул, благо, что до их окончания оставалось два дня. Снаряжение собирали целую неделю: Колька раздобыл где-то моток длинной толстой капроновой веревки, я — взял Юрин большой фонарь, который нашёл случайно, помогая Наташе прибираться. Что ещё? Обувь — резиновые сапожки, одежда — обычная, которую совсем не жалко испачкать, еду договорились приготовить накануне, фотографировать — если понадобиться — на телефон (у Кольки он с вспышкой). Ещё приготовили перманентный маркер и мел (мало ли, оставлять знаки, где мы были, чтобы не заблудиться). В общем, готовились, как на поход в пещеру, хотя на самом-то деле предстояло изучить обычную водонапорную башню.

— Вдруг спустимся, а там — тупик, и нет ничего? — говорил я Кольке. — Зря старались!

— Ну и что? — хмуро поджимал плечами он. — Хоть узнаем. Как можно спокойно спать, когда знаешь, что совсем рядом с тобой есть неразгаданная тайна!

Эти слова поднимали со дна кучу моих чувств. Тайна… Вот взять два слова: тайна и неизвестность, с первого взгляда — похожи, а какие разные! Неизвестность — она бесконечная. Слово какое-то тревожное. А тайна… она связана со сказкой. И слово — радостное, приключения всякие. Даже если и страшноватые, как в «Шерлоке Холмсе», а все равно — интересно. Правда, когда раскроешь её… будет ли так же интересно?

Сейчас я мог смело ответить, что да! Интересен сам процесс открывания тайн. И потом, за ней может быть еще много загадок….

Вот взять меня, к примеру. Мою тайну. Пока её, кроме меня, не знал никто, даже Коля. Но что изменилось? У меня такое чувство, будто я нашёл клад. Как бы его описать? Я — как ветка, которая отломилась от огромного дерева, и не знаю — откуда. Взяли меня вместе с другими — такими же, поместили в одно место, перемешали… А дальше?

Хоть и живешь среди таких же людей, а когда ты не знаешь, откуда ты и кто — словно какой-то части тебя не хватает.

И вот нашлись мамины письма… Я узнал, кем были мои родители… Да я узнал, что они были у меня! И дом, и мама — добрая, заботливая, и папа, которой меня любил… Хоть про него написано всего несколько строчек, но он ведь был! И словно нашлось то дерево, с которого когда-то упала моя веточка, словно… Словно корни она в землю пустила и стала оживать… Словно я оживать стал! Так что за мной не одна моя жизнь оказалась, а как минимум — три, а за ними — ещё, ведь были же и родители у моих родителей… Вот тебе и клад нашел! Растёт моя веточка, а за ней — лес! Стеной стоит, её охраняет.

Это так, образно говоря.

Когда перечитываешь мамины письма — словно возвращаешься домой: в то время, когда для меня не существовало зла, в то время, когда ничто не могло меня испугать, и когда жизнь только открывала свои цвета.

И тогда я подумал — а как же история? Не скучный предмет в школе, а история нашей страны? Мы ведь словно птенцы ощипанные, ничего же не знаем! Когда родители, а за ними еще родители, бабушки, прабабушки и прадедушки, как это называется…Род. А за ним… На-род. Вот как выходит.

Глухо у меня в школе с историей. Но это пока… Может, как-нибудь у нас поменяется учитель, или учебники станут поинтереснее… Или к тому времени мы совсем забудем себя и история будет не нужна? Ужас.

Как быть? Изучать самому? Но я, наверное, не осилю.

Надо будет у Юры спросить.

Заболтался я. А ведь хотел ещё сказать, что открыв одну тайну, я нашёл много других. Где жили мои родители? Кем работал мой отец? Мама говорит, что он писал рассказы — так хоть прочесть бы хоть один!.. И, моя крестная… она жива? Разыскать бы её, ведь она видела их живыми…

Эти вопросы никак не сказывались на наших отношениях с Наташей и бабушкой. Даже, скорее, наоборот… Оказывается, мама тоже хотела усыновить малыша. А что, если бы им достался такой, как я?

… Словно по пещере бродишь, когда ищешь ответы на все эти вопросы.

Теперь о башне.

В начале каникул слазить туда не получилось. Два дня лил дождь. Потом следующие два дня я ездил с Наташей на фотосъемки. Снимали молодую семью с трехлетним малышом. У него было день рождения, отмечали его в парке, а родители устроили там банкет. И нас угостили, и игры там, конкурсы разные, детей — куча, торт в виде огромной машинки… Я такого еще не видел! Солнце то выглядывало из-за облаков, то снова ненадолго скрывалось, дорожки высохли, а на деревьях распушились вербы. Второй день фотографировали прогулку на теплоходе — я впервые путешествовал по воде! И скажу, что с воды Москва гораздо красивее, чем когда просто по ней идешь. Так, два дня мы ездили в Москву, Наташа брала с собой свой фотоаппарат, один объектив, и небольшой штатив, который я помогал нести. Понятно, что такие поездки, были хоть и интересными, но довольно утомительными, поэтому весь следующий день мы отдыхали и обрабатывали фотографии. Вернее, это делала Наташа, а я подглядывал и даже улыбался: до чего здорово получилось!

Итого — осталось до конца каникул два дня. Такие они получились насыщенные.

Дождя не было, и мы с Колей, с утра пораньше отправились исследовать наш тайник.

Пасмурно, безлюдно, холодно. Коля открыл замок и положил его в сумку. В башне я включил фонарик: сухо, пыльно, паутина, сухие листья — всё, как и в прошлый раз. Колька осторожно закрыл дверь, и спросил:

— Миш, а на задвижку дверь закрывать?

— Не знаю. Ты чего у меня-то спрашиваешь?

— А у кого еще? — удивился Колька. — Понимаешь, мы же не знаем, сколько мы еще там пробудем. Вдруг кто еще зайдет? Мало ли…

У меня по спине пробежали мурашки.

— Ну да…

— А дядя Вася вроде не собирался сегодня сюда… Он меня позавчера спросил про ключи, сказал, что замок поменяет, но вот когда не сказал. Сегодня он работает. Если завтра только, а может, он вообще про это забудет.

— Коль… А если он сегодня поменяет и нас закроет?

— Да не… — нерешительно отозвался Колька. — Он же увидит, что замка нет…

— И?

— Ну и поймет, что там кто-то есть. А если мы запрем задвижку, то… — он замолчал.

— То ничего и не будет.

— Как не будет? Будет! Он разволнуется, он же не знает, что здесь мы! — быстро зашептал Колька. — Что мы её заперли, то есть. Будет переживать, еще, чего доброго, дверь сломать захочет… И нам достанется, и ему!

— Ну ты ещё записку на двери оставь! «Здесь мы — Коля и Миша!»

— Глупая шутка, — помрачнел Колька. — А если не запирать? Хотя мы же не знаем, сколько мы там будет лазать, вдруг кто зайдёт… А с другой стороны — заглядывать-то некому… Все знают, что башня закрыта.

Я почесал в затылке. Вот задача-то!

— Коль… Давай решим уже! Стоим, топчемся тут… Давай закроем задвижку. Дядя Вася твой сегодня сюда не полезет, а нам спокойнее будет.

— Ну… давай… — неуверенно согласился друг.

Мы заперли дверь, обошли лестницу и подошли к проему. Коля осторожно снял решетку. Я стал доставать из пакета веревку с привязанным на конце большим карабином. Подержал его в руке — стальной, холодный, увесистый.

— Коль, ты где такой раздобыл?

— А… в спортивном магазине. Выпросил у мамы. Ты не бойся, он надежный, для альпинистов. Килограмм двести выдержит… Правда, они в килоньютонах измеряются…

— Слушай, а может, узел лучше завязать?

— Да ну, зачем! Так быстрее, да и надежнее…

— Сколько намерял?

— Десять метров.

Я присвистнул.

— Точно?

— Ну да. Разве что плюс — минус пару сантиметров…

— Ясно. Маркеры, мел у тебя?

— Да, в кармане. — Коля выпрямился и пристально посмотрел на меня. — Ну что, идём?

— Ага, — выдохнул я. — Лезем.

Друг наклонился и, щелкнув карабином, прицепил его к скобе под проемом. Потом медленно стал разматывать веревку. На протяжении всей её длины были завязаны крупные узлы. Другой конец веревки крепился узлом к широкой стропе, которая защелкивалась на фастекс: так можно было регулировать ширину стропы.

— Я прикрепил её чуть короче, чем мы намеряли. — Коля кивнул на стропу. — Если вдруг сорвётся кто-нибудь, чтоб не грохнуться на пол. Но лучше обойтись без этого.

Он обернул стропу вокруг пояса и щелкнул фастексом.

— Коль, ты, что ли, первый полезешь?

— Ну да. Пока я буду спускаться, ты мне будешь светить, а потом я отвяжу веревку, ты её вытащишь и к себе привяжешь.

Ну ладно, он так он. Я не стал спорить. Молча стал светить фонарём в шахту.

— Ну, с Богом, — пробормотал Коля, и осторожно перекинул ногу через проём…

Сначала он встал на проём и взялся руками за скобу, которая была сбоку, выше проема. Другой рукой ухватился за скобу противоположной стены — она была чуть ниже, потом нащупал одной ногой следующую скобу. Неуверенно постоял, снял вторую ногу с проема и перенёс её на скобу пониже. Стал медленно спускаться: почти как по лесенке, только очень узкой. Расстояния между скобами хватало, чтобы, держась руками за две последующих, стоять одной ногой на третьей, и только для того, чтобы дотянуться до четвёртой, нужно было освободить одну руку. Фонарь освещал его бледное и серьезное лицо, потускневший кирпич, глубокое дно… Он спускался очень осторожно, а мне все равно было за него страшно. Сердце билось как испуганная птица в клетке, готовая вырваться наружу. Когда Колька оказался глубоко внизу, и в луче света стало видно только его макушку, — до меня донеслось гулкое эхо его голоска.

— Всё. Мих, тяни!

Он повозился, и через минуту засветил вверх своим фонарём. Мой фонарик я спрятал в карман, вынул веревку, обмотал стропой пояс, как делал он, щёлкнул фастексом… Выдохнул и полез вниз.

Как только я очутился за проемом и ухватился за боковую скобу — понял, как это ужасно неудобно держаться двумя руками за одну скобу. Ухватился за скобу соседней стены. Ногу поставил на следующую, и… замер. Все во мне ухнуло, сердце затрепетало, и я понял, что никакая сила не сдвинет меня с места. Сбоку темнело черное окно проема. Секунда — и там улица, и жизнь, и мой дом, люди…. А там внизу — темное подземелье, и тонкий луч фонаря, который до меня еле доходит. Но там внизу Колька… Он чихнул, а мне показалось, что зазвенел гром.

Но там был Колька!

«Да, Мих, а я и не знал, что ты трус» — сказал я себе. Сжал зубы и полез вниз, стараясь ни о чем не думать.

Скобы были холодными, как куски льда. Один раз с тихим шелестом посыпались крошки кирпича. Колькин фонарик светил на мои пальцы, проход темнел все выше и выше. Я медленно перебирал скобы, стараясь не забывать про три точки опоры на лестнице, как нас учили на уроках физкультуры… Можно прочитать сотни тысяч книг про приключения и открытия, про путешествия разных смелых людей, а самому никогда в жизни не спуститься в подземелье, даже если оно у тебя совсем рядом.

Все зависит только от тебя…

Об этом я думал, стараясь прогонять мысли про то, что карабин может сломаться, веревка порваться, скоба вылететь, нога — наступить в пустоту, про то, сколько мне ещё осталось… Только холодный кирпич, тусклый свет, железные скобы… Когда я уже совсем потерял надежду, что спущусь — чьи-то теплые ладони ухватили меня за ноги и помогли расстегнуть фастекс.

Ура! Я стою на земле!

— Ой! — услышал я сердитый Колькин шепот. — Поосторожнее! Ты мне на ногу наступил!

— Прости, — выдохнул я и отдышался.

Колька осветил фонарём внутренность шахты.

— Смотри!

Только сейчас я заметил, что луч его фонаря уходит в чернеющий проход.

Глава 33.

Под башней.

По-видимому, это был проход куда-то внутрь башни. Воздух здесь был сырым и холодным, пахло плесенью. Размер проема оказался небольшим: чтобы нам пролезть через него, понадобилось согнуться, но дальше — высота его увеличилась, и стала под рост взрослого человека. Пол и стены были бетонными. Слева темнели поржавевшие прутья решетки, за которой виднелась металлическая дверь. На решетке висел огромный замок.

— Это что? — усмехнулся я. — Секретная дверь?

— Не знаю, — хмуро отозвался Коля. — Погляди лучше вон туда!

Я обернулся и увидел справа от прохода, через который мы зашли, какое-то углубление. Вынул свой фонарь, посветил внутрь. Свет уходил куда-то вдаль, и конца этого лаза не было видно. Словно тянулась внутрь подземная труба.

— Полезем? — спросил я Кольку.

— На четвереньках ползти придётся… А если застрянем?

Коля окинул меня испытывающим взглядом. Будто я вправду был больше, чем он, и мог где-нибудь не поместиться.

— Попробуем? — неуверенно пробормотал он, — попытка — не пытка… Времени у нас целый вагон!

Я вынул телефон и посмотрел на часы. Прошёл какой-то час, а мне казалось, что мы здесь целую вечность. Странно…

— Ну что, полезли? Ты вперед или я?

Мне очень не хотелось лезть первым в неизвестный тёмный лаз, но я неожиданно предложил:

— Давай я… — по-видимому все же нерешительно, раз Колька недоверчиво поглядел на меня.

— Ну… давай.

И мы поползли. Я выключил фонарь, а Коля прицепил свой к курточке, за крючок. Жалко, у нас не было налобных фонариков! Они везде продаются, и были бы сейчас очень кстати.

Правда, ползти нам пришлось недолго. Лаз расширялся, словно это была пещера; каменный пол вскоре перешел в длинные ступени. Стены подземелья были каменными (или это был кирпич, покрытый штукатуркой — не знаю, я не разглядел), а потолок — неровным. Ступени были похожи на длинные плиты, только узкие в ширину, они поднимались наверх, к полукруглой арке ещё одного прохода. Мы остановились перед ним, и только сейчас я заметил, что можно выпрямиться. На всякий случай вытянул вверх руку и коснулся холодного шероховатого потолка…

— Тоннель, — шепотом пробормотал Колька. — Как ты думаешь, Миш, зачем он здесь?

— Не знаю… Может это, как его, бомбоубежище?

Колька недоверчиво хмыкнул.

— Может быть, для воды? Чтобы спускать лишнюю?

— Может и так. Тогда зачем ступени? — возразил я, мне совсем не хотелось думать про то, что здесь бывает вода. Или про то, что её может кто-то спустить…

Хотя здесь было довольно сухо. Будто воды никогда здесь и не было. Но башня-то ведь заброшенная… Кто знает, что здесь было до нас… Может, это вообще, склеп какой-нибудь!

Коля, вероятно, подумал о том же, потому что зябко передернул плечами и быстро спросил:

— Слышишь, как здесь тихо?

Он замолчал, и я прислушался. И услышал только свое дыхание. Тогда я его задержал. Стояла какая-то неземная, невероятная гулкая тишина. Она заполняла огромное пространство подземелья. Обычно мы тишину не замечаем. Или не слышим никогда. Здесь я понял, что это такое… Если бы не едва различимый звук Колькиного дыхания — я бы решил, что оглох. Ни звука. Воздух не двигался, казалось, что ещё чуточку внимательнее прислушайся и можно будет услышать, о чём молчат стены.

Позади нас темнела щель прохода, словно чей-то черный, немигающий глаз. Мне стало совсем неуютно, и я предложил:

— Ну что, идём? — мой голос казался очень громким и каким-то чужим.

— Ага! — сразу согласился Колька. — Куда — назад, или вперед?

— Давай вперед.

Мы поднялись на ступеньку до арки, и снова опустились на четвереньки. Словно потолок не поднимался, поэтому тоннель подземелья сузился. Колька снова зажёг фонарик.

Дальше был длинный проход, который чуть сворачивал влево, крошки бетона под ладонями, темные стены… Он не сужался и не расширялся, но, через некоторое время стал подниматься, и мы ползли в горку, воздух чуть поменялся и стал более свежим и сырым. Я чаще задышал, Коля пыхтел сзади и не говорил ни слова. Иногда мне казалось, что он отстаёт, и я оглядывался, но он был сзади, и я различал задумчивое его лицо. Ещё через некоторое время лаз стал ещё круче уходить вверх, и впереди стала заметна слабая голубоватая полоса света. Словно кто-то светил нам оттуда голубым фонариком…

— Коль, смотри, там светиться что-то! — от удивления я почти крикнул.

— Тише ты, где?! — остановился Коля.

Он выключил фонарик, и вместе со мной стал разглядывать расплывчатое светлое пятно. Потом покачал головой:

— Ну и ну… Назад возвращаться не хочется. А вперед — страшно.

Мне почему-то совсем не хотелось ни назад, ни вперед. Пробить бы толстые стены, землю, и оказаться наверху!

Пятно не приближалось. Если мы уйдем назад, то так и не узнаем — чем заканчивается этот тоннель…

И зачем он здесь… И что там, впереди?

— Попробуем? — неуверенно спросил я.

— Пошли. — Сразу отозвался Колька. — Взялся за гуж, не говори, что не дюж. А волков бояться в лес не ходить.

— Ты, Колька, больно умный!

— Это бабушка так говорит, это не я придумал…

— А не боишься?

— Почему? Боюсь. Но мы же вместе…

От этого признания мне сразу стало легче и веселее. Я улыбнулся, в темноте — просто так. Хорошо, что рядом Колька!

И мы полезли дальше.

Пятно увеличивалось, и вскоре я заметил, что различаю свои ладони и серые стены, и тёмный пол… А потом увидел полоски решетки, за которыми светился кусочек синего неба и голые деревья. Наш тоннель заканчивался кирпичной трубой, которая уходила вертикально вверх; в стене трубы, в метре от пола было зарешеченное окошком. Верх трубы был скошенным — от окна и до потолка тоннеля, как бы окошко на чердаке.

— Вот и пришли! — Выдохнул Коля.

— Ага. — Я устало сел, откинулся к стене. — Чего делать будем? Закрыто!

— Погоди, дай подумать, — откликнулся Коля и тоже сел, выключив уже ненужный фонарик.

За решеткой фыркали машины. Ползло по небу белоснежное облако, похожее на бегемота. Бегемот насмешливо улыбался, прикрывая небо. Он-то на свободе! А нам обратно лезть… Откуда-то издалека доносились детские голоса. Чирикали воробьи.

Я подставил лицо свежему ветерку и украдкой показал бегемоту язык. Подумаешь! Зато у нас — целое подземелье!

Я поглядел на Кольку и увидел, как он изменился в лице.

— Ты чего?

— Оглянись!

Я вздрогнул и боязливо обернулся. Увидел на бетонной стене черную стрелку в обратную сторону.

— Ой… А мы ничего такого и не рисовали… Забыли.

На всякий случай провел по ней пальцем. Краска. Не стирается.

— Да нам и не надо было. Значит, здесь кто-то был до нас! — прошептал Колька и выпрямился. Постоял, ухватившись руками за стержни решетки, потом покачал их — сначала легонько, затем сильнее. Решетка не двинулась.

— Мих, ну-ка, помоги!

Я встал, взялся с другого конца. Надавил, вместе с Колькой, и…

Мои руки ухнули в пустоту. Решетка поддалась.

Глава 34.

Преследователи.

— Ну и как ты думаешь, это специально сделали, чтобы можно было залезть?

— Не знаю. Ничего я не думаю, — пожал плечами Колька.

— А как ты догадался на неё надавить?

— Никак. Я просто стрелку увидел… Ну, любому ж понятно, что здесь кто-то заходил, если стрелка в ту сторону, а раз так — почему же не попробовать?

… Когда мы выбрались из подземелья, на улице светило яркое солнце. Пригревало так, что я снял куртку. Птицы звенели на разные голоса, радуясь солнышку и теплой погоде. Ещё бы, замерзли, небось, за зиму! А те, что прилетели, наверное, радовались, что вернулись на Родину. Обменивались новостями. Распевали свои голоски, затихшие за зиму. Чирикали, что уже скоро, совсем скоро наступит лето, и всё кругом снова станет зелёным, и распуститься синяя сирень и белые яблони…

Птичьи трели доносились из парка, к которому вывел нас проход. Если идти по земле, вдоль дороги, то он будет немного дальше башни. Когда мы выбрались наружу и, водрузив на место решетку, огляделись, то увидели что сзади и слева были кусты, слева — кусты, справа — дорогу, а впереди — стройные парковые березки. За кустами была детская площадка (вот откуда доносились детские голоса).

— Веревку надо будет отвязать. И замок повесить… — сказал Коля, когда мы вышли к дороге и взяли курс в сторону наших домов.

— Ага… Коль, когда пойдём? — сейчас лезть обратно мне не хотелось.

— На неделе попробуем… Давай в среду — у нас пять уроков, там сразу и рванём!

— Давай. А вдруг твой дядя Вася раньше надумает?

— Ну и что? Он же мне скажет. Раньше залезем… А, что-нибудь придумаем! — беззаботно махнул рукой Коля. — Ну что, по домам? Или ещё погуляем? Последний день ведь!

— Давай ещё погуляем!

И мы гуляли, до синих сумерек, до прохладного весеннего вечера. Лишь один раз я забежал домой переодеться и сказать Наташе, что со мной все в порядке. Зачем ей зря волноваться?

Вечером я, попрощавшись с Колей, вспомнил, что хотел положить денег на телефон. Зашёл в наш магазин — автомат временно не работал. Досада! Завтра после школы придётся идти, а до этого — если я вдруг задержусь — не позвонишь, можно конечно, у кого-нибудь из ребят взять мобильник, ну да это совсем неудобно. Может, ещё в торговом центре работает? Там есть салон связи, и не может, а он точно должен работать, до девяти часов… Правда, он чуть дальше, надо обогнуть площадь с кинотеатром, перейти дорогу, пройти вверх по улице с двухэтажными домиками и выйти к перекрестку. … Но отчего же не прогуляться? Вечер такой хороший, что жалко домой идти! Воздух чистый-чистый, в небе — ни облачка, само оно такое насыщенно-синее, что когда в него смотришь — словно окунаешься в бездонную глубину. На горизонте горит жёлтая звёздочка. Пахнет весной.

До торгового центра я добрался за десять минут, кинул денег и зашагал обратно. И надо же такому случиться, что когда я возвращался обратно, решив для скорости пройти дворами, и уже почти дошёл до перехода, за которым виднелся кинотеатр и мой дом, я столкнулся лицом к лицу с… Перцем.

Их было двое: Перец, и ещё какой-то незнакомый мне мальчишка, с виду чуть старше меня, но упитаннее и крепче. А Перец совсем не изменился. Невысокий, худой до обтянутых скул, белобрысый, стрижка ёжиком — как и была тогда в детдоме… Поза у него такая… чуть сутулая и плечи он так держит… как терминатор. В ухе серьга. На нём была черная куртка, но я знал, что под курткой, на левом плече, у него татуировка на полруки. Дракон там нарисован — страшный, чёрный, с длиннющими усами. Джинсы затертые, пояс у них низкий, на ногах — обычные кеды. На правой руке какой-то браслет из толстой блестящей цепи. Ему шестнадцать, но выглядит он старше. Лет на двадцать. Славке — пятнадцать, но он рядом не стоит по возрасту. Хотя со Славкой — не страшно, чувствуешь, что он взрослее, а здесь… Амбал. Никак его больше не назовёшь. Настоящего имени его я не помню.

Он подошёл ко мне почти вплотную. Смерил взглядом: бизон смотрит на комара.

— Какие люди! — воскликнул он хрипло и взял меня за плечо. — Вот это встреча!

Я повел плечом — мне неприятно, — и он руку убрал. Тот второй парень стал за мной, отрезая путь назад.

— А я уж думал, что мы не встретимся! — продолжал Перец. — Что, Пешкин, предков заимел?

Я промолчал. Он вынул из кармана штанов сигарету, покрутил её в пальцах.

— Рудик, дай прикурить, — приказал он коренастому парню. Тот протянул ему зажигалку — Перец так и зажёг сигарету — через моё плечо.

— А ты, — обратился он ко мне, выпуская мне в лицо клубы сизого дыма, — оказался не промах! Надо ж так додуматься — не ожидал от тебя. Свалил, значит, от нас, а мы и не заметили! Но должок-то за тобой остался…

Я посмотрел ему в глаза. Во мне всё вскипело. Если бы у меня была сейчас палка — я бы его ударил. Его глаза горели каким-то нехорошим огнём. Злые и такие, будто он владеет миром. Он вынул изо рта сигарету, ткнул её в мою куртку и тяжело проговорил:

— Гони бабки, Пешкин! Не то хана тебе. И твоим предкам, понял?

— Убери руку! — зло сказал я.

— Что?

— Руку убери, скотина!

— Смотри-ка, — ухмыльнулся он, но руку не убрал. — Слышь, Рудик, как он выражаться стал? Фига себе даёт, хмырёныш! Ладно, сегодня я добрый… Но завтра… Если долг не принесешь, я буду злым! — прошипел он и дал мне такую оплеуху, что я полетел носом в землю. Хорошо, что не в грязь…

Когда я вскочил — их уже не было. Дымилась на песке непотушенная сигарета. Я с силой наступил на неё, отряхнул руки и, глотая слёзы, быстро пошёл домой.

Вот почему так?!

Почему?!

Да нет от них нигде покоя! Почему, даже если я нашёл родителей и дом, так эти гады и здесь меня найдут! Зачем они вообще здесь? Откуда они берутся?! Зачем они на этой Земле?!

Как они вообще тут оказались?

Пока ничего страшного не произошло, а что будет дальше?

Почему, почему именно меня преследуют эти отморозки? Даже про родителей сказал, но фиг им — Юрка в обиду никого не даст! Хотя, где он, Юрка? Должен приехать скоро, но сейчас его нет, и надо что-то делать самому…

Дернуло же меня идти в этот магазин именно сейчас! Подождал бы до завтра…

Хотя… Завтра Перец бы никуда не делся. Рано или поздно я бы его встретил. Не знаю, как это объяснить, но с того момента, как я его увидел в бинокль на башне, я чувствовал, что это не конец. Раз он появился в нашем районе. Лишь бы он Наташе ничего не сделал… Что теперь делать-то?

Домой я зашёл бесшумно, и сразу — в ванную, стал отмывать куртку и штаны, пока не увидела Наташа. На куртке темнела дырка от сигареты.

Когда я закончил всё отмывать — повесил на батарею, замаскировав дырку, пожелал женской половине спокойной ночи и залез в постель. Будильник на телефоне завел и уснул почти сразу, без снов.

Утром я чуть не проспал в школу. Но успел. Влетел в класс в последнюю минуту и, сидя за партой, досыпал под ровный голос учителя литературы. Как прошли уроки — я не помню, я всё думал, что же делать, что… пока из унылого настроения меня не вывел взволнованный шёпот Кольки:

— Мих… Завтра после обеда дядя Вася пойдет проверять башню!

Я подскочил на стуле.

— Чего? Ты же сказал, что в среду!

— Да в какую среду! Это мы хотели лезть туда в среду, — Коля смотрел на меня тревожно, а глаза его чуть двигались туда-сюда — так смотрит человек, в напряженные минуты ожидая от тебя каких-то слов или действий, — Миш, ты чего такой? Ты не заболел?

— Нет. — Я помотал головой. — Коль, так что делать будем?!

— Надо лезть. Только когда? Давай, может, завтра утром, до школы слазим?

— Ага, а что родителям скажем? Они же спросят, чего это мы так рано… И в школу опоздаем. Сегодня можно, наверное…

Коля отрицательно покачал головой:

— Я сегодня никак. Мама уборку затеяла… Если я слиняю, так она меня потом на три дня дома посадит.

— Завтра после школы? Вдруг не успеем?

— Не знаю, — Коля на минуту задумался. — Вообще, он обычно на работе. Так что, скорее всего, он пойдёт уже после…часов в пять — шесть. Слушай, давай так. Если мы завтра встанем пораньше — полезем до школы. Ты или я тебе позвоню. А если нет…

— Может, с физры сбежим?

— Да ну… — Коля поморщился. — Она потом нас за это не простит. Сам знаешь, суровая женщина.

«Суровой женщиной» была наша молодая учительница по физкультуре, почти девчонка. Говорили, что она тут работает первый год, но наш класс уже успел её полюбить. Она играла с нами в волейбол, не хуже девчонок прыгала через козлы и перекладины… Правда, могла и двойку влепить — особо разгулявшимся пацанам, и не пустить на занятие, если опоздаешь, и отжиматься заставить. Строгая, но добрая, и совсем не суровая.

— Да ну, чего это не простит! Коль, она нормальная, ну… не пустит, потом после занятий попросимся отработать.

— Ну да, физра не убежит… — мрачно пробормотал Коля. — Давай всё-таки утром попробуем. А это будет как запасной вариант.

— Давай…

Колька после уроков пошёл в музыкалку, а я отправился домой. Я часто хожу тропинкой между детским садом, который начинается за школой, и гаражами — она чуть длиннее, чем дорожка с другой стороны, зато ведёт прямо к дому. В этот день я не хотел идти по ней — ведь именно там я видел, как Перец бил Володьку, и теперь боялся, что он будет караулить меня здесь. Но новость, которую я услышал от Кольки, так отвлекла меня, что я, позабыв о вчерашней встрече, машинально выбрал этот путь. Шёл, раздумывая, что делать завтра, и вспомнил о ней лишь тогда, когда из-за гаража они вышли мне навстречу.

Они — это Перец и ещё двое парней: тот коренастый, Рудик, и старый «адъютант» Перца по кличке Лис. Он помладше Перца, но бьёт будь здоров, если начнешь с ним драться — пожалеешь. Он быстрый, глаза — хитрющие, серые, всегда лохматый, с тёмными усиками над верхней губой, худой, молчаливый. Делает все, что прикажет ему Перец.

В общем, они встали напротив меня: Перец, небрежно засунув руки в карманы, Лис — прислонившись к березе и Рудик — чуть поодаль, но тоже… в боевой готовности, с интересом наблюдая за тем, как будут дальше разворачиваться события. Я безнадёжно оглянулся.

— Попался, цыплёночек… — угрожающе произнес Перец. — Ну что, долг принёс?

Я покачал головой. Перец картинно удивился:

— Как так? Забыл?! Или маменька не дала, а?

Он подошёл вплотную, взял меня за шиворот. Как же от него разило куревом и каким-то несвежим пивом! Он дыхнул так, что меня чуть не вывернуло наружу, прошил ледяным взглядом и рявкнул:

— Где бабки, Пешкин?!

Что было дальше, мне трудно описать. Я ему ответил что-то неподобающее, получил с ноги, скорчился на земле. Она было мокрая и какая-то удивительно холодная. Но тут подскочили Лис и Рудик, я успел только прикрыть руками голову и вдохнуть поглубже, чтоб не закричать. Если кричишь, значит всё, сдался: я до боли закусил губу, поэтому не почувствовал удара, только в спине и в боку у меня что-то взорвалось, и перед глазами закружились белые мушки… Перец рывком поднял меня за ворот куртки.

— Завтра. В восемь… Утра. Это тебе последний шанс.

— Пусть к остановке принёсет, чтоб нам сюда не топать, — подал голос Лис.

Перец сплюнул на землю.

— Ты, Лис, чудик. На остановке люди ходят. Пусть… к башне приносит. Там никого. Слышал?

— К какой… башне?

— Не дури, Пешкин! — он приподнял меня за воротник так, что я закашлялся. — Башня в городе одна!

— Аккурат напротив остановки, — гоготнул Рудик.

Несколько секунд мы смотрели в глаза друг другу, потом Перец толкнул меня, махнул Рудику с Лисом и, обернувшись, веско произнёс:

— Запомни. Последний.

Глава 35.

Мой выбор.

Знаете ли вы, что за чувство такое — безысходности? Это так, словно падаешь куда-то в глубину, и не за что уцепиться… Словно ты кричишь, а тебя не слышат — крик вырывается из твоего рта без звука, как у рыбы. Есть ещё такое выражение: «опустились руки».

Вот так примерно я себя чувствовал, поднимаясь с холодной земли, если не считать боли в боку. Попробовал отряхнуться — не получилось: грязь, растаявшая, липкая, размазывалась по рукам. Тогда я поплёлся домой, и боль немножко унялась, лишь стучало в висках и пересохло в горле. На переходе чирикали и копошились в песке воробьи. Ехали машины, торопились куда-то разные люди… У меня ноги не шли домой, они передвигались как-то медленно, да и вообще — не хотелось идти, лечь бы и лежать где-нибудь в укромном месте, где тебя не будут трогать. Но я медленно шёл и — думал.

Как избежать завтрашнего дня?

Это, пожалуй, возможно, если я буду где-нибудь очень далеко. Но там не будет дома. Если не будет дома — это значит, опять детдом или подвал. Зачем тогда жить? Никому ты не нужен, никто не защитит…

Хотя и с домом — кто защитит? Юра уехал. Позвонить ему? Но что тогда? Он примчится, прилетит? Вряд ли, у них нет на борту самолетов. А пока доплывёт до ближайшего аэропорта… Не успеет. И совсем не хочется его тревожить сейчас.

Сбежать куда-нибудь на несколько дней, а затем вернуться? Но Перец никуда не денется, отыщет… Да и что же, Кольку бросать? Как он будет отпирать замок в башне?

В башне!

Утром! Он ведь тогда попадется им! И…

Мне стало совсем холодно, когда я представил вместо себя Кольку. Как они до него докапываются… Тряхнул головой, прогоняя неприятные мысли. Да ни за что!

Но как, как тогда быть?

Я открыл дверь ключом и рухнул на стул в коридоре. Свет нигде не горел, в доме стояла тишина. Мурзик выбежал из комнаты, стал точить когти о ковёр, муркнул возле моих ног… Ушли все куда-то — ну и хорошо. Я привалился к стене, снял шапку, бросил её на ковёр, расстегнул куртку и закрыл глаза. Спокойно, тихо. Долго сидеть сил не было, и я выбрался из куртки, оставив её вместе с рюкзаком на стуле, снял ботинки, прошёл в комнату и плюхнулся на мягкий диван.

Кажется, я даже задремал ненадолго. Приснилось мне, как мы с Колькой лезем по подземелью, потом открываем замок и сталкиваемся с дядей Васей. А он похож на Перца. Я вздрогнул и — проснулся.

Тикали часы. По-прежнему в квартире было тихо, за окном пели птицы, светило солнышко. Сколько времени прошло? Сейчас утро, или уже вечер? Пока я лежал, собирая мысли, затренькал в рюкзаке телефон — долгой, отрывистой мелодией. Я вскочил, пока отыскивал его — он уже замолчал, но потом зазвенел снова.

Звонил Юра.

— Алло, Мишка? Миш, привет!

— Ага, привет, Юр! — вяло отозвался я и сел на стул в коридоре. Встряхнулся.

— Как ты, Миш?

— Нормально. Со школы пришёл.

— Молодец. Какой-то голос у тебя невеселый. Миш, случилось чего? — забеспокоился Юра.

Я помолчал, обдумывая. Сказать? Или не стоит?

— Да не, все нормально, устал просто.

— Сильно устал? Чего у вас там?

— Да ничего, Юр. Каникулы хорошо прошли… — я выдохнул. — Ездили с Наташей в Москву, снимали день рожденья, потом на теплоходе плавали, фоткали. Красота такая получилась! У нас уже снег растаял, скоро листики вылезут, тепло…

— А устал-то отчего? Первый день в школе! Двойку получил, или в классе не ладится?

— Не, в классе все нормально! Двоек давно уже нет… просто. Лета хочу. Юр, а ты там как?

Как же мне хотелось, чтоб он сказал, что завтра приедет! Невозможно, но — вдруг?! Ну бывает же чудо!

— В порядке. Море спокойное, ветер хороший, погода ясная. Плывём. В сроки укладываемся, приключений нет. Пока вот связь есть, решил тебе позвонить, но это ненадолго. Миш, ты там Наташу и маму от меня поцелуй, скажи, что я звонил, ладно?

— Ага.

У меня внутри все ухнуло. Не приедет он завтра. Зачем говорить? Только зря переживать будет.

— Все-таки какой-то ты грустный. — В телефоне послышались помехи. — Миш, почему ты молчишь? Что случилось?!

Я откинулся назад, к стене.

— Юр, я же сказал, что все нормально! Дела житейские. Ты просто это самое… приезжай поскорее, вот! Ты там не узнал, можно ли мне будет летом с тобой поехать?

В телефоне совсем все зашелестело, но можно было разобрать слова:

— Стараюсь. Да, скорее всего… девяносто процентов, что можно будет.

— Ура…

— Миш, ты держись, недолго осталось! Давай там…

Он не договорил — связь пропала, и в трубке послышались короткие гудки.

С минуту я смотрел на белый экран мобильника, раздумывая над нашим разговором. Не сказал… Решать придётся самому.

Для начала я решил подняться и постирать штаны. Или хотя бы сунуть их в машинку… Забурчал кран, и я, подставив ладони под тёплую струю — долго разглядывал бурлящие пузыри, умывался, смыл грязь с брюк и понял, что надо искупаться. Смыть остатки боли, стыда и тоски. И заодно подумать, что делать дальше…

Итак, выбор небольшой: либо я куда-нибудь сбегаю и подставляю Кольку, любо остаюсь и принимаю на себя удар. А он может быть очень сильным, судя по тому, как обращалась со мной компания Перца раньше…

Оставался ещё последний, самый подлый и пакостный выход, суливший мне отсрочку на несколько дней… быть может, до Юркиного приезда… Откупиться. Только для этого придётся стащить у них деньги. У Юры, или у Наташи.

Я ударил кулаками по горячей воде. Они слезами осели на щеках, заблестели на чистом зеркале. Нет…

А если бы здесь были мои родители, то смог бы я?! А как потом с ними общаться, после такого?

Если бы они были живы, наверное, такого бы не было. Мы бы жили в другом городе, я бы и не знал эту банду… С другой стороны — а что, в других городах их нет? Или только те, кто живет без родителей — встречаются с хулиганами?

Скорее всего, нет. Юра жил с мамой. И бандиты были в его классе… Да и вообще… Все есть так как есть. Не надо думать — если бы, не если бы. Это как задачка, как уравнение с двумя переменными — цифры не поменяешь, оно перед тобой, и надо его решать, как ни барахтайся. Поэтому будем решать из того, что есть.

Если стащить деньги и откупиться… Мих, да ты ведь знаешь, что если будет мало — не отстанет. Если много — он только рад будет сделать из тебя дойную корову. Или отстанет? Не верится что-то. Да и какая разница? Не в этом дело. Конечно, ему нужны деньги для каких-то своих целей, но важнее для Перца — почувствовать себя хозяином. А меня сломать, как спичку. Сделать рабом, который будет его кормить.

Дать бы отпор — такой, чтобы он больше не лез. Раз и навсегда. Но как?

Я выключил воду, выбрался из ванной, вытерся мохнатым полотенцем — широким, мягким — его почти сразу, как я сюда переехал, подарила мне Наташа, когда узнала, что я люблю купаться. Прошлёпал в комнату — босиком по пушистому ковру, оделся… стал бродить по комнате зачем-то. Я знал, где лежали деньги на разные мелочи — на хлеб, картошку, на ручки или тетрадки. Обычно я спрашивал у Наташи, или она давала мне их сама. Постоял возле шкафа, кутаясь в полотенце, отвернулся и стал смотреть на фотографию на стене.

Юрин брат смотрел на меня и улыбался. Но смотрел твердо так, решительно. Сразу понятно — характер у него был такой… крепкий. Был бы у меня такой брат… наверное, надавал бы подзатыльников и пошёл бы сам драться. Но точно бы в беде не оставил.

Юра тут совсем мелкий — он просто смеялся. Не знаю отчего — от радости или оттого, что на море, и все хорошо: и солнце, и брат, и ветер хороший дует, теплый и такой, будто от него крылья вырастают. Казалось, что ничего на свете он не боится. Конечно, а чего можно бояться, когда рядом есть старший брат и отец?

Но потом они погибли. А он и дальше не стал бояться. Как-то жил, выкарабкивался… Но у него был друг. И у меня есть друг, Колька. Посоветоваться с ним?

Не хочется его вмешивать в эту историю, но если другого выхода нет…

Я оглянулся на шкафчик с деньгами. Сжал пальцы в кулаки. Это что же получается — таскать ему наши деньги?! Мы, значит, работали — вставали ни свет ни заря и тащились в Москву с большущими сумками, ходили там, фотографировали… А ведь Наташе уже тяжеловато столько ходить, я сам вижу. Она не жалуется, не говорит ничего, но иногда то запыхается, то просто по глазам видно, что устала она… И Юрка, значит, вкалывает там, я терплю тут без него, и все для того, чтобы снести эти деньги Перцу?! Да ни за что!

Ладно, тогда как быть? Думай, Мишка, думай. Нельзя, чтобы Колька попался им. Но и башню надо закрыть. И лучше это сделать утром, потому что мало ли, когда дядя Васе захочется туда пойти, или в школе задержат… Как бы не проспать и уйти незаметно?

Я походил по комнате, вышел в коридор, повесил на крючок куртку. Рюкзак отнес в комнату. Заглянул на кухню, зачем-то налил воды в чайник и поставил греться. Пока смотрел на него — вспомнил, как привёл меня сюда Юра — мокрого, злого и голодного, и какими вкусными были котлеты… Как же хорошо в семье, дома! И почему кто-то хочет эту жизнь здесь, в семье, у меня отнять?!

Чайник пошумел и выключился, а я так и остался сидеть. Я понял, что нужно делать.

Чтобы уйти незаметно, надо уйти сегодня!

И переночевать в башне. Ну и что, подумаешь… ничего страшного. Войти со стороны решётки, а утром пораньше позвонить Кольке, чтоб он принес замок. Можно будет даже самому попробовать выбраться наверх и открыть задвижку… Правда я не уверен, что смогу это сделать, но можно ведь попробовать. Я попробую, а если пойму, что не смогу — то оставлю это дело и дождусь Кольки. Веревка там осталась, надо только взять фонарик… эх, жаль, что нет налобного!

Я вытащил из шкафа фонарь, подумал и сделал себе бутерброды с колбасой. (Мурзик так терся о мои ноги, что с ним пришлось сразу поделиться). Отыскал пустую пластиковую бутылку, налил туда воды из фильтра. Что ещё нужно? Одеяло бы или пенку — на полу будет холодно сидеть. Да где ж его взять? Пенку я где-то видел. Точно, она лежала свернутая в рулончик на шкафу. С ней не замерзнешь! Как-то мы ходили в поход, ещё в том, старом детдоме, на озеро, с ночевкой. Ловили рыбу, жгли костры и слушали песни, которые пел под гитару наш учитель физкультуры. Он и поход этот пробил, как рассказывали, в качестве «спортивно-оздоровительного мероприятия». Идти надо было долго — это, наверное, и относилось к разряду «спортивного», ну а сон в лесу на свежем воздухе в спальных мешках и все остальное — к «оздоровительному». Так вот, под мешки мы клали пенки. И было тепло. Ни лесная сырость, ни холод через них не просачивались.

Пенку я вынес в подъезд, в угол, где обычно хранились коляски. Сунул её туда, чтобы Наташа не заметила. Поднялся домой и стал дожидаться её или бабушку.

Ждать пришлось недолго — только я заварил чай — хлопнула входная дверь, и из коридора донёсся звонкий Наташин голос:

— Есть кто дома?

— Ага! — я вышел вслед за Мурзиком, взял из её рук тяжеленный пакет. — Ого!

— Спасибо! — она заулыбалась, присела на стул. — Покупала всего понемножку, а набралось много. Бабушки нет?

— Неа. Я пришел — её не было.

— Ясно. В гости, значит, ушла, она давно собиралась. Обедал?

Я помотал головой.

— Не… Я чаю согрел. И заварил. Вместе пообедаем.

— Правда?! — Наташа удивленно подняла брови. — Давай. — Она наклонилась и стала расстегивать блестящие сапожки.

— Юра звонил, вас обоих велел поцеловать.

Её рука замерла в воздухе.

— Когда звонил? Не сказал когда приедет? — В Наташиных глазах зажглась едва заметная искорка радости.

— Неа. Там вообще связь плохая была, сказал, что всё нормально, в сроки укладываются…

— Понятно… — она вздохнула и сняла сапожки. — Ну что, идём обедать?

За обедом я ещё раз передал наш с ним разговор, терпеливо ответил на вопросы про школу, съел весь борщ, выпил весь чай и умоляюще посмотрел на Наташу.

— Наташа, а можно я сегодня у Кольки переночую? Мы уроки вместе сделаем.

— Ммм…

— Ну, пожалуйста! Он мне русский поможет сделать, и вообще… мы долго не будем сидеть, в школу не проспим.

— Да это я знаю, у него ведь мама строгая. Она-то дома будет?

— Да… Можно? — я заглянул в её глаза — внимательные, чуть тревожные и добрые: она была не против. Ура!

— Можно. Только имей ввиду — я тебе позвоню!

Глава 36.

Ночь в башне.

Решетку я отыскал быстро. Добрался до парка, свернул влево, к площадке, дошёл до кустов, и вот она — пожалуйста. Я тревожно огляделся: никого. Только на площадке на качелях катаются две девчонки, можно подождать, пока они уйдут. Вряд ли они там засидятся или ещё кто придет: близились сумерки, и последние лучи солнца словно выпустили вечерних зайчиков на верхние окошки дома напротив площадки, золотили края синеватых облаков. Небо было ещё светлым, но я знал, что пройдет ещё пару часов — и на город опустится ночь.

Спешить был некуда — я побродил рядом с площадкой, делая вид, что кого-то жду — смотрел на телефон и оглядывался. Наконец девчонки ушли. Площадка опустела. Сумерки сделались густыми и прохладными. Зажигались лампочки на подъездах. Откуда-то издалека, с вокзала, протрубил вечерний поезд — и затих.

Убедившись, что поблизости никого, я быстренько дошёл до решётки, отодвинул её, бросил туда рюкзак и пенку и — прыгнул внутрь. Задвинул решетку и присел на корточки — отдышаться и набраться смелости перед тем, как начать спускаться по подземелью.

Можно переночевать здесь, но я чувствовал себя неуютно — вдруг кто-нибудь заглянет. А там внизу связь, наверное, плохо работает… К тому же там страшно. Мне везде было неуютно — в этом тёмном подземелье, одному… Но что делать? Надо же как-то перебарывать страх.

Юрка тогда говорил, что когда начинаешь спокойно соображать — страх исчезает. И я стал спокойно соображать. Никого кроме меня в этом подземелье нет. Перца точно нет, и его дружков тоже. Тогда чего мне бояться? Как вылезти я знаю, так что не заблужусь. Темноты? Но если сразу закрыть глаза — тоже будет темно, и не видно темноты вокруг… Тишины? Да, это, пожалуй, проблема, но… можно ведь напевать разные песенки, да и она не страшнее, чем Перец. Вот завтра, конечно…

Не успел я подумать, что будет завтра, как совсем рядом послышались шаги.

Я замер. Кто-то подощёл снаружи к решётке и стал её отодвигать… Я съежился в комок и закрыл глаза. Кто… Кого ещё сюда принесла нелегкая…

Это мгновенье длилось целую вечность. Надо было двигаться вниз, но я не мог пошевелиться. Кажется, все пропало, ну и ладно, хоть не лезть туда, а завтра мы что-нибудь…

— Ой! — вскрикнул кто-то очень знакомым голосом, и в глаза мне ударил свет фонаря. — Мишка! Ты чего здесь делаешь?!

— Колька! — выдохнул я и только сейчас решился открыть глаза. Передо мной стоял испуганный друг: лохматый, взъерошенный, глаза — как два пятака, от неожиданности он даже не закрыл решётку.

— Закрой решётку! — я откинулся к стене, и вот тут мое сердце словно ожило и забилось в бешеном ритме. — Колька! Ты чего здесь делаешь?!

— Я первый спросил, — хмуро отозвался Коля, закрывая проход и оборачиваясь ко мне. — Ты знаешь, как ты меня напугал! Ну ты даёшь!

— Это ты меня напугал! Я только уселся собраться с мыслями, как тут… кто-то… Фух!

Колька опустился рядом со мной на землю.

— Собраться с мыслями, говоришь? А чего ты надумал тут делать?

— Чего-чего, переночевать, чтобы не проспать. Наверное, то же, что и ты.

Колька задумчиво почесал подбородок.

— Мда, у меня планы были покруче. Я нашёл у брата налобный фонарик и захотел выбраться через верх, и повесить замок…

Я промолчал. Смелый, однако, у меня друг.

— Коль… А ты что матери-то сказал?

Колька пожал плечами:

— Что-что… Что я у тебя переночую.

— А я Наташе сказал, что у тебя…

Он улыбнулся.

— Вот и будем ночевать теперь вместе. Почти правда…

Я покачал головой. Почти — это уже не правда.

У Кольки зазвонил мобильник. Это его мама интересовалась — как он, что мы делаем и когда ляжем спать. Пока Коля разговаривал с ней, я сам позвонил Наташе и сообщил, что всё отлично. Это была правда. Я был счастлив, что со мной — Колька. Вдвоём — это уже не страшно. Вдвоем — это сила! Вдвоем мы сможем… Да многое мы сможем, чего уж тут говорить! Выбраться и замок повесить — точно сможем!

— Кончилась, значит, уборка у вас? — поинтересовался я, когда друг убрал телефон в карман.

— Ага… Теперь нам только тут ночевать. Пока твоя мама… — он запнулся, — Наташа, думает, что ты у меня, а моя, что я у тебя, нам ничего больше не остается, как ждать утра.

— Ну да, — вздохнул я. — А ты уроки выучил?

— Не-а. А ты?

— Я тоже. Сделаем?

— Ага. Только давай не здесь, здесь все-таки люди ходят, — попросил Коля. — Миш, а где ночевать будем? В подземелье или в башне? Можно ведь выбраться и там поспать?

— Давай посмотрим, если там холодно будет — вылезем наверх… Коль, а ты пенку взял?

— Не… Я плед взял. Вон, в пакетике лежит.

— Ладно, на одной поместимся. Ну что, полезли?

— Давай.

И вот мы стали спускаться вниз. Это было не очень удобно — ползти вниз головой, с рюкзаком и пакетами. Рюкзак цеплялся за потолок, пакеты путались, ладно ещё, что хоть у Коли был налобный фонарь, и он хорошо освещал каменные своды и дорогу. Когда лаз расширился, и мы смогли выпрямиться — я вдохнул полной грудью и почувствовал, какой холодный здесь был воздух. Как в склепе. Или в холодильнике. А мне было жарко — так мы ползли.

Мы спустились по ступеням и присели на самую нижнюю. Я, правда, через минуту вскочил и вынул из пакета пенку, расстелил её, позвал Кольку и уселся сам. А потом включил свой фонарь.

— Миш, — негромко сказал Колька, и его голос гулким эхом разнёсся по сводам пещеры. — Слышь, как тихо!

— Ага! — откликнулся я и потер рукой нос. — И холодно! Давай уроки делать!

Мы достали учебники, положили их на колени, на них — тетрадки. На пол Коля положил учебник по математике, я светил — он писал. Потом мы поменялись. Потом стали делать русский, и по моей просьбе — Коля стал объяснять каждое свое действие, оставив мне самому делать последние упражнение. Теперь он светил, а я ковырялся в словах и он шёпотом подсказывал. Наконец, осталась только литература, повесть Пришвина «Кладовая солнца». Её нужно было прочитать целиком ещё на каникулах, и мы даже начали читать её с Наташей, но закончить не успели.

— Я тебе дорасскажу, — предложил Коля. — А ты спрашивай, чего непонятно, ладно?

Я кивнул. Хоть в чем-то мы не обманули своих родителей. Может, даже пятерки получим, здорово было бы!

Закончив уроки, мы поняли, что изрядно проголодались. Точнее, я понял, а Коля сказал:

— Есть охота. У тебя ничего с собой нет?

— Я бутерброды сделал. А ты, что, ничего не взял?

— Не-а, только шоколадки. Я ведь думал, что вдруг получится вылезти и — к тебе! Да и мама дома была, как я буду при ней собираться? Хорошо она мне хоть их положила.

— Коль, а чего ты мне сразу не позвонил, вместе бы полезли?

— Да вечер уже. Тебя бы отпустили разве?

— Сам знаешь, что отпускали.

— То каникулы были, а тут вечером гулять. Это ведь неизвестно насколько. А так я один бы застрял — не получилось — переночевал бы как-нибудь…

— Ага, «как-нибудь»! Погляди, какая холодрыга!

— Да уж… Давай есть!

Я вынул бутерброды, воду. Коля вытащил маленькие шоколадки «Алёнка» — сладкие, молочные, мои любимые. Почему-то было так вкусно, что я подобрал с колен все крошки. А вроде обычные бутерброды…

Коля снял свой фонарик и почесал лоб.

— Можно померить? — попросил я.

— Померь.

Я надел его и покрутил головой: здорово, не сваливается, светит отлично. Коля выключил мой фонарик. Стало темнее, фонарь освещал только передние своды подземелья, сзади было совсем темно.

— Ну и как мы тут будем спать? — спросил Колька.

— Не знаю… Давай ты на мою спину навалишься, а я — на твою?

Коля шмыгнул носом, вытащил из рюкзака мягкий плед. Большой, пушистый, тёплый. Повернулся ко мне спиной, прислонился к моей спине, дал мне кусок пледа. Я накинул его на себя… Хватило, чтоб нам укрыться обеим.

— Мы, как дети подземелья, — прошептал Коля. — Я в прошлом году такую книжку читал.

— Так мы же её в этом году только проходить будем! Она следующая, за «Кладовой солнца».

— Ну и что, — пожал плечами Коля. — Мне интересно было. Я всегда так делаю, как только учебники получу — беру по литературе и сажусь читать. Там иногда что-то интересное найти можно.

— Да? Ну и про что там?

— Я плохо умею пересказывать, но в целом так: дети жили в подземелье, в склепе, даже вместе с родителями, потому что они были очень бедные, и им не на что было жить… И один мальчик познакомился с ними, он был из нормальной семьи. Ну вот, он описывает их жизнь там, разные события… Мне только вот, знаешь, кого жалко? Там девочка вместе с ними жила, маленькая… Она в конце умирает, от болезни… Потому что ничего нельзя было сделать.

— Почему нельзя? — возмутился я. — А как же врачи?

— Ты когда читать будешь, поймешь. Поздно было к врачам обращаться. Ей бы на свежий воздух, на море пожить, и ещё бы пораньше. — Колька замолчал и стал смотреть на темный проход.

— Это ещё что! Сейчас в таких подземельях кучи людей живут. В подвалах, то есть, да какая разница…

— Большая разница, Миш. В подвалах отопление есть. А тут — склеп. Холодно, сыро. Да и вообще, в Москве же закрытые подвалы!

— Откуда ты знаешь! Ты что, ходил, смотрел?

— Нет, просто как-то сестра с мамой разговаривали, я и услышал.

— Они же там не были! Может в центре и закрытые, но на обочинах есть открытые. И у нас в городе есть. У нас один пацан был из Москвы, так он где-то на окраине Москвы год жил в подвале! Знаешь, он сколько всего понарассказывал?

— Нет, — Колька посмотрел на меня. — Думаю, что ничего хорошего он не рассказал. Что за жизнь такая, в подвале?

— Да никакой жизни, — вздохнул я… — Почти как в детдоме. Старшаки деньги трясут, есть среди них взрослые, кто промышляет так — мальчишек заставляет милостыню собирать, бьют их… Жрать нечего, воруют, кто как себе еду добывает. Он только говорил, что сначала у них была хорошая компания, все друг за друга держались, а потом старший их пропал куда-то, облава была, всех разогнали. А туда, куда он потом попал — лучше не рассказывать. Сам пришёл в детдом. Правда он сбежал потом куда-то, друга разыскивать. Все говорил, отъемся мол, как следует, а потом сбегу. Да у нас разве отъешься? Он и меня с собой звал как-то…

— А ты? — тихонько спросил Коля.

— А я… Я отказался, а потом жалел, когда совсем невыносимо было. Хорошо, хоть Юрка меня нашёл, а то, глядишь, и сбежал бы… — и я помрачнел, вспомнив предстоящий день и сегодняшнюю встречу с Перцем.

— Да, хорошо! — выдохнул друг, и глаза у него были такие… понимающие и радостные, оттого, что я здесь и не сбежал никуда.

— Ты и не представляешь, как я рад, — шёпотом сказал я. — Только вот боюсь теперь потерять все…

Колька помолчал, а потом через силу спросил:

— Ну а Юра, Наташа, как они? Как они к тебе относятся? Не ругают тебя?

— Да не, ты что! Хорошо относятся, наверное, как к родному… Только вот… — я запнулся, а потом быстро выпалил. — Наташа малыша ждёт, и я боюсь, как бы они меня не разлюбили!

— Да ты что, Мишка! — Колькины глаза распахнулись широко-широко, будто он чудо какое увидел. — Как они могут тебя разлюбить! Это же здорово, что будет у тебя младший брат… Я вот всегда мечтал о нём, а у меня только сестра старшая. А с братом веселее!

— Думаешь, не разлюбят? Он же свой, маленький…

— Миш, ты чего! Ты… ты представь, если бы ты был родителем и у тебя был такой вот мальчишка, ты бы что, разлюбил?

— Ой, никому не пожелаю такого мальчишки!

— Да ладно тебе! — улыбнулся Коля. — Серьезно, ты же не игрушка, и они — тоже. Люди живые. Они и тебя любят, и его будут любить. Это кажется, что сердце может вместить только любовь к одному человеку… А на самом деле — любовь — она бесконечная, её можно вместить сколько хочешь! В сердце каждому найдётся место…

Коля вдруг смутился и замолчал. Пробормотал хрипло:

— Мамка и меня, и Ксеню любит. По-разному, но обоих.

— Так ты же — свой! И Ксеня — своя!

Коля вспыхнул, но заметил:

— И ты будь своим. Кто тебе не даёт?

Потом мы ещё долго шептались, и шёпот наш тревожил тишину подземелья. Коля мне пересказал всю «Кладовую солнца», мы обсудили всех наших ребят — оказалось, что у Володьки брат уходил в армию, вот отчего он был грустный. Обсудили планы на лето. Потом мы решили сесть поудобнее, и для этого пришлось выбраться из нагретого пледа. Я включил свой фонарик, Коля надел свой, выпрямился и стал довольно потягиваться.

— Спина затекла, — говорит. — И согреться надо.

И давай дальше наклоняться и покручиваться — влево, вправо, как на зарядке. Внезапно он замер на полобороте. Медленно повернулся к стене, снял фонарь и стал передвигать лучом, что-то отыскивая.

— Колька, ты чего?! — я вскочил и подошёл к нему поближе.

— Сейчас, смотри… — не оборачиваясь ответил он и наконец остановил фонарь. — Погляди!

На серых камнях, слева от угла, чуть выше Колькиной головы темнел крест. Такой, какой обычно стоит на храме, только не золотой, а словно выжженный свечкой или нарисованный углём. Небольшой, ровный, нарисованный чьей-то твердой рукой. Почти незаметный.

— Зачем он здесь? — прошептал я.

— Не знаю… Может, тут монахи жили? — задумчиво ответил Коля. — Я читал про таких… Ну-ка, посвети!

Он подошёл к тому месту, где он был нарисован, дотянулся до него рукой.

— Может, не надо трогать? — я засомневался.

— Почему? — Коля провел рукой по камню, потом ещё раз. — Странно. Здесь плитка не такая гладкая, как другие.

Я подошёл поближе и стал светить вверх, на крест. Черные стены в свете фонаря казались почти белыми. Между камнями рядом с крестом темнела тонкая щель. Коля провёл по ней пальцем, потом осторожно постучал по стене. Потом снова постучал — погромче, и я различил звонкие щелчки в том месте, где был рисунок.

— Ну-ка, Миш, дай линейку! У меня в пенале металлическая, лучше её…

Я достал линейку, протянул Кольке, снова стал светить. Он сунул в эту щель краешек линейки, потом просунул её поглубже, надавил, как на рычаг, и — плитка чуть приоткрылась…

— Чуть повыше бы залезть, неудобно. — Коля встряхнул руками. — Миш, давай ты, у меня руки затекли!

— Ладно, только ты свети, или фонарь дай!

Коля дал мне фонарь, линейку и, опустившись на корточки, спиной прислонился к стене. Я взобрался ему на плечи.

— Держи крепко! — и почувствовал, как он ухватил меня за щиколотки. Сунул линейку в щель и стал поддевать приоткрывшуюся плитку. Сперва я было подумал, что это глупая затея. Но почти сразу же посыпались крошки бетона, и плитка, нехотя, со скрипом, стала отходить от стены, обнажая тёмную дыру. Линейка совсем погнулась к тому времени, как стало можно просунуть туда руку. Я взялся за плитку и так потянул, что чуть было не упал с Колькиных плеч, зато вытащил её всю целиком.

— Ну что там? — живо спросил Коля.

— Порядок. — Я бросил линейку — она зазвенела на полу, — а плитку протянул Коле. — Держи пока, или положи её.

Потом снял фонарик и посветил в тёмную глубину дыры.

Глава 37.

Что было в тайнике.

Внутри тайника я увидел металлический бок ящика. Поёжился.

— Коль… Там какой-то ящик.

— Доставай!

— А вдруг там что-нибудь…

— Что?!

— Не знаю!

— Так мы посмотрим!

— Колька, вдруг там бомба?

— Да ну, Мих, какая бомба!

— Или скелет?..

— Мих, если боишься, давай я гляну, — ответил он после недолгой паузы.

— Да ладно, я вытащу…

Я надел фонарик, аккуратно сунул руки внутрь, нащупал холодный металл, и потянул к себе. Коробка была тяжелая, поэтому доставать её было непросто — запястья цеплялись за шершавые камни, она еле вытаскивалась. Наконец я выдвинул её наполовину и слез с Колькиных плеч.

— Давай вместе доставать. А то она тяжелая, я не удержу.

Друг молча поднялся, и мы осторожно вытащили наружу металлический сундучок. Опустили его на пол и стали рассматривать.

Высотой он был в две взрослых ладони, шириной — с альбомный лист, в длину — с полметра. Крышка у него была полукруглая, на потускневшей жести ещё можно было различить картинку: снегурочка и дед Мороз ехали на больших санях среди белого снега. Перед ними — три белых коня, один встал на дыбы, другой чуть повернул голову, оглядываясь назад. Елочки по краям картинки почти стерлись, на них белели остатки снега, новогодние шарики. Края картинки украшали коричневые завитушки — наверное, когда-то они были другого цвета. На одном из уголков была ржавчина. Ручка у сундука была оторвана, на её месте выступали медные гвоздики с обломками железа. Сбоку сундучка были приделаны скобы для замка, они были скреплены толстой проволокой. Если очень постараться, то, наверное, можно её размотать. Ящик пах ржавчиной и был очень холодным.

Коля встал на цыпочки и пошарил рукой в дыре.

— Ну-ка, Миш, дай я теперь залезу, посмотрю.

Он встал на мои плечи, пошуршал ладонями и вздохнул:

— Нет, больше ничего. Давай смотреть…

Мы сели на корточки перед нашей находкой. Я взялся за фонарь, Коля принялся разгибать проволоку.

— Не даётся… Тугая… — Он поморщился и надавил посильнее, — о, пошла…

Я старался светить ему на скобы, он кряхтел, раскручивая свёрнутые стальные концы. Получалось это долго, Коля несколько раз останавливался и садился поудобнее, тер пальцы… Наконец последний виток был отогнут, проволока со звоном полетела на пол, и Коля взялся за крышку…

— Ну, с Богом! — прошептал он.

Крышка тоже поддалась не сразу — долго, наверное, пришлось лежать этому сундуку. Коля пошевелил её, поддел скобы линейкой, и аккуратно приподнял её за потемневшие края.

Когда он её снял — мы увидели пожелтевшие странички газет. Они рассыпались у нас в руках. Под ними — несколько светлых тряпиц, похожих на бывшие когда-то белыми полотенца, под ними — ещё одно полотенце, с бледно-красной вышивкой, в которое было завернуто что-то большое и прямоугольное. Коля бережно вынул это, отогнул краешек ткани и ахнул: на нас смотрели Чьи-то удивительно добрые глаза.

Он раскрыл всю ткань, и я увидел большую икону в металлическом золотистом окладе: рядом с Богородицей был Её маленький Сын. Он смотрел на меня, правой ручкой благословляя нас. Я видел в храме, как благословлял батюшка подходивших к нему людей — он также складывал пальцы: большой, безымянный и мизинец. Взгляд Богородицы был направлен на Младенца, но мне казалось, что она смотрит еще на нас — спокойно, ласково, словно радуясь встрече с нами. Наверное, так смотрят после долгой разлуки. От красок, потускневших от времени, словно веяло каким-то теплом, оклад был сделал так искусно, что каждая складочка, каждый цветочек на узоре одежды, выглядели объемными и словно живыми, из ткани, а не из металла. От головы Богородицы и Младенцы кольцом шли длинные лучики — их выпуклые концы светились в лучах фонаря, и мерцали на них крошечные янтарные искорки. По краям иконы в виде рамки выступал тонкий, потемневший узор.

Мне так хорошо стало, когда я Её увидел, словно меня обняла мама. И я все смотрел на неё — и мне было невообразимо стыдно за мою жизнь — за свой страх, за то, что я обижал Наташку, что обманывал, да просто за то, что ни разу за столько времени не вспомнил о Ней! Стыдно за то, что мне было стыдно перед Богом, за свое предательство, за Володьку… Я смотрел в Её глаза — и становилось спокойнее. Я не умел молиться, я не знал, что лучше сказать, и какое-то слово вертелось в моей голове — и я не мог его подобрать. И я уже почти было нашёл это слово, или даже несколько слов, но тут Коля потревожил тишину:

— Она, наверное, старинная?..

— Ага… — шёпотом отозвался я. — Коль, а что это за металл? Медь?

Коля почесал в затылке.

— Не, вряд ли. Медь сильно окисляется и чернеет, а эта смотри — потемнела, но все равно золотистая. Наверное сплав меди с чем-нибудь ещё… Вроде как латунь называется…

— Как подсвечники в храме. А её можно почистить?

— Да можно наверное, Миш… Смотри, там ещё что-то есть!

Я взял у него икону, и он вынул из сундука небольшую книгу в металлическом окладе, с узорной чеканкой, в центре которой был изображён Человек с крестом. Книга было закрыта на такие же металлические защелки. Коля попробовал открыть её, но у него не получилось, и он протянул её мне:

— Держи пока. — И аккуратно положил на икону.

Потом он достал оттуда небольшой деревянный крест с Распятием. Такой, только большой, я видел в храме, куда ходил с Юрой, и знал, что на нём изображен Господь. Такое Распятие я видел на Юрином крестике.

Были ещё здесь две металлических чаши на цепочке — с колокольчиками — они грустно зазвенели, когда Коля их вытащил из сундучка. Я сказал:

— Это батюшка в храме таким кадит. Я видел.

Несколько больших, вкусно пахнущих воском свечей, большая кисточка с деревянной ручкой. Ещё одна книга с почерневшей металлической обложкой в тёмном коричневом переплете и непонятными буквами внутри. Некоторые из них я знал, они бы из нашего алфавита, некоторые — незнакомые. Странички, слегка потёртые, тонкие, где-то испачканные пятнами, дышали стариной. Кто её читал? Или, может быть, молился по ней? Понимал эти буквы? Что это за язык?

… Была ещё небольшая потемневшая икона, без оклада, с которой смотрел на нас святой дедушка — внимательно и строго. Словно спрашивая, что мы будем делать дальше…

— Ой, у нас дома такая же есть, только поменьше! — обрадовался Колька. — Это Николай Чудотворец, мой святой…

Он долго смотрел на икону, потом поднял голову на меня и обеспокоенно спросил:

— Миш, а куда все это? Не обратно же класть!

Я замотал головой.

— Что ты! — Мне страшно было представить, как можно снова убрать туда Богородицу и Николая Чудотворца, в холод в темноту! Они здесь как живые… Вероятно, человек, который прятал их туда, имел очень серьезные причины для этого…

На дне сундука была завернутая в промасленную бумагу записка. Коротенькая, написанная красивым мелким почерком:

«Дабы избежать поругания, прячу вещи отца. Если найдешь их — сбереги! Господи, прости…» Подписи не было, только дата: 1937 год.

Коля беспомощно посмотрел на меня:

— Миш, так куда? Ты представляешь, всему этому почти сто лет!

— Колька, да по-любому больше! Посмотри, какая книга, — я кивнул на книгу в коричневом переплете. — Это дата, когда их спрятали…

— Странно, — пробормотал Коля. — Думаешь, башня уже была, в 37 году?

— Не знаю.

— Я слышал, что её построили в сороковых годах, но может быть что-то путаю. Значит, подвал уже был, до башни?

— Может быть. А потом их просто соединили.

Мы помолчали. Коля погладил книгу.

— Не хочется оставлять…

— Конечно, нет! — у меня мелькнула идея, которая с каждой секундой крепла в твердое решение. — Колька, в храм надо нести! Вещи церковные, значит туда надо! Там точно сберегут! — я вспомнил первую службу, на которую пришёл осенью вместе с Юрой, ту икону, «Достойно есть», и повторил. — Сберегут…

— Да, наверное… — пробормотал Коля. — Наверное, ты прав. Домой нести нехорошо — это не наше, хоть мы и нашли. Батюшке надо отдать.

— Ага… Такие иконы… Пусть все молятся, — тихонько добавил я.

Коля покачал головой и аккуратно стал складывать всё обратно. Я, отдавая ему икону, высказал наконец, свое сомнение:

— Как можно было их упрятать сюда?!

Коля серьезно ответил:

— Значит, только такой был выход… Или негде было хранить их. Знаешь, мне сестра как-то рассказывала, что были гонения на церковь. Иконы сжигали. Людей расстреливали. Храм Христа Спасителя, в Москве который, самый большой, красивый, может, видел? Его взорвали! Да даже у нас один храм был закрыт, который за вокзалом!

Я присвистнул. Храм я видел, конечно, когда мы плыли на теплоходе.

— Дела…

…Белый, величественный, с огромным золотым куполом, он возвышался над нами, над рекой, над городом. Он как бы сливался с небом и облаком отражался в реке. Он был похож на сказочный дворец, вокруг которого раскинулся сад с розами. Я не был там внутри, но мне думалось, что там ещё просторнее, чем он кажется снаружи. Сколько людей он радовал! Кто-то там впервые встретился с Богом, кто-то — молился в нём каждую службу, быть может — он был чьим-то любимым храмом. И сколько людей его строило! А потом в один момент кто-то посмел всё разрушить? Да зачем?!

Коля только головой покачал и не сказал ничего. Он закрыл сундук, нацепил проволоку на скобу, вполголоса произнес:

— В пакет, наверное, не влезет…

— Зато в рюкзак влезет! В мой! — я вскочил, принёс свой рюкзак. — Книжки в пакет переложим, а сюда — его!

— Давай!

Я вытряхнул книги, помог Коле сложить находку. Молнии не закрылись — мы застегнули только верхние застежки, правда тяжеленный рюкзак получился!

— Как-нибудь дотащу, — пробормотал я. Колька услышал.

— А… почему ты? Вместе и донесем!

— Не, как ты не понимаешь! Один должен пойти в школу, отнести вещи и предупредить, что кто-то из нас задержится! Если мы вдвоем пойдем, нехорошо получится! Обоим за прогулы влетит, а так может, ещё и нет!

— Так, может, мы и до школы успеем? — засомневался Колька. — Во сколько храм открывается?

Я не знал. Я знал, что на службу в воскресение мы приходили к девяти. Значит, где-то в восемь. В лучшем случае, чуть пораньше, но кто знает?

— Мда… — сказал Коля. — Пожалуй, придется так сделать. Только как? Один вылезет через верх и запрет башню, другой — через низ? Или вместе поднять вещи и вылезти оттуда, чтоб не ползти с учебниками?

— Конечно, лучше вместе подняться… — начал было я и осёкся, потому что вспомнил, как Перец обещал мне встречу у башни. В восемь. Значит…

Значит нужно или очень заранее выйти, или…

Нет никакого или! Надо очень пораньше выйти. Один Колька не пролезет с учебниками через проход. Да и я вряд ли вскарабкаюсь с огромным ранцем… Нельзя поодиночке, нужно вместе!

— Значит так, — сказал я. — Выйдем пораньше. В начале седьмого. Пока я дойду до храма, пока дождусь там кого-нибудь…

Вряд ли Перец будет караулить меня у храма. И Кольку одного он трогать не будет, если вдруг увидит его без меня. Но лучше будет, чтобы он его не увидел… Мало ли.

— Я скажу, что мы вместе нашли, Коль, ты не думай!

— Да не, я не думаю, что ты! Конечно, лучше ты иди, ты же говорил, что ты там был. Только я думаю, как мы с тобой все это поодиночке потащим…

— Ничего, нормально, главное — отсюда вылезти! Когда полезем?

— Миш, лучше сейчас. Вдруг — проспим? Да и холодно здесь как-то, — и Коля зябко повел плечами, и шмыгнул носом.

Правда, не нужно тут спать. Еще простудимся…

— А сколько сейчас времени?

Друг вынул телефон, посветил экраном:

— Второй час.

— Ого! Полезли быстрее, а то точно проспим!

Глава 38.

«Я спешу!»

Плитку мы поставили на место. Потом взяли все вещи: Коля — свой рюкзак и пакет с книгами, я — рюкзак с нашей находкой и пенку с пледом, и двинулись в путь. Быстро миновав коридор, ведущий к башне, мы повозились, проползая через узкий проход, и оказались у шахты. Здесь мы сняли всю нашу ношу, опустили её на пол — стало совсем тесно, — и начали думать, кто полезет первый. Коля вызвался сразу, а мне очень не хотелось оставаться одному внизу, но я решил не спорить и уступил. В конце концов — какая разница? Главное, благополучно выбраться отсюда и хоть немножко поспать.

Такое приключение мы себе устроили.

Наверное, не зря. И не наверное, а точно! Ведь мы нашли сокровище!

Кругом стояла подземная тишина. Коля едва слышно карабкался по шахте, предварительно попросив меня подсадить его повыше и обвязавшись стропой, и я мог следить за его продвижением по ускользающей точке налобного фонарика. Один раз раздался громкий шорох и Колькин испуганный вскрик — он не попал ногой на скобу. Но тут же громко успокоил меня:

— Нормально, нашёл.

Тогда я вынул из кармана свой фонарь и стал светить вверх.

Пока я ждал, когда он поднимется, у меня начали слипаться глаза. Вот не знаю почему: совсем не вовремя захотелось спать. Да так, что хоть падай и спи! Я и щипал себя за нос, и зевал, и встряхивал головой — не помогало ничего. Когда я уже совсем было задремал и, встряхнувшись, собрался достать пенку, чтобы хотя бы сесть на неё — сверху раздался Колькин голос:

— Я всё! Бросаю веревку, привязывай вещи!

Я вздрогнул, и мой сон куда-то улетучился.

Белый конец веревки запрыгал возле моего лица. Первым делом я привязал свой рюкзак с сундуком: просунул один конец стропы через ручку, застегнул фастекс и затянул по максимуму… Когда Коля его вытянул и снова бросил мне веревку — также закрепил пакет с учебниками, в которые запихал плед и свой фонарь. Потом — Колин рюкзак. Затем — пенку, обвязав её вокруг. И наконец, когда всё было поднято, и Коля спустил на веревке мне свой фонарик, — стал оборачивать стропу вокруг себя.

Поскольку стропа располагалась на уровне моих плеч — пришлось закрепить её на уровне груди, не затягивая до конца. Я был чуть повыше ростом, чем Коля, поэтому без труда справился сам. Потом пришлось, ухватившись за узлы, подтянуться на веревке, чтобы встать одной ногой на нижнюю скобу и другой — на ту, что была на противоположной стене. Затем, держась одной рукой за веревку, я чуть приспустил стропу, затянул её поплотнее и… полез.

Это оказалось ещё труднее, чем спускаться вниз.

Оттого ли, что я устал и хотел спать, или оттого, что я вспомнил об обещании Перца — руки меня плохо слушались, и подтягиваться вверх получалось с трудом. Вдобавок ко всему пальцы совсем окоченели от холода и шевелились с трудом. Но я карабкался. Потом больно ударился коленом о кирпич, из-за этого не поймал наверху скобу и повис на одной руке. Фонарик сполз и засветил куда-то вбок. Меня обдало холодом.

«Ну вот и всё…» — успел подумать я.

— Мишка, ты как? — тревожно крикнул Коля.

— Вишу… То есть висю… Тьфу!

— Я бросаю фонарь и тяну веревку!

Свет от его фонаря исчез, и через несколько секунд я почувствовал, как веревка натянулась. Свободной рукой ухватился за неё, отдышался.

«А ведь Колька карабкался наверх один… Держись, Михась, надо держаться. Кольке трудно тебя держать… А если ты свалишься… Нет, не надо!» — я собрался, нащупал ногой опору, потом отпустил веревку, поправил фонарь, посмотрел наверх, увидел скобу и ухватился за неё. Осторожно стал переставлять ноги…

Наконец я приноровился лезть. Теперь уже медленнее, внимательнее.

— Тебе посветить? — крикнул Коля.

— Не надо, нормально!

Тогда он так и остался держать веревку, подтягивая её с каждым моим шагом. Прошла целая вечность, прежде чем я, перевалившись через кирпичный край прохода, оказался на полу башни. Несколько минут я просто лежал и не шевелился, переживая минуты в шахте. Коля потрепал меня за плечо:

— Миш, вставай! Нельзя тут сидеть, почки отморозишь!

Я поднял голову и увидел его бледное испуганное лицо.

— Ты целый? — спросил он.

— Да… Спасибо тебе, Колька!

— Слава Богу! — выдохнул он. — Это ведь я тебя сюда затащил, я столько всего передумал, пока держал эту веревку!

— Почему ты-то? Я сам пришёл.

— Сперва-то я… Ладно, вставай, Миш, давай пенку подстелим!

Я встал, Коля закрыл шахту решеткой, и мы расстелили на полу пенку. На неё положили плед, улеглись сами, а его концов хватило, чтобы укрыться нам обоим. Правда, легли мы на бок, спиной к спине, не повернешься. Зато тепло. Под голову положили Колькин ранец, завели будильники на телефонах на семь часов, и уснули. Не знаю, как спал Колька, а я провалился в темноту, и никаких снов мне не снилось.

Утро пришло темное и холодное. Будильник, точнее будильники, зазвонили слишком рано, и мы с Колькой вскочили, ничего не понимая. Потом стали прыгать, пытаясь согреться… Потом наконец, взяв вещи, открыли задвижку и выбрались на свет.

Сумерки уходили, подгоняемые серым рассветом. На небе висели клочки облаков, в парке звенели птичьи голоса, пахло свежестью, морозом и, почему-то, арбузами. Вдалеке фыркали машины.

Коля вынул из рюкзака замок, защелкнул его на двери. Посмотрел на меня:

— Ну что, Миш, давай по-быстрому! Я скажу, что ты опоздаешь немного.

— А если спросят почему?

— Ну… объясню как-нибудь. В конце концов про башню можно не рассказывать, а про находку — почему бы и нет. Или скажу, что ты сам расскажешь, а ты придумывай пока.

— Ладно, не брехай там сильно. Коль, меня в школе жди, а то разминемся ещё, чего доброго, и оба получим! Я быстренько!

Легко сказать, быстренько! Пока я дошёл до храма, у меня отваливались обе руки и свистело в желудке. Оказалось, что храм откроется только в восемь, и я присел на лавочке, чтоб дождаться кого-нибудь, кто принял бы у меня находку.

Храм находился за парком, на территории больничного городка. Здесь был и родильный дом, и больничный корпус, и поликлиника. А он, беленький, небольшой, поднимался над всеми этими зданиями, сияя золотым крестом даже в пасмурную погоду. Рядом с храмом была дорожка, которая тянулась вдоль главного корпуса, и несколько лавочек. Летом здесь, наверное, все зелёное, потому что вокруг стояло очень много деревьев; за деревьями шумела дорога.

Значит, думал я, встреча с Перцем откладывается на неопределенное время. Только ненадолго, но есть время передохнуть и подумать. Хорошо бы после уроков пойти домой большой компанией — тогда они вряд ли прискребутся. А сейчас хорошо бы по-быстрому добраться до школы: Перец, не найдя меня у башни, будет очень злым. А в гневе он страшен.

Шорох чьих-то шагов заставил меня отвлечься от раздумий, я поднял голову и увидел священника. Он щёл один, в черной длинной одежде, с серебряным крестом на груди, на плече у него висела большая кожаная сумка. Скользнув по мне взглядом, он приблизился к храму, поднялся по ступенькам и, вынув из кармана ключи, стал открывать дверь. Потом поднял голову и уже внимательно посмотрел на меня, я, не дожидаясь вопросов, поднялся с лавочки, захватив тяжеленный рюкзак.

— Здравствуйте! — поздоровался я, когда оказался рядом с ним.

— Здравствуй, — улыбнулся батюшка. Голос у него был звонким и молодым. — Ты сюда?

Я поспешно кивнул, рассматривая его. Впервые я стоял рядом со священником.

Он был худенький, с короткой стрижкой, короткой рыжей бородой и отзывчивыми светло-голубыми глазами. Я, как его глаза увидел — сразу успокоился и приготовился показать ему наши сокровища.

Батюшка жестом пригласил меня войти, я неумело перекрестился, и мы вошли в храм.

Светлый полумрак, просторно — оттого, что не было людей, тихо. Пахло воском, маслом, которое наливают в лампады, и ещё чем-то таким церковным и очень приятным. Блестели подсвечники возле икон, с которых смотрели на меня ангелы и святые. Гулко отозвались своды на наши шаги, голоса показались мне такими громкими, что захотелось говорить шепотом.

— Ну давай, рассказывай, — вполголоса попросил меня батюшка.

— Я… это… можно потом расскажу? Пока только отдам. А то мне нужно в школу торопиться, — сбивчиво начал я, потом наклонившись к рюкзаку, стал вытаскивать оттуда сундук. — Мы с другом нашли… Пойдемте на лавочку, а то он тяжелый!

— Давай, — батюшка взял у меня сундук, подошёл к лавочке справа от входа, над которой на стене был изображен ангел с мечом. — Что там?

Я торопливо отогнул проволоку, открыл дверцу, приподнял тряпицы. Батюшка охнул. Потом, перекрестившись, бережно вынул икону, поцеловал её. Ласково и изумленно посмотрел на меня:

— Ого… Где вы её нашли?

— Я… можно потом расскажу? — я умоляюще посмотрел на него. — Честно! Я приду ещё к вам, и расскажу… Это не всё, там ещё Николай Чудотворец есть, и свечи, и книги две, и штука, чтобы кадить…

— Кадило? — подсказал батюшка.

— Ага, точно. И крест, как у вас. Вы посмотрите, там записка с датой, и больше ничего — тридцать седьмой год. Мы…я… мы решили с Колей вам отнести, вы же сбережете?

Батюшка молча кивнул, потом одной рукой придерживая икону, другой потрепал меня по голове:

— Спаси тебя Бог, сынок. Как тебя звать?

— Миша.

— Ну, Миша, беги с Богом, раз торопишься…

— Я приду потом! — снова горячо пообещал я и, взяв пустой рюкзак, собрался было уже идти, как вдруг поднял голову и встретился взглядом с Ангелом, у которого был меч: немного грустным, внимательным, сильным. Он словно предупреждал меня: «не делай глупостей!»

— А это кто? — я кивнул на икону.

— Архангел Михаил.

— Да? — меня обдало горячей волной, и я сам не заметил, как заулыбался во весь рот. — Ничего себе! Спасибо!

В дверях я оглянулся на батюшку, заметил, как он перекрестил меня. Вышел из храма и поспешно зашагал к школе.

Я вспомнил мамины письма. Она писала, что они с папой назвали меня в честь архангела Михаила. И про крещение так смешно рассказывала, что я ловил кисточку у батюшки… Входит, у меня была встреча с Богом, только очень давно.

Я остановился. Или все ещё не было?

Мама говорила тогда, что Христа я принимаю в свое сердце через причастие. А смогу ли я — принять Его в моё сердце? Она писала, что моё сердце — это та пещерка, в которой родился Христос. Юра говорил, что дом… И, думается мне, что они оба правы. Но дело даже не в этом. Как превратить свое сердце из пещерки в уютный дом?

Надо ещё прийти будет к этому батюшке — он добрый и совсем не страшный… Поговорить с ним.

Я вздохнул. Пока… я только обидел Бога… и ничего не сделал, чтобы примириться с Ним, разве что иконы вот принес, но это больше Колькина заслуга, а не моя…

Так что же делать? Как примириться?

Я оглянулся на храм — его крест золотился среди деревьев: примет ли Бог меня, когда я приду?

И простит ли?

Хорошо шагать с пустым рюкзаком: вот уже почти рядом школа. Я перешёл дорогу, не доходя до башни, и пошёл наискосок через двор, срезая путь, торопясь к школьному забору, который виднелся за пятиэтажкой. Я не бежал — шагал быстро и легко, и на душе у меня было если не совсем спокойно, то светло и тихо, словно бы я унёс из храма частичку той тишины… После уроков мы с Колей зайдём туда вместе, и все расскажем этому батюшке, все как есть, не обманывая и не скрывая. Он поймёт…

Возле школы никого не было — понятное дело, звонок прозвенел, и все на уроках. Только стояло два парня в черных куртках, повернувшись ко входу, ожидая кого-то. С разбегу я приблизился к ним, и уже потом почувствовал, как нехорошо забилось сердце. Один из них исподлобья посмотрел на меня, что-то сказал второму, пониже. Я остановился, и почти было пустился бежать обратно, как первый взял меня за локоть, а второй преградил дорогу.

Глава 39.

В плену.

Первым парнем был Гвоздь. Вторым — Рудик.

— Постой, куда ты торопишься? — вежливо поинтересовался Гвоздь. — Поговорить надо, Пешкин.

Он умел так, прикидываться вежливым, скрывая за спокойным взглядом ледяное равнодушие. Сам он дрался очень редко, но умел схватить так крепко, что не шевельнёшься. Он тесно общался с Перцем и с другими такими же, как он. Он не детдомовский, может быть оттуда, может быть — нет, этого никто не знал. У нас поговаривали, что он сидел в колонии. И что у него были связи с бандитами. Если в какой-то среде упоминалось его имя — все затихали, спор выигрывала та сторона, на чьей был Гвоздь. Сам он был высокого роста, худой, с короткой темной стрижкой, острым, гладко выбритым подбородком, шрамом на левой щеке. Взгляд его пронзительных черных глаз напоминал взгляд коршуна. Он мог долго смотреть не мигая, завораживая взглядом добычу. Не курил. Надевал пиджак и рубашку, носил лакированные остроносые туфли и перстень на левой руке, на безымянном пальце.

— Слушай, Гвоздь, у меня уроки сейчас, давай потом поговорим! — я попробовал было договориться по-хорошему.

— Потом уже давно прошло. Да чего ты боишься? — он медленно вёл меня за ворота школы. — Поговорим и разойдёмся по-хорошему. Долг-то принёс?

Меня вдруг осенило.

— Ага, то есть не совсем. Я не успел вчера… Слушай, у тебя есть свободные пятнадцать минут?

— Всегда пожалуйста, — нараспев ответил он. — Особенно для должников… Только ты не смоешься, чувак, ты конкретно попался.

— Да я и не собираюсь. Заедем к отцу на работу, там я и спрошу.

Уж раз так попался… То пусть они хоть немного повозятся… Погибать — так с музыкой.

Он даже остановился.

— Ты чего мне уши мылишь, Пешкин? Да твой предок чует, что ты на уроках должен быть, хрен он тебе даст деньги.

— Даст! — убежденно заявил я и посмотрел на него. — Он за меня горой… Скажу, что на буфет понадобились, с уроков отпустили. А вы подождете немного…

— Да он на нас его натравить хочет, — подал голос Рудик.

— Не умничай, Рудольф, — велел Гвоздь. — Он знает, что не сбежит… А натравит… так его папочке не поздоровится.

— Да не натравлю я… Ну что, едем? — я покосился на остановку.

— Куды ехать-то?

— Да к Гаражам, там не доезжая остановку выйдем, пройдем малость — он рядом работает…

О чем думал я, когда плел всю эту чепуху? Что хоть немного оттяну время? Что сумею сбежать и скрыться в Гаражах? Что лучше перенести эти разборки подальше от дома? Там запутанные дорожки, не найдёшь… Или о том, что рано или поздно они расправятся со мной… я ведь решил не нести им деньги…

Обреченно смотрел в окно маршрутки на мелькающие дома, деревья… Ветер разорвал облака, и через них несмело пробивались солнечные лучи. Улицы оживали. Мимо музея шла толпа школьников, наверное, на экскурсию — через открытые окна были слышны их веселые голоса…

— Нам — на следующей, — предупредил Рудик.

Когда маршрутка затормозила, мы выпрыгнули на остановку.

Гвоздь шёл с одной стороны, Рудик с другой. Шли долго. Я плутал по дворам, в конце концом сам запутался, потерял направление и, повернув за угол девятиэтажки, вывел их к пустырю, за которым начинался микрорайон Гаражей.

— Стоп, — вдруг сказал Гвоздь. — Пришли.

— Ещё не пришли, — попробовал возразить я, и получил слабый подзатыльник.

— Пришли, — повторил Гвоздь. — Думал перехитрить нас, а? Не выйдет! — Он резко вывернул мне руку, а другой зажал рот. Приказал Рудику, — Тащи его в бункер!

Я не успел крикнуть. Резкая боль пронзила мне плечо, и я упал на землю. Замычал, закусил губу, попробовал вырваться… Бесполезно. Они тащили меня оба, куда-то через пустырь. Потом была дверь, лестница вниз, темнота… меня толкнули в эту темноту, потом очень громко хлопнула дверь, послышался лязг засова. Щёлкнула зажигалка, неяркий огонёк стал разгораться в большой, и я увидел толстую свечу на столе, а рядом с ней — Рудика. Гвоздь стоял возле двери, посматривая на меня. Потом крикнул Рудику:

— Веревку дай!

Я вскочил. Сжал кулаки.

— Только попробуй тронь! Гад!

— Я и не трону… — он ухмыльнулся, подходя ко мне, — ну, давай, ударь!

Он встал, скрестив руки и ухмыляясь. Я врезал ему между черных брюк и тут же получил такую оплеуху, что присел от неожиданности, а он успел выкрутить мне руку, подтащил куда-то к стене и со всего маху уронил на стул… В глазах всё завертелось, я успел только почувствовать, как меня привязывают и — потерял сознание.

Не знаю, сколько прошло времени, но когда я очнулся — напротив я увидел не Гвоздя, а Перца. Сначала я подумал, что мне показалось, поморгал, но голос был точно его — грубый, насмешливый, хриплый:

— Ну что, Пешкин? Будешь бабки отдавать?

Я помотал головой. Откашлялся.

— У меня их нет.

— А если бы были, а? — Перец вплотную приблизился ко мне. — Отдал бы?

— Нет.

Он дал мне пощёчину. Я закусил губу и не проронил не звука. Перец подошёл к столу, вынул из кармана сигарету и прикурил. За это время я успел оглядеться.

Это была комната, скорее всего подвальная, потому что окошко — узкое, размером с форточку, — было в углу и очень высоко, не достанешь. На полу в комнате лежал какой-то разноцветный тусклый ковер. В углу стоял диван, продавленный в середине и, вероятно, очень древний. На диване сидели Лис и Рудик. Рядом с диваном стоял письменный стол, напротив него — три старых кресла, и все разные. В углу возле двери валялись велосипедные покрышки и несколько пустых банок. В другом углу, рядом с креслами стоял небольшой шкаф. Дверь была закрыта на железный засов. Мой стул стоял возле стены, и к нему я был крепко привязан.

— Не выберешься, — ухмыльнулся Перец. — А если выберешься — не удерешь. Мы тебя по очереди будем охранять.

— Ты идиот, — сказал я. — Мои родители начнут меня искать и найдут ваш притон! Тебе не поздоровится!

— Начнут, начнут… — хрипло подтвердил Перец. — Денек-другой помечутся, а потом подадут в розыск… Без полиции никак. И без опеки — они бдят, они любят, когда кого-то усыновляют, проверять любят… — Он сделал затяжку. — А тут — вот пожалуйста, мальчик пропал… Как же, родители недоследили. И вернёшься ты к нам в детдом, а там мы с тобой будем до-олго разговаривать…

— Сволочи… — тихо сказал я и почувствовал, как предательски намокли ресницы. — Зачем?

— Это ты сволочь, — протянул Перец и подошёл ко мне почти вплотную, заглядывая на меня сверху вниз. — Предков нашёл, самый умный, да? — Он наклонился и ткнул мне в руку дымящейся сигаретой.

— Ай! — вскрикнул я и попытался убрать руку, но боль не прошла. Тогда я замолчал и закрыл глаза.

— А твои предки не захотят в полицию обращаться… — продолжал Перец, не обращая внимания на мои действия. — Они будут рады, если им найдет мальчика кто-нибудь другой…

Он наконец убрал сигарету. Но рука все равно болела.

— А найдём его… мы! — резко закончил он и оглянулся на Рудика с Лисом. — Хорошо я придумал, а?

Они согласно загоготали.

— И с твоей помощью, Пешкин! И денег добудем с твоей помощью, твои родители нас захотят отблагодарить.

— Да никто вас не захочет благодарить, морды бандитские! Сразу ведь видно, а я…

— А ты… ты ничего не расскажешь, Пешкин. Мы ведь узнаем твой адрес, и в случае чего… — он чиркнул у горла пальцем.

— Я вам ничего не скажу!

— Не скажешь, правильно. Ты умный мальчик, ты будешь молчать… Ты напишешь. Письмо. Мол, не хочу жить с вами. А мы это письмо найдем и принесем.

— Я не буду ничего писать!

Снова посыпались искры из глаз от оплеухи. Я подождал, когда они пройдут и повторил:

— Я не буду ничего писать. А за синяки вы ответите!

Перец отошёл к столу. Прищурившись, посмотрел на меня.

— Отвечать будешь ты. А писать…

— Да на фиг писать, у него мобила наверняка есть! — крикнул Лис. — С мобилы и напишешь!

Перец оглянулся на него, сказал одобрительно:

— Точняк. Все просто. Рудик, вытащи у него телефон.

Я дернулся. Веревки держали крепко. Рудик спокойно подошёл ко мне сбоку, сунул руку в один карман, потом в другой, вынул мой старенький телефон. Его экранчик светился желтым светом — так бывает, когда есть непринятые вызовы. Он кинул его Перцу…

Перец, поймав мобильник, пощёлкал кнопками.

— Тут всего три номера. Так… Юра, Наташа и какой-то Колька. Колька нам пока не нужен…

Потом бросил его на стол.

— Все. Завтра его кто-нибудь отнесет к тебе домой. Не из нас, не бойся. А через пару дней мы приведем тебя… Надеюсь, твои родственнички нас не обидят.

Что было дальше — трудно описывать. Во мне все ухнуло вниз, в висках застучала тревога за Наташу… Ведь первая эту смс-ку прочитает она… А ей нельзя волноваться, все ведь знают, что тем, кто ждем малыша — беспокоиться нельзя… А тут — такое.

Внутри я заплакал. А снаружи — не отводя глаз, смотрел на Перца. Он человек или робот? Почему он стал таким? Он ведь тоже когда-то был маленьким… Нет, не верю.

— Что смотришь, Пешкин? — угрюмо спросил Перец. — Я ведь тебя предупреждал… — Он подбросил мой телефон и обратился к Рудику с Лисом. — Айда, ребята, а то на обед опоздаем, останемся ещё из-за него голодными. А ты, — он бросил на меня короткий взгляд, — посидишь в темноте. Будешь знать, как спорить со старшими.

Он дунул на свечу, и, светя экранчиком моего телефона, открыл засов и скрылся за дверью вместе с парнями.

Вокруг была темнота. Слабый свет пробивался из окошка и освещал угол противоположной стены. Там висела большая серая паутина.

Понемногу я стал привыкать к темноте и смог разглядеть силуэты предметов, свечу на столе, дверь. Попробовал пошевелить руками — привязали крепко, ничего не скажешь… Пошевелился сам. И только теперь по-настоящему заплакал.

Почему, за что? Почему именно меня поймали эти подонки? Хотя, если бы оказался кто-нибудь другой на моем месте — разве было бы лучше? Откуда они берутся на свете?! Они ведь не рождаются такими…

«Не рождаются» — ответило внутри меня эхо. Тогда как? Они забывают добро? Или забивают на него? Или просто падают в болото, как тогда зимой сказал Юрка:

«Сделал зло — свалился в болото…» А потом — привыкают барахтаться там? Вернее, там жить.

Но ведь и я… также… свалился в болото. Я предал Володьку, не вступился за него, когда видел, как бьет его Перец, а теперь вот сам попался ему. И этот груз вины тянет душу до сих пор, оттого, что я трус. Тогда я удивлялся, как Денис не боится потерять дом, испытывая самолёты, как Юрка не боится рисковать, заступаясь за незнакомого человека? Я уже почти потерял дом и семью, хотя ничего не делал.

И не спасла меня моя трусость.

Значит, я стану таким же?

Как Перец? Холодным, жестоким… трусливым — она ведь не никуда не денется эта трусость…Как он — буду унижать других?!

Нет!!!

Так, но ведь было же что-то за этим, за теми словами зимой, в машине… Я напрягся, вспоминая — мысли крутились, трудно было их собрать в кучу…

«Бог протягивает человеку руку… Всегда… Остается только…»

Я не мог вспомнить, что «остается только»… Что?!

Тогда я слушал Юрины слова и воспринимал их, как сами собой разумеющиеся, а теперь словно стоял перед высокой стеной.

Бог…

Он создал этот мир, меня… Так Он ведь может спасти меня, вытащить отсюда… Только как? Это уже неважно, лишь бы как-нибудь, вытащил же он Юрку с того света, а я пока здесь… Важно то, что я обидел Бога и жил так, с этим… Простит ли Он? Но кто ещё поможет мне? Кто?

Мамочка, как же ты далеко, почему тебя нет рядом со мной? Кажется мне, что ничего бы не случилось, будь ты рядом, почему ты так рано ушла? Не придумали ещё лекарство от рака…И папа, хоть бы он остался, но нет… Бог распорядился так, наверное, решил, что так лучше… Но что делать мне?

И надо же, только что был в белом спокойном храме, а оттуда — в грязный вонючий подвал. А я ведь сам ушёл оттуда — никто меня не торопил, останься и расскажи я всё священнику, глядишь — не было бы такого…

Я вспомнил доброго батюшку, золотые подсвечники, скамейку с находками, мои глупые сбивчивые слова:

— Я тороплюсь… я потом…

Куда ты торопился, дурень?! Сюда?!

И кто-то стоял над нами, и слышал это, глядя на меня внимательно и грустно, я поднял голову и спросил…

Точно! Архангел Михаил! Мама писала, что он — мой небесный покровитель, а ещё — что при крещении Бог посылает человеку Ангела-Хранителя, и он с ним всю жизнь! Значит он здесь, рядом? Или где-то поблизости, готовый прийти на помощь и защитить меня, стоит только его позвать… Конечно, я ведь ни разу в жизни не звал его!

Я закрыл глаза. Прошептал:

— Ангел-Хранитель, пожалуйста, помоги! Я не знаю, где ты, но мама писала, что ты есть! Прости меня, что я никогда тебя не звал… Пожалуйста, не оставляй меня здесь… одного… Ты ведь видишь, как, — горло сжалось в слезах. — Никого нет рядом, совсем… Пожалуйста, помоги мне!

Так неумело я молился и шептал разные слова, и мне становилось легче. Потом я решил обратиться к более сильному, как мне казалось, заступнику:

— Архангел Михаил! Ты ведь первый начал сражаться со злом! Ты победил, ты защищал Бога! Пожалуйста, защити и меня! Победи это зло… Я не ради себя прошу. Я знаю, что заслужил. Я вел себя как предатель, обижал Наташу, хотя она не делала мне ничего плохого, грубил бабушке, врал им… Я обидел Юру… Сам просил отвести меня в детский дом, и врал ему… Я заслужил, но ведь Наташка, она будет волноваться, и так будет ещё хуже… И бабушка старенькая. Я ради них прошу, пожалуйста, помоги… Помоги Наташе пережить это. Помоги мне вытерпеть и не сломаться, и выбраться из этой пропасти…

«Бог, Мишка, протягивает человеку руку всегда! Остается только схватиться за Неё крепко… А для этого нужно осознать, что был не прав и — раскаяться…»

Я вспомнил наш разговор в машине! Весь, целиком!

«Всего-то?»

«Да, но как это бывает нелегко сделать! Гордость мешает… Ты сам-то можешь признаться, что ты был неправ?»

Могу… Сейчас это легко — то, что казалось мне тогда невозможным!

— Архангел Михаил! И ещё, ты, пожалуйста, попроси у Бога, чтобы Он простил меня! Я сильно обидел Его! Пожалуйста…

Я понял, что хотел сказать мне Юра. Риск погибнуть есть каждый день. Каждый день ты выбираешь — стать подлецом или поступить по совести. Поддаться своему страху и злости, или, стиснув зубы, сделать добро, вопреки чувствам, которые тебя мучают. Для того, чтобы делать героические поступки не обязательно участвовать в войне. Достаточно просто оставаться собой…

Я долго ещё шептал что-то, кажется тоже самое, только другими словами, до тех пор, пока силы мои не иссякли, и меня не накрыл густой и зыбкий, как темнота, сон.

Глава 40.

«Что имеем — не храним»

Мне снилось море. Я никогда в жизни его не видел, только на фотографиях и в фильмах, но тут мне снилось оно живое. Был шторм, и по небу двигались быстрые клочки сероватых облаков, то закрывая, то снова открывая яркое солнце. Дул сильный, свежий, но не холодный ветер. Он приносил с собой капельку соли и морские брызги. Волны с грохотом падали на камни, бурлили, переворачивая их, и затаскивали в море, потом снова обрушивались на них. Не все волны были одинаково огромные — были и поменьше: за то время, пока шла большая волна, галька успевала высохнуть на солнце. И снова исчезнуть в сине-зеленой воде…

Я шёл по песку, босиком, в штанах до колена и чёрной ветровке. Свежий ветер трепал её, как флаг на корабле, а мне было тепло и весело. Песок щекотал пальцы. Волосы задирались от ветра. Чайка с тонким писком пронеслась надо мной, и исчезла где-то за серой скалой, на которой росла одна изогнутая сосна. Гибкие её корни выступали из-под земли, цепляясь за острые камни. Зеленые иголки отчетливо вырисовывались на фоне синего неба.

Я был один. Брёл по пустынному пляжу, не зная зачем. Я просто шёл, чувствуя, что должен что-то отыскать, но пока для меня это оставалось загадкой. Один раз нашёл ракушку — пустую, перламутровую, маленькую… Сунул в карман ветровки и пошёл дальше.

Иногда волны лизали мне ноги. Они были прохладные и мягкие, и я не чувствовал никакой усталости. Когда я обошёл скалу с одинокой сосной, то вспомнил, что иду к своему дому — он стоит где-то дальше, за лесом, на высоком берегу. Ждет ли меня кто-то? Или нет? Я не знал. Кажется, когда-то меня там ждали, но теперь дом был пуст — так чудилось мне, пока я брёл по песку, навстречу ветру. Я должен был дойти до него, чтобы посмотреть, узнать, быть может, там ещё кто-нибудь остался.

Один раз я наткнулся на воробья. Откуда он взялся здесь? Он застрял между камней и мог погибнуть от сильной волны… Я поднял тяжелый камень, взял взъерошенную птицу на руки и бережно понёс её на прибережную траву. Он оказался лёгким, как пушинка, тёплым и маленьким, как частичка моего сердца… Наверное, лучше, чтобы я донёс его до дома, если он вдруг не надумает улететь.

Пока я нес его, прикрывая от ветра и брызг, в душе слабым родничком пробилось воспоминание о том, что когда-то давным-давно мне отчаянно хотелось так же греться в чьих-то сильных и заботливых руках… Маленькая птица притихла в моих ладонях и доверчиво вертела круглой головкой с чёрными, как бусинки, глазками.

Кто-то окликнул меня с берега. Эхо слилось с шумом волны, и я не расслышал слов. Волна с грохотом понеслась навстречу, разбилась о камни, окатив меня с ног до головы крупными брызгами. Я рассмеялся и отбежал подальше, прикрыв руками воробышка. Кто-то снова окликнул меня…

— Э, да проснись же ты!

— Слышь, чё это он?

Море покачнулось, но мне так не хотелось просыпаться — сейчас бы ещё пробежаться по мокрому песку…

— Лис, он что-то совсем умотался… Как бы не того… Пешкин, эй, как тебя там! Миха!

В лицо мне брызнула холодная вода, и сон совсем пропал. Я увидел перед собой четыре испуганных глаза, бледные лица, почувствовал, как затекли руки и неожиданно для себя охнул и снова закрыл глаза.

— Да ты щас всю воду на него выльешь! Погодь… — кто-то шлепнул меня по щекам. — Пешкин, ау!

Тогда я снова открыл глаза — заморгал. И увидел уже обычные угрюмые лица Лиса и Рудика. Горел фонарь, и все было также, и я был не на море, а в подвале. Голова почему-то гудела.

— О, очухался! Блин, Пешкин, ты что, вообще? Мы тут полчаса, как тебя трясём!

— Да развяжи ты его! — сказал Рудик. — Ты видишь, он никакой совсем. Пусть поест!

Лис нерешительно стал искать концы веревки…

Я молчал, наблюдая за его действиями. Мне снова захотелось спать, как только я это все увидел. Что от них ещё можно ждать? Ладно, хоть Перца нет, но кто знает, когда он заявится?

Через несколько минут Лис выпрямился и встал рядом с Рудиком. Глянул на меня:

— Слышь, Рудик, а чего он не встаёт?

— Не знаю… — Рудик наклонился ко мне. — Эй ты, вставай! Слышь, давай, шевелись!

— Чего вам надо? — наконец выдавил я. Губы совсем пересохли и разлеплялись с трудом.

— Вставай, тебе говорят! — он тряхнул меня за плечо. — Лис тебя развязал, там на столе хавчик стоит, мы тебе принесли.

Я посмотрел на стол. Там стояла кружка и железная миска. Как вставать-то? Он говорил Лису меня развязать… Почему-то я совсем это не почувствовал.

Я пошевелил руками, потом сильнее… Ого! Да они онемели так, что теперь их словно задело колючим током. Они меня совсем не слушались.

Лис и Рудик молча наблюдали, как я медленно отрываю их от стула, мну сначала одну, потом другую конечность, потом медленно встаю сам. Нечаянно покачнулся, но быстро выпрямился. Не хватало ещё, чтобы они обнаружили мою слабость!

Наконец я сделал пару шагов, продолжая морщиться от боли в руках. Да…

Потом посмотрел по очереди на них.

— Что вам нужно от меня?

— Да ничего нам не нужно. Ешь. Перец сказал тебе отнести. Он ночью придёт тебя сторожить.

Услышав про Перца, я передёрнулся.

— Я ничего не буду есть.

— Да ты чего, офонарел! — вскинулся Рудик. — Нам тебя живым доставить надо! Жри, а то мы силком в тебя впихнём!

— Я. Ничего. Не. Буду. Ясно?

Рудик мрачно посмотрел на Лиса и спросил:

— Может с ним это… Поговорить? Чтоб не спорил?

— Возись сам, если хочется… А мне по фиг. — Лис махнул рукой и улёгся на диван, положив ногу на ногу. — Перец придёт, пусть сам разбирается.

— Да ты чё, своих поставляешь?

Лис повернул к нему голову:

— За базаром следи. Я никого не подставляю, а руки марать не хочу. Толку бить его? Видишь сам, что он есть не хочет?

Рудик покачал головой.

Я смотрел ему в глаза, пока он их не отвёл. Решение я уже принял.

Они в проигрыше. Они могут бить, слушаться Перца, бояться. Я никого из них слушаться не буду. И есть — тоже. Так быстрее я окажусь дома… Или в больнице. Но не здесь. Хуже не будет.

То, что внутри меня — не сломаешь. Ни при каких обстоятельствах. За свое сердце, за душу отвечаю я сам.

Я оглядел комнату. Рудик, перехватив мой взгляд, подошёл к двери.

— Но-но! — сказал он.

Я пожал плечами. Пожалуйста.

— Там в шкафу есть ведро, — посмотрел на меня Лис. — Можешь делать свои дела.

Я заглянул в шкаф, «сделал свои дела» и убрал ведро обратно. Потом снова сел на стул и задумался.

Спать уже не хотелось. В окошке было темно — значит, уже вечер. Что там делает Наташка? Дозвонилась ли она Юре? Может, они что-нибудь придумают? Они ведь будут искать меня…

Я вдруг вспомнил, что Юрин знакомый, который помогал ему с документами на усыновление, работает в полиции. Ну и тем лучше! Значит, он должен помочь, чтобы меня снова не забрали в детский дом, как же я раньше мог про него забыть! Почему не вспомнил про него вчера? Занят был мыслями о башне…

Как я хотел оказаться сейчас дома! Почему я раньше не думал об этом, жил так, будто он у меня был и будет всегда, словно я там хозяин… И ничего не сделал для тех, кто подарил мне его, пусть ненадолго…

Я задумался так, что не сразу услышал обрывки фразы:

— Не надо его привязывать, запрем на замок, а Перец пусть сам разбирается. Пошли, Рудик!

— Айда!

Они ушли, не тронув меня, предварительно забрав с собой веревку и фонарь. А я снова остался в темноте.

Что ж, с одним Перцем легче драться. Только… где бы набратья сил?

Я подошёл к столу, заглянул в миску — пахло колбасой. Бутеры, наверное… Я потрогал их пальцем — точно они. В чашке было немного воды — наверное, они из неё на меня брызгали… Постоял возле стола, борясь с отчаянным желанием схватить эти два бутерброда, отвернулся и на ощупь отыскал диван, улегся — от него пахло чем-то кислым. Снял куртку, подстелил под голову и, закрыв глаза, стал обдумывать предстоящую драку с Перцем. Почему-то в том, что она будет — я не сомневался.

Так, задумавшись, я не заметил, как уснул. На этот раз крепко и без снов.

Глава 41.

Потерявши… ищем!

Юрка возвращался домой. Два часа на самолёте, два часа на электричке, и вот — он уже идёт по зябким весенним улочкам родного города. Сумерки ещё плотным синим туманом лежали на домах, окутывали жёлтые фонари, дремали на припаркованных во дворах машинах. О чём-то беседовали, рассыпая переливчатые трели, в кустах соловьи. На улицах было пусто. Автобусы пока не ходили, и с вокзала он пошёл пешком.

Звонкий весенний воздух прогонял остатки сна, окутавшего его в электричке. Дорожки были чистыми, от снега не осталось и следа, если не считать редких почерневших кучек на газонах и детских площадках. Кое-где даже можно было разглядеть стебельки молоденькой травы, на некоторых осинах распустились пушистые вербы.

Как же хорошо, что в кассе оказались свободные билеты! Он не стал ждать завтрашнего поезда, а решил попытать счастья — вдруг найдётся для него местечко в самолете. Ещё пятнадцать минут, и он — дома! А там — родная, любимая Наташка, славный задумчивый Мишка, мама — ох как же не терпелось ему их увидеть!

Юрка прибавил шагу. Они спят ещё, наверное, да нет — точно спят!

Внезапно он остановился и хлопнул себя по лбу. В суете путешествия он даже забыл сообщить, что приедет раньше! Ну здорово, что ж… Будет сюрприз.

Возле кинотеатра улица была более оживленной, чем остальные. Юрка постоял на светофоре, пропуская несколько легковушек, ускорил шаг. Утренний воздух, очень зябкий, холодил щёки, забирался под куртку. На лужах белели тонкие корочки льда. Минус, наверное.

Ничего, скоро наступит лето, и пустые серые клумбы у кинотеатра заиграют яркими красками: посадят в них тюльпаны, анютины глазки и рыжие маргаритки. И тропинка к дому снова станет узенькой, утопающей в кустах сирени и шиповника, а не пустынной и широкой как сейчас. Юрка повёл плечами, прогоняя неприятное чувство. Не любил он эту тропинку между домами, каждый раз машинально ускорял на ней шаг, но что поделаешь, раз долгой дорогой идти совсем не хочется.

Три гаража: два серых и один ржавый, и вот его подъезд. Теперь тридцать ступенек, и он — дома! Дверь с выпуклой линзой глазка, обитая кожаным дерматином: всё они её никак не поменяют; круглая кнопка звонка… Юрка порылся в кармане, отыскивая ключ, тихонько просунул его в скважину, осторожно повернул. Плавно опустил ручку: пусть ещё поспят, итак осталось немного. Мишке в школу вставать. Потянул дверь и чуть не уронил ключи от неожиданности: в коридоре стояла Наташа.

— Юрка! — прошептала Наташа и нерешительно подошла к нему. Поднялась на цыпочки, поцеловала, пряча заплаканные глаза.

Он обнял её — худенькую, родную. Погладил шёлковые волосы, осторожно дотронулся мокрых щёк, с тревогой заглянул в глаза.

— Наташенька… Ты чего?

— Юр… — Наташа всхлипнула. — Мишка пропал.

Юра отодвинулся.

— Чего? — переспросил он.

— Мишка пропал, — повторила Наташа, вытирая щёки.

— Когда? — он опустился на стул.

— Вчера утром, не вернулся после школы… — она спохватилась. — Ты же, наверное, голодный! Пойдём в комнату, я сейчас чаю согрею…

— Постой, Наташ. Я ничего не понимаю. Как пропал? Что у вас случилось?

— Ничего не случилось, — зашептала Наташа и оглянулась на кухню. — Там мама только уснула, я боюсь, она проснётся сейчас. Пойдём в комнату.

— Ясно…Ты иди, я сейчас.

Она бесшумно прошла в комнату, щёлкнула выключателем. Юра с минуту сидел на стуле, переводя взгляд с Мишкиной комнаты на пол, где обычно стояли его ботинки. Ботинок не было.

Подышал, стараясь унять отчаянно колотившееся сердце, медленно поднялся со стула, сняв обувь, дошёл до комнаты. Присел на кровать, рядом с Наташей, снова обнял её — она прижалась к нему, часто дыша. Кровать была застелена, за окнами светилось утро: шторы были отодвинуты по углам. На столе дремал открытый компьютер.

— Рассказывай, — попросил он тихо.

Наташа вздохнула и стала рассказывать:

— Вечером он попросился ночевать к Кольке. Сказал, что вместе сделают уроки. Я отпустила… А утром, около десяти ко мне пришла смс-ка: «Не нужно меня искать». Я стала звонить — телефон недоступен. Я — в школу. А там мне сказали, что Миша на уроках не появлялся…

— Как так не появлялся? А Коля что?

— Коля? Коля бормочет что-то невнятное. Вроде, что они нашли что-то, и Миша понёс относить в храм. Отдал мне его учебники. Уроки они, кстати, сделали, я смотрела. Я не знаю, кому верить, и чему уже верить…

— Валере звонила?

— Сразу же, как вышла из школы.

— Чего сказал?

— Сказал, что послезавтра назначили суд, будут решать вопрос об усыновлении. Он сразу сказал, как только трубку взял — хорошие новости, говорит… Тогда я — домой к нему, я не хотела говорить, но ведь искать-то надо…

Юрка слушал, закусив губу. Вот так ведь… Они ждали этого суда, Валерий говорил, что это больше формальность, просто потому что так положено. И вот как получилось.

— Послезавтра — это уже завтра? — растерянно спросил он.

— Да. Он спрашивал про твой приезд.

— Ясно. Это все?

— Да. Сказал, что будет искать. Он спокойно так сказал, словно не удивившись. Оделся и вышел вместе со мной, расспрашивал меня о Мише — о друзьях, о последнем месяце, о его домашней жизни…

— И что у него было в последнем месяце?

— Знаешь, ничего особенного… Учиться лучше стал, даже по русскому пятерки иногда приносит… Разве что вот это, — Наташа кивнула на ноутбук. — Недавно, буквально перед каникулами, я застала его уснувшим перед компьютером. Разбудила, а он — заплаканный, встал и ушёл к себе… Мы с ним поговорили немножко, на следующий день поехали на фотосъемку. И все так же, даже он как-то поласковее, стал.

— Не сказал, почему плакал?

— Я не спрашивала. Просто сохранила страничку в закладках, ты почитай потом. Я ничего не понимаю, Юр, но мне за него страшно. Мне кажется, он сбежал искать тех родителей…

Юра промолчал.

— Мама как?

— Ну как? — Наташа подняла мокрые глаза — они были сейчас не голубыми, а серыми и очень уставшими. — Волнуется. Места себе не находит.

— А ты чего же, спать не ложилась?

— Юр, я не могу. Все хожу… Я с мамой Колиной разговаривала, она вечером вернулась с работы — она уверена, что Коля не врет. Правда знаешь, она очень удивилась, когда я спросила про мальчишек — что они вечером делали. Она уверена, что они ночевали у нас!

— У тебя есть номер его мамы?

— Нет, только Колин. В телефоне записан. Юр, почему он сбежал? Мы ведь не обижали его… Неужели ему было у нас плохо? — прошептала Наташа.

Юра помолчал, раздумывая, что ответить. И не нашёлся, что сказать. Он сам не знал, почему. Но нужно было как-то утешить Наташу.

— Может он вправду решил разыскать тех родителей? В конце, концов, почему сбежал? Мы ведь не знаем…Наташ, ты всё-таки ложись. — Её глаза стали ещё тревожнее, и он решил сменить тему. Сказал строго, — Давай, давай, не спорь. Я всё сделаю сам, ты уже много сделала. Как ты себя чувствуешь?

— Нормально я себя чувствую, Юр. Да не могу я спать, — начала было она возражать, но он её перебил:

— Тогда просто полежи. Ты можешь не спать, а он, — он дотронулся до её животика, который чуть выступал под просторным платьицем, — он хочет поспать. Так нельзя… Я с тобой полежу.

Под его ладонью кто-то осторожно толкнулся. Юра не понял. Полувопросительно посмотрел на Наташу:

— Кажется, там кто-то толкается?

— Давно уже. Месяц, наверное, как толкается…

— Правда?! — не поверил он. — Вот чудо! Мишке не рассказывала?

Она покачала головой:

— Я думала, ты сам расскажешь… Юр, ты ведь кушать хочешь. Давай я чаю сделаю.

— Не хочу. Я в самолете поел.

Он поцеловал её, вытер слёзы на щёках.

— Он найдётся. Слышишь? А ты давай-ка, ложись, отдохни…

Она вздохнула, молча легла на кровать, не расстилая её. Он прилёг рядом, тихонько гладя её пушистые волосы, закрыл глаза. Дождался, ни о чём не думая, когда она уснула, и, стараясь не нарушать тишину, встал и подошёл к компьютеру. Подвигал мышкой — на экране сразу засветилась страничка из живого журнала, с фотографией незнакомой красивой девушки. Пробежал глазами по дневнику, пододвинул стул и стал читать внимательнее…

«Здравствуй, малыш!…»

Когда он прочитал все записи, то также бесшумно поднялся, вынул из шкафа плед и, накрыв им спящую супругу, вышел в коридор, обулся и тихо закрыл за собой дверь.

Оказавшись на улице, он вынул из кармана свой телефон и глянул на часы: половина седьмого. Нормально, Валерий Алексеевич, скорее всего, уже не спит. Набрал его номер, договорился, что сейчас зайдёт к нему. Потом, недолго думая, позвонил Денису: друг, если спит, то телефон не возьмёт, а если ему на вылет — то он уже встал. Денис ответил сразу:

— Привет, морской котик! Уже вернулся?

— Да, — ответил Юрка почему-то хрипло, откашлялся и выдохнул. — Динь, слушай…

— Чего? — откликнулся Денис. — Докладывай.

— Динь, Мишка пропал. Вчера утром, не знаю, где его искать.

Последовала короткая пауза.

— Понял, — ответил Денис изменившимся голосом. — Еду.

— Так тебе же на работу!

— У меня выходной. Где тебя ловить?

— Давай на вокзале. «Шоколадница» в левом крыле. Дома Наташа спит, не хочу её будить.

— Ладно, к десяти буду.

Опустив замолчавший телефон в карман брюк, Юра поднял голову вверх — в бездонное голубое пространство, немного постоял и — быстрым шагом зашагал к дому Валерия Алексеевича.

Валерий Алексеевич жил в получасе ходьбы, в центре города. Юрка добрался туда за двадцать минут. И вот он — за большим столом в просторной кухне, поглядывает на уже одетого, заваривающего чай, старшего друга. Тот спокойно и быстро режет хлеб, сыр, вынимает из шкафа печенье, одновременно расспрашивая Юрку о происшедшем: пару вопросов о плаванье, остальные — о Мишкиной жизни, друзьях, телефонных звонках и занятиях. Сашка, его сын уже уехал в университет. Супруга, Алина Анатольевна, ещё спала.

— Ты, наверное, и не ложился? — спросил Валерий, наливая чай в коричневые стеклянные стаканы. — И не ел, конечно же…

— Я в самолете перекусил. И в электричке поспал.

— Ну, хоть что-то… Я думал, всё намного хуже. Тогда не отказывайся, ешь, всё равно пока разговариваем, да и я хочу позавтракать…

— Спасибо, — чуть улыбнулся Юрка. — Я рано пришёл?

— В самый раз. Успел до моего ухода. Наташа тебе рассказала, что послезавтра суд?

Юра кивнул.

— Что вы с ней про это всё думаете?

— Я не знаю. — Юра заглянул в пытливые глаза Валеры. — Наташа говорит, что Мишка рванул искать своих родителей. Сейчас только что я прочитал дневник одной женщины, очень похожей на его мать…

— Ка-кой дневник? — поперхнулся Валера.

— В живом журнале есть её дневник. Я не знаю, как Мишка его нашёл. Его дата рождения, имена его родителей, описания городка, где он родился… У вас нет возможности заглянуть в его личное дело?

— Есть. Скорее всего, после обеда. Ты думаешь, что это его мама?

Юрка пожал плечами.

— Я не знаю… Там в конце есть слова про какой-то пароль в медальоне. У Мишки тоже был медальон, он мне его показывал. Конечно, это все может быть просто совпадениями, но очень уж их много получается.

— И что оттуда может понадобиться нам?

— Только город, где он родился. Хотя — зачем ему туда? По дневнику — его мама умерла от рака, а про отца там мало написано. Несколько слов про крестную — может он её решил разыскать?

Валерий отодвинул чашку, поднялся и налил Юре ещё чаю. Пошевелил усами.

— Значит так. Ориентировки мы расклеивать не будем, ребят я поднял ещё вчера. Потихоньку обследуем открытые подвалы. В том городе у меня есть приятель, я ему позвоню. Или съезжу сам. Вряд ли Миша, если он решил туда наведаться, останется там надолго. Если рассматривать этот вариант — он должен вернуться сам, сегодня вечером, или быть где-то поблизости — все ведь в одном районе… А если рассмотреть другой вариант. — Он положил на стол локти и, чуть пододвинувшись, в упор посмотрел на Юрку. — Как у него со школьными товарищами? Нет ли врагов?

— Среди школьных — нет. В детдоме приставали, я вам тогда рассказывал. Но он с ними не пересекался, по крайней мере — при мне, а Наташа ничего не говорила.

— Так… — Валерий потер подбородок. — А ты с ним в последний раз когда разговаривал?

— Да позавчера! Он какой-то был грустный, ничего не сказал, просил поскорее приехать. Всё.

— Не нравится мне все это, — покачал головой Валера. — На моей практике это второй случай, когда приемный ребенок сбежал из семьи. Но того родители отправили в лагерь… через три месяца после усыновления… на месяц. А сами уехали на юга. Нет, Юр, не верю я, что твой Мишка решил сбежать, что-то здесь не укладывается. Наведаюсь я ещё раз в его детский дом… А ты сходи пообщайся с его товарищами в школе. Друзья есть у него, или так… приятели?

— У него друг есть. Но он сейчас в школе.

— Вот и хорошо. Сходи, на переменке поговоришь, может он чего расскажет. И давай, это… не унывай там! Найдём.

Попрощавшись, Юра пошёл в школу. До приезда Дениса было ещё достаточно времени, чтобы поговорить с Мишкиным другом. Когда он уже почти дошёл до школы, в кармане завибрировал телефон, высвечивая Мишкин номер. Юрка торопливо снял трубку, крикнул:

— Да! Миша, ты?

В трубке ответил чей-то детский голос — но не Мишин:

— Алло! Я нашёл этот телефон, как вам его отдать?

— Когда нашёл?

— Сегодня. Я могу сейчас с вами встретиться, у нас нет первого урока.

— В какой ты школе?

— Во второй, это за рынком. Может лучше домой занести?

— Не надо. Я подойду туда.

— Давайте тогда у рынка. Мне так будет удобнее.

Юра согласился — у рынка, так у рынка. Хотя никуда идти ему уже не хотелось. Силы куда-то все разом исчезли, и заныло под левой лопаткой. Чтобы справиться с накрывшей его усталостью, Юрка быстро пошёл вдоль дороги, к рынку, разыскивать того мальчика, который нашёл Мишкин телефон.

Глава 42.

Винтик и Коля.

Им оказался невысокий, щуплый парнишка, с торчащими ушами, стриженой макушкой и большими зелёными глазами за круглой оправой очков. Он сразу протянул Юре серенький «Нокию» — его, Мишкин мобильник. Его отдала Мише Наташа, раньше она им пользовалась. Юра повертел телефон в руках:

— Где ты его нашёл?

— На вокзале, у касс, на полу.

— А что ты там делал?

— Гулял.

— Зачем ты по утрам гуляешь на вокзале? — не понял Юра.

— Просто, друга ждал. Он там работает.

— Кем?

— В булочной. Он меня по утрам булочками угощает, — мальчик моргнул и проглотил слюну. — Они тёплые.

— Ясно. Постой, — Юрка прищурился, ещё раз внимательно оглядев мальчишку. — А где ты живёшь?

— В детдоме, на Молодёжной. А что, это очень важно?

— Конечно. Ну как, удалось тебе булочками позавтракать?

Мальчишка опустил голову.

— Нет, не было друга сегодня…

— Идём, перекусим?

Он опасливо оглянулся, кого-то отыскивая глазами.

— А… куда?

— А все равно. Вон, «пельменная» есть, я там как-то ел. Неплохая столовая. Поешь и пойдешь в школу, у вас во сколько уроки?

— Через полчаса.

— Ну вот, успеешь как раз. Как звать тебя?

— Винтик… То есть Витя.

Пока Витя-Винтик уплетал пельмени, Юра его расспрашивал. Себе он взял только чашку кофе — наелся у Валеры.

— И давно ты в детском доме?

— Ага, — не отрываясь от еды, отвечал Витя. — Давно. Родители пили, жрать нечего было, меня забрали. Теперь живу.

— Здесь?

— Ага.

— И как тебе живётся?

— По-разному живётся. — Витя посмотрел в окно, — Я к мамке хочу, но ей я не нужен. А тут — как в детском саду — отбой, подъем… Приходите — увидите. Зато хоть кормят нормально, и одежда теплая есть. Вырасту — ни за что пить не буду. Выучусь на нефтяника, уеду в Сибирь, буду деньги зарабатывать.

— Зачем тебе столько денег?

— Как зачем? Семью кормить. Я своим пацанам буду конфеты покупать и мясо. Чтоб ели до пуза… — Винтик с грустью посмотрел на вторую опустевшую тарелку пельменей, шмыгнул носом. — Жалко, не влазит больше. А то б наелся на неделю!

— Слушай, Вить, а Мишу Жукова ты случайно не знал?

Витя вздрогнул, уставился на Юру:

— Знал, мы все друг друга знаем. Нормальный парень, говорят, семью нашёл. Давно уже. Повезло. До него старшаки докапывались, он хотел в подвалы сбежать. Не знаю, чем он им не понравился…

— А тебя не трогали?

— Мы все под ними ходим. Редко кто отпор даёт. Но Мишку больно доставали, может он просто старше меня, поэтому… Не знаю.

— А что за старшаки?

— Ну, кто уже готовится к выпуску. В армии говорят — дедовщина, у нас, считай, тоже. А вы чего про Мишку спросили?

— Ищу его, — просто ответил Юрка. — Если что узнаешь про него — сможешь позвонить?

Витя покачал головой.

— У меня нет мобилы.

Юрка удивился:

— А почему этот телефон себе не оставил?

Винтик ответил по-взрослому:

— Во-первых — зачем? Все равно отберут. Во-вторых, я думал, что денег получу, вознаграждение то есть, а вы меня накормили. Это даже лучше, потому что деньги тоже у меня отберут.

— Понятно. А от друга из булочной позвонить сможешь?

Мальчик подумал секунду.

— Смогу. Если он будет.

— Тогда запиши мой номер. — Юрка продиктовал и поднялся. — Если вдруг что-нибудь про него узнаешь или вдруг встретишь его — позвонишь, и мы пообщаемся.

— Дак его ж усыновили вроде?

— Ну… это на всякий случай. Ладно, беги. Сейчас только булочек тебе куплю, раз не удалось с другом встретиться…

Попрощавшись с Витей, Юра добрался до школы, размышляя над странностями жизни: почему получается так, что детей у нас в стране больше, чем родителей, которые о них заботятся? И почему нельзя сделать так, чтобы в детских домах дети хотя бы нормально ели, раз уж ничего лучше придумать не получается…

— Всех не усыновишь, — пробормотал он и потянул белую ручку родной школы.

Он успел как раз к перемене, отыскал Мишкин класс, Колю. Но разговаривать с ним было не просто. Коля — симпатичный круглолицый парнишка, переминаясь с ноги на ногу, смотрел куда-то мимо Юры и нехотя отвечал на его вопросы.

— Где вы ночевали, если не у нас и не у вас дома?

— В подземелье, хотите я покажу?

— Хочу, только не сейчас. Зачем?

— Так получилось. Я не могу про это рассказать, — трудно было расслышать его тихие слова в шуме и беготне разновозрастных детей, но Юра разобрал. И почувствовал, что начинает потихоньку закипать. Сказал сдержанно:

— Послушай, Коля, ты понимаешь, что твой друг может погибнуть! Тебе разве все равно? Я же вижу, что нет!

Он сердился, потому что устал и не мог найти никакой зацепки. А Коля — последний, кто общался с Мишей перед его побегом. От него он надеялся узнать хоть что-то!

В Колиных глазах сверкнули сердитые искры:

— Что вы об этом знаете — все равно мне или нет?! Если б это как-то повлияло на Мишины поиски — я бы рассказал! Но я знаю, что это не поможет, а я только подведу человека! — он замолчал, потом сказал спокойнее. — У меня сейчас закончится перемена. И у вас мало времени. Давайте я расскажу, что знаю.

— Давай, — согласился Юра, понимая, что от этого парня мало чего добьешься. — Ты не сердись. Мы просто извелись из-за него…

— Я тоже… — сочувственно вздохнул Коля и невесело стал рассказывать. — Мишка был со мной, ни о каком побеге не говорил. Мы нашли клад — старинные иконы, и решили их отнести в храм. Поскольку мы думали, что он открывается с восьми — то договорились так: я несу учебники — и мои, и его, и предупреждаю учителя, что он задержится, а он — иконы. Миша говорил, что был там, вот и решили, что он пойдет, быстренько отдаст батюшке и вернется в школу. А он не пришёл. Мы его ждали весь урок. Потом я стал звонить, он не брал трубку. Потом стал недоступен…

Длинно зазвенел звонок, после которого топот и грохот десятков ног удивительно быстро стих. Коля оглянулся на дверь и серьёзно посмотрел на Юру.

— Миша мне про вас много рассказывал, — быстро заговорил он. — И он в ту ночь говорил мне, что очень боится потерять дом. Что боится, что вы или Наташа его разлюбите из-за малыша…

— Так он знает? — ахнул Юра.

— Знает. Но не в этом дело. Не мог он сбежать. Он говорил, что рад, что вы его нашли! А ещё… — Коля, нахмурился, припоминая что-то.

Но тут, молоденькая учительница, проходя мимо них, обернулась и увидела Колю. Строго приказала:

— Аршилов! Ну-ка бегом на урок!

— Иду, — сказал Коля и сбивчиво сказал Юре. — Он очень боится тех детдомовских хулиганов. Мы как-то увидели их на остановке в подзорную трубу, и он сам не свой стал. Я ему сказал, чтобы обратился к вашему знакомому…

— Аршилов!

— Ну иду я, Надежда Васильевна, сейчас, одну секундочку! — он умоляюще посмотрел на учительницу. — Я вам урок отвечу! Хоть весь!

Учительница покачала головой:

— Даю минуту. Потом не пущу, — и скрылась за дверью класса.

— Так, и чего сказал? — продолжил Юрка.

— Он сказал, что страшно, что на них нет управы. Больше мы о них не говорили. Вот. Всё, я пошёл. Вроде все вам рассказал.

Из школы Юрка отправился на вокзал. Часы показывали половину десятого, и нужно было торопиться, чтобы встретить Дениса. Пока он шёл — анализировал то, что увидел и услышал.

Телефон, если верить мальчишке, тот нашёл утром. Миша его выбросил? Потерял? После той смс-ки, которую отправил Наташе? Маловероятно, что потерял…

Но он говорил, что рассчитывал получить за него деньги. А их отберут. Кто? Те же «старшаки»? А как они узнают, интересно, что Винтик нашёл чужой телефон? Станут обыскивать карманы? Или следить за ним? А зачем?

Коля говорит, что Миша не хотел никуда бежать. Понес иконы в храм, не вернулся… Все это очень походило на прочитанные раньше похищения детей, но кому это нужно? Кому понадобился детдомовский мальчишка?

Холодок пробежал между лопатками. Не хотелось думать о самом страшном — о том, что в наше время детьми торгуют и всяческими способами зарабатывают с их помощью деньги. И о том, что дети без родителей могут первыми попасть под удар…

Какие-то детдомовские хулиганы… Перец, что ли, про которого Миша рассказывал? Почему он боялся их, когда всё, казалось бы, позади?

Или может быть, всё намного проще: Мишка сбежал, когда узнал, что Наташа ждёт малыша. Запереживал, надумал себе чего-нибудь… Или обиделся, что ему не сказали раньше. Где теперь его искать?! В детский дом он возвращаться не будет, раз боится тех хулиганов. Тогда — куда? Неужели вправду — в подвалы?!

Какая-то догадка вертелась у него в голове, казалось — подумай несколько секунд, и свяжутся в голове две цепочки. Но нет, не получалось соединить их: Мишкино исчезновение, ту странную смс-ку, рассказы Кольки и истории в живом журнале. Выспаться надо бы, да подумать на свежую голову, но некогда, нельзя терять время.

Надо ещё раз позвонить Валере. Сейчас он почему-то не отвечает на телефон. Плохо. Придётся ехать самому в детский дом, искать там Валеру, он говорил, что будет там. Заодно и пообщаться со старшими ребятами. Можно съездить вместе с Денисом, вот и его смс-ка как раз пришла:

«Я подъезжаю»

«Встретимся в кафе. Жду» — отправил он ответ и ускорил шаг.

В маленьком кафе на привокзальной площади почти все места были свободными: друзья выбрали маленький столик шоколадного цвета возле окна и сели напротив друг друга. Официантка — девушка в белой блузке и коричневом фартуке — заботливо принесла два меню, Денис поблагодарил её и положил их стопочкой друг на друга. В баре жужжала соковыжималка, пахло кофем и свежими булочками. Вдоль стен с разными веселыми картинками тянулись толстые коричневые трубы с надписью «Chocolate», которые заканчивались на барной стойке изящными кранами. За окном быстро проносились машины, отдаленно гудел вокзальный репродуктор, желтыми шашками светились такси.

— Динь, — сказал Юрка. — Вот как ты так быстро — сорвался и приехал?

— Ну как, — по-доброму усмехнулся Денис. — Привык к скорости, медленно не могу.

— Ага, а раньше, как меня ругал, когда на великах гоняли?

— Так то на великах… Да на каких, ты вспомни! — Денис вдруг замолчал и серьезно спросил. — Как ты, рассказывай. Как все случилось?

Юра рассказал всё, что узнал. Друг молчал, раздумывая, над его словами.

— А к тебе он не мог сбежать?

— Как так ко мне? — опешил Юрка.

— Ну вот так. Мало ли, что ему в голову взбрело… Приставали к нему, он испугался, защитить некому…

— Так он же знает, что я скоро приеду. Смысл меня искать?

— Ну да… — Денис посмотрел в окно. — А если просто сбежал, потому что приставали? Коля же говорил про подвалы.

— Почему ты думаешь, что к нему приставали? Он сказал бы, наверное…

— Юр, а ты много рассказывал своей маме о наших разборках? — прищурившись, спросил Денис. — Ни разу ведь. А помнишь, как ты воевал с ними?

Юрка покачал головой.

— Да как-то не особо. Вроде нечасто приходилось. Но маме да, не говорил… Не хотел её тревожить лишний раз.

— «Нечасто»! — передразнил Денис. — А помнишь стрелу на Заводской, на пустыре? А в девятом, за гаражами? А возле школы… — друг вдруг замолчал, погрустнел и уже тихо сказал. — Так и Мишка не хотел рассказывать… А по телефону — много ли наговоришь?

— Думаешь, те хулиганы его не оставили? Район ведь другой, адрес они не знают.

— Не знаю. Я бы на твоем месте навёл справки, и с Мишей бы поговорил, будь он здесь. А раз его нет…

— Поедем к Валере, он сейчас в детском доме как раз. Пусть посмотрит, что у них за «старшаки». Давай только чаю выпьем, или кофе, а то я чувствую, что усну где-нибудь в автобусе по дороге.

— Слушай, а может ты домой, — Денис задержал на нём взгляд, — отдохнёшь маленько? Я и сам Валере смогу все рассказать. Ты лишнего не геройствуй!

— Да не, Динь, нормально, поедем. Тебе когда на работу?

— Завтра. Так что сегодня я — в твоем распоряжении. Как Наташа?

— Нормально, — вздохнул Юрка. — Насильно её спать заставил. Боюсь, как бы чего не случилось, ей бы лучше не волноваться…

— Постой-постой, это почему это? Вы что… — И в глазах друга ярче засветилась синева. — Вы прибавления, что ли, ждете?

— Ну да, — скромно ответил Юра.

— Ай да ребята! — Денис вскочил и бросился обнимать друга. — Вот это да! И ты молчал?! Когда?

— В августе. Динь, да ты чего? Обычное дело.

— Ну, Юрка. — Денис все смотрел на него. — «Обычное дело»! Какие вы молодцы! Никого не было, а тут — двое… Ну, тихушник… — Он остановился, задумался. — Постой, а Мишке-то говорили?

— Нет, но Коля сказал, что он знает откуда-то.

Друг опустил руки.

— Слушай, а может он и сбежал, потому что узнал? Что ж вы не сказали…

— Вот и я думаю… Мы хотели попозже, да мы никому не говорили! Такое дело, сам понимаешь.

— Дела-а, — невесело протянул Денис. — Так где же его искать? Ну ладно, поехали в детдом, а там — как Валера скажет.

— Поехали. Кофе тогда с собой возьмем. Динь, а вы с Надей пока никого не ждете?

— Пока нет. То есть, ждем всегда, но тут уж как получится…

Захватив с собой напитки, друзья вышли из здания вокзала, взяли такси и отправились на дальнейшие поиски.

Глава 43.

Меч и щит.

Я проснулся от негромкого разговора Перца, Лиса и Рудика. Проснулся сразу, но глаза открывать не стал, потому что услышал обрывки фраз, которые относились ко мне. Лежал, не двигаясь, и спокойно дышал, стараясь не закашляться от едкого запаха табачного дыма, который я не выносил.

— … А Винту я ничего не сказал, просто мобилу сунул и велел позвонить и отдать. Говорю, бабки получишь — поделишься. Он обрадовался, стал звонить, — этот хриплый и низкий голос принадлежал Перцу.

— Когда? — этот — Рудику.

— Утром, на вокзале. Он по утрам там околачивается, а у меня дела были, я свалил по-быстрому, не успел дождаться, посмотреть…

— Круто ты придумал, ну и что, адрес-то узнал? — этот картавый — голос Лиса.

— Не. Только телефон оставил, если чё, говорит, узнаешь — звони. Ну, я и думаю его к делу припереть, так маленько.

«Винт — это Винтик? — ахнул я. — И из-за меня они будут до него докапываться? Так он же совсем малёк!»

— И как ты думаешь, всё это провернуть? — поинтересовался Рудик. — Нам лучше не соваться. Гвоздя попросишь?

— Не, Гвоздь занят, да ему и ненужно… У него есть знакомый, Гришаня, у него вид поприличнее… Хотя — как, если он один приведет, это будет как-то странно, сразу ясно, чем дело пахнет.

— Надо подстроить так, чтобы Винт его обнаружил, Пешкина, то есть, и позвонил… — сказал Рудик.

Я еле сдержался, чтоб не закашляться! Когда они перестанут курить!

— Его не дотащишь — будет упираться, — заявил Лис.

— Типа ты думаешь, чтоб нашли на вокзале? — уточнил Перец. — Ты мозг, Рудольф. Куда учиться пойдешь, в техническое?

— Не, я думаю на физ-мат, — лениво отозвался Рудик. — Так ты его потащишь на вокзал? Сложно это подстроить. Он сбежит, а связанным не поведешь. И надо, чтоб утром, Винта этого поймать ещё.

— Винта я поймаю, — пообещал Перец. — Это без проблем. И не дотащишь, да. Разве, что пока он спит, по-тихому…

— Предкам расскажет по-любому, — убедительно сказал Рудик.

— Не расскажет, он боится.

— Он не будет столько спать, — возразил Лис и громко закашлялся. — Слышь, Рудик, кончай дымить, от твоей гадости уже горло сводит!

— Э, ты чего на мои сигареты бочку катишь!

— Будет, — вдруг негромко сказал Перец. — Нормально будет. У нашей медсестры есть такие сонные таблетки…

На секунду повисла тишина.

— Как ты их добудешь? Она ж все закрывает! — усомнился Лис.

— Ты об этом не беспокойся, — Перец понизил голос так, что я едва мог его расслышать. — Ночью добуду, утром притащим, оставим где-нибудь… возле булочной. У Винта там крендель работает, как раз и позвонит. Пока разбудят, пока дозвонятся… мы далеко будем.

— Так утром ведь там народу полно! — удивился Рудик.

— И хорошо, что полно — не заметят в толпе. Притащим и оставим где-нибудь… в уголке.

— Только надо Винта заранее привести, — сказал Рудик.

— Вот ты и приведешь.

— И чего, ты думаешь, его родители денег дадут? Вряд ли, сейчас же не дали.

— Дадут, — убежденно заявил Перец, — сам подумай, мальчишка и работник булочной нашли пропавшего мальчика! Да какого! Которого собираются усыновить. Это же скандал на всю округу. Отблагодарят… чтоб скандал замять.

Я чуть было не сжал кулаки, позабыв, что притворяюсь спящим. Успокоился, подышал. Стал вспоминать маму, Наташу, Кольку… каким же мне казалось сейчас все далеким…

— Он бутеры так и не съел.

— Ну и ладно, сами съедим, — отозвался Перец.

— А как ты ему их запихаешь, раз он не есть ничего?

— Как-нибудь, не пить же он не сможет.

«Смогу, — подумал я. — И фиг ты в меня что засунешь…»

— Долго он спит, — вдруг сказал Рудик. — Может, разбудим?

— Зачем? — беззаботно ответил Перец. — Пусть спит. Айда, парни, а то к обеду не успеем. И ремень захватите, не забудьте.

Что за ремень, не понял я. И зачем он им, неясно. Зато хоть ясно, сколько времени, если обед — значит двенадцать, они же во вторую смену учатся. Двенадцать?! Какого дня? Это все ещё сегодня, или уже следующий день? Это сколько я спал?!

Рядом со мной послышались шаги, загремела задвижка, лязг закрываемого замка. И снова навалилась тишина.

Несколько минут я лежал, прислушиваясь и пытаясь понять, сколько времени я проспал, и почему так долго? Сроду столько не спал… А, кажется, ночью я просыпался. Точно! Я проснулся от ужасной жажды, и не выдержал, выпил всю воду. А потом долго сидел в темноте, прислушиваясь и вздрагивая от шорохов наверху. Наверное, здесь водились крысы. И чтобы было не страшно, я думал…

О чем же я тогда думал?

Вспомнил, я думал о доме — я представлял его с точностью до мельчайших деталей: до полосочек на стареньком кресле от паяльника Юркиного брата (они тогда делали маме подарок на восьмое марта и выжигали львенка и черепаху на доске), до наклеек на нижней дверце большого шкафа — с машинками и персонажами диснеевских мультфильмов — тогда выпускали такие жвачки. Вспоминал кораблики, моего ласкового пушистого кота Мурзика — как мне его не хватало! Он бы переловил, пожалуй, всех крыс! Поскрипывание половиц под осторожными бабушкиными шагами, быстрое щёлканье компьютерной мышки под тонкими Наташиными пальчиками — она редактирует фотографии, тиканье хронометра…

Думал про Кольку — его, наверное, замучали расспросами. Как он, не проболтался ли про замок? И интересно, ходил ли его дядя Вася проверять башню? И как там наша икона? Может быть, Коля сам сходил в храм и рассказал всё батюшке?

И когда же приедет Юра? Апрель на носу, а он все не едет. Ночью я долго сидел, вспоминая его рассказы, наше путешествие к Денису, Славку вспоминал. У них такая крепкая компания, что никакие хулиганы им не страшны — встанут стеной. Как они тогда быстро приехали, показывать Рождественский спектакль!

И та песня почему-то вспомнилась, она светлым лучиком играла у меня внутри:

Скоро ночь привычно сбросит чёрные одежды.

В небесах сгорит звезда, но не умрёт надежда.

Артабану умирать было не страшно! Потому что все, чем он владел, что окружало его — было внутри! Его спасла его же любовь…

Винтик его, наверное, видел, этот спектакль, интересно — понравилось ли ему?… Он неплохой парень, простой, как две копейки, но смышлёный. А из-за того, что ходил в очках, его все время дразнили.

Вспомнив про Винтика, я вскочил. Вернее, открыл глаза и быстро сел на диване. Посмотрел на стол, где серела пустая миска и кружка.

Значит, они придут сюда ночью, после отбоя. И будут… будет… как они собираются меня заставить съесть эти таблетки? Я похолодел. Потому что представил, как это все будет происходить… Как бы я не собирался драться — сил у меня было немного, это я понимал. Ужасно хотелось есть. Так, что вот сейчас бы съел целого быка. И немного кружилась голова, когда я поднялся и подошёл к шкафу. И…

Блин, где мой ремень?! Брюки, которые я обычно носил на туго застёгнутом кожаном ремешке, теперь медленно сползали вниз и грозили вообще свалиться! Куда он…

Так они сняли с меня ремень, пока я спал?! И я даже не заметил? Что же будет дальше… И как я буду драться в этих сползающих штанах, или без них?

Все же это не выход. Я сел на стул и задумался. Так что же делать?

Ещё раз оглядел комнату. Кресла, дверь с засовом, диван, стол с погасшей свечой, окно, шкаф. Задержал взгляд на узеньком окне. Оно закрыто, но без решетки… Но как до него достать?

Если только на шкаф забраться. Но его я не смогу подвинуть один. Разве только… забраться на стол? Высоты не хватит. А если поставить на него сверху стул?

У меня чаще забилось сердце. Я прислушался, быстренько встал, подошёл к столу и… схватился за сползающие штаны. Ну что за такое?!

Плюнул от досады, оглядел себя и комнату в поисках веревки. Взял куртку, повертел в руках — куча карманов, застёжек, кнопочек… К моему счастью, отыскал в капюшоне резинки, перегрыз их зубами, вытащил… Продел в петельки от брюк, завязал. Кое-как держатся, ладно. Снова подошёл к столу…

Для начала нужно было отодвинуть кресла. Они оказались тяжелыми. Или это у меня просто не было сил? Не знаю. Но когда я, подвинув стол под окно, взгромоздил на него стул, мне пришлось отдышаться, прислонившись к бетонной стене, прежде чем лезть на все это дело. А потом я осторожно забрался на эту «башню». И… выпрямился, дотронувшись кончиками пальцев до стекла. Подоконник, узенький, был вровень с оконной рамой, но он все равно был высоко! На него я так не заберусь!

От досады, от отчаяния, от того, что ничего нельзя сделать, я прижался лбом к холодной стене и почувствовал, как на нос мне сползли две тёплые капли. Снова посмотрел в окно: там синело бездонное небо — такое близкое и одновременно такое далёкое, оно расстилалось над городом, над моим домом! Там — свобода! Там — спасение от моих обидчиков… А я стою тут… Господи, что же мне делать? Слышишь ли Ты меня? Вчера я просил Ангела-хранителя, помочь мне. Плохо просил, наверное…

Как мне выбраться отсюда, как?!

Что было силы, я прокричал шёпотом, в эту синеву:

— Пожалуйста, помоги мне выбраться отсюда! Господи! Пожалуйста!

Потом, чуть было не потеряв равновесие, плавно опустился на стул. Была бы у меня веревка! Или хотя бы мой ремень! Я бы зацепился за что-нибудь, и выбрался бы, а так я ни за что не вскарабкаюсь. Если только на шкаф залезть…

Скоро они притащатся сюда, и тогда мне не поздоровится… Они поволокут меня сонного на вокзал, а потом меня найдут… и куда отправят? Наташке? Сомневаюсь… Я представил кучу людей вокруг меня, оханье, стоны, полицию… Бр-р! Что было силы я замотал головой, прогоняя неприятные мысли, и снова уставился в небо.

Постой, они сказали, телефон оставил… Кто?

Оставил?

Во мне забился недоверчивый лучик радости. Юрка… вернулся? Нет, не может быть.

Он не мог приехать так рано… Наверное, это какой-то Наташкин знакомый, быть может, тот полицейский, который помогал с усыновлением. Хотя откуда в моем телефоне его номер? Нет его там! Разве что она могла его прислать вместо себя…

Лучик радости, готовый вот-вот вспыхнуть и разгореться во мне, ещё блестел, а я старался его загасить. Не мог это быть Юрка. Не мог…

Внезапно я вспомнил такое, от чего мне стало совсем нехорошо. Несколько секунд я сидел, как прибитый. Там был Колькин номер! А если они… его?!

Перец ведь говорил: «думаю его к делу припереть…»

Вот ты и попался, Миха… Как же ты попался! Ты не хотел подставлять Кольку, что же вышло?! Хорошую ты встречу организовал, ничего не скажешь… Да… Они теперь достанут его!

Я сжался.

Что же делать?

Что?!

Я рассеянно скользил взглядом по шкафу, и вдруг меня молнией обожгла мысль! Ведро!

Медленно спустился, подошёл к шкафу, распахнул дверцу. Ведро было на месте. Я взял его, не веря в то, что смогу отсюда выбраться, подошёл к двери, вылил его содержимое в угол… Пусть. Потом снова забрался на стол и, перевернув вниз дном ведро, взгромоздил его на стул. Критическим взглядом окинул эту всю конструкцию. Вспомнил про куртку на диване, надел её, и полез, придерживаясь за стену.

И — ура! — я упёрся руками в стекло. На радостях повис на локтях, болтая ногами, потом опустил ноги, стал открывать шпингалет, на который была закрыта оконная рама…

За дверью послышались чьи-то шаги, хохот. Я задержал руку на шпингалете, а потом быстрее задергал его… Он не открывался. Заел, не двигался!

А между тем, голоса приближались. Они же собирались вернуться вечером! Если они застанут меня здесь, все кончено! Сердце забилось белкой в маленькой клетке. Я с отчаяньем оглянулся, и, засунув руку поглубже в рукав куртки, ударил по стеклу. Ещё! Оно рассыпалось на мелкие брызги.

За ним было ещё одно. Я разбил его, сшиб торчащие зубья осколков.

Снаружи кто-то зашевелил ключом в замочной скважине… Не на-а-до!

Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я, уже не думая про осколки, лёг пузом на подоконник, втиснулся в рамы, оттолкнулся от ведра ногами (кажется, оно полетело вниз) и, успев заметить краем глаза, что земля на уровне моего носа, — выкатился на засохшие комки грязи и почерневших листьев. Вскочил.

Секунды хватило, чтобы понять, что я нахожусь возле бетонной стены гаража, на окраине пустыря. Слева, за пустырём белели высокие девятиэтажки. Что было силы я рванул к ним, спотыкаясь на кочках, задыхаясь от быстрого бега. Вся жизни забилась в этом беге, мне казалось, что время… Времени для меня сейчас не существовало. Был только пустырь, дорога и стоявшие вдалеке дома. Скорее!

Только бы мне не упасть, не свернуть, и дойти…

До утренней звезды…

по Млечному пути.

Добежав до крайнего дома, я свернул за угол и, держась за стену подъезда, закашлялся. Тут же послышался топот шагов, и из-за угла вылетел запыхавшийся Лис. Я прижался к стене.

Он, пробежав по инерции несколько шагов, остановился, огляделся и — заметил меня. Подскочил, схватил за ворот куртки. Я резко ударил его между ног, от неожиданности он ослабил хватку, но тут же собрался и засветил мне ладонью по носу. Закапала кровь. Не обращая на неё внимания, я тоже треснул его по носу, оттолкнул и побежал дальше, не разбирая дороги.

Но немного я смог пробежать. Штаны сползали, приходилось придерживать их руками. За площадкой, у маленькой березовой рощи, Лис догнал меня и ухватил за край куртки. Тогда я сбросил её. И, не заметив под ногами бордюра, споткнулся о него так, что кубарем покатился по земле и очутился у березы, едва не задев её лбом.

И увидел перед носом пустую стеклянную бутылку.

Медленно выпрямляясь, разбил её о ствол и повернулся лицом к подбежавшему Лису, сжимая оставшийся острый конец в руках…

Он замер в двух шагах от меня, часто дыша, вероятно, раздумывая, что делать дальше. За ним, от крайнего дома бежал Перец. Какая-то птица громко чирикала над нами, на дереве.

— Не подходи, — задыхаясь, сказал я Лису. — Лучше… не подходи.

Сейчас он казался обычным уставшим мальчишкой, если не считать его взгляда — раздосадованного, со злым прищуром. Наверное, так смотрят охотники, которые долго не могут поймать убегающего зверя. На секунду он оглянулся, задержав взгляд на подбегающем Перце. Мне хватило этого мгновения, чтобы рвануть со всеми остававшимися у меня силами.

Капала кровь из носа, на бегу я жадно втягивал воздух ртом, не выпуская из рук бутылку. Грудь словно сжалась в стальные тиски. Они вдвоём быстрее нагонят меня, чем я доковыляю до дома или хотя бы до дороги, где ходят автобусы или ездят машины.

Я пробежал между березками и оказался возле фонтана. А за ним, за открытой калиткой у высокой ограды, я увидел бело-красную церковь. Не оглядываясь, уронил бутылку, подтянул брюки и заторопился к мраморным ступенькам. Лишь бы успеть… Господи, лишь бы успеть!

Вот где они меня точно не тронут! Они не решатся сюда зайти.

Высокие полукруглые своды словно вздохнули вместе со мной, когда я, еле живой, преодолев последнюю ступеньку, потянул тяжёлую узорчатую дверь. Зажал рукой нос, задрал голову наверх и замер в уголке возле двери, потихоньку сползая на корточки. Кто-то заботливо сунул мне в руку платок — я прижал его к носу. Кто-то принёс чистой воды в большой эмалированной чашке. И наконец, кто-то третий довел меня до лавочки и усадил на неё. После чего я прислонился к её спинке и облегчённо закрыл глаза.

Глава 44.

Задачи и цели.

Никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. И никто не может сказать, какое из последующих мгновений вдруг резко поменяет нашу жизнь, окружение, расстановку целей и задач. Хотя они, цели, могут и не поменяться, иначе это был бы совсем поворот оверштаг, — могут измениться лишь способы достижения. Чем больше и выше жизненная цель — тем выше она светит, и тем легче держать к ней путь.

Было у Юрки несколько жизненных целей. Сначала — выучиться и стать моряком, к этой цели он шёл долго и упорно, несмотря на трудности, которые возникали на пути к ней. Это и армия, и отчисление, которое грозило ему на первом курсе, и постоянные денежные трудности… Да что там говорить… Когда он наконец её достиг — появилась цель — оставаться штурманом дальше. Потом появилась ещё одна — найти спутницу жизни… Потом — заботиться о ней и старенькой маме. А потом в его жизни появился Мишка.

И появилась у него ещё одна цель — вырастить его счастливым.

А для этого нужно было очень хорошо пересмотреть свои старые цели так, чтобы они согласовались с новой. Особенно после того, как Мишка исчез. Ведь исчез он тогда, когда Юрка ушел в плаванье. А это значит, что где-то он допустил ошибку… Где? Что он сделал не так?

Скорее всего, в том, что так рано уехал — надо было побыть с ним ещё. Но работу не отложишь, а взять с собой Мишку он пока не мог. На тот момент, уходя в плаванье, он думал, что Мишке будет лучше дома с бабушкой и Наташей, чем в детском доме. Почему-то был уверен, что Наташа справится… Сейчас он думал иначе.

Сейчас на себя сердился. Раз никак нельзя оставлять работу — найди ещё одного надежного человека, вместо себя! Почему он не попросил Валеру или его сына, Сашку, заглядывать к ним и общаться с Мишкой? Почему не мог договориться с Денисом или Антоном, который учился в Москве хоть иногда навещать его? Пустил это дело на самотек, и получилась беда. Нельзя было оставлять мальчишку одного!

Как теперь вернуть его?!

Хотя ведь, кто знает — и в детском доме он мог исчезнуть при таком положении дел. Ребята в детском доме мало говорили о «старшаках», мало, да ёмко. Юрка понял, что выживает там сильнейший. Остальных просто подминают под себя, а выдержат они или нет — уже неважно.

Наташа, она, конечно, добрая и заботливая, но она женщина. А бабушка — старенькая… Сейчас Юрка был уверен, что Мишке очень нужен был тот, кто защитил бы его. А его не оказалось рядом. Не обязательно от хулиганов — может, их и не было вовсе, а от сомнений и тревог.

Так размышлял Юрка, когда вернулся домой из храма, где он общался со священником по поводу Мишкиного исчезновения. Молодой батюшка, отец Олег, действительно видел его, он показал ему старинные иконы, и вещи — должно быть, священнические, которые нашли Миша и Коля. Рассказал, как торопился мальчик. Больше он ничего не знал. Был ещё короткий разговор о воспитании детей.

В глубине тихого полумрака, мягким светом мерцало множество огоньков. Свечки, подрагивая от движения воздуха, словно переговаривались между собой, повествуя о горестях, благодарностях и молитвах людей, которые их зажигали. А может быть, они просто дышали молитвой?

— Присядем, — предложил батюшка после короткой беседы, заметив, как Юра переминается с ноги на ногу.

— Давайте, — согласился он и, когда они опустились на лавочку возле левой стены у входа в храм, сказал смущенно. — Вот сколько лет бываю в храме, а до сих пор так и не знаю, для чего люди зажигают свечи. Слышал, что это — жертва Богу, но все равно как-то непонятно. Разве не могут быть жертвой Ему — добрые дела?

— Могут, — кивнул батюшка. — И свеча может быть жертвой. Но и не только. Горение свечи — образ молитвы, образ нашего горения в любви к Богу… Ещё свеча — это символ того света, который принёс Спаситель в мир… — батюшка на секунду задумался, поглядывая на мерцающие огоньки свечей, — можно ещё интересно рассудить по поводу молитвы…

— Как? — поинтересовался Юра.

— Молитва, как и свеча, является жертвой Богу. Потому что когда мы молимся, то посвящаем свои мысли Богу. А для человека рационального молитва может показаться пустой тратой времени, потому что мы не совершаем в этот момент ничего полезного.

Потом он заметил:

— На этой лавочке Михаил и показывал мне свои сокровища. Честно говоря, я и не подумал, что это ребенок из детского дома — обычный мальчик, вежливый, открытый.

— Куда он подевался? — горько спросил Юра. — Хороший мальчишка. Я все думал, пока был в рейсе, как же его воспитывать? Как сохранить то хорошее, что в нем уже есть? И не погубить какими-то своими глупыми привычками…

— Все просто, — батюшка погладил рукой серебряный крест. — Начни с себя. Воспитай себя.

Юра грустно усмехнулся:

— Это, пожалуй, самое сложное.

— Ничего, ничего… — успокоил его священник. — А ты работай. Для чего тебе жизнь дана?

Юра вздохнул. Помолчал, глядя на свечи, на светлые лики икон. В центре, на аналое лежала икона Казанской Божией Матери. Старинная, в начищенном до блеска латунном окладе, со слегка потемневшими красками… Разве это не чудо — столько лет прошло, а Богородица на ней, словно живая. Смотрит ласково и печально, так, что сердце отзывается ответной молитвой. Это была та икона, которую нашел Миша.

— Сегодня будем петь акафист, — пояснил батюшка, перехватив Юрин взгляд. — Единственный день в Великом посту, когда его поют. Ну а как, мальчика-то покрестили?

— Да вот в том-то и дело, — озадаченно ответил Юра. — Миша нашёл в интернете дневник одной женщины, которая описывает жизнь маленького сына, тоже Михаила. Дата рождения, имена родителей — все совпадает с записями в личном деле. Он сопряжен со страничкой в контакте, где даже город в котором он родился — указан тот же. Так вот, та женщина, она пишет, что мальчика крестили в три месяца, с именем в честь Архангела Михаила.

— Дивны дела Твои, Господи! — покачал головой батюшка. — То-то он так обрадовался, когда узнал, кто изображён на этой иконе.

Юра поднял голову и — замер удивленно: сверху на него смотрел ангел с мечом. Строго смотрел, тревожно, внимательно. Напоминал о Мишке. Юра поднялся: надо идти.

Поблагодарив священника и взяв у него благословение он вышел из храма на шумную весеннюю улочку. И решил зайти домой, потому что чувствовал, что очень устал и просто уснет где-нибудь на первой попавшейся лавочке, если не поспит хотя бы пару часиков. Вдобавок ко всему, ныло где-то в груди, в самой её глубине — вроде бы и не сильно, но от этого он уставал ещё больше. Такое с ним бывало редко и значило, что надо передохнуть. Да и Наташу проведать.

Она уже не спала, когда он, открыв дверь, зашёл в квартиру. И бабушка не спала. Они сидели вместе с Наташей в Мишкиной комнате, о чем-то беседуя. На кухне, на подоконнике Юрка увидел невесть откуда взявшуюся бутылку с вином и знакомую маленькую рюмку. Так бы и выбросил её куда подальше. Вроде уже лет сто, как мама её не доставала… кажется, после того, как он женился на Наташке, а после того, как в их доме появился Миша — вообще о ней не вспоминала. Такой у неё был характер, что ей нужно было заботиться о ком-то. Она жила, заботой и очень печалилась, когда Юрка уходил в плаванье. Теперь, значит, опять…

Сил спорить не было. Он молча убрал бутылку в самый дальний угол верхнего шкафа, куда-то за банки с чаем и разными специями, а рюмку сунул в морозилку. Потом зашёл в комнату, поцеловал маму, присел к Наташке. Обнял её.

— Ну как ты?

— Нормально, — ласково улыбнулась она, и в глазах её засветилась надежда, которая сменилась тревогой. — Как ты, узнал, что-нибудь?

Юрка покачал головой.

— Узнать-то узнал, а вот Мишку пока не нашёл, — и встретился взглядом с мамой.

Кажется, что она постарела за то время, пока его не было. Или он её просто давно не видел? В морщинках, в складочках застыли слезы. Глаза — тёмные, ласковые, сейчас были грустными. Такой он видел её, когда она приходила к нему в больницу давным-давно.

— Ты отдохни сынок, — сказала мама. — Покушаешь?

— Покушаю, — ответил он. — Найдется Мишка. Слышишь мам? Раз Валера взялся, значит, найдется, ты же сама знаешь!

Она часто закивала.

— Конечно… Вот вроде и не родной, а ведь привыкла, привыкла к нему… — произнесла она дрогнувшим голосом. — Сижу вот на кровати его и все поверить не могу. Он мне как внучек стал…

Юра обнял её узенькие хрупкие плечи, заглянул в глаза:

— Мам, отыщется!

— А не заберут его у нас? — заволновалась мама.

— Да, Юр? — обеспокоенно спросила Наташа. — Ты Валеру попросил, чтобы он тихонько искал? Ещё этот суд…

— Не отдадим, — твердо пообещал он. — А Валера итак все знает.

Потом, выпив горячего чаю, он лег на кровать и закрыл глаза — снова завертелись разные мысли.

Как найти Мишку? А найдя, вновь не потерять его? Сейчас-то понятно, если все сложится, летом он возьмет его с собой. А что делать осенью, когда придет время учиться? Там у него будет отпуск, они ещё пару месяцев побудут с ним вместе, и с малышом… А потом… Конечно, он попросит Валеру помочь. Или, быть может, искать работу на суше? Это довольно проблематично, потому что зарплата меньше. Брать Мишу с собой и заниматься с ним там? Но сможет ли сам Мишка так учиться, захочет ли? А Наташка, как она будет справляться с двумя, пока его нет?

Сможет ли он жить без моря, Юрка не знал. Одно он знал точно, что сейчас в его жизни засветилась новая цель — сберечь свою семью, которая так неожиданно стала почти в два раза больше. Так, чтобы все были живы, целы и здоровы.

Да, и пока ближайшей целью отыскать его. Вернуть. Чтобы заглянуть ему в глаза и узнать, что же, в конце концов, произошло, и почему он так вдруг передумал жить у них. А может быть, это все глупости, и его Мишке сейчас очень нужна помощь, а он лежит здесь и спит!

Но сил подняться не было. Последнее, что успел подумать Юрка, перед тем, как провалиться в сон, что все эти рядовые цели мерцают яркими звездочками на фоне одной, пожалуй, главной, но очень далекой — встретиться с Создателем в конце земного пути.

Юрка спал коротким, но крепким сном. А проснувшись, решил ещё раз расспросить Колю о подземелье и наведаться туда, пока не приехал Валерий Алексеевич. Потом можно будет помочь ему обследовать гаражи или присоединиться к поисковой группе — как он распорядится. Или лучше всего — съездить ещё раз в тот город, где родился Мишка. Машина в ходу, надо только её забрать со стоянки…

Тревожно было у него на душе, когда он выходил из дому. Найдёт ли он его? Увидит ли ещё когда-нибудь этого славного темноглазого мальчишку, к которому успел привязаться сам? Как и где искать его дальше?

Глава 45.

«Прости меня!»

Первое, что я услышал, было пение на разные голоса, второе — шёпот бабушек, которые, судя по всему, находились рядом со мной. Пел весь храм — громко, слаженно, красиво, и чаще других почему-то слышалось слово «Радуйся!». Когда я, отдышавшись и немного придя в себя, стал вслушиваться и смог даже немного разобрать слова, то понял, что они относились к Богородице — Той Матери, которая так ласково глядела на меня с икон. А бабушкины вздохи относились, конечно же, ко мне: как же я, такой встрепанный и уставший, здесь оказался.

— Играются, балуются, сами не понимают, чего делают, — вздыхала одна, но не сердито, а как-то жалостливо.

— Ладно тебе мальчонку-то осуждать, может случилось что у него… — говорила ей другая. — Всё, тише, сейчас Евангелие будут читать.

Я открыл глаза, вытер хорошенько нос, подышал им, проверяя, не капает ли кровь, — и, убедившись, что уже нет — сложил платок и огляделся.

Свет в храме был выключен, но, чуть подрагивая от тёплого воздуха, яркими огоньками горели на подсвечниках длинные и короткие свечи, освещая большие иконы в резных деревянных рамах, множество народу окружавшего батюшку, который, повернувшись лицом к алтарю, читал большую книгу в золотом переплёте, очень похожую на ту, что мы нашли с Колькой. Евангелие, интересно, что это слово означает? Из окон сочился уличный свет. Стояла тишина — хор замолчал, и в храме теперь звучал только один батюшкин голос.

Я сидел, как оказалось, сбоку, на лавочке возле большой иконы, напротив которой стоял маленький невысокий подсвечник — на нём горело три свечки. На иконе, в тени большого зеленого дерева, присев на краешек фонтана, Человек в красно-синих одеждах разговаривал с ребятами. Над головой у Него был изображен золотой венец. Один малыш сидел у Него на коленях, положив свою крохотную ладошку к Нему на грудь, другой стоял рядом, вероятно о чём-то спрашивая, потому что взоры Человека и мальчика были обращены друг к другу. Девочка с длинными черными волосами пришла с мамой — та, обнимая её одной рукой, смотрела на этого Человека. Четвертый ребенок, совсем младенец — сидел у другой матери на спине, протягивая к Нему ручонку… На траве о чём-то шептались мама и сын, справа от них расположился мальчишка с длинной пальмовой веткой. Позади всех стоял человек, опираясь на длинную палку — я решил, что это был пастух, потому как рядом с ним было много овец, некоторые из них пили воду из фонтана. За листьями дерева открывалось синее небо в белой дымке облаков. Человек смотрел на детей, чуть улыбнувшись, и видно было, что Он рад встрече. Я тоже робко улыбнулся, разглядывая эту икону. Она была похожа на картину с той странички детской Библии, где Христос общался с детьми.

Между тем батюшка закончил читать, хор снова запел. Пел он часто «Господи помилуй», а люди крестились и кланялись. Бабушки мои снова присели рядом со мной.

— Ну как, милок, отошёл маленько? — спросила одна из них, в голубеньком платочке, со строгими бровями и внимательном взглядом карих глаз.

Я кивнул, шепнул «Спасибо» и поднялся. Мне хотелось походить по храму, посмотреть всё вокруг, но люди стояли и молились, поэтому я решил, что это нехорошо. Постоял, вслушиваясь в непривычные слуху мелодичные слова. Над алтарём поднимался деревянный резной иконостас — с золотыми красками на больших иконах. Над входом в алтарь висел… маленький белый голубь, внутри которого крохотным огоньком мерцала лампадка.

Мирно. Тепло. Храм дышал другим воздухом: далеким от суеты, спокойным и неземным. Казалось, что время здесь замерло или течёт очень медленно, подчиняясь Кому-то неведомому, но большому и сильному, Тому, Кто над временем. Он был здесь, невидимо, но совсем рядом, и я чувствовал себя совсем крохотным рядом с Ним, но очень нужным.

Так я стоял, прислушиваясь и вдыхая неведомый мне воздух, а когда устал — снова сел на лавочку возле той иконы. Сейчас я никуда не торопился… да и сил не было, честно говоря, куда-то идти.

Я сидел и думал… Думал и не верил, что я на свободе, что мне удалось уйти от погони. Чудом каким-то удалось. Чувство защищенности окутало меня, такое, словно меня вытащили тонущим из воды, а теперь я отдыхал на солнышке. Я боялся дышать, боялся спугнуть это чувство, поглядывая на икону благодарно и виновато.

Маленький мальчик, ведя за руку высокую женщину в черном аккуратненьком платьице с погончиками, подошел к подсвечнику и затеплил тонкую длинную свечку. Мама помогла ему перекреститься, подняла к иконе… И долго стояла возле неё сама, думая о чём-то своём… или разговаривая с Тем Человеком. А я смотрел на забавного мальчугана — он вертелся на месте, не зная, чем бы заняться, — и, поймав его взгляд, улыбнулся ему. Он подошёл к лавочке, присел рядом и стал болтать ногами. Потом вынул из кармана небольшой красный автомобильчик, показал его мне. Я покрутил его в пальцах и показал, как можно аккуратно катать по лавочке…

И вот служба кончилась, потому как пение стихло, и все стали по очереди подходить к иконе, которая лежала в центре, и прикладываться к ней. Мама взяла мальчика на руки и тоже подошла к ней. Последними подошли мои бабушки. Люди потихоньку расходились по домам.

Тогда я встал, походил по храму и, не зная, что делать, подошёл к лавке, где продавались свечи и иконы. Там работала женщина в черном платочке, в прямоугольных очках — она что-то писала в обычной школьной тетради. Увидев, что я стою возле лавки, наблюдая за ней, она подняла голову и поинтересовалась:

— Чего тебе, мальчик?

— А где тут ставят свечи за тех, кто умер? — спросил я. Просто так спросил, испугавшись, что она меня сейчас прогонит.

— Вон там, видишь квадратный подсвечник, рядом с Распятием. Там и ставят. Тебе что, свечку нужно?

Я кивнул, а потом замотал головой:

— У меня нет денег!

Она посмотрела на меня как-то непонятно, потом достала свечку, протянула мне:

— Бери… Ничего не надо.

— Спасибо! — прошептал я.

— Во славу Божию, — ответила она и наклонилась к своей тетради.

Я подошёл к невысокому, но широкому подсвечнику, на котором ещё горело несколько маленьких свечей, размышляя над её словами. «Во славу Божию…» Таких слов я ещё не слышал. Это значит, что она так сделала во славу Бога… Для Бога, то есть. Или, чтобы я славил Бога? Интересно, спросить бы у кого….

Потом я увидел над подсвечником молитву, которая называлась молитвой за усопших. Так это та, про которую говорил мне Юрка, тогда, на кладбище! Я медленно стал читать шёпотом слова… Потом ещё долго стоял возле подсвечника, вспоминая своих родителей, глядя то на дрожащие огоньки свечек, то на большой крест, который стоял рядом с подсвечником.

На кресте висел Человек. Тот же, который был там, на иконе с детишками. Только теперь Он уже не улыбался, а закрыл глаза, а на Его лице было страдание. Руки и ноги Его были прибиты к кресту гвоздями, а из ребра выступили капли крови… Он чуть наклонил голову, и мне казалось, что Он хочет мне что-то сказать и вот-вот откроет глаза, но Он молчал. Рядом с ним была Женщина, которая плакала, другой человек смотрел на Него. Плакала Его Мать.

Мне захотелось подойти к Ней и утешить Её, но я вдруг почувствовал, как сжалось в непреодолимой вине моё сердце. Это ведь я Её обижал, когда обижал Наташку… И когда Перец пинал Володьку, я не заступился… Я чувствовал, что я за Него не заступился, за Её Сына, который висел сейчас на кресте! Стоял и смотрел, как Его бьют, а потом ещё пытался это забыть!

Я поморгал, смахивая прозрачные капли, которые заслонили от меня Распятие. Как же мне хотелось, чтобы ничего этого не было, чтобы Он снова улыбался и был рядом со мной, как с теми ребятами на иконе! Как мне хотелось взять Его руки и прижать их к себе, к своему сердцу, которое сейчас билось быстро-быстро и могло, наверное, согреть Его раны, чтобы они не болели больше…

Я опустился на колени и прижался лбом к Его ногам, дотронулся до них пальцами… Слёзы сами капали из глаз крупными каплями, а я сердито вытирал их рукой и шептал: «Прости…»

Не знаю, сколько прошло времени, наверное много, потому что кто-то осторожно дотронулся до моего плеча. Я поднял голову и увидел рядом с собой батюшку — в черном подряснике, поверх которого был одет черный фартучек с серебристой каймой и такими же серебристыми пуговичками. Встал, вытер слёзы, посмотрел на него. Он был совсем не старый, может постарше Юры, покрупнее, чем он. С небольшой бородой, тёмными волосами, густыми строгими бровями. А вот глаза его, голубые, были добрыми и немного уставшими. Они спрашивали: «Тебе чем-нибудь помочь», и он сам также спросил меня:

— Тебе чем-нибудь помочь? — голос у него оказался невысоким, бархатистым.

— Да!.. — вырвалось у меня помимо моей воли. — То есть, нет… — Я совсем растерялся и сказал шёпотом смущенно и виновато. — Я не знаю, что делать…

— Пойдём, присядем на лавочку? — предложил батюшка.

Я замотал головой.

— Нет… понимаете… Я хочу помириться с Богом, а не знаю, как. Тут такое дело…

— Ясно, — кивнул батюшка. — Тогда пойдём к аналою, — он кивнул в сторону небольшой тумбочки справа от алтаря, на которой лежал маленький крест и книга в серебряном окладе. — Ты сможешь рассказать?

— Да, — прошептал я и пошёл вместе с ним к аналою. Перекрестился и подышал, успокаиваясь и заговорил с батюшкой, вполголоса.

В храме было очень тихо. Совсем рядом на меня смотрел с иконы Господь — внимательно и строго. Я сказал батюшке:

— Мне говорили, что просить прощение у Бога, это и есть исповедь?

— Ну, это почти так, — так же тихо ответил мне священник. Исповедь — это не просто попросить прощение у Бога. Это — таинство покаяния… Такое таинство, в котором ты — осознаешь свой грех и раскаиваешься от всего сердца, и решаешь навсегда так больше не поступать. И, да, просишь у Господа прощения за то, что обидел Его.

— Это…таинство совершает батюшка?

— Батюшка, человек, который хочет исповедаться и Сам Господь. Он сейчас рядом, — батюшка дотронулся рукой до маленького Распятия. — И всё слышит, что ты рассказываешь.

— Это хорошо… — вздохнул я и медленно, подбирая слова, стал рассказывать.

Сначала я говорил сбивчиво, останавливаясь и глядя на маленький крест. А потом как-то само собой получилось, что слова у меня пошли легко, и я, уже не смущаясь, всё говорил, говорил… С каждым новом словом с моего сердца словно падали камешки — большие и маленькие, все быстрее и быстрее, и на сердце становилось легче. Я рассказывал Христу — о своей боли, о своих тревогах, сомнениях, словах, о том, что успел сделать и не сделать… Я уже не плакал — плакало моё сердце, и Бог, Который сейчас страдал на кресте, плакал вместе со мной. Как же Ему было больно! И я говорил «Прости», и снова рассказывал, и сердце у меня оттаивало, словно Кто-то добрый взял его в Свои большие ладони и согревал его…

Наконец я замолчал и в наступившей тишине опасливо посмотрел на батюшку. И увидел, какими теплыми и ласковыми были у него глаза.

— Как тебя зовут? — тихонько спросил он.

— Миша…

Он накрыл меня своим черным фартучком и негромко прочитал молитву. Я запомнил там несколько слов: «Господь и Бог простит чадо… Михаила…» и «прощаю и разрешаю от всех грехов… Аминь». Потом перекрестил меня, убрал фартучек.

— Поцелуй крест и Евангелие, — подсказал он. — Только перекрестись сначала.

Я сделал, как он сказал и снова посмотрел на батюшку. В сердце у меня постепенно разгоралась и становилась все ярче осторожная радость — она заняла собой все место, все, что раньше занимала боль, вина, обида — теперь заполнила собой спокойная радость. Светло стало! Словно ручеек зазвенел во мне — звонкий и веселый, и сильный — такой, что мне захотелось улыбнуться! Я посмотрел на Бога, Который глядел на меня с иконы, и заулыбался. Потом посмотрел на батюшку: он тоже улыбался своими ласковыми уставшими глазами.

— Иди… и больше не греши! — пригрозил он мне пальцем.

— Хорошо… — прошептал я. И, подумав, решился спросить. — А можно мне у вас ещё кое-что спросить?

— Спрашивай, — охотно отозвался батюшка.

— А что значит «Во славу Божию?».

Он хитро посмотрел на меня:

— То и значит. Обычно, когда мы делаем какое-то хорошее дело, нам хочется похвалиться… Не обязательно перед кем-то, хотя бы перед самим собой. А когда мы произносим слова «Во Славу Божию» — мы напоминаем себе, что делаем это для Бога. Потому что мы — христиане, и должны показывать в своей жизни Христа, исполняя то учение, те заповеди, которые Он нам дал.

— А почему надо целовать крест и… Евангелие, да? Что это за книга такая?

— Да, это Евангелие. Когда ты целуешь Евангелие — это своего рода присяга.

— То есть, когда исповедуешься, то говоришь правду?

— Когда исповедуешься, то даешь Богу обещание больше не грешить и, в знак этого, целуешь Евангелие, в котором даны заповеди. Евангелие — с греческого переводится как «Благая весть». Благая весть о том, что Господь пришёл в мир для того, чтобы избавить нас от греха. Она состоит из четырех книг, которые написали апостолы — Его ученики, которые были с Ним, слышали и видели Его слова и дела. В ней — все чему учил нас Господь. И вся Его жизнь.

— А что такое Причастие?

— Причастие — это Тело и Кровь самого Господа Иисуса Христа.

— А как так получается?

— Есть такая служба — литургия. Литургией называется общее дело. В этой службе мы приобщаемся к тому времени, когда Спаситель вместе с учениками в Сионской горнице совершил тайную вечерю. Она называлась тайной, потому что совершалась при участии самых близких Ему людей — Его учеников. Он дал хлеб и вино и сказал, чтобы они ели их, как Тело и Кровь Его, тем самым указывая на то, что крестная жертва, которую Он совершит, будет ради своих учеников.

— То есть… — меня вдруг осенило. Я вспомнил ту Рождественскую службу, наш с Юркой разговор после неё… — Вы хотите сказать, что мы как бы возвращаемся в то время?!

Батюшка покачал головой.

— Мы становимся вне времени. Церковь времен апостольских соединяется с нынешней в таинстве Царствия Небесного. Это таинство разрушает границы времени и пространства. Мы соединяемся с теми людьми, которые когда-то участвовали или будут участвовать в Таинстве Евхаристии.

— И с моей мамой? — прошептал я. — Она тоже, когда была жива, ходила в храм, причащалась…

Он пристально посмотрел на меня и кивнул.

— А что такое Евхаристия?

— Благодарение. Изначально, это благой дар Бога нам. Он нам дарит Царствие Небесное в этом Таинстве. А с другой стороны мы возвращаем Богу благодарность за принесенную Им жертву. И всё это происходит на литургии.

— А зачем Его распяли? — спросил я, глядя на крест.

Батюшка сказал после недолгой паузы:

— Ты вот сейчас сам рассказывал… Откуда взялось зло? Давным-давно один ангел решил, что он лучше Бога. Загордился и… восстал против Него.

— За Бога заступился Архангел Михаил, да?

— Да… Молодец, знаешь… Была большая битва, и восставший ангел был свергнут с неба, вместе с другими ангелами, которых он соблазнил. Но он после этого не раскаялся, а продолжал делать зло, называя себя хозяином мира…

— Но это же неправда!

— Конечно! Он хозяин лжи и обмана. А миром управляет Бог, иначе нас давно уже не было. Сам подумай — человек появляется и рождается от Любви. А Кто нам дарит Любовь, Кто любит нас больше всех на свете?

— Бог… — я снова посмотрел на распятие. — Это Он вытащил меня оттуда…

— И тебя, и меня, и многих… Беды ведь у всех разные, а грехи похожие. И люди грешили задолго до твоего рождения, после того, как тот падший ангел, его называют дьяволом, соблазнил их… И продолжали грешить… И не могли получить прощение.

— Почему?

— А потому что никто ничего не сделал для того, чтобы Бог простил людей. Со времен Ветхого Завета люди стали совершать жертвоприношения разных животных, чтобы Бог простил их за грехи. Но кровь тельцов и козлов, как пишет апостол Павел, она не могла искупить греха человека и примирить его с Богом. Как заступник перед Богом за нас, пришел Спаситель — Иисус Христос. Он Бог — стал Человеком, родился и жил как Человек, только не делал никаких грехов… И учил любви — каждый день, каждый миг, даря всем, кто был рядом с Ним — Любовь. Но не все захотели принять эту любовь. Те люди, сердца которых уже были заняты злобой и гордостью — не могли её вместить, они захотели Его убить. А Христос стал той жертвой, которой не хватало, чтобы искупить эти грехи… Он пострадал безвинно, за всех людей, чтобы они могли покаяться, начать новую жизнь, — батюшка вздохнул. — Без греха…

— Значит, когда поисповедуешься — то как будто начинаешь жить сначала?

— Не как будто, а так и начитаешь. Сначала. Бог прощает каждого, кто приходит к Нему с искренним сердцем!

— Все равно жалко Его! Ему ведь было больно!

— Жалко… — батюшка подпер рукой лоб, как-то погрустнел. — И сейчас люди, которые совершают грех, они участвуют в распятии Господа. И снова раны Господа кровоточат от наших нынешних грехов. И если ты хочешь Ему помочь — не совершай греха.

Я кивнул.

— Он ведь не просто умер, — продолжил батюшка. — Он сошёл в ад, и спас тех, кто давно ждал Его! Адама и Еву — тех первых людей, кого соблазнил тот змей, дьявол. Христос их вывел оттуда и взял на небо. А через три дня после смерти Он Воскрес — снова стал живым. Пришел к апостолам — Его ученикам, к Своей Матери, и еще какое-то время пребывал с ними, уча их и помогая другим. Он победил смерть, потому что Он — это Любовь и сама Жизнь.

— Значит, когда люди причащаются… Они принимают Бога… и Жизнь, и Любовь?

— Да. Они принимают в свое сердце Живого Бога.

— Ого…

— Представляешь, как надо подготовить свое сердце для того, чтобы оно могло вместить в себя Бога?

Я покачал головой.

— Это должно быть очень трудно…

— Непросто, да. Но все возможно с верой. Я думаю, что надо жить так, чтобы в любую минуту можно было принять Господа, и чтобы Он после — остался в твоем сердце.

Мы помолчали. Потом я спросил, чувствуя, как от неловкости мне становится жарко.

— А мне можно… причаститься?

Батюшка внимательно посмотрел на меня, проникая взглядом куда-то внутрь, я смутился и перевел взгляд на Распятие, и услышал вдруг:

— Можно. Завтра с утра ничего не ешь и не пей, и приходи к утренней службе. Крестик есть у тебя?

— Нет…

— В лавке возьмешь.

Я обрадовано закивал, а потом испуганно спросил:

— А можно, если не сюда, а в другой храм? Он просто рядом с домом, мы ходили в него… с Юрой и Наташей.

— Можно, — ответил батюшка, а затем спросил меня уже другим голосом — тревожным и строгим. — А до родителей ты теперь как планируешь добираться? Я имею ввиду до приемных — они ведь сейчас за твоих родителей… Ты не переживай, — он поймал мой взгляд. — Те родители, которые умерли, они сейчас смотрят за тобой и волнуются за тебя. Я думаю, что они рады, что есть кому позаботиться о тебе. Они всегда останутся твоими мамой и папой!

— Да я и не переживаю, — проговорил я сквозь колючий комок в горле. — Я ведь понимаю… Что раз нельзя, чтобы они были со мной, значит им так лучше…

Батюшка обнял меня, ласково сказал:

— Сынок, ты не плачь. Мы расстаёмся здесь на Земле для того, чтобы встретиться в вечности.

Он предложил мне доехать домой на такси, сказав, что вызовет и оплатит его сам, а довезёт меня женщина, которая работает в лавке.

— Валентина, — позвал он её, когда мы с ним подошли к ней. — Доставишь этого славного отрока домой? Только… — он посмотрел на меня, пошевелил усами. — Покормить бы его, он ведь еле на ногах стоит!

— Сейчас, батюшка, — засуетилась Валентина, разглядывая меня поверх своих прямоугольных очков. — Ох, у меня и нет ничего, разве что вот… я тут вам блинчиков постненьких принесла с земляничным вареньем.

— Ну вот, а говоришь, нет ничего! — обрадовался батюшка. — Блинчиками и покорми, а чайник я из алтаря принесу, согреем сейчас…

Я, неловко переминаясь с ноги на ногу, постоял, раздумывая…

— Я сейчас… Я быстро…

И торопливыми шагами, чуть не бегом, подошёл к той иконе, где Христос беседовал с детьми.

Я стоял перед Ним, подняв голову и вглядываясь в Его доброе лицо. Сейчас я был там. Среди них, и я чувствовал, что скажи я что-нибудь, и Он меня обязательно услышит, и ответит, несмотря на большое количество людей вокруг. Я помолчал с минуту и осторожно прошептал:

— Господи… Спасибо Тебе за всё! Ты знаешь, я столько всего наделал… Чего уж там говорить, — я опустил глаза, понимая, что говорю совсем не то, что нужно. Собравшись с духом, посмотрел на Него и заговорил снова, — можно я Тебя ещё попрошу? Пожалуйста, помоги моим Юре и Наташе, сохрани Наташкиного малыша, и чтобы она не плакала и не волновалась из-за меня… И чтоб Юрка вернулся из плаванья поскорее, живым и здоровым… И чтоб они не прогнали меня… Если можно… Пожалуйста.

… Не зная, как справится с волнением и той радостью, которая теперь ярким солнышком сияла у меня внутри, я широко перекрестился — не стесняясь, не торопясь, глядя на Господа. Наверное, впервые в жизни.

И вот, спустя несколько минут, я, сидя за маленьким столом в лавке, покрытым большим прозрачным стеклом, под которым лежали разные календарики, фотографии и записи, уплетал блинчики, запивая их горячим сладким чаем, радуясь заботе совсем незнакомых мне людей. Я уже отвык от еды — настолько, что теперь словно впервые попробовал блины и ощутил, какие же они, оказывается, вкусные! И варенье с маленькими ягодками — я никогда в жизни не ел такого! А чай показался мне волшебным напитком, от которого тепло разлилось по всему телу. Когда я наелся, мне стало совсем хорошо. Два блинчика в меня не поместилось, и я с сожалением посмотрел на них.

— Кушай, — сказала Валентина. — Чего ты не ешь больше? Не стесняйся!

— Я все, больше не могу! Спасибо! — от души поблагодарил добрую женщину.

— Ну ладно… — согласилась она. — Батюшка доест… Сейчас он из алтаря выйдет, такси вызовет и поедем. Адрес-то ты знаешь?

— Знаю, — сказал я и почувствовал, как легкая тревога кольнула мое сердце. Вдруг они ещё там?

Но она кольнула и исчезла. Теперь я не боялся. Просто не мог бояться и все.

— А как называется его черный фартучек? — поинтересовался я у Валентины.

Она рассмеялась.

— Это не фартучек, это епитрахиль.

Вскоре вышел батюшка из алтаря. Он был уже без епитрахили, в черной рясе и с деревянным крестом на груди. Легкими, быстрыми, словно воздушными шагами подошёл к нам, сказал Валентине.

— Я сам его довезу. А ты пока тут побудь, если кто будет спрашивать — скажи, что скоро вернусь. Только вот… — он критическим взглядом посмотрел на меня, покачал головой. — Так он замерзнет. Хоть бы свитер какой-нибудь, а лучше куртку.

— Ой, а у нас тут толстовка есть…моего внука, — Валентина, наклонившись, достала откуда-то толстовку с капюшоном. — Он забыл её как-то… Должна подойти.

— Надевай, — велел батюшка.

Я быстренько надел толстовку — она пришлась мне впору, только была чуть широковата в груди.

— Вот и славно! — воскликнула Валентина. — Отдашь потом как-нибудь. Вы же быстро доедете, не замерзнешь…

— Спасибо, — уже в который раз прошептал я.

И вот настало время покинуть этот храм. Он не только спас меня от моих преследователей — в нём я наконец обрёл покой. Здесь я встретился с Богом. Мне не хотелось уходить отсюда, и я, перекрестившись перед выходом, подумал, что покидаю его, чтобы затем прийти вновь. А Бог — Он со мной, где бы я ни был.

Глава 46.

Встреча.

Валерий Алексеевич за половину дня успел побывать в семи разных частях города. В штабе, где у них временно размешалась поисковая группа — в клубе молодежных инициатив, возле больничного городка. Дал указания ребятам и поехал на вокзал, где узнал расписание всех прибывающих и уезжающих поездов, пообщался с тамошним участковым. Побывал в детском доме и очень удачно пообщался с его новым директором по поводу нового компьютерного класса, изучил все личное дело Михаила Жукова, пообщался с ребятами младшей и средних групп по поводу взаимоотношения между воспитанниками. Он даже узнал настоящее имя Перца, группу, прочитал все его личное дело, но его самого, к сожалению, не нашёл. К тому времени, как он собрался уходить — подъехали Юра с Денисом — пришлось распределить их на поиски: одного — съездить в храм на территории больничного комплекса, где, судя по его рассказам, мог побывать Миша, и пообщаться там со священником, второго отправил в поисковую группу. Потом взял машину и поехал в тот город, где по рассказам Юры, жил Миша со своими родителями. Поездка заняла три часа. Когда он вернулся — позвонил бывшему сослуживцу, и, пообщавшись с ним о насущных делах, пригласил его обследовать гаражи.

Гаражи считался самым криминальным районом в городе. Сколько они не просили у власти уничтожить его — безрезультатно. Хотя половина гаражей была заброшена, когда-то ей пользовались, но потом рядом появлялись новые гаражи, оттесняя старые. Их стало очень много, а ведь как хорошо можно было использовать эту площадь для строительства новых домов. Но никто почему-то не торопился. А между тем, обследование этого «микрорайона» отнимало значительное количество времени и сил.

Чтобы попусту не тратить время, ожидая товарища, Валера доехал до стройки — она располагалась с восточной часть микрорайона. Проверил её, потом заглянул к участковому. Позвонил Юре и узнал от него интересные новости про подземный ход, который обнаружил Коля с Мишей, незадолго до побега — попросил по возможности осмотреть и его. Солнце, висевшее над горизонтом довольно высоко, уже близилось к закату, когда приехал напарник. Валера встретил его возле маленького фонтана у березового сквера, рядом с которым тот припарковал машину.

— Опять кто-то потерялся? — поинтересовался приятель.

— Опять, — вздохнул Валера.

— Сколько времени уходит на пустые обходы… А в это время можно успеть спасти кому-то жизнь.

— Можно-то можно, да только как бы научиться вовремя оказаться в нужное время в нужном месте. Ты же не знаешь… — Он не договорил. — Постой-ка… — Валера вдруг резко сбавил шаг и прищурился, глядя на бело-красную церковь.

Проходя мимо неё, он машинально повернул голову в сторону входа. И остановился, потому что заметил на белых ступенях маленькую фигурку, придерживающую тяжёлую, украшенную деревянными завитками, дверь.

— Ты иди, я сейчас, — быстро сказал он товарищу и направился к храму.

***

Когда я вышел из храма, светило мягкое вечернее солнышко. Я остановился на верхней ступеньке, поджидая батюшку и внимательно глядя по сторонам. Небо было синим и прозрачным, и совсем безоблачным. Ветки березок чуть подрагивали от свежего ветра. Возле фонтана переваливались в поисках еды сизые голуби и, словно маленькие коричневые мячики, забавно прыгали воробьи.

Внезапно я увидел человека, быстрым шагом приближавшегося к ступеням, и замер, приготовившись зайти обратно. Но тут, на мое счастье, вышел из храма батюшка. Заметив внизу человека, он ускорил шаг и пошёл чуть впереди меня. А я медленно спускался за ним, рассматривая незнакомца.

Он был высокий, худой, в чёрном пальто и светлых брюках. В рыжих волосах высвечивались солнечным светом стальные ниточки седых волос. На парней из компании Перца он похож не был. Странно, что он остановился возле ступеней храма, не сводя с меня глаз. Что такого он во мне увидел?! Когда батюшка оказался возле него, тот, улыбнувшись, поздоровался с ним за руку. Я остановился в двух ступеньках от них, не решаясь идти дальше.

***

Валерий Алексеевич, прищурившись, рассматривал вышедшего из храма мальчика. Завидев его, мальчик остановился и оглянулся на вход, откуда быстро вышел священник в черной рясе. Валера узнал его — это был его школьный товарищ, Сережа, а сейчас отец Сергий, которому в прошлом году дали этот приход. Валера махнул ему и стал ждать, пока они спустятся.

Мальчик спускался медленнее батюшки, неотрывно глядя на Валеру. Он был без куртки, в чёрной толстовке, с круглой шапочкой чёрных волос, в испачканных школьных брюках, с развязанным шнурком на левом ботинке. Когда он спустился ближе — Валера смог разглядеть его глаза: большие, темные, задумчивые и — немного тревожные.

— Здравствуй, отец Сергий! — поздоровался Валера со священником.

— Валерка! — обрадовался Сережа. — Ты в наших краях?! Ты просто так заехал или по делу?

— По делу, — отозвался Валера, глядя на мальчика.

***

Оказалось, что он знает моего батюшку! Он заулыбался и пожал ему руку, а потом повернулся ко мне, поднялся на одну ступеньку и, пристально глядя в мои глаза, вдруг тихо произнес:

— Ну, здравствуй, Миша… Пойдём домой?

Я вздрогнул.

Только сейчас я как следует разглядел его глаза — они были коричнево-рыжие, с золотыми искорками. А смотрел он так, словно видел меня насквозь — пристально, хитровато, с ожиданием чего-то. Подозрительно, вот как. Брови у него были рыжие, и усы — тоже, а губы — твёрдые, но улыбчивые. Откуда он знает моё имя?!

— Пойдем домой, Миша, — повторил он. — Юра ждёт.

— Как? — только и смог проговорить я. — Разве он уже приехал?

— Да, — кивнул этот человек. — И ищет тебя повсюду!

Батюшка, который внимательно слушал наш разговор, непонимающе глядя то на меня, то на этого загадочного человека, окликнул его:

— Валер… Ты за ним пришел?

— Да.

А я все смотрел на него, начиная о чём-то догадываться. Лицо этого человека, прямой нос, поворот головы, прищуренный взгляд, в котором скользило что-то знакомое… Точно, Саша, который приходил к нам на Рождество — вот кого он мне напоминает! Это его сын, Юра говорил тогда.

— Вы — тот Юрин знакомый, который помогал нам? Валерий…

— Алексеевич, — кивнул он и сказал батюшке. — Ищем его, ищем… Вы далеко собрались?

— Домой собрались, — отозвался отец Сергий. — Сейчас такси вызовем и поедем.

— Зачем такси? — удивился он. — У меня машина возле фонтана. Ну что Миш, пойдем?

И тогда я ответил:

— Да.

…Мы мчались по узким улочкам нашего города, а я, сидя на переднем кресле, смотрел в окно и не верил, что возвращаюсь домой. И везет меня тот Юрин знакомый, который работал в полиции. Он молчал, покусывая нижнюю губу и что-то мурлыкая себе под нос, изредка поглядывая на меня и ни о чем не спрашивая.

Внезапно мне стало страшно. Во мне все ухнуло внутри, когда я вспомнил, какую смс-ку послал Перец с моего телефона. Что мог подумать Юрка?! Господи, хоть бы они не решили… Не поверили… Что это я…

Вся моя радость куда-то исчезла, когда я представил, что они почувствовали в тот момент. Но Валерий Алексеевич сказал, что они ищут… Зачем?

Вот и больница, башня. Валерий Алексеевич повернул к кинотеатру и припарковал машину на небольшой стоянке около него.

— Дойдёшь?

— Конечно! — отозвался я.

Как я мог не дойти?!

Что было силы я заспешил к дому. А он придержал меня за рукав:

— Ты не спеши. Ты потихоньку.

— Я не могу потихоньку, — чуть не плача сказал я. — Они же ждут… Я должен им сказать!

Он окинул меня внимательным взглядом, усмехнувшись в рыжие усы.

— Не беги. Я же вижу, что ты совсем устал. Побереги силы, Миша.

Потом он позвонил Юре и сказал, что мы скоро придём. В трубке я слышал взволнованный его голос, но попросить у Валерия Алексеевича телефон я не мог. Я сам волновался, и от этого мне было трудно идти.

— Может быть, ты расскажешь, где ты пропадал столько времени? — попросил он.

И я рассказал. Как все было, и про Перца, и про его компанию… Потому что — он может натворить бед ещё многим людям! Как я буду молчать? И прежде всего — Винтику, мальчишке из младшей группы… И Юре — у Перца же теперь есть его телефонный номер! И Кольке…

— Почему же ты раньше мне не позвонил? — с болью в голосе воскликнул Валерий Алексеевич, — Миша, чего ты ждал?!

— Я боялся, — виновато признался я.

— А сейчас? Сейчас не боишься?

— Нет. Я сейчас другого боюсь. — Я заглянул ему в глаза, стараясь прочесть хоть что-нибудь. — Я боюсь, что они не примут меня. Юра с Наташей.

С минуту он смотрел на меня, потом сказал твердо:

— Примут. Они тебя ждут.

— Но та смс-ка…

— Та смс-ка, признаться честно, нас запутала. Мы думали, что ты сбежал искать тех родителей…

Я непонимающе заморгал:

— То есть, как так?

— А я не знаю, — отозвался Валерий Алексеевич. — Тут уж ты, Миша, не сердись. Наташа сохранила страничку из живого журнала, с дневником твоей мамы. Кстати, как ты её разыскал?

Я помолчал, переваривая. Потом объяснил историю с медальоном и паролем от почты.

— Интересный факт, — пробормотал Валерий Алексеевич. — Не ожидал. Думал — это совпадение.

— Я тоже не ожидал, — признался я. И грустно добавил, — Только вот одного я не понимаю. Ведь и Перец, и его компания тоже были маленькими. А стали… такими. Как сделать, чтобы их не было? То есть, зла не было? В смысле, чтобы мои дети не становились такими?

— Учись делать добро, — просто сказал он. — И учи своих детей… Начинай с малого. Знаешь, — он вдруг улыбнулся. — Твои родители ждали, когда ты учился ходить. Один шажок, потом второй, третий… И не торопили тебя.

Я смотрел на плитки возле кинотеатра, фонари, которые, словно поймав последние солнечные лучики, начинали зажигаться сами, на длинную березовую аллею впереди, и — молчал. А Валерий Алексеевич неторопливо продолжал:

— Начинай с малых шажочков. Придет время, и ты научиться быть смелым, сильным, честным, привыкнешь поступать по-доброму, потому что просто не можешь иначе. И тогда зла рядом с тобою не будет… Все говорят, что время летит, жизнь — короткая. Но это не совсем так. Кажется, что оно летит, когда ты оглядываешься назад, в прошлое. А в настоящем — время ждёт, когда ты научишься делать добро. Потому что пока ты живёшь, оно подчиняется только тебе.

А потом… Знакомый подъезд, звонок в домофон, испуганный звонкий голос:

— Кто?!

— Наташа, это мы. Валера и Миша.

Ступеньки — как же их много — мелькают одна за другой… Старенькая дверь приоткрыта. Я оглянулся на Валеру, остановившись перед входом в квартиру.

— Иди, — взглядом успокоил он меня. — И ничего не бойся.

Я медленно, очень медленно потянул, гладкую блестящую ручку…

— Мишка!!!

Это Наташа — она уже стояла на пороге — растерянная, бледная, со встрепанными волосами. Увидев меня, она бросилась меня обнимать. Я заглянул ей в глаза: в синеве засветились счастливые солнышки.

— Господи, Мишка! — она отодвинула меня, посмотрела внимательно и снова прижала к себе. — Живой!

А бабушка стояла рядом и, гладя меня по волосам, шептала, чуть слышно:

— Солнышко… где ж ты был-то, солнышко?

Наконец я высвободился из объятий и, с замирающим сердцем, спросил:

— А… Юра, он где?

— Сейчас должен прийти. Он тебя все искал, — пояснила бабушка.

— Он к Коле пошёл, — сказала Наташа.

— Наташ, ты это… Ты меня прости, ладно?

Сказал — и почувствовал, как затрепетало мое сердце. Она слабо улыбнулась и, вдруг быстро отвернувшись, стала вытирать глаза. Наступила тишина. Такая, что было слышно, как тикает хронометр в соседней комнате. Мурзик, мягкий мой пушистик, вытирался о мои ноги. И в этой тишине очень громко и отрывисто зазвенел сигнал домофона.

Я оглянулся на приоткрытую дверь. Кажется, что мое сердце стучало, как наш хронометр. А потом я увидел Юрку.

Он стоял на пороге, в расстегнутой куртке, опустив руки. Похудевший, с заострившимися скулами, но с тем же лучистым взглядом карих глаз. Больших, недоверчивых, тревожных. Он стоял и смотрел на меня так удивленно, будто встретил какое-то невиданное чудо. А я смотрел на него и не двигался с места.

Тишина ждала.

Из окошка кухни робко золотили коридор янтарные лучи.

Кажется, что даже хронометр остановился, и секунды превратились в вечность. Они ждали.

— Миша… — выдохнул Юра.

И я вдруг шагнул к нему навстречу, и прижался к его мягкому свитеру. И услышал, как в груди у него отдаленными и уверенными толчками стучит сердце. Тук… Тук… И тогда я чуть слышно сказал:

— Юрка… Ты меня прости!

И почувствовал, как крепко он прижал меня к своей груди.

Глава 47.

Вместо послесловия.

Наверное, вам захочется узнать — смог ли я причаститься на следующий день? Я расскажу о нём коротко.

Я сам не знал — получится ли. Потому что когда меня посадили за стол, и накормили, я понял, что сидеть больше не могу, а хочу только спать. Даже сил рассказывать не было… Да и наверное, не нужно было в тот день говорить много. Мы говорили мало и понимали друг друга без слов.

Валера ушёл сразу, сказав, что ему нужно доделать ещё несколько дел. Только сегодня до меня дошло — каких… И я заволновался — за него, и даже попросил Юру позвонить и узнать как у него дела. А тогда… тогда я плюхнулся на свой любимый диван, успев только снять с себя всю одежду и вытянуться под одеялом, и ещё почувствовать, как прыгнул мне в ноги мой любимый Мурзик. Потом я заснул и спал так крепко, как никогда, за многие, многие месяцы. Наверное, так спят новорожденные младенцы.

А утром я проснулся сам. Проснулся сразу, легко и быстро, словно к моей постели подошёл кто-то невидимый и прошептал тихонько: «вставай». Комната была залита светом солнечных лучей. В доме стояла тишина — все ещё спали. А я, вспомнив о том, что хотел сегодня сделать, аж подскочил на кровати и посмотрел на часы: половина девятого. Успею ли?

Стал поспешно одеваться, потом заглянул в большую комнату и решил не будить Юру с Наташей: мне стало их жалко, когда я увидел, как сладко они спят. Подумав, написал в своей комнате записку и оставил её на столе, стал обуваться, потом зашуршал в поисках своей куртки, потом вспомнил, что я её потерял, торопливо отыскал в шкафу легкую ветровку. Времени оставалось в обрез.

Из большой комнаты вышел заспанный Юрка. Увидев меня одетым, он свирепо спросил:

— Куда?!

Кажется, я все-таки его разбудил. Потому что вид у него был очень грозным. От неожиданности я пролепетал о своих намерениях и умоляюще посмотрел на него:

— Пожалуйста!

— Вот не спится человеку, — проворчал он и уже помягче сказал, — сейчас, подожди, я оденусь… Одного сегодня никуда не пущу!

Я был согласен на всё.

И вот, когда по тихим сонным улочкам мы дошли до храма и тихонько прикрыли за собой дверь, потому что во всю шла служба, до меня дошло ощущение того, что я собираюсь сделать. Мне стало так широко и радостно, что внутри у меня все пело, а когда я увидел в центре храма свою икону, то…

Как же чудесно жить на этом свете! Я внутри себя пел от счастья, а Юрка меня спросил:

— Чего ты всё подпрыгиваешь?

На что я только и смог улыбнуться.

А потом было Причастие. Я не знаю, как описать его словами. Иногда видеть и чувствовать лучше, чем говорить. Чуть позже я написал стихи, а пока они пели во мне едва заметной мелодией.

Затихли высокие своды,

Под золотым крестом

И кроткие лики икон

Молчат о чем-то своем.

Блеснет серебряной искрой

От звездочки свет в алтаре…

Все тихо. Лишь Ангел-Хранитель

Обходит все уголки.

А завтра под каменным сводом

Пронзит тишину нараспев

Дыханье службы… И с Богом –

Великое таинство здесь.

И только, чье сердце открыто,

Чье сердце хранит тишину,

Смеется как колокольчик

В залитую Пасхой весну –

Лишь тот, на великой Тайне –

тихонько шепнёт «Прими»

И мало ему океана,

Когда принимает Жизнь…

До каменных звонких сводов

Дотронутся солнца лучи…

Ликует, поет природа,

И чей-то ребенок кричит.

Он счастлив, ведь он не знает –

Что «можно» прийти просто так,

Свечки зажечь, поставить,

И ждать зачем-то креста…

Он к Господу шёл на праздник,

И принял в себя Его дар…

…Он шёл в храм за самым главным:

Живого принять Христа!

Внутри меня поселился кусочек тех солнечных лучей, которые тонкими светлыми струнами падали через узкие окна и озаряли батюшку с чашей и подходивших к нему людей. И этот огонёк грел меня и светил так ласково и нежно, что я радовался всему вокруг. Птицы звенели разноголосыми трелями, а внутри меня эхом отзывались сотни маленьких колокольчиков. И хотелось петь, и дышать, и любить, и жить.

Я вдруг почувствовал, как же сильно любит меня Бог.

Он подарил мне этот сияющий весной мир, и Юру, и Наташу, и дом, и моих тех родителей! Он подарил мне… Себя!

Сегодня!

Хотелось донести этот огонёк радости до дома, поэтому всю обратную дорогу я молчал.

Юра сказал по дороге домой:

— Мишка, я тебя люблю. Ты даже не представляешь, как я рад, что ты идешь рядом и улыбаешься!

Тихо сказал, спокойно — обычным своим голосом. А внутри у меня все засияло от счастья. Меня?

Любят?

Да за что?!

Но сразу ответить я не смог. Только уже возле дома, глядя на ту тропинку, по которой мы шли сюда впервые, — она тоненькой зелёной змейкой струилась между деревьями, — смог проговорить:

— За что?

— А просто так… За то, что ты есть.

Я поднял голову и заглянул в его тёмные улыбчивые глаза.

— А я вас с Наташей люблю. И бабушку, и Мурзика.

Он полушутливо пригрозил:

— Только попробуй снова потеряться!

— Ни за что в жизни! — совершенно искренне пообещал я. — Юр, а ты возьмешь меня летом с собой?

— Куда же деваться-то? Возьму.

— А… Кольку… возьмешь?

Он посмотрел на меня и усмехнулся:

— Это вопрос или предложение? Ладно, посмотрим, что его родители скажут. Есть у меня одна идея…

— Какая? — подпрыгнул я.

— Потом расскажу. Надо бы отдохнуть сперва…

А потом он сказал, что я как хочу, а он пойдет спать. И отправился спать.

А я на цыпочках подошёл к своему окошку, отодвинул шторы и долго смотрел, улыбаясь, в бездонную ясную синеву.

А она улыбалась мне.

Ноябрь 2013 — июль 2014 гг.

1

— 1-е послание святого апостола Павла к Коринфянам 13: 4—13.

2

— А. Макаревич «Маленькие герои»

3

— «Погуглить» — недавно возникшее разговорное слово, обозначает оно — поискать ответ в интернете, как правило, с помощью серверов Яндекса или Гугла.

4

Слова из песни Виктора Цоя «Закрой за мной дверь».

5

по одноименной притче «Дары Артабана». Книга «Не хлебом единым…» Составитель Н. Астахова.

6

Слова из песни «Свет звезды». С. Серин и В. Осошник, исполняет группа «Волшебники двора».

Content

Орлова Ульяна Владимировна Время нас подождёт