Джастин Элиот

Венгерская рапсодия (Сборник)

Джастин Элиот

Венгерская рапсодия

Глава 1

В первую же ночь в Будапеште, проснувшись, я обнаружила незнакомого мужчину в своей постели.

Решение приехать сюда было принято поспешно, и мне не хватило времени побольше узнать о городе, поэтому я плохо представляла, чего ждать, однако сейчас была почти уверена, что в любом случае это ненормально. У меня были кое-какие представления о гуляше, цыганах-скрипачах и потрясающей архитектуре XIX века, а вот о незнакомых мужиках в своей постели – почти никаких.

В лучах зари, пробивавшихся через неплотно закрытые ставни, я, аккуратно повернувшись, чтобы не разбудить мужчину, попыталась рассмотреть его лицо и тело. Судя по изгибам одеяла и торчащим из-под него ступням, он был высокого роста и хорошо сложен. Во сне его лицо казалось спокойным и трогательным, но мне представлялось, что обычно оно высокомерное и даже жестокое, хотя, возможно, это были мои предрассудки относительно мужчин с большими усами. В моем воображении к таким усам непременно прилагался штык. Пухлые губы под этими зарослями присвистывали при выдохе. У него были длинные ресницы и густые темные волосы. Как и большинство венгров, встретившихся мне по дороге из аэропорта, этот был красавчиком.

Но какого черта он здесь делает?

Исключительно осторожно я попыталась отодвинуться от него. Левой пяткой я касалась края матраца, пальцы сгибались в сторону пола. Как раз в тот момент, когда я старалась отодвинуть от него свои бедра, он обрушил мне на грудь свою огромную ручищу. Она оказалась такой тяжеленной, что пришлось отказаться от тщетных попыток тихо выйти из этой щекотливой ситуации и закричать.

Он хрюкнул и пробормотал что-то совершенно невразумительное, после чего его веки поднялись; я приложила максимальные усилия, чтобы выбраться, но эта рука была просто смертельно тяжелая, так что пришлось с силой ударить его в голень и попытаться укусить.

Он проснулся.

За этим последовал момент настоящего кошмара, я была уверена, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, он уставился на меня, в его взгляде читался тот же шок и ужас, что и в моем, это странным образом успокаивало.

Он вскочил и ткнул в меня указательным пальцем.

Не знаю, что он говорил, поскольку не понимаю по-венгерски, и, мало того, я была слишком занята, выпрыгивая из кровати, пятясь вдоль стены и изо всех сил сдерживая вызванные паникой рвотные позывы.

Он снова заговорил, поднимаясь на колени, так что простыни скрывали его по пояс, выставляя обнаженную грудь и золотые цепи на шее. У него и правда было спортивное тело. Жаль, что он, вероятно, чокнутый маньяк, охотящийся за одинокими женщинами в их будапештских постелях.

На этот раз я поняла одно слово – «Джоди».

– Джоди! – повторила я и закивала. – Она уехала.

– Ты понимаешь по-английски?

Я кивнула.

– Джоди уехала? Что ты имеешь в виду?

– Она уехала на озеро Балатон, на месяц. Вы знаете ее?

– На озеро Балатон? С кем?

– Я не знаю. Встретила какого-то парня. Простите. Вы ее… бойфренд или вроде того?

– Кто я? Кто, черт возьми, ты такая?

– Я первая спросила. И думаю, я имею право знать, что незнакомые мужчины делают в моей постели.

– Это моя квартира – ты и отвечай.

Я опешила, даже на секунду рот раскрыла от удивления. Его квартира? Тут я вспомнила про записку, которую Джоди оставила на столе. «Ты всегда сможешь договориться с хозяином квартиры, если будешь с ним помягче. На первый взгляд он немного суров, но в душе милашка». Как же она его назвала? Она написала мне его имя, но я не запомнила, оно было странным, и я понятия не имела, как оно произносится.

– Так значит, вы… – блин, как же его звали… – Jánosh? (Я произнесла его как Джэй-носс.)

Он фыркнул и покачал головой.

– Я-нош, – поправил он. – Да, а ты?

– Руби, я подруга Джоди, она сказала, что не будет проблем…

Он вернулся в постель и накрылся простынями по самый подбородок, его нижняя губа торчала как у обиженного ребенка.

– Она ничего мне не сказала. Она непорядочный человек.

Ну что ж, мне было понятно, из чего он мог сделать такой вывод. Дома репутация Джоди вполне подходила для желтой прессы, но с ней никогда не было скучно.

– Вы с ней были… – но я тактично умолкла и отошла к двери спальни. Не очень хотелось мне быть свидетелем приступов отвергнутой страсти, не в полшестого утра.

– Ничего не было, – пробормотал он. – Мы друзья, и все.

– Друзья с привилегиями, – уточнила я, приподняв бровь.

– Я не понимаю, – он на секунду сжал губы, потом наклонил голову набок и внимательно посмотрел на меня. Под пронзительным рентгеновским взглядом его светлых голубых глаз я почувствовала, что он рассматривал меня сквозь пижаму.

– Итак, Руби, – сказал он. – Ты хочешь остаться здесь?

– Собиралась.

Он встал, завернувшись в одеяло. Я сделала шаг назад, когда этот обедневший император промчался мимо меня и сквозь дверь в спальню – на маленькую кухню, выходившую в гостиную.

Пока я терла глаза в дверном проеме, он достал из серванта полупустую бутылку и два бокала.

– Вот, – сказал он с повелительным жестом. – Выпей со мной.

Я не знала, что было в бутылке, но выглядело явно не как мой утренний апельсиновый сок.

– В столь ранний час? – возразила я.

– А почему нет? Давай.

– Секундочку.

Я закрыла дверь, включила свет в спальне и посмотрела на свое отражение в зеркале на комоде. Что происходит? Что в самом деле происходит? И будет ли это продолжаться, пока мои волосы торчат, как иглы у наэлектризованного дикобраза?

Я пару раз провела по ним расческой, наскоро умылась, почистила зубы в крошечной смежной ванной и переступила порог, навстречу чему угодно, ожидавшему меня в той комнате с тем мужчиной.

Я села на диван как можно дальше от него, взяла бокал со светло-оранжевой жидкостью и попыталась идентифицировать ее по запаху. Пахло горелыми фруктами.

– Что это?

– Палинка, – ответил он. – Я думаю, абрикос, может, слива. Пей, это вкусно. Я рад приветствовать тебя в Венгрии.

– Правда?

– Да.

Он поднял бокал, опрокинул палинку и с наслаждением вздохнул, когда жидкость разлилась по организму.

– Так ты не злишься?

– Выпей.

Я сделала маленький глоток. Сначала мне обожгло губы, потом язык. От второго глотка я почувствовала жар в легких и желудке.

– Уау, – сказала я.

Он посмеялся.

– Допей.

Повторяя за ним, я отправила оставшееся содержимое бокала в пищевод и почувствовала, что мое лицо горит, а на глазах выступили слезы, пока оно делало свою подлую работу.

– Неплохо, а? – улыбался он широко и одобрительно, вытягивая руку на спинке дивана, так что его пальцы опасно покачивались вблизи моего плеча.

– И правда хороша. Хотя от добавки я бы отказалась.

– А я бы нет, – он налил себе еще, выпил и снова обратился ко мне: – Джоди – твоя подруга?

– Моя двоюродная сестра. Она сказала, что квартира будет пустовать месяц, и спросила, не хочу ли я тут пожить.

– Так, значит, она планировала это путешествие на Балатон, – задумчиво проговорил он. – Всего два дня назад мы были в постели вместе, – он покачал головой, его взгляд казался затуманенным.

– Она тебе так приглянулась?

– Приглянулась?

– Она тебе очень нравится?

– А, нет, не очень. Знаешь, она человек с переменчивым настроением.

Я засмеялась.

– Да, знаю.

– Но… – он поднял руки, рисуя в воздухе привлекательный женский силуэт.

– …она горячая штучка, – перевела я, хотя в этом не было нужды.

Он секунду молча пристально смотрел на меня, пока мне не стало неловко, потом взял бутылку палинки, делая вид, что его невероятно заинтересовала этикетка.

– Она обычная, – его голос стал чуть ниже. – Ты привлекательнее, чем она.

Я моргнула, не веря тому, что этот мужчина начал заигрывать со мной всего через пару минут после того, как Джоди разбила ему сердце.

– Спасибо. И спасибо за напиток, но знаешь, уже становится поздновато, а я очень рассчитывала еще немного поспать…

– Ты хочешь обратно в постель? – его голос стал совсем низким.

Я задрожала. Его пальцы стали гладить меня по плечу, и я отскочила.

– Одна! – закричала я. – Обратно в постель одна!

Он вздохнул и скрестил руки за головой.

– Что не так? Ты не считаешь меня привлекательным?

– Нет, я имею в виду, что, конечно, ты не плох, но я не ищу мужчину.

– Ты лесбиянка?

– Нет.

– Ты не любишь секс?

– Да ради бога! Не в этом дело, просто я хочу спать одна.

– А, ты устала.

– Да! В точку! Именно так, я устала.

– ОК, понимаю, – он поднялся, складывая лежавшее рядом одеяло. – Я тоже устал. Пойдем спать.

Я отскочила, недоумевая, как объяснить этому человеку, что я не хочу делить с ним постель.

– Ты хочешь сказать… что идешь в мою постель?

– Это моя постель, – поправил он.

– Да, но… я просто…

Все, что я могла сделать, – это невнятно что-то лепетать, пока он смотрел на меня, подняв бровь.

– У Istenem, ты боишься меня? Ладно. Я сплю здесь.

Я с некоторым недоверием посмотрела на диван, который не казался достаточно большим, чтобы вместить его в полный рост, но он просто указал мне на дверь спальни рукой, на которой висело одеяло, и скомандовал:

– Иди!

Казалось, иного выхода, кроме как подчиниться, у меня не было.

Через два с половиной часа я проснулась от запаха еды и звяканья сковородок. Моей памяти потребовалось несколько секунд, чтобы восстановить события последних часов.

Этот мужчина все еще здесь.

Я закрылась в крошечной ванной и стояла под душем столько, сколько, по моим расчетам, ему бы потребовалось, чтобы уйти, вспоминая нашу утреннюю встречу, пока втирала шампунь в голову. Просто поразительная наглость! Он уже подумал, что я готова занять место Джоди и в квартире, и в постели. «Мерзкий тип, – бормотала я про себя. – Так беспардонно!» Я вспомнила строчку из письма Джоди: «Если 15 венгров не попытались накинуться на тебя за час до посадки, проверь, все ли с тобой в норме». Я фыркнула, смывая пену с глаз. «Если ты хочешь, чтобы мужик раз и навсегда оставил тебя в покое, скажи ему, что ты беременна от Чака Норриса. Мягкость не сработает». Я подумала о недоверии Яноша к моему нежеланию прыгать в его койку и снова фыркнула.

К тому времени как я вышла из душа и оделась, аромат с кухни был уж слишком соблазнительным, чтобы устоять, и предвкушение холестерина увлекло меня в другую комнату. Янош, стоя ко мне спиной, взбивал яйца в небольшом сотейнике. Не знаю, когда он успел забрать одежду, вероятно, он потихоньку заходил в комнату, пока я спала, фу, – но он был лишь наполовину одет, на нем были джинсы, ремень и больше ничего. Он не услышал, как я вошла, поэтому я быстренько оценила его вид сзади: изгибающиеся лопатки и рельефные мышцы спины. У него была татуировка – какая-то птица – на ключице, как раз там, где заканчивались волосы. Как я ни старалась не смотреть на его задницу, это не помогло. Ей явно было тесно в этих джинсах, и этот вид стоило запомнить и воскресить в памяти в более подходящий момент.

Он поднял сотейник и выложил омлет сначала на одну тарелку, потом – на другую, так что он лег вдоль чего-то, что там уже лежало.

Не оборачиваясь, он спросил:

– Тебе нравится то, что ты видишь?

Я сдержала тревожный вскрик, вызванный тем, что меня заметили, и попробовала вновь взять контроль над ситуацией:

– Омлет? Да, мило.

– Не омлет, – сказал он. – Ты рассматривала мою задницу, нравится?

– Я не… ничего такого, – возразила я, но прозвучало это уж слишком неубедительно, чтобы продолжать – вместо этого я робко подошла к столешнице и уставилась на тарелку.

– Что это?

– Лечо, – ответил он, но я не была таким уж знатоком, так что он пояснил: – Мы любим на завтрак. Лук, перец, помидоры, готовятся с сахаром, солью и паприкой, пока не станут мягкими. Потом мы добавляем яйца, понятно?

– Пахнет аппетитно.

– Спасибо. Садись. Я принесу кофе.

Как только я села, он поставил мне под нос тарелку и крошечную чашку очень крепкого кофе, а сам сел напротив.

– Полезнее, чем жареное, – сказала я, пробуя еду.

Блюдо оказалось очень вкусным, а повар весьма умелым. Я посмотрела на него: весь взъерошенный, татуированный, мускулистый и красивый. Я преждевременно выпихнула его из кровати. Как на меня не похоже. Я напомнила себе, что он заносчивый и высокомерный. И что же еще? Ах, да, я же в депрессии из-за неудачного романа. Ну, отлично. Держись от него подальше, Руби.

– Полезно, – сказал он, не спеша пережевывая. – Нетипичная венгерская еда. Много жира.

– Но у тебя нет ни грамма жира, – не сдержалась я.

– Грамма? – Но он меня понял, о чем свидетельствовала его дьявольская ухмылка.

– Ты не выглядишь толстым, – пробормотала я.

– Спасибо, – он отпил кофе. – Тебе нравится мое тело?

Я готова была прыгнуть прямо в его объятия, это было очевидно.

– Я имела в виду, что ты выглядишь здоровым.

Он наклонился ко мне, опершись на локоть, опустил голову, глядя прямо в глаза.

– Я здоров, – сказал он. – Ты здорова. Мы можем быть здоровыми вдвоем.

Не знаю, что он хотел сказать, но прозвучало это вульгарно. Я догадывалась, что он меня не в свой тренажерный зал приглашает.

– Ну… я приехала сюда, чтобы побыть одной, – произнесла я в надежде, что для него это прозвучит более убедительно, чем для меня. – Подумать.

Он убрал руку со стола, и я застыла, не в силах пошевелиться, пока он убирал мокрый локон с моего лба. Я не смогла высушить волосы феном, потому что забыла, что в Венгрии другие розетки.

– Твои глаза… они грустные, – сказал он, – у тебя грустные мысли.

– Со мной все в порядке, – в моем голосе слышалась напряженность. – Просто хочу побыть одна.

К моему ужасу еда, которую я только что проглотила, застряла в горле, и на глазах выступили слезы.

– Ну вот… – Янош в один миг встал, обошел стол, наклонился ко мне, гладя меня по плечу и прижимая мое лицо к своей шее. – Ну.

Он излучал тепло и состояние защищенности, чувствуя его кожу с редкими волосками, я погружалась в странное убаюкивающее спокойствие. Я выдавила из себя дурацкие слезы, позволила обнимать себя еще немного, прежде чем пробормотала:

– Я в порядке, – уткнувшись в его шею.

– У меня лечо получается не так же здорово, как у моей матери, но разве так плохо?

Я издала звук, похожий то ли на смех, то ли на вздох.

– Нет, хорошо.

– Как и я. Я очень хороший человек. Я не позволяю грусти находиться в моей квартире, поэтому ты должна быть веселой, так? Как говорит Джоди, выше-нос-этого-может-никогда-не-случиться.

У него это прозвучало как мантра, а я не удержалась от смешка, услышав эти слова, произнесенные с темным, дракуловским акцентом.

Я посмотрела в его глаза.

– Ты милый, но я уже в порядке. Со мной все будет хорошо.

Он не убирал руку с моего плеча.

– Я не знаю. Ты скажешь своему другу Яношу, почему ты грустная?

– Нет, – улыбнулась я.

Он пожал плечами, снова выпрямился, похлопывая меня по плечу.

– Таинственная Руби, – сказал он, подходя к двустворчатому, доходящему до пола окну и резко открывая его, чтобы выйти на маленький балкон. – Прекрасный день, это день для бассейна.

По-моему, этот прекрасный день подходил для того, чтобы уставиться в небо и привести мысли в порядок, но я промолчала.

– Что ты думаешь, Руби? Ты пойдешь в бассейн со мной? Или хочешь, чтобы я показал тебе достопримечательности Будапешта? Сколько ты тут пробудешь?

– Сколько потребуется, – отозвалась я. – К тому же, разве это не от тебя зависит? Это же твоя квартира.

Он обернулся. Его силуэт предстал на фоне раннего утра, голубого неба и золотого солнца.

– Оставайся столько, сколько ты будешь счастливой. У меня одно условие.

– Какое? – я уже ждала сексуального шантажа.

– Ты пойдешь со мной к бассейну сегодня. Тебе нужно почувствовать солнце.

Я снова наклонилась к столу, чтобы это обдумать: если я не пойду с ним к бассейну, я просто прохандрю весь день, размышляя и непрестанно прокручивая в памяти происходящее. Кроме того, я вынуждена была признать, что побаивалась проводить время в незнакомом городе, ни слова не зная на местном языке. Его компания мне пришлась бы очень кстати: он мог бы научить меня некоторым базовым фразам и научить передвигаться по городу.

– Ладно, согласна.

– Отлично, – он провел тыльной стороной ладони по густым волосам и улыбнулся, отчего его усы приподнялись. – Собирайся и пошли.

В желтом трамвае, петлявшем по изящным улочкам, издавая резкие звуки, я расспрашивала Яноша о его жизни.

– У меня есть недвижимость, – рассказывал он. – Я не раз начинал свое дело, но в Венгрии плохая экономика, понимаешь?

– Слышала. А чем ты занимался?

– Я открыл бар, но прогорел. Потом ресторан. Сейчас обдумываю новые идеи, хорошие идеи, но в этом городе так много правил и возни с бумагами! Я хочу построить что-то новое, сделать что-то полезное для Будапешта.

– Будапешт очень красив, – сказала я, глядя в окно на бульвары, напоминающие парижские, и на грандиозную архитектуру. – Ты всегда жил здесь?

– Ну да, я больше нигде не жил. А ты из Лондона, как и Джоди?

– Из окрестностей.

– И сбежала в Будапешт.

Я поджала губы. Он угадал, но не имел права знать. Меня спас трамвайный гудок, мы подъезжали к воротам просторного и пышного зеленого парка.

– Бассейн в парке? – спросила я, следуя за Яношем по этому зеленому оазису. – Это открытый бассейн?

– И крытый и открытый, это спа. Вода всегда теплая, люди приходят туда, даже когда снег лежит.

– Звучит отлично! В Англии не так много открытых бассейнов.

– В Венгрии они повсюду, – он улыбнулся мне и указал на здание справа от нас, похожее на детский вариант волшебного замка желтого цвета.

– Это там.

– Не может быть! Это бассейн?

– Подойди и увидишь.

Глава 2

Он заплатил за нас, потом мы расстались, чтобы переодеться, и растворились в сказочном замке, который внутри оказался зловеще темным и старым.

Мы встретились на террасе снаружи, перед тремя просторными бассейнами великолепного сине-зеленого цвета; в этот ранний час в них уже кто-то плавал. Мне стоило невероятных усилий не уставиться на содержимое его плавок, их продолжали две длинные загорелые спортивные ноги, а его широкая грудь, которую мне уже доводилось видеть раньше, манила меня, как ребенка конфетка. Я самоотверженно не опускала взгляд ниже линии его плеч, пока он ходил взад-вперед, хотя скорее вышагивал, нежели прогуливался: походка от бедра, призванная заставить меня потерять контроль и опустить взгляд.

– Хочешь поплавать? – спросил он, подойдя ближе.

Мне почему-то послышалась пошлость, и я уставилась на него с открытым ртом, пока не осознала, что это подсознание играет со мной злую шутку. Потом захихикала, как идиотка, и ответила:

– Ну… да.

Мы подошли к бассейну. Вода была как в теплой ванной, приятной, с соленым ароматом, заставляющим вспомнить о море. В центре пенилось огромное спа – его облепили старики, прислонявшие к нему больные конечности.

– Пойдем в большой бассейн, я тебя обгоню.

– Ну, пловец из меня – не очень.

– Тогда дам тебе фору, давай, я считаю до 30 и ныряю.

Водные заплывы наперегонки и резвые игры заняли у нас час. Я прекрасно проводила время и настолько абстрагировалась от всего, что не обращала внимания, когда Янош брызгался, топил меня и пытался схватить за разные части тела, пока я пыталась его обогнать. Его заразительный и беспечный смех наряду с искренним весельем, вызванным подростковой забавой с красивым мужчиной в красивом месте, заставил меня забыть о многих внутренних ограничениях.

Я обнимала его в воде, его нога удерживала мою, пока мы оба извивались, скользя и копошась, а вода ручейками сбегала по лицу. Я старалась выскользнуть из его объятий, кричала и вырывалась, но он был слишком силен. Вдруг я почувствовала, как что-то твердое уперлось в мое бедро. В ту же секунду я похолодела от осознания того, что веду себя неуместно.

– Оставь меня – отстань! – закричала я, потом перестала сопротивляться, давая понять, что игра окончена. – Пожалуйста, перестань.

Он ослабил хватку и наклонился, пытаясь понять по моему лицу, что пошло не так.

– Эй, ты в порядке? Это только игра. Я сделал тебе больно?

– Нет-нет, все в порядке, – но дыхание меня выдавало. Я дышала, как рыба, выброшенная на сушу.

– Так, пойдем в спа, успокоимся.

Спа охладило мой затуманенный разум и ноющее тело, но присутствие Яноша не давало мне забыться в мягких пузырьках, чего я так страстно желала.

– Извини, – сказал он мягко, прислонившись головой к мрамору и расслабляя шею.

– Тебе не за что извиняться, ты ничего плохого не сделал.

– Тогда что случилось? Мы веселились, – он хлопнул в ладоши, – и веселья нет.

– Я на миг потеряла осторожность.

– Почему ты хочешь быть осторожной? Думаешь, ты можешь забеременеть от меня, играя в бассейне?

Я засмеялась неожиданно для самой себя.

– Нет, это не смешно. Я пытаюсь доказать тебе, что этого не произойдет, а ты принимаешь меня за убийцу.

Его лицо стало пугающе грозным с выдающейся под усами нижней губой.

– Слушай, прости, я совсем не это имела в виду. Просто на секунду мне показалось, что все выходит из-под контроля.

– А-а-а, я?

– Нет, я. Я потеряла контроль над собой.

Он повернулся и наклонился к самому моему лицу.

– А что, может, в этом есть смысл? – сказал он. – Слишком контролировать себя – это нездорово.

Я прикусила губу и отвела глаза. По-моему, мне уже доводилось слышать это раньше.

– Я думаю, ты должна сказать мне, – продолжал он, – зачем ты приехала в Будапешт.

– Должна? – Его повелительный тон немного рассеял мое мрачное настроение.

– Да, или я сойду с ума из-за непонимания тебя.

– Тебе и не нужно меня понимать! – но я все равно улыбалась.

Его преувеличенное разочарование было так трогательно. И кому станет хуже от того, что я выговорюсь? Да никому. Я глубоко вдохнула, посмотрела на пожилых джентльменов, игравших в шахматы на плавающей доске у края бассейна, потом снова на Яноша:

– Два дня назад был день моей свадьбы.

Янош чуть не выскочил из бассейна, устроив настоящий шторм, чем до ужаса напугал косяк престарелых дам, посмотревших на него с глубочайшим осуждением.

– Ты замужем?

– Нет. Это был день моей свадьбы, но я не решилась.

– Ты стояла у алтаря?

– Я оставила своего жениха стоять у алтаря, – поправила я.

– У Istenem, – он нахмурился и уставился на пузырьки, поднимающиеся от его плавок. – Я думаю, ты объяснишь?

– Да нечего тут объяснять. Я поняла, что… в общем, я должна была сказать об этом раньше. Отменить все заранее. Но, знаешь, с этой свадьбой все так закрутилось.

Я посмотрела на него, чтобы убедиться, что он слушает. Он жестом дал понять, чтобы я продолжала.

– На тебя сразу так много наваливается. Мама с папой взволнованны, его родители приглашают тебя куда только можно, ты с головой уходишь в эту суету… Цветы, платье, свадебный торт, ленточки, меню, музыка… – я замолчала, чтобы отдышаться.

– Я знаю это, – его голос прозвучал мягко. – А твой мужчина… ты его не любишь?

Я беспомощно посмотрела на Яноша. Мне было больно.

– Нет. И не любила. Никогда.

– Тогда зачем ты согласилась выйти за него?

– Потому что на бумаге мы были идеальной парой.

– На бумаге? Ты же не бумажная.

– Я знаю, это звучит глупо, но мы познакомились в университете, выбрали одни и те же предметы, он надежный, заботливый, мягкий, у нас схожие взгляды, мы одинаково смотрим на мир, любим одни и те же шоу, музыку… даже договорились, как назовем детей, еще до свадьбы. Видишь, неправильно было бы не пожениться. Как тут отказать? А если б я сказала «нет», ждала настоящую любовь, может, я никогда ее и не встретила бы. Что, если бы я упустила шанс прожить хорошую жизнь с хорошим человеком… просто так.

– Ты никогда ни к кому не испытывала чувств? – спросил Янош после паузы. – Возможно, ты не способна. Может, ты бесчувственная.

– Нет, – я энергично замотала головой, отчего капельки воды с моих волос летели ему на лицо. – Я знаю, чего я лишаюсь. Я всегда это знала. Поэтому и не вышла замуж. Однажды я встретила мужчину… но не хочу говорить о нем.

– Ты хочешь его вернуть?

– Нет, и быть с ним тоже не хочу. Просто не могу преодолеть страсть, страх все закончить слишком велик. Поэтому мне и казалось, что Дейв – идеальный вариант. В нем меня ничто не пугало, он ничего не требовал, все было так просто, и мне не приходилось подавлять свои чувства.

– Ты не хочешь ничего чувствовать? Это ненормально, Руби. Это не жизнь.

Он опустил руку мне на плечо. Я глубоко вдохнула, пытаясь выразить возмущение или просто набраться сил.

– Я приняла решение, Янош. Отношения – это не для меня.

– Ты не хочешь любить? Это грустно. А что насчет секса?

Тревога, тревога, привлекательный мужчина выясняет твое отношение к ни к чему не обязывающему сексу при 45 градусах.

– Нет, – сказала я твердо. – Никакого секса.

– Почему?

– Он все усложняет. Появляются чувства.

– Появляется веселье.

Казалось, Яношу очень трудно воспринимать мои слова всерьез.

– Это невозможно. Я просто не понимаю. Ты набожная?

– Нет! Если мне безразличен секс, это еще не значит, что я монашка! Я решила жить спокойно, вот и все.

Мой резкий тон привлек к нам внимание некоторых работников спа. Надеюсь, они не говорили по-английски.

– Ты не можешь никогда не заниматься сексом, – заявил Янош, как будто его наделили правом руководить моей личной жизнью. – Это неправильно.

– Почему?

– Если ты этого не хочешь, то, вероятно, потому, что у тебя никогда не было хорошего любовника. Это невозможно. Попробуй найти хорошего. Ты поймешь.

Я фыркнула от такой наглости.

– Вообще-то в моей жизни было полно великолепного секса.

– Не верю.

Я сдержала страстное желание поспорить. Кроме того, у меня не было доказательств. Плюс у меня закрадывалось неприятнейшее подозрение, что он прав.

– Давай сменим тему. Ты часто сюда приходишь?

– Я дохожу чаще, чем ты, неважно где.

– Перестань! – я обрызгала его водой. – Тема моей сексуальной жизни закрыта.

– Я так не считаю, – он облил меня в ответ. – И ты передумаешь, я обещаю.

– Обещаю, что нет.

– Вызов принят. Игра началась.

– Янош, не будет никакой игры, нет никакого вызова, забудь. Мне здесь нужен друг, а ты единственный, кого я встретила. Не порти все разговорами о сексе.

– Это ты все сводишь к сексу, когда говоришь, что никогда не будешь им заниматься, но ладно, я перестал, по крайней мере на время. Хочешь одеться?

Мне было вполне комфортно в спа, но в этот момент я почувствовала неловкость от того, что Янош видел слишком много моего тела. Очевидно, что сидя рядом с полураздетой девушкой у залитого солнцем бассейна, нельзя было не думать о сексе.

– Да-да, – сказала я поспешно. – И, может быть, выпить кофе.

Я с трудом попрощалась с его мокрым мускулистым телом и утомленным лицом. Если я когда-нибудь нарушу свой обет, то виной тому будет именно такой мужчина. Но этого не произойдет, ни сейчас… никогда. Спокойная жизнь, Руби.

…Мы сидели в кафе в парке, попивая нечто под названием «Трауби» – подозреваю, что это было игристое вино.

– Потрясающий парк, – вздохнула я. – Почему такого места нет в каждом городе?

– Я не знаю других городов, – пожал плечами Янош.

– Правда? Ты никогда не выезжал из Венгрии?

– Один раз я был в Чехии, там неплохо. Я вернулся.

– Ты не хочешь путешествовать?

– Хочу, но не могу позволить. Кем ты работаешь в Англии?

– Я бухгалтер.

– Бухгалтер? Теперь я могу завести одного. Мои вычисления всегда ошибочны, и мои планы проваливаются.

– Ну, я могу заниматься и вычислениями, но порой мне хочется заниматься чем-то более творческим. Может, однажды я начну свое дело, как ты.

Он ухмыльнулся, глядя на свой стакан с содовой.

– Да, я хорошо начинаю дело, еще лучше заканчиваю.

– Похоже, мы полезны друг другу. Может, если ты приедешь в Англию или я перееду в Венгрию… – я замолчала: разговор вел в никуда – ничего из этого никогда не случится, да я этого и не хотела.

– Тогда мы сможем быть партнерами, – сказал он с самой неприятной ухмылкой, которую мне доводилось видеть.

Сдерживая волнение, я отвернулась. Он так произнес «партнерами», что у меня закружилась голова.

– Если захочешь, – он медленно подвинул свою руку к моей. – Ты хочешь?

– Да хватит уже.

Он вздохнул и допил содовую.

– Так он тоже бухгалтер? Дейв?

– Да.

– Ты любишь цифры. Что еще?

– Много чего, – точнее что я любила. – Кино, вкусную еду, музыку.

– Какую музыку?

– Хорошую: поп, классику, джаз…

– Тебе нравится цыганская скрипка?

– Уверена, что да. Вообще-то в Англии их нет, но…

– В Будапеште есть. Много-много цыганских скрипачей. Ты полюбишь, я покажу тебе.

– Это было бы здорово. Спасибо.

– Не за что.

За этой вежливой беседой скрывалась невероятная страсть, Янош словно хотел опрокинуть стол и повалить меня на пол все то время, что он монотонно рассказывал про цыганских скрипачей. Хотя в наших словах не было никаких намеков, все они произносились напряженно и двусмысленно. Или это все мое воображение? Возможно. Все эти разговоры о сексе выбили меня из колеи, и теперь мне повсюду мерещилась страсть. Глупо. Возьми себя в руки.

Он достал мобильный и минут десять непонятно говорил по нему, пока я допивала.

– Не думаю, что когда-нибудь смогу выучить венгерский, – заметила я, когда он наконец отложил телефон.

– Непростой язык, – согласился он. – Всегда полезно знать «привет» и «спасибо».

– И как это сказать по-венгерски?

– Привет – jу napot. Можно и по-другому, но этот вариант лучше всего для иностранцев, повтори.

Я повторила услышанное, надеясь, что он не обманывает меня, говоря всякие непристойности. Казалось, что он шутит.

– «До свидания» – тоже полезное слово. Ты можешь сказать viszontlátásra.

– Это не так просто повторить.

– Мы любим длинные слова. Но можно короче – viszlát.

– Viszlát. А «спасибо»?

– Köszönöm, – он протянул руку через стол и уверенно пожал мою. – Спасибо тебе за компанию, очень приятную. Теперь я должен идти, у меня дела.

– Ах да, – я погрустнела.

Он поглаживал мое запястье большим пальцем, словно почувствовав мое огорчение. Я старалась держаться бодрой.

– Конечно, извини, ты же наверняка ужасно занят.

– Ты будешь скучать по мне?

– Я буду скучать от одиночества.

– Нет, ты будешь скучать по мне, – он подмигнул и отпустил мою руку. – Теперь будь туристкой, наслаждайся, сможешь вернуться в мою квартиру к семи?

Мое сердце почему-то замерло.

– Да, к семи, я буду.

– Хорошо, – он встал и сухо попрощался, оставив несколько монет за напитки.

Блуждая по центру, рассматривая блестящие витрины, я наслаждалась представившейся наконец возможностью подумать о моем странном знакомстве с городом и его жителями.

Считаные часы назад я еще не знала Яноша и уже скучаю по нему. Если бы не он, скучала бы я по Дейву? Потому что теперь, вероятно, этого не случилось. Я вспомнила о нем лишь дважды с тех пор, как приземлилась, когда Янош спросил. Я представила, что бы сейчас было, будь Дейв рядом: он бы в уме переводил форинты в стерлинги, а потом в доллары и евро каждый раз, как видел ценник в витрине. Он бы пренебрег всеми памятниками культуры, ради того чтобы доставать местных управляющих, сравнивая размер и качество местного жилья с британским. За кофе с пирожным мы обсудили бы экономический спад и оценили перспективы Венгрии в выходе из кризиса. Наша прогулка по городу была бы крайне утомительной и сопровождалась постоянными ободрениями.

Если б со мной был Янош, хотя… не знаю. Могло быть что угодно. Смех, сумасшествие, риск, восторг. Влечение. Секс.

Нужно перестать думать об этом. Даже если б я не обещала себе не думать о его руках… гибком накачанном теле… горящих глазах… О нет. Потеряла голову. Черт, он потрясающий. Даже если б я не обещала себе держаться от него подальше, такие мужчины, как Янош, не подходят для длительных отношений. Он сам признался, что его бизнес рушится. Он поймал меня, как бабочку, на несколько мгновений, а потом ушел, когда она ему наскучила. Он мужчина на раз. Время, проведенное с ним, окажется приятым, но эфемерным. Хотя он, должно быть, восхитителен в постели…

На обратном пути в трамвае я не могла перестать фантазировать о том, как это могло быть. Он бы крепко схватил меня, взял на руки, посадил на стол, его пальцы у меня под юбкой, помогают снять колготки. Он бы смеялся и говорил что-то пошлое и сладкое. Ох, как же давно я не слышала ничего развратного и сладкого. Дейв был молчалив, за исключением редких застенчивых комментариев. Янош с вампирским акцентом начнет лить потоки разврата в мои уши, пока его пальцы говорят на своем языке у меня между ног. Боже, он отклонится назад и будет иметь меня, его брюки спущены до колен, руки у меня на бедрах, он входит в меня, а сзади на полках звенят бокалы. Он убедится, что я кончила первой, и часто, прежде чем извергнуть в меня свое мадьярское семя, делая меня своей, будет доказывать мне, что я нуждаюсь в сексе и не могу жить без него…

Черт, моя остановка?

Я выскочила из трамвая и заковыляла по булыжникам, ощущая неловкую влажность между ног, пока не дошла до квартиры и смогла спрятаться, с невероятным облегчением, от всякого, кто мог бы угадать мои мысли.

Я лежала на кровати, все еще не заправленной, все еще ощущая присутствие Яноша на смятых простынях и подушках, и занялась единственным видом секса, доступным мне. Моя кожа, смягченная после спа, была очень нежной, когда ногти скользили по бедрам и опускались под резинку трусиков. Я подняла и развела колени, чтобы удобнее было себя ласкать, отвернула голову и представила моего нового партнера, каким он был прошлой ночью, спящим рядом со мной.

Его веки слегка подрагивали, он протянул руку, что могло объясняться ночным кошмаром. Она упала на мое бедро. Он зевнул, и я придвинулась поближе, осознав свою ошибку, как только его рука сжалась и он прижал меня и зарычал, как настоящий медведь.

– Попалась, – сказал он с недобрым смешком.

Бедром я почувствовала, насколько он возбужден. Я засмеялась и изогнулась, словно собиралась ускользнуть только потому, что хотела перейти эту грань, за которой сопротивление оказывается бесполезным. Он вынудил меня, сильно прижав и перевернув через себя, так что я теперь лежала на спине, плотно зажатая между ним и матрацом.

– Ты этого хочешь, – сказал он голосом насыщенным и сладким, как выпитая нами палинка. – Ты это получишь.

Я чувствовала его член между бедер, а головка проворно входила в мою вагину. Он двигался медленно, дразня, его накачанный пресс терся о мой плоский живот, таз покачивался.

– Но сначала, – шептал он, – ты должна это признать.

Да-да-да (шлеп-шлеп-шлеп), он касается меня головкой, слегка двигается вперед, так и не входя в жаждущую плоть. Он дразнил меня, пока я не застонала, пока я не прикусила его ухо, пока я не выгнула спину, стараясь заставить его войти в меня. Но от него никакого милосердия, только его горячие губы в моем ухе и шепот:

– Скажи это.

Как будто мое влагалище недостаточно ясно об этом говорило. Он отлично понимал, что мог войти в меня без малейшего сопротивления, когда захочет. Но он добивался полной капитуляции и моего полного осознания этого. Пока эти слова не будут произнесены, я буду мучиться. Единственное, что мне оставалось, – подчиниться.

– Я этого хочу, – признала я, – пожалуйста, дай мне.

Он приподнялся, освобождая мои бедра, теперь я могла развести ноги и приподняться, но он тоже отодвинулся, и его член оставался на мучительном расстоянии.

– Дать тебе что?

– Трахни меня, Янош, трахни меня, пожалуйста.

Он глубоко вдохнул и с силой подался вперед. Я с наслаждением почувствовала во мне его член, плотно зажала его и не отпускала все долгие мгновения наслаждения. Он опирался на сильные руки, его грудь вздымалась надо мной, золотые цепи вокруг его шеи, татуировки на бицепсах, выражение почти религиозного экстаза на лице. Он застыл неподвижно, когда мы оба почувствовали это единение, новое, невероятное ощущение.

– О, да, я трахну тебя, – произнес он. – Держись.

Потом стремительное нападение, треск изголовья, сжатие запястий, я вытянулась на кровати. Он трахал меня, пока мое влагалище не было истощено, а бедра не молили о пощаде, вовлекая меня в секс, пока больше не осталось ничего в моем мире, я не знала ничего кроме того, что сейчас вся жизнь пронесется у меня перед глазами, и именно этого я хотела, именно это мне было нужно, снова и снова…

Я кончила, тяжело дыша, благодаря свои уставшие пальцы, воображаемое лицо Яноша таяло перед моими глазами. Чувства отступали, медленно, не спеша, пока мое невыносимое реальное одиночество не заставило меня завернуться в простынь, прячась от окружающей действительности. Испытав пик наслаждения, теперь я испытывала груз опустошения. Я была одна, все, чего я могла ожидать, – одиночество. Глупое искушение мужчинами, которые никогда не станут частью моей жизни, этого не изменит.

Глава 3

Должно быть, я выплакалась, прежде чем уснуть, следующее, что я помню – это слишком громкая музыка у кого-то из соседей. Я освободилась от простыней, привстав, посмотрела вниз на мой влажный, мятый сарафан и липкие трусики, все еще спущенные почти до колен. Там снова стоял чертов скрипач, он играл по-настоящему пронзительно и проникновенно, иногда врезались аккордеоны и кларнеты. Мелодия была в миноре, что-то грустное с ощущением того, что эту грусть нельзя унять. Возможно, именно эти цыганские скрипки упоминал Янош…

Янош. Он должен был вскоре прийти сюда в… я посмотрела на часы. Черт. Семь. Уже 10 минут.

Я вскочила с постели и заметалась: хотелось принять душ, переодеться, открыть бутылку вина, может, что-то приготовить, заправить кровать, причесаться, накраситься… А раз я собиралась сделать так много всего, это означало лишь, что я не сделаю ничего, только все больше бессмысленно суетилась, пока, оказавшись у дверей балкона, не осознала, что музыка играет не у соседей, а на улице.

Я убедилась, что по крайней мере натянула трусы, прежде чем приоткрыть двери балкона и взглянуть вниз на вымощенную улицу.

Полдюжины мужчин в белых рубашках и черных жилетках играли на своих инструментах перед немногочисленной публикой. Когда я просунула голову в дверь, раздался крик, и все подняли глаза на меня.

Я захлопнула двери и отбежала к стене, сердце бешено колотилось.

Это для меня?

Разумеется, это всего лишь совпадение, нелепое совпадение заставило их всех посмотреть на мой балкон, а крик, когда я открыла двери, раздался потому что… почему-то еще. Так? Вероятно, так. Но никакая сила не заставит меня снова выйти туда в этом помятом постмастурбационном состоянии. Что-то стукнуло о дверь балкона, и я подскочила от неожиданности. Это не был камень, ни что-то тяжелое. Что бы то ни было, оно издало негромкий, глухой звук. Я подкралась к балкону и повернула ключ в замке, все еще прижимаясь к стене. Дверь с треском открылась, снизу раздавались подбадривающие крики. Что-то не позволяло двери открыться шире, поэтому я опустилась на колени, чтобы подсмотреть. Моя рука неловко искала что-то по другую сторону двери, пока я не отдернула ее от резкой боли. Ай! Колючка!

Предметом, ударившимся о балконную дверь, оказалась алая роза.

Это шутка? Или кто-то ошибся?

Но, когда я укололась, кто-то выкрикнул мое имя.

– Руби!

О, боже мой. Я поднялась на ноги и перевесилась через перила балкона, нерасчесанные волосы падали мне на лицо.

– Янош! Какого черта?

Он стоял перед оркестром, широко разведя руки и запрокинув голову: цыганский концерт – для тебя!

– Я думала, ты хотел… – я замолчала и замотала головой.

Люди внизу улыбались, глядя на меня.

– Я ухожу.

– Нет-нет.

Янош разбежался и запрыгнул на балкон нижерасположенной квартиры.

– Ты что? – я была в панике, казалось, он и правда собирается забраться в окно на третьем этаже. – Ты упадешь!

– Я? Нет.

Толпа неистовствовала, подбадривая и свистя, хлопая под все более быструю музыку.

Я смотрела, как Янош подтягивается, упираясь ногами в ставни первого этажа, потом добрался до балкона нижерасположенной квартиры.

Он замер, держась за перила, усмехаясь, глядя на меня, притворяясь, будто вот-вот упадет, отчего я и толпа внизу вскрикивали.

На мгновение он встал – это было по-настоящему опасно – на перила, ни за что не держась, удерживая равновесие, прежде чем подпрыгнуть и схватиться за мой балкон. Его пальцы нащупали мои носки. Я присела и уже была готова шлепнуть его, когда он, наконец, будет вне опасности. Ну, что за глупое ребячество.

Но за этим благоразумным неодобрением скрывались преступные дрожь и трепет. Он старался произвести на меня впечатление каким-то старомодным безрассудством. Так глупо, что это сработало.

Ему оставалось лишь схватиться за перегородки балкона как обезьяне, потом подтянуться на перилах, у которых я стояла, сложив руки, нахмурившись и поджидая его.

– Ты долбаный псих, – поздоровалась я.

– Эй, это неправильно, – возразил он. – Толпа ждет от нас поцелуя.

– Толпа может проваливать.

Я скрылась в квартире, с непреодолимым желанием захлопнуть балконную дверь прямо у него перед носом, но в конце концов, это была его дверь, поэтому я сдержалась.

– Где в твоей душе романтика? – жаловался он, следуя за мной в гостиную.

– Я ничего нелепее в жизни не видела! – воскликнула я, размахивая руками перед его лицом. – Боже мой! Чертовы скрипачи, твои спайдерменовские выходки, да и я выглядела как Ворзель Гаммидж… ах!

– Что такое Ворзель Гаммидж?

– Пугало.

– Что такое пугало?

– Ох, – у меня слов не хватало, и я уже не могла больше рвать на себе волосы от ярости. – Забудь.

– Думаю, что пугало – это что-то очень красивое, даже когда злится.

Не позволь его обаянию тебя обезоружить.

Но его комментарий меня остудил, и я смущенно засмеялась.

– Вот дрянь, думаешь, ты можешь все исправить сладкими речами. Я то еще препятствие, меня не так просто преодолеть.

– С какой стати мне преодолевать тебя? Не понимаю, что ты злишься? Я делаю эти вещи для тебя – приятные вещи. Тебе не нравится?

Он казался по-настоящему уязвленным и смущенным. Я растаяла, опустилась на диван, жестом дав ему понять, чтобы он садился рядом.

– Извини, – сказала я, подавляя раздражение. – Уверена, что ты хотел как лучше. Просто у меня это вызвало некоторый шок. И недоумение. Я не знала, как реагировать, я не привыкла к такому.

– У тебя не было романтичных мужчин? Это проблема Британии?

Я снова засмеялась.

– Возможно. Но, Янош, мне казалось, что я четко дала понять, что не ищу романтики.

– Ты не ищешь романтики, но она тебя находит. Не понимаю, почему ты от нее прячешься.

– Я уже объясняла тебе почему. Это не для меня.

– Не могу с тобой согласиться.

– Тогда мы должны согласиться, что не соглашаемся.

Янош вздохнул.

– Я заплатил этим цыганам.

– Да где ты их вообще отрыл?

– Они работают в ресторане моего дяди. Некоторые работали в моем, когда у меня был свой. Потрясающие ребята. Потрясающие музыканты. Тебе не нравится их музыка?

– Нравится, очень мощная, меланхоличная, но в то же время игривая. Пробуждает желание танцевать и пить палинку.

От этих слов Янош приободрился.

– А этим мы могли бы заняться сегодня вечером. Давай я возьму тебя на ужин к моему дяде, он будет обращаться с тобой, как с принцессой.

Я коснулась его руки.

– Звучит отлично, но послушай, это не свидание, ОК? Никакой романтики. Ты мне очень симпатичен, но мы можем быть только друзьями.

Янош похлопал мою руку на своем плече и замотал головой.

– Ты так говоришь, Руби, но ты так не думаешь.

– Перестань, или я уйду куда глаза глядят.

– Иди собирайся. Или пойдем прямо сейчас, я не против.

В мятом платье и лохматой? Не думаю.

Двадцать минут спустя я уже шла по широкой фешенебельной венгерской улице, держа под руку красивого венгра, на мне мое лучшее платье в пол от Zara и мои единственные туфли на каблуке. Солнце садилось, прогуливались красивые люди, и ощущение момента было совершенным, идеальная картина явно неидеальной жизни сильно впечатляла.

Если б только жизнь всегда была такой!

Мы свернули направо, вошли в двери и, спустившись по лестнице на один пролет, оказались в огромном погребе с танцполом посредине и сценой для музыкантов, кое-кто из них мне уже был знаком. Несколько парочек кружились под музыку, пока остальные ели, пили и смотрели.

– Янош!

Вероятно, знаменитый дядя, что-то произнес по-венгерски, прежде чем по-медвежьи обнять племянника и похлопать его по спине. Казалось, они мило беседуют обо мне и моей национальности, потом дядя обратился ко мне напрямую.

– Англичанка, да? Ко мне ходит много англичан. Аккуратней с Яношем, ладно, он угодник для дам, так вы говорите?

– Дамский угодник, – поправила я, неловко улыбаясь. – Мы просто друзья.

В ответ дядя загоготал и, подмигивая, отошел назад к бару.

– Ну, раз ты так говоришь.

– Боже, – пробормотала я сквозь сжатые зубы, пока официант провожал нас до столика. – Весь Будапешт думает, что мы вместе.

Это же читалось и в озорных усмешках на лицах цыган-скрипачей. Почти сразу один из них, оставив остальных, подошел к нам, играя прямо за моим левым плечом. Это немного раздражало.

– Если дать ему денег, он уйдет, – заметил Янош, протягивая горсть форинтов.

– Так, что мне съесть? – я, нахмурившись, уставилась в меню, которое представало довольно для меня бесполезным. – Гуляш?

– Гуляш – это вкусное венгерское блюдо, но вообще-то это суп, а не то, что представляете себе вы, англичане. Посетители часто удивляются, когда его заказывают.

– Правда? Я в любом случае хочу попробовать. Хочу посмотреть, насколько он отличается.

– Я закажу вина. Может, бутылочку красного «Токая»?

– Это будет еще один новый опыт.

– Хорошо, – он кивнул.

Казалось, он немного отстранялся, обиделся? Довольно долго он сидел молча, пристально изучая меню, пока я смотрела на танцующих.

– Тебе нравится танцевать? – спросил он неожиданно, как только нам принесли вино.

– Я не очень хорошо танцую.

– Значит, ты не так часто это делаешь. Иди сюда.

Он встал и подал мне руку, холодный и серьезный, как офицер Прусской армии. С неохотой я взяла ее, позволив отвести себя в самый центр танцующих.

Как только мы оказались на танцполе, он выпрямился, так резко и ловко прижал меня к себе, что у меня дух захватило. Прежде чем я смогла оправиться, наши бедра соприкасались и мы уже мчались по всему периметру зала. Я понятия не имела, что это за танец, и не знала ни одного па, но он как-то вел меня, зная точно, когда мне пройти под его рукой, а когда вращаться вокруг него. Я чувствовала себя куклой, податливой и зависимой от его воли даже в собственных движениях. Это тревожило. Это восхищало. Я хотела, чтобы так было всегда.

Музыка, громкая и настойчивая, подгоняла нас, заставляя двигаться все быстрее и неистовее. Я кружилась, смеясь и покачивая бедрами, пока мое лицо не стало совсем красным и не закололо в груди. И не могла остановиться!..

Янош был искусен, силен и великолепно чувствовал музыку – я была очарована, поражена, покорена. Словно его рука на моем бедре обладала магией, подчиняя мои стопы его воле. Я чувствовала жар от его пальцев. Мелодия стихла раньше, чем я ожидала.

Я упала в объятия Яноша, все еще глупо смеясь, и грудью чувствовала, как бьется его сердце, пока он держал меня.

Он похлопал меня по бедру и отпустил.

– Кушать подано.

Мне потребовалась пара минут, чтобы отдышаться, прежде чем я сделала глоток красного вина, налитого официантом.

– Уау, – сказала я. – Это было… уау.

– Так, значит, тебе все-таки нравится танцевать?

– Такие танцы мне нравятся. Я имею в виду, что без тебя у меня бы не получилось, я бы не знала, что делать.

Он накрутил макароны на вилку.

– Для некоторых вещей в жизни тебе нужен мужчина.

– Можно танцевать и с друзьями.

– Это не то же самое. Не так. Мы танцевали так, потому что мы больше, чем друзья.

– О, Янош…

– Ты знаешь, что это правда. Страсть заставляет танец… – он зажестикулировал руками, подбирая слова, – … оживать. Нет страсти – танец мертв.

– Не думаю, что это так. Многие профессиональные танцоры – не любовники.

– Профессионалы – это не то же самое.

– Это тоже не гуляш. Ты был прав.

Ловкая смена темы, думаю, ты согласишься. Я увела Яноша от слегка раздражающего желания настаивать на том, что я его хочу, к разговору о том, как использовать и хранить паприку.

Беседы о еде и вине оставались ненапряженными, несмотря на то, что Янош даже не пытался сдержать негодования по поводу красной скатерти в клеточку.

Мы снова танцевали, изобилие еды и пьянящего вина сделали меня менее грациозной, но ничуть не повлияли на мое приподнятое настроение.

Дядя Имре пожелал нам хорошего вечера и отказался от платы, с благословением отправляя в теплую ночь.

– У твоего дяди так классно! – сказала я Яношу, позволяя ему положить руку мне на плечо и направлять мои уже немного непослушные ноги.

– Ах, нет, это не классно. Если хочешь «классно», я покажу.

– Да? И куда же мы теперь идем?

– Я отведу тебя в керт. Это самые классные места в городе.

– А что это?

– Пошли, тут рядом есть один.

Снаружи он выглядел как обычный модный бар: неоновая подсветка, огромные светящиеся окна, компании хипстеров за столиками…

Мы отворили огромную увесистую дверь… Бар оказался не баром, а внутренним двориком, среди брусчатки росли деревья, а стены и пол украшали художественные инсталляции.

– Ух ты, – я не могла оторвать глаз от коллекции винтажных велосипедов, подвешенных над головой бармена. – Это совсем… по-другому.

– Сейчас это популярно в Будапеште, модно. Я подумываю открыть такой бар.

– Тебе нужно найти старый дворик.

– Их много. Еще в моде разрушенные бары – в старых зданиях, почти обрушившихся.

– Предполагаю, что аренда обойдется недорого.

– Нет, через год их снесут, построят торговый центр.

Он пожал плечами и кивнул в сторону бармена, прежде чем заказал нечто абсолютно неопознаваемое.

Мы уединились во внутреннем дворике с двумя бокалами чего-то на вид приторного и мерзкого.

– Что это? – я понюхала содержимое бокала – пахло травами, немного дубильным и сильно непригодным для питья.

– Уникум. Он крепкий и прояснит твою голову.

Прояснит мой рассудок? По-моему, эффект будет прямо противоположным. В моем мозгу всплыл «Токай», и у меня появилась идея.

– Эй, – я бросилась вперед, неловко хватая его за плечо. – Ты ведь не хочешь меня напоить, да? Чтобы потом этим воспользоваться?

Часть меня хотела, чтобы он сказал «да». Другая часть хотела, чтобы он ответил: «ОК, продолжай».

Но его усы зашевелились, и он делано-небрежно откинулся на спинку стула:

– Я хотел показать тебе венгерскую культуру, и все.

Хм, он оказался намного раздражительнее, чем я думала. Казалось, он примерял маску то стопроцентного соблазнителя, то заурядного посетителя, не давая никаких подсказок относительно выбранной в данный момент роли. Это напомнило мне, почему мужчины и отношения меня раздражали, так что я просто подняла бровь и глотнула дряни из своего бокала.

– Боже мой, – пробормотала я, – ну и гадость, будто микстура Викторианской эпохи, которую забыли в кабинете еще в 1862 году.

Янош сбросил ледяную маску и усмехнулся.

– Не в твоем вкусе? Ладно, я принесу тебе что-нибудь другое. Палинка? Пиво? Вино?

– Все равно.

Он принес бутылку вина и два бокала.

– Скажи, что тебе нравится, – сказал он, разливая насыщенно-красный напиток.

– Разве мы об этом не говорили?

– Нет, что тебе нравится в мужчинах?

– Я не хочу мужчину.

Кроме тебя.

– Нет, но если бы на Землю свалился идеальный мужчина, каким бы он был?

Похожим на тебя.

– Ах, знаешь, я об этом как-то не думала.

– Подумай сейчас. Скажи мне.

– У меня был список, и Дейв подходил по всем пунктам. В списке было: заботливый, чувственный, амбициозный, при деньгах, верный, честный, оптимистичный, надежный.

Выражение неудовольствия на лице Яноша смешило меня.

– Что такое?

– Ты описываешь бизнес-партнера, а не любовника. Как насчет того, ну… что он должен смешить тебя? По-моему, англичане постоянно говорят про свое чувство юмора. Ты этого не хочешь?

Я задумалась. В нашей совместной жизни было не так уж и много смеха, я осознала это только теперь.

– Думаю, это было бы приятное дополнение.

– Дополнение? А насчет хорошего любовника? Это тоже дополнение?

– Я… правда, не знаю.

– Как насчет того, что он должен быть любящим? Готовым на все ради тебя?

– О, Дейв любил меня, по-своему. Он бы не стал биться с драконом или что-то в этом роде, но…

– Я бы сразился с драконом. Ради моей женщины я бы стал.

Янош ударил кулаком по столу.

Я подмигнула:

– А что насчет этой женщины? Какой бы она была?

Он опустил голову набок и довольно долго смотрел на меня, чтобы я затрепетала и бросилась искать укрытие в бокале.

– Я не знаю этого Дейва, – сказал он, растягивая слова. – Он не похож на меня. Возможно, я противоположность. Прежде чем ты сдашься, прежде чем забудешь о мужчинах, ты не хочешь попробовать другую личность? Как ты можешь знать, если ты не хочешь? Если ты не попробовала?

– Думаешь жизнь такова? – спросила я тихо. – Большой эксперимент? Надо все попробовать? У меня не так. У меня есть чувства. У меня есть сердце и я не хочу рисковать, чтобы оно не было разбито.

– Вот видишь, вот мы и дошли до этого. Ты боишься, боишься любви.

– Ты когда-нибудь любил?

– Да, конечно.

– Держу пари, неоднократно. Поматросил и бросил, держу пари, ты из таких.

В моих словах звучал упрек. Слишком быстро я осушила бокал размером с аквариум.

– В моей жизни я любил трех женщин, – сказал он, возмущенный тем, что я клеила на него ярлыки. – Первая – моя мать. Вторая – школьная любовь. Третья – моя жена.

– Что?! Ты женат?

– Она ушла, когда мой бизнес рухнул. Сейчас я один.

– Вот черт, извини. Должно быть, это было нелегко.

Я почувствовала нелепые пьяные слезы на глазах. Бедный Янош, в одночасье потерял и инвестиции, и любовь. Мне хотелось обнять его, вцепиться в его непослушные волосы, прижать его к себе.

– У тебя есть дети?

– Хотел, чтоб были, но она говорила, что слишком молода. Она модель, очень красивая. Сейчас в Америке. Как бы то ни было, мы говорим не обо мне. Я не из тех, кто сдается. У меня все еще есть надежда и страсть. А у тебя?

– У меня есть самоуважение и приличная сумма в банке, – я жалко засмеялась. – Ух ты, рок-н-ролл. Итак, раз ты любил лишь двоих женщин, не считая матери, значит ли это, что ты спал лишь с двумя женщинами?

Он замотал головой, подмигивая мне.

– Может быть, еще с одной или двумя, – признался он.

– Считая Джоди.

– А ты?

– С двумя – с Дейвом и с этим парнем, в которого влюбилась в колледже. Он меня отверг. По-настоящему некрасиво, по-настоящему разбил мне сердце.

О, боже, к собственному ужасу я поняла, что плачу.

– Это все из-за вина, – бросила я, когда он сделал движение в мою сторону. – Слишком много вина, давай выпьем еще по бокалу.

– Ты уже пьяна.

– Тогда давай танцевать!

За время нашей беседы из другого конца бара иногда доносилась музыка шестидесятых. Пара человек по-хипстерски дергалась на брусчатке.

Я постаралась поднять Яноша. Казалось, что он не особо хочет, но он встал и обнял меня, не давая мне уж слишком раскачиваться.

Музыка играла громко и фальшиво, мимо проносились лица, пугающее небо тоже кружилось, мне было ужасно плохо, я хотела сесть.

Нужно… сесть.

Так кончился вечер.

Глава 4

Что-то жутко пульсировало у левой брови, сейчас мне нужно было выпить, мне в жизни ничего так не было нужно. Когда мне удалось разлепить глаза, я к великой радости увидела огромный стакан воды на тумбочке.

Потребность номер один удовлетворена, все остальные – потом, а они тем временем все множились и множились. Потребность унять боль, потребность обратно лечь спать, потребность избавиться от этого гадкого привкуса во рту, потребность узнать, кто снял с меня туфли и уложил в кровать… ах да.

Я привстала на локте и оглядела комнату – его и след простыл.

Ненавидела себя за то, что проверила, на месте ли белье – он совсем не из тех мужчин, не так ли? – но все-таки я убедилась. Сказались бесконечные истории о подмешивании всякой гадости в напитки и о последствиях.

Меня это не коснулось, так что я сделала первый неуверенный шаг из кровати и направилась в душ, чтобы почистить покрытые налетом и жженые кислотой зубы.

Черт, наверняка меня рвало в этом керте. Как изыскано и космополитично. Вот дура.

Я так активно драила зубы щеткой, пока бедные десны не закровоточили. Представляю, что Янош обо мне подумал. Эта мысль не давала мне покоя, хотя не должна была. Меня не должно волновать, что он там думает. Это всего лишь парень, которого я никогда больше не увижу после отъезда из города. Меня это вообще не должно волновать, но волновало.

Я выпила почти полбутылки жидкости для полоскания рта, потом села под душем и позволила воде укрыть меня надолго, очень-очень надолго.

Как только на мне оказались мои самые удобные джинсы и футболка, я отважилась войти в гостиную.

Там было пусто. Никого. Прекрасно. Думаю. Вообще-то, возможно, я немного расстроилась, но в целом испытала облегчение.

Я дотянулась до адвила, потом кофе и – на диван, пока он опускается в желудок, задумавшись над тем, есть ли способ вычеркнуть события прошлого вечера из истории. Это было так не похоже на меня. Что со мной случилось? В Будапеште я уже другой человек?

Растрепанная красная роза, заброшенная Яношем на балкон, заставила меня перевести взгляд с вазы на стену над камином. Он возбуждал меня накануне и на самом деле мог оказаться лучше, чем я. Он говорит то, что думает, он честен в своих эмоциях. А я просто пустышка, унылая пустышка. С огромной прорехой в том месте, где должна быть личность.

Я закрыла лицо подушкой и застонала от безысходности и отвращения к самой себе.

Именно такой меня увидел Янош, когда вошел 5 через минут.

– Эй, все не так плохо, – сказал он мягко.

Я услышала, как зашуршал бумажный пакет, и приподняла край подушки, чтобы подглядеть.

– У меня есть лучшее лекарство от похмелья.

Он выглядел до безобразия здоровым и энергичным. Он забрал у меня подушку, взял мою руку и приподнял, усадив на диван, прежде чем оккупировать место рядом. Он достал из пакета две напоминающие пиццу лепешки.

– Лангош, – сказал он, протягивая мне один из них.

– Что это?

Выглядело и пахло оно как инфаркт в пакете. Мои пальцы уже были в масле, когда я взяла его, с него тек сыр, сметана и бекон.

– Любимая венгерская закуска, – сказал он с ухмылкой, – у нас часто похмелье.

Я робко смотрела на него.

– Я слишком много вчера выпила.

– Не так много.

– Для меня много.

От запаха теста у меня скрутило желудок, и я вернула ему лангош.

– Не думаю, что осилю. Не сейчас.

– Мы можем позже разогреть, – сказал он, откусывая свой.

– Спасибо, – я смотрела, как он жадно поедает маслянистое, жирное тесто со свойственной ему энергией.

– Ты же не захотела, – заметил он.

– Нет, не за эту… пиццу. За то, что позаботился обо мне вчера, я жутко напилась. Это было очень мило с твоей стороны.

Он с недоумением уставился на меня, пережевывая, пока наконец не проглотил этот огромный кусок теста.

– Думаешь, я оставлю тебя в таком состоянии? Пьяную в незнакомом городе? Мне обидно это слышать.

– Извини. Тем не менее я благодарна тебе.

Он молча доел, потом встал.

– Я покажу тебе достопримечательности, – заявил он.

Я побледнела, и тошнота поднялась от желудка к самому горлу.

– Я собиралась вернуться в кровать.

– Хочешь потерять весь день? Сегодня прекрасный день!

– Так же тепло, как вчера?

– Нет-нет, прохладно, приятно, немного ветрено. Прекрасный день, чтобы посетить Рыбацкий бастион.

– А тебе не надо работать?

– Я взял выходной. Завтра я, может, поищу место для керта. Можешь пойти со мной, если хочешь.

– А, ладно. Я с удовольствием.

Предстоящее мероприятие, связанное с бизнесом, почему-то приободрило меня.

– Давай выпьем кофе и пойдем.

– Отличный план.

– Это Венгерский парламент, видишь? А это остров Маргит, там много хороших спа-центров и бассейнов.

Я молчала, слишком завороженная белыми каменными арками в неороманском стиле, чтобы отвечать. Янош был прав, сегодня было свежее, прохладный бриз трепал мои волосы, и мне то и дело приходилось убирать их с лица. Голова становилась яснее медленно, но верно. Я смотрела, как солнце искрилось на глади красивого, но не очень голубого Дуная. Средневековые крыши и улочки сказочных пряничных домиков спускались от бастиона к набережной, напоминая мне сериал Гримм. Будапешт представлялся самым восхитительным местом на Земле.

И мужчина рядом со мной только подтверждал это мнение.

Он уже показал мне Замок Будды и церковь Матьяша, без сомнения, довольный тем, что с лихвой удовлетворяет мои туристические запросы. Теперь мы стояли под строгим взглядом статуи, уже словно сами ставшие частью панорамы города.

– Семь башен, – сказал он, – символизируют семь мадьярских племен, поселившихся здесь много лет назад.

– А ты неплохо знаешь город.

– Я здесь живу, – он пожал плечами, потом сделал едва заметный шаг в мою сторону. – Например, знаешь ли ты о том, что тот, кто поцелуется здесь, снова приедет в Будапешт?

Его голос стал тише, мягче. Я почувствовала, что внутри меня все тает и превращается в жидкий шелк.

– В самом деле?

– О, да. Ты хочешь снова приехать в Будапешт?

– Я еще не уехала!

– Нет, но…?

– Думаю, да. Да. Здесь красиво, безусловно, я бы хотела оказаться здесь снова.

– Это зависит от тебя.

Его губы были совсем близко к моему уху, он слегка подталкивал меня плечом.

Я засмеялась, но не потому, что это было смешно. Если я позволю Яношу поцеловать меня, последствия будут далеко не веселыми. Но он не должен был об этом знать.

– Боюсь, я не верю в эти глупые легенды. Если я захочу вернуться, то просто куплю билет и соберу чемодан, а не брошусь целовать какого-то… кого-то…

– Ты говоришь так холодно, но это не ты. Это же просто забавно, ты боишься забавных вещей?

– Конечно, нет.

Он обнял меня за шею.

– Ты так напряжена! У istenem! Тебе нужен поцелуй!

Я наклонила голову, подставляя ему левую щеку.

– Ну что ж, вперед.

– Нужно в губы – в щеку не годится.

Я тяжело вздохнула.

– Ты все выдумываешь. Да ради бога!

Я сморщилась, закатила глаза, думая о том, что мы можем покончить с этими глупостями и пойти в кафе.

Я затаила дыхание, почувствовав, как он подошел ближе, отличая его запах в городском воздухе. Его рука оставалась на моей шее, нежная, но твердая, потом – благороднейшее теплое дыхание, и я ощущаю его губы. Меня щекотали его усы, поэтому я сморщила нос и почувствовала, как он уперся в него своим.

Шли секунды. Мы не шевелились – просто стояли, касаясь губами, даже не целуясь, даже не осмеливаясь дышать, не способные отойти друг от друга.

Хватит. Пора. Так я думала, но не могла пошевелиться. Настал тот момент, когда он должен либо прекратить, либо пойти дальше. В груди все горело, сердце бешено колотилось. Он подошел еще ближе, значит, дальше. Он разжал пальцы, чтобы схватить мою шею еще крепче, его губы крепче прижались к моим.

Это был поцелуй. Настоящий. Все мое сопротивление, хладнокровие и здравый смысл растворились где-то в облаках над Европой. Он гладил меня свободной рукой, придерживая за талию, его огромные пальцы скользили вверх и вниз по моей узкой спине, мои руки лежали у него на плечах, спасая ослабевшие ноги.

Он казался так божественен, так невероятен, так прав. Дейв никогда не был таким. Дейв никогда не целовал меня так.

С Яношем я вонзилась в это место, двигаясь слепо среди его тепла и силы, как ракета в поисках цели. Все мое существо трепетало от непреодолимого желания. Он пробрался ко мне в душу. Я проиграла сражение.

Мои губы уступили без сопротивления под малейшим напором его языка. Я впустила его внутрь себя, гостеприимно и жадно, испытывая огромное облегчение.

В конце концов, почему нет? Почему не наслаждаться этим потрясающим мужчиной, раз можно? Почему просто не жить?

Не знаю, как долго мы целовались, но мы прервались, лишь когда насмешливый американский голос в паре метров от нас посоветовал:

– Фу ты, идите уже в гостиницу!

Странно было вновь обнаружить, что у меня все еще есть ноги, уши и так далее. Мне казалось, что я уже вся превратилась в ощущения, но нет, я оставалась все тем же безродным существом из плоти и крови.

Я опустила голову Яношу на грудь, чтобы отдышаться, все еще не в силах оторваться от него.

– Вот видишь, – прошептал он, щекоча мое ухо усами. – Тебе нужен был поцелуй.

Словно чтобы доказать это, он поцеловал мою мочку уха и потерся носом о мои волосы.

– Нам не пора домой? – ответила я шепотом.

– Ты хочешь?

– Да.

Он взял меня за руку и повел обратно к лестнице. Я погружалась, шла ко дну и надеялась лишь не потерять голову окончательно.

В трамвае я уютно устроилась в его объятиях, прижимаясь головой к его шее… Ему пришла SMS, и он достал телефон, чтобы прочитать.

– Мой друг нашел место для керта. Посмотрим его завтра. Но это риск – Восьмой район, не очень хорошая зона. Но налаживается.

– Реконструкция, – пролепетала я, – развитые и развивающиеся зоны – это почти всегда выгодное вложение.

– Не знаю, о чем ты. Но сейчас это место популярно у специалистов и студентов. В Барош утце много ветхих зданий, но можно исправить. Может сработать. Завтра посмотрим.

Мы выпрыгнули из трамвая, держась за руки, и побежали к дому.

Янош открыл дверь и практически затолкал меня внутрь, прижал к стене, и мы растворились в жадных, ненасытных поцелуях. Наши бедра плотно прижимались друг к другу. Пряжки ремней и пуговицы на джинсах звенели, ударяясь друг о друга.

Поддаваясь нарастающей волне страсти, он расстегнул их, я крепко прижалась к нему, я хотела, чтобы мои пальцы коснулись его везде, почувствовали, завоевали каждую клеточку его тела.

Здесь уже никто не мог помешать нашим сплетавшимся языкам, мы позволили им все, прикусывали губы, сосали, облизывали с жадностью.

– Идем в постель? – бросил он, тяжело дыша, внезапно охрипшим голосом.

– Да.

Сплетясь телами, качаясь, мы прошли в спальню и боком упали на кровать. Мои изнемогающие пальцы вцепились в его свитер и дергали его, желая снять, но он опрокинул меня на спину и покрыл все лицо и шею поцелуями, пока его рука ласкала мою грудь под майкой.

Медленно, неловко, бесконечно останавливаясь из-за поцелуев, мы наконец освободились от одежды. Мой топ был первым, потом оголилась его широкая загорелая грудь, и мы закрутились на кровати, сплетаясь телами, упиваясь прикосновением кожи, прежде чем он снял мой лифчик, чтоб эффект стал полным. Он бесконечно долго наслаждался моими сосками, делая с ними все возможное и даже больше – руками, пальцами, губами, зубами, грудью, нежным языком… Только когда соски уже болели от возбуждения и влагалище горело и покрывалось смазкой под джинсами, он остановился ради очередного поцелуя и опустил руки на мой ремень.

Это не было похоже ни на один мой прежний секс. Все выходило очень далеко за границы моих представлений о возбуждении. Это сумасшедшая, животная потребность в его прикосновениях оказалась бы пугающей, если бы я нашла в себе силы остановиться и задуматься об этом. Но в моей голове не осталось мыслей, они все были недосягаемо далеко, обреченные на смерть его крепкими объятиями, тяжелыми вздохами, непреодолимой силой желания.

Он расстегнул ремень и расстегнул пуговицы, его пальцы опускались все ниже, оставляя отпечатки на лобке. Теперь его поцелуи были скорее укусами, требовательными и пылкими. Мои бедра извивались, помогая ему снять джинсы. Стоя на коленях, он неистово сдернул их, так что заодно стащил до середины и мои трусы. Он снова оказался на мне, прижимаясь и пробираясь сквозь все более беспощадные поцелуи, потираясь об меня тазом.

Я чуть не сломала три ногтя, но, в конце концов, все-таки сняла с него джинсы. Оказавшись головой у его ног, в то время как мои ноги были у его лица, я почувствовала, что он окончательно снял с меня трусики. Твердый член давил мне на живот через боксеры, я терлась об него до тех пор, пока он, наконец, не выбрался из-под меня, развел мои ноги, его член слегка подталкивал мои обнаженные ягодицы, а крепкие руки лежали на моих плечах.

Именно в этот момент открылась дверь спальни.

– О, боже мой! – Джоди с рюкзаком на плече закрыла рот рукой.

Я заорала и спрятала голову под одеялом, пока Янош выкрикивал непонятные слова, преисполненные раздражения, как я догадывалась, на венгерском.

– Боже мой, Янош, я смотрю, ты времени не теряешь, а?

– Почему ты здесь? Ты поехала на Балатон с мужчиной, Руби сказала мне.

– Да уж, оказалось, что он – совсем не то. Черт возьми, Руби! Поверить не могу, что ты повелась на обаяние и акцент. Ты, такая благоразумная.

– Мы можем поговорить в другом месте? Одетые? – я закуталась в одеяло.

– Да, предоставлю вам такую возможность, – сказала она, положив рюкзак в углу. – Какой же ты гад, Янош, поверить не могу, что ты сделал это с моей подругой. Она сейчас уязвима!

– Вон! – заорал он, указывая на дверь.

Она вышла, сильно хлопнув дверью.

– Мне очень жаль, – сказал он.

Он отодвинулся от меня и сел на краю кровати, опустив голову на колени, словно старался не потерять сознание.

Я пыталась подобрать слова, вопросы, что угодно, но ничего бы не прояснилось. От четкого понимания того, где я, я перешла к полному незнанию.

– Может, это к лучшему, – сказала я наконец, но мои слова прозвучали совсем неубедительно.

– Это все непросто для меня. Для нас обоих.

– Трахаться просто.

– Ах, да.

– Разумеется, этим все ограничивалось. А как же еще?

Он потянулся ко мне, но я уклонилась от него, руками закрывая грудь. Все мое тело ощущало холод.

– Что ж, спасибо, что побыл хорошим другом, пока не было Джоди. Думаю, это, в общем, думаю, мы не можем…

Он уставился на меня. Он казался злым, возможно, уязвленным.

– Точно, – сказал он, вставая и надевая джинсы. – Рад помочь.

Его голос звучал сардонически. Онемев, я смотрела, как он надевает джинсы, потом свитер.

– Слушай, я не имела в виду, что это некрасиво… я не имела в виду…

– Ты не знаешь, что ты имела в виду. Ты не знаешь, чего ты хочешь. Ты не знаешь, как жить. Вот что я тебе скажу. Когда узнаешь, позвони мне, ладно?

Все еще босиком, с взъерошенными волосами, он восхитительно и плавно вышел из комнаты и еще громче, чем Джоди, хлопнул дверью.

Я упала на кровать и расплакалась.

Когда вошла Джоди с чашкой чая, она нашла меня с ужасной головной болью, красными от слез глазами и измученной.

– Ох, подруга, – с грустью сказала она. – Он подонок. Успокойся. Вот настоящий английский чай; на Балатоне есть один магазинчик, где его продают.

– Ты правда так думаешь? – спросила я, всхлипывая, с трудом усаживаясь и беря чашку. – О Яноше.

– Он игрок, дорогая. Известный на весь Будапешт.

– Но ведь он все равно тебе немного нравится. Ты с ним встречалась.

– Он спортивный. Нет оснований выкидывать его из постели посреди пустыни. На безрыбье… не так ли?

– Но ты не была к нему привязана?

– О, боже, нет. Ох, Руби. Ты сейчас такая уязвимая. Он этим воспользовался. Черт, я должна была тебя предупредить. Я должна была предвидеть, что так случится. Но это так на тебя не похоже. Думаю, ты сейчас просто сама не своя после расставания с Дейвом.

– Итак, – сказала я, чуть окрепнув, после того как чай согрел мой желудок, – как ты поняла, что я не искала просто траха без обязательств?

Джоди аж рот раскрыла от удивления.

– Руби! Не думаю, что когда-либо мне доводилось слышать от тебя это слово, не говоря уж о том, чтобы ты это делала.

– Если я не люблю болтать о личном, это еще не значит, что меня не интересует секс.

– Правда?

– Ладно, до недавних пор так и было. Может, и сейчас тоже. Но, возможно, мне пора измениться. Может, мне нужна встряска. Я хочу сойти с мертвой точки, Джо. Думаю, Янош мог бы мне в этом помочь независимо от того, хочет ли он отношений.

– Ты серьезно?

– Да. Да, я серьезно. Я хочу, хочу трахнуть Яноша. Думаю, это пойдет мне на пользу. Взбодрит меня. Разве это неправильно или плохо?

– Конечно, нет, – она уставилась на меня, качая головой. – Черт. Извини, что я вспугнула его. Я и впрямь подумала, что он собирается… разобьет тебе сердце.

– Этого точно не будет, – сказала я беспечно, хотя и понимала, что это не совсем так. – Это просто забавно. Я имею право веселиться, теперь, когда разошлась с Дейвом.

– Правильно, крошка. Если уж Большой Ян что-то и умеет, так это веселиться.

– Так что, возможно, я ему позвоню.

– Ладно, только сначала я расскажу тебе, что случилось на Балатоне! Потом мне нужно, чтобы ты сходила со мной на Ваци и помогла найти новую сумку. Янош подождет. Он точно на тебя запал.

– Ты так думаешь? – я засветилась.

– Я это знаю. Давай уже, умывайся и пошли.

Глава 5

Грустить рядом с Джоди невозможно – мы прекрасно провели время за сплетнями, покупками и хождениями по кафе и барам в самых фешенебельных районах Будапешта. Единственное, что омрачало мой день – это то, что я не могла дозвониться до Яноша. Каждый раз, когда я набирала его номер, мой звонок незамедлительно переходил в голосовую почту, по крайней мере я решила, что это голосовая почта – механический женский голос говорил по-венгерски после гудка.

– Привет, Янош. Это я, мне жаль, что так случилось, пожалуйста, мы можем поговорить?

Видимо, нет.

Джоди изо всех сил старалась найти в Венгрии то, что заставит меня забыть о Яноше, но меня ничто не интересовало. Ее попытки склонить меня к сексу вчетвером привели к тому, что я просто ушла из бара, уверенно направившись в кровать и заранее зная, что Джоди проведет эту ночь в квартире очередного мужчины.

К утру она все еще не вернулась, но прислала SMS: у нее все хорошо, мы скоро увидимся. Я лежу в кровати, рассматривая потолок и думая о Яноше.

Он был прямо здесь, в этой постели, со мной, и мы были так близко… Что было бы, если б не вошла Джоди?

Я положила руку на внутреннюю сторону бедра, представляя там сильную загорелую руку Яноша, сводящие меня с ума усы на набухшем клиторе. Кто из нас был бы сверху? Двигался бы он медленно и нежно или быстро и неистово? Где были бы его пальцы, губы и руки? Кончила бы я один раз, два или больше? Что он говорит, когда кончает? О, боже, я хотела знать, больше всего на свете я хотела видеть, как он закатывает глаза и как напряжено его лицо, когда он доводит меня до оргазма. Я хотела этого больше всего на свете.

Я ласкала клитор, думая о том, как он берет меня у стены или в душе, на подоконнике, на балконе…

Я ни за что не позволю, чтобы все так закончилось.

Но, пока я варила кофе в домашнем халате с мокрым полотенцем на голове, я не могла до него дозвониться. Как же тогда все устроить?

Я изо всех сил напрягала память, вспоминая, где, по его словам, они нашли место для керта. Что-то типа Брошутыска? Я внимательно изучала карту Джоди, пытаясь найти это место. Это была нехорошая зона – Восьмой район? Ага, вот он район VIII, на юго-востоке, тут недалеко.

Более детальное изучение местности на карте позволило мне определить наиболее вероятное местонахождение Барош, длинной улицы, тянущейся от Национального музея на западе до какой-то сортировочной станции на востоке. Туда совсем недалеко, даже на трамвае не придется ехать, мне нужно было только перейти Йожеф кёрут и идти прямо, пока не дойду до улицы Барош.

Это просто.

В приподнятом настроении я оделась, осмелившись выбрать коническую юбку до середины бедра, которую я когда-то посчитала чересчур откровенной для меня – это был подарок Джоди с эспадрильями и лоскутным топом. С уложенными волосами, в солнечных очках я уже мало походила на лондонскую Руби. Я стала совсем другой – венгерской крошкой, ищущей приключений.

На улице было тепло и влажно. Приятно, что в этот раз у меня не было похмелья. Выхлопные газы и запахи города сгущались в смог, пока я шла по широкому бульвару, разделявшему неблагополучную и благополучную зоны.

Зазвонил телефон. Джоди.

– Эй, как утро проходит?

– Я ищу Яноша.

– Серьезно? Ищешь его? Где?

– Я знаю, что он смотрит место для открытия бизнеса на улице Барош. Посмотрим, получится ли у меня подкараулить его там, его телефон постоянно отправляет меня в голосовую почту.

– Барош? Черт, ты в Йожефвароше?

– В чем?

– Это местное название Восьмого. Восьмого района. Ты там? Одна?

– Я на Йожеф кёрут. Что-то не так? У тебя странный голос.

– Не думаю, что тебе следует искать его там. Это не лучшее место, чтобы шастать одной.

– Я могу о себе позаботиться. Я из Лондона.

– Да знаю, знаю. Не смотри никому в глаза и избегай больших компаний. Хотя… лучше просто не ходи туда. Возвращайся домой.

– Блин, Джоди…

– Черт, на кой ему понадобилось покупать что-то на улице Барош! Туда никто не пойдет. Вот придурок.

– Джоди, я в порядке.

– Спрячь телефон хотя бы. Ты так и напрашиваешься, чтобы тебя ограбили.

Я убрала телефон в сумку, теперь мне стало жутковато. Она сказала это вслух, теперь я видела, что многоэтажные дома содержались хуже, чем в других частях города. Люди там попадались разные, но в большинстве неопрятные. Улицы, уходившие влево, выглядели заброшенными и грязными, граффити на стенах и заколоченных окнах. Должно быть, Барош – одна из них. О чем думал Янош? Район и впрямь малопривлекателен.

Но еще совсем светло, не время для криминала. Все неприятные типы непременно отсыпаются после излишеств ночи. Я сделала глубокий вдох, сохраняя холодный рассудок, и продолжила идти вниз по улице.

Интересно посмотреть изнанку города, получить более объемную картину. До этого момента он не удивлял меня этническим разнообразием, а здесь встречались китайцы и люди с более темной кожей, похожие на цыганских музыкантов из бара.

Улица Барош показалась намного позже, чем я ожидала. Так, вот и она. Я повернула налево, в бандитскую зону, если верить Джоди. Глупая Джоди, вечно драматизирует. Однако я вынуждена была признать, что это место походило на руины больше любого увиденного мной сегодня. Некогда красивое здание окончательно обветшало, каменная кладка раскрошилась над дверным проемом, окно покосилось. Стены первого этажа были спрятаны под толстым слоем граффити.

На соседней улице я заметила уродливую сталинскую многоэтажку, вонзившуюся между полуразрушенными фасадами XIX века. Старик курил, сидя на крыльце, он проводил меня взглядом. Я начинала осознавать, что, возможно, совершаю ошибку.

Через огромную арку в стене одного особенно ветхого дома мне было видно внутренний двор. Он был полуразрушенный, дома с объединенными балконами давно пустовали. Посреди двора возвышалась груда развалин с пластиковыми игрушками и стиральной машиной. Изнутри доносились громкие венгерские мужские голоса. Один из них принадлежал Яношу.

Меня чуть не стошнило от облегчения, когда я прошла через арку и увидела, как Янош оживленно разговаривает с мужчинами в строительных жилетах и касках.

Его вид заставил меня улыбнуться. Я не смогла сдержать улыбку, несмотря на то, что невероятно нервничала и не знала, захочет ли он хотя бы заговорить со мной.

Он развернулся вполоборота, словно почувствовав мое присутствие, и встал как вкопанный. Потом наскоро пожал руки собеседникам и поспешил ко мне. Он не выглядел счастливым.

– Какого черта ты здесь делаешь?

– Мне нужно было увидеть тебя.

– Это не то место, где тебе можно гулять одной. Какого черта, Руби. Это плохое место для туриста.

– Я сюда пришла не достопримечательностями любоваться, а чтобы тебя увидеть.

– Хорошо, сейчас ты меня видишь!

– Мне уйти?

Уязвленная, я отвернулась. Он схватил меня за локоть, крепко и с силой рванул в угол внутреннего двора.

– Стой здесь, пока я не закончу переговоры, поняла? Не двигайся.

Он ткнул меня пальцем в грудь, чтобы подчеркнуть важность своих слов, и вернулся к собеседникам.

Итак, вот она я. В углу. Я чувствовала себя в какой-то опасности.

Безусловно, Янош не проявил гостеприимства. Вокруг только кирпичная кладка цвета желтухи и черные пятна в тех местах, где она обвалилась – я осмотрелась и вздохнула. Мне следовало просто вычеркнуть неудачный курортный роман. Я была не из тех, кто крутит романы в поездках.

Мужчины в светящихся жилетах ушли минут через десять. Янош наговорил им вслед каких-то любезностей и повернулся ко мне. Под усами его губы были сейчас одной холодной прямой линией.

– Итак… – сказал он.

– Итак?

– Ты здесь.

– Ты слишком быстро ушел вчера.

– Ты попрощалась, зачем мне было оставаться?

– Я не хотела, чтобы это прозвучало так. Я не этого хотела.

Он стоял, сложив руки, прислонившись к прогнившей дверной раме, оценивая меня голубым взглядом.

– Нет?

– Я не хотела, чтобы ты уходил.

– Ладно, спасибо.

Он улыбнулся, едва заметно пошевелив губами, потом снова нахмурился.

– Но не приходи сюда одна, Руби. Никогда.

– Раз здесь настолько опасно, зачем ты… ты ведь не собираешься открывать бар на этих развалинах?

– Развалинах. Ха. – Он оглядел эти трущобы, эти четыре стены со ржавыми балконами, пустыми оконными рамами, слепо уставившимися во внутренний двор. – Развалины. Я вырос здесь.

– О боже, правда? Извини! То есть я не хотела быть грубой. В отношении твоего прошлого.

– Все это снесут, если я не куплю. Я хочу сохранить это. Я чувствую, что это можно превратить в милое место, ты так не думаешь? Хороший фундамент, хорошие крепкие стены. Только из-за владельцев все тут так плохо, даже крысы, нет чистой воды… Но получится красивая romkocsma! Я вижу это, в своей голове.

– Красивая что? Я думала, ты хотел керт.

– Romkocsma – это бар в разрушенном здании, это сейчас очень модно, даже больше, чем керт.

– Ясно. Что ж, раз так, то это, безусловно, писк моды. Эти развалины всех обойдут.

– Я думаю, что Йожефварош будет следующим, понимаешь? Развить его немного, и он станет местом, куда люди пойдут. Это моя мечта – вложить немного денег в это бедное место, где я вырос.

Меня тронул его сердечный порыв. У него все-таки было сердце. Джоди не все о нем знала. Я хотела узнать его.

– Это достойно, – сказала я, вдруг ощутив недостаток воздуха и слабость в суставах: он был так чертовски великолепен, даже стоя здесь в кирпичной пыли, в потертых джинсах и майке с дыркой на плече. – Ты мог бы стать героем для местной экономики.

– Надеюсь, – сказал он.

Его голос тоже дрогнул. Его глаза, горящие страстью, зажженной мечтами о предстоящем проекте, выражали теперь другой интерес. Он положил руку мне на бедро, сминая мою юбку между большим и указательным пальцами.

– Очень мило, – сказал он. – Раньше я не видел тебя в коротких юбках.

– Спасибо.

Мое сознание помутилось. Все, о чем я могла думать, – это его близость, его тепло, его аромат.

Он сделал шаг ко мне.

– Ты пришла в руины, нарядившись на свидание. Почему? А?

Его ладонь крепко лежала на моем бедре. Напряжение между нами возрастало, посыпались искры.

– Просто… мне нравится хорошо выглядеть.

– Ради меня?

Его рука поднималась к моей талии, скользила по спине, прижимая меня все крепче.

Я дышала им.

– Да, ради тебя. Я пришла сюда ради тебя.

На мгновение показалось, что он ждал от меня какого-то подтверждения, одобрения, но потом сомнения исчезли с его лица, он наклонил голову и прижался своими губами к моим.

Сейчас было не время для вопросов. Мы оба знали ответ, и он был в нашем соединении. Мы целовались в руинах, укрытые от хаоса улицы, крепко прижимаясь друг к другу и защищаясь. Из-за влажности одежда прилипала к телу, делая кожу липкой и скользкой. Янош добрался до края юбки и медленно ее поднимал, его рука скользила по моему бедру.

Поцелуй был неистовым; мы немного прикусывали и посасывали, продолжая тянуться языками все глубже. Он посадил меня на подоконник так, что я опиралась спиной на заколоченный квадрат.

– Я должен обладать тобой, – сказал он, раздвигая мои ноги и становясь между ними.

Он припал к моей шее, прижимаясь к ней носом и покусывая. Он задрал мой топ и обрушился на мою грудь. Мне ничего не оставалось, как принять все это, я подняла взгляд на низкие темные облака, закрывавшие внутренний двор, словно крышка.

– Тогда обладай мной. Я хочу, чтобы ты это сделал.

Он творил такие сладкие и развратные вещи с моими сосками, что я едва могла говорить, но когда у меня все же получалось, он рычал и посасывал мочку моего уха. Я облизывала языком соленую кожу на его шее, ощущая естественное сопротивление его плоти и отказываясь его принимать, словно я умру, если прерву контакт с ним. Он прижался к моей вагине, лаская мои половые губы сквозь тонкие трусики, стоявшие у него на пути.

Но недолго, как только мои соски набухли, казалось, готовые лопнуть от наслаждения, он переключился на клитор, яростно снимая с меня белье. Я стонала от смешанных чувств радости и страха, упиваясь своей уязвимостью, я была рада быть пойманной именно им, и на этот раз никакого побега.

Его тело зажало меня, он провел рукой у меня между ног, убедившись, что мое влагалище абсолютно готово. Его лицо – всего в паре сантиметров от моего. Он посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

– Ты очень мокрая.

Это прозвучало как обвинение. Я была виновна, и мне абсолютно негде было укрыться.

Но я нашла идеальный ответ. Слегка подталкивая бедром давившую на него выпуклость, я прошептала:

– У тебя очень твердый.

Он вставил мне два пальца, пока его большой палец занимался моим клитором. Моя голова стала слишком тяжелой для шеи и падала назад. Я обвила ноги вокруг него, отчаянно нуждаясь в нем сейчас.

– У тебя есть…?

– Конечно, ты хочешь этого сейчас?

– Боже, да.

Он достал из кармана презерватив, глядя на меня ястребиным взглядом все то время, пока расстегивал и снимал пыльные синие джинсы и боксеры. Я изгибалась на подоконнике, он быстро справился с презервативом, безусловно, эксперт, но сейчас это было мне на руку. Я хотела опытного мужчину. Такого, который смог бы отыметь меня как следует, отправить меня туда, где я никогда не бывала.

И он был здесь, сжимал мои бедра и готовился войти в меня, головка его члена мягко давила, раскрывая мои бедра.

– Держись крепче, Руби, – прошептал он.

Он поцеловал мою щеку, потом ухо, губы. Я обвила пальцы вокруг его шеи. Я открылась для него. Я зажмурила глаза.

Он шире развел мои ноги, входя в меня, смазки было более чем достаточно, чтобы помочь ему. Он использовал ладони, сильные руки, наклоняя меня, чтобы ласкать мой клитор между ударами.

Я широко открыла глаза и смотрела на него. Этот мужчина был гением секса. Я испугалась, что он сможет убить меня оргазмами прямо здесь, под свинцовым венгерским небом.

– Тебе страшно? – Сейчас он был полностью внутри меня, насадив меня на свой член, нежно вырисовывая круги вокруг моего клитора.

Казалось, что говорю не я, а другая, и она произносит слова, которые я бы никогда не произнесла:

– Трахай меня.

– Конечно.

Он подарил мне самый нежный и сладкий поцелуй и продолжил.

Его ритм, его движения заставляли волну абсолютного наслаждения подниматься от моего влагалища и разливаться по всему телу, одновременно достигая каждого нерва. Первый оргазм наступил уже через полминуты, клитор легко поддавался под его движениями, но я знала, что во мне было больше, возможно, я могла кончать бесконечно, снова и снова, пока он продолжал отправлять меня на небеса.

Он выглядел довольным и смеялся, когда я кончила первый раз. Я опустила голову ему на плечо, немного пристыженная тем, как легко ему удавалось нажимать на нужные кнопочки, чувствуя себя беззащитной и уязвимой.

– Ты чувствуешь, как я заставляю тебя кончать? – сказал он. – Я даю тебе больше.

Перед зажмуренными глазами – вспышка света. Неужели Янош так отменно трахался, что в буквальном смысле заставлял меня видеть звезды? Так бывает, когда мужчина имеет тебя как следует.

Но сильнейший удар грома в следующую секунду привел в порядок мои мысли, указав, что это погода над моей головой, а не член внутри меня вызвал такие чудесные побочные эффекты.

Я подняла лицо к небу и почувствовала первую огромную каплю на коже.

Янош продолжал, словно не замечая внезапно начавшегося ливня.

Мы не обращали внимания на прилипающие волосы и хлюпающие носы, на молнии и раскаты грома – не замечали ничего, кроме нашего единения, прилива и отлива наших энергий, слияний и отдалений, неумолимо приближающих пик наслаждения. Ремень у его лодыжек позвякивал с каждым движением, я плотно зажимала пятками его ягодицы, заставляя его ускориться, цепляясь за моего дорогого, наслаждаясь каждой секундой его проникновения, желая держать его внутри меня всегда, в дождь и солнце, чтобы ни случилось.

Мы насквозь промокли к тому времени, когда он начал бешено целовать меня, чувствуя, как у меня поднимается грудь, бешено бьется сердце, все объединялось под нарастающей волной оргазма. Я целовала его сквозь всхлипы, мои пальцы хватали и сжимали его, потом он зарычал и кончил в меня, ударив меня о доску так, что дерево хрустнуло.

Очередной раскат грома сопровождал наше погружение в бесконечность. Янош внезапно упал на меня, пряча лицо у меня на плече, с тяжелым дыханием марафонца.

Я запустила пальцы в его мокрые волосы и заплакала на его груди. Он бы все равно не заметил. Мы вместе промокали, крепко держась друг за друга ради того, чтобы жить.

Казалось, прошли часы, прежде чем Янош отошел от меня, – было ощущение, что я его теряю, в какой-то степени, – и встал прямо, смотря на непрестанный дождь.

– Стена все еще стоит, – сказал он с застенчивым смешком. – Я боялся, что обвалится.

Я старалась вытереть слезы основанием ладони и улыбалась, глядя на него.

– Эй, – сказал он, снова увлекая меня в свои объятия. – Ты плачешь, тшш, что случилось?

– Ничего. Просто я была дурой. Просто это было так… сильно.

– Сильно? Это нехорошо?

– Нет, это хорошо. Великолепно. Мне неважно, даже если это всего на одну ночь… день… По крайней мере, теперь я знаю, что такое хороший секс. Спасибо тебе за это.

Он шутливо нахмурил брови, это рассмешило меня, заставив смеяться сквозь слезы. Снова молния. Снова гром.

– Что ты говоришь? Ты не хочешь больше меня видеть? У нас был секс, вот и все, все кончено, бам-бам-бам.

– Ну, Джоди говорит, ты только трахаешь. Я подумала, что ты, вероятно, исчезнешь после того, как однажды снимешь с меня трусики.

– Не могла бы ты, пожалуйста, говорить по-английски?

– Ну… Джоди говорит, что тебе нравится… любить девушку, а потом бросить ее.

– Джоди говорит, Джоди говорит. Джоди говорит много чепухи. Она не так хорошо меня знает.

– Так это неправда?

Он поцеловал меня, долго и нежно.

– Не с тобой.

Это замирание, когда сердце пропускает очередной удар, случилось.

– Ох.

– Посмотри на себя, – засмеялся он. – Посмотри на меня! Мы подхватим грипп. Давай.

Он начал натягивать джинсы, но это получилось не с первой попытки – они насквозь промокли. Моя юбка шлепала и прилипала к моим дрожащим бедрам. В туфлях было полно воды. Трусики лежали в луже, безнадежно. Мы оставили их там и вышли, держась за руки, через арку на улицу.

Улица Барош была пустынной. Курящий старик исчез со своего крыльца. Лишь пара человек прошли с зонтиками. Бледный свет мерцал за рваными шторами.

– Куда мы идем?

Казалось, мы все глубже уходим в Восьмой район, вместо того чтобы выбраться из него.

– У меня тут дом неподалеку. Пойдем туда, обсохнем.

Пять минут бега под дождем, и вот мы уже у двери, чуть лучше, чем у соседей. Янош провел меня в зал с высоким потолком и вверх по каким-то украшенным лепниной ступенькам на третий этаж.

Квартира была немного старомодной, но здесь было чисто и убрано, если не обращать внимания на типичный мужской беспорядок вокруг дивана и кофейного столика: DVD, несколько книг, газета и какие-то аксессуары для компьютерных игр, провода, свисающие, как водоросли.

– Я оказываю тебе невероятную честь, – сказал он, подгоняя меня через гостиную к ванной. – Я никогда не приводил сюда женщин.

– Правда? Никогда?

– Ага. Это принадлежало моей матери. Я чувствую, что она бы не одобрила, понимаешь.

– Она не хотела, чтобы у тебя была подруга?

– Хотела. Но ни одна из тех, с кем я встречался.

– Ах, да. Она жива?

– Нет, умерла три года назад. В том же году, когда я развелся, это был трудный год для меня.

– Ох, бедняжка.

Я положила руку ему на спину, когда он наклонился, чтобы открыть воду в ванной.

– Я переехал сюда, сказал себе: я больше не влюблюсь. Только то, что ты говоришь – трахаться. Веселиться. Никакой опасности.

– Вижу, мы избрали разные пути, чтобы залечить разбитое сердце. Мой – не трахаться ни с кем. Твой – трахать все, что видишь.

Какое-то время он смотрел на набирающуюся воду, от которой поднимался пар, потом повернулся ко мне и пожал плечами.

– В моем случае никто не страдает, – заключила я.

– Ты страдаешь. Ты одинока.

– Меня это не заботит.

– Руби, – он взялся за мою майку и стал поднимать ее, оголяя живот и руки. – Не говори так. Я не разрешаю.

– Не разрешаешь? – я раскрыла глаза от удивления.

– Не в моем доме. В моем доме ты добра к самой себе.

Мокрая майка прошла по моему лицу и остановилась на батарее в углу. Я обхватила грудь руками и задрожала.

Из-за раската грома зазвенела полка в ванной.

Я сбросила юбку и стояла, мокрая и голая, готовая помочь Яношу с его невероятно неудобными джинсами. В конце концов ему пришлось сесть на край ванной, пока я стягивала их с липких ног и ступней. Как только мы их сняли, Янош плотно соединил ноги, зажав меня между согнутыми коленями, наклоняя меня вперед, пока ему не стало удобно нагнуться и поцеловать меня.

– Это было в первый раз, – сказал он мягко, потянувшись, чтобы закрыть воду. – Не в последний раз. Перестань.

Он довольно грациозно скользнул в воду, продолжая держать меня за руку, так что я плюхнулась с большим количеством брызг, наделав луж на черепичном полу.

Я откинулась назад, устроившись между его бедрами, опустила голову ему на плечо, смотря вверх на узорный светильник и сплетение старых труб на стене, я ощущала блаженное тепло, чувствовала себя удовлетворенной и желанной. Это был момент, который хотелось уловить и сохранить.

Потом очередная вспышка за крошечным окошком под самым потолком, хлопок, и свет погас.

– Вот черт!

– Замыкание!

– Хорошо, что мы успели набрать ванну, правда?

Хотя было около полудня, из-за низко висящих свинцовых облаков создавалось ощущение, что уже смеркается, и через крошечное окошко проходило совсем мало света.

– Подожди.

Янош вылез из ванной и вскоре вернулся со свечами. Комнатка залилась мерцающим светом, и Янош вернулся ко мне, довольный эффектом.

– Тебе нравятся свечи? Романтично, да?

– Очень.

Я обвила его ногами и развернулась, чтобы поцеловать. Он потянулся за шампунем.

– Вот, – сказал он, и его рука опустилась на мою макушку.

Сильные пальцы втирали шампунь в мои спутанные волосы, пробуждая восхитительные чувства, нисходившие от головы вниз, наполняя меня желанием.

– Ммм… тебе нужно было стать парикмахером. Так приятно.

Пузырьки пены стекали по моей шее и спине.

– Может, я открою салон? Но я не умею стричь. Может, я открою салон, где будут только мыть голову. Думаешь, люди станут за это платить?

Я захихикала.

– Возможно, нет. Ооо. Не останавливайся. Это так, так приятно.

Его пальцы рисовали большие круги на моей шее, пока мне не показалось, что она вот-вот упадет под собственной тяжестью. Где-то у основания позвоночника все напрягалось, намереваясь противостоять моему расслабленному телу.

Он кончил намыливать меня и принялся смывать пену с волос, вода стекала по мне, пока я лежала у него на груди. На мгновение интимность происходящего переполнила меня, и я с трудом сдержалась, чтобы не расплакаться. После утомительной обороны и подозрений было так непривычно расслабляться, наслаждаться, доверять. Неужели любовь – это так просто?

Мыльные руки плавно и легко гладили мою кожу, живот, грудь. Соски снова набухли, и я подтянулась к нему. Маленький знак, посредством которого переполнявшее меня желание заявляло о себе.

Его было не менее кричащим, спиной и ягодицами я прекрасно чувствовала его эрекцию. Мы можем заняться этим в ванной? И если сможем, смогу ли потом когда-нибудь перестать ассоциировать воду с хорошим сексом? Может, стоит приберечь это для суши?

Он мыл внутреннюю сторону моих бедер и внешнюю – моих половых губ, заботясь о том, чтобы мыло не попало туда, где оно могло бы быть мне неприятно. Уверенной рукой он схватил мое бедро и притянул к себе, моя взятую в плен ногу, потом повторил это и со второй.

Я ерзала вокруг, как рыбка, пока наконец не встретилась с ним глазами, ухмыляясь и отбирая у него мочалку.

– Теперь я хочу помыть тебя. Ты моешь усы шампунем?

– Конечно.

– Ты доверишь это мне?

– Не уверен.

Я взяла шампунь, твердая в своем решении, не позволяя ему ускользнуть от моего намыленного пальца, пока я водила им по жестким и колючим волосам.

Дальше была адская смесь из смешков, водоворотов, и сражений, и горьких мыльных поцелуев со сладким сплетением языков. Нам пришлось остановиться, когда с полки в воду с шипением упала свеча.

– Черт! Она могла нас обжечь!

– Ты плохая девочка, Руби.

Он щелкнул языком, вылавливая свечу, мимоходом поглаживая мои мокрые ягодицы.

– Я? Это из-за тебя! Ты все это устроил!

– Ты знаешь, что бывает с плохими девочками?

– Расскажи мне.

– Они попадают в мою постель.

– Бедняжки, это так ужасно.

– Да, очень ужасно. Так ты плохая девочка?

– Ах, думаю, да.

– Тогда я немедленно должен забрать тебя в свою постель.

Раскат грома, на этот раз где-то далеко, смешивался со звуками стекавшей с него воды, когда он встал и потянулся за полотенцем.

– У нас нет времени.

Он взял меня за руку и вытащил из ванны, укутывая в полотенце, как только я наступила на пол с этими предательски скользкими лужами.

Он энергично вытирал меня, пока моя кожа не покраснела, потом вышел из ванной, завернутый в полотенце, похожий на современного гладиатора, весь состоящий из мускулов и с блестящими мокрыми волосами.

Не впервые я любовалась его видом, упиваясь им по пути в спальню, где было так же темно, как в ванной, но не только из-за облаков.

Здесь преобладала старомодная мебель из темного дерева, массивная и резная, обои темно-красного цвета усиливали эффект. Одну из стен украшали полки с диковинными статуэтками и причудливыми орнаментами, и над всем этим возвышалось гигантское распятие.

– В мамином вкусе, – объяснил Янош, отвечая на мой немой вопрос. – У меня нет ни времени, ни денег, чтобы это поменять.

Он скинул с меня полотенце и подвел к постели с темным толстым пуховым одеялом и вельветовым покрывалом. Я не знала, что я ожидала увидеть – неаккуратно заправленную кровать с одной только простыней посреди горы CD? – но тут все было иначе. Это несоответствие добавилось к моему чувству неожиданной беспомощности.

– Ладно, – сказала я, когда он приблизился ко мне. – Мне немного не по себе. Потому что… ты был зачат в этой кровати?

Он уставился на меня.

– Не знаю. Думаю, да.

– Думаешь, нам можно… может, гостиная?

Он присел на кровати рядом со мной.

– Мне правда нужно все поменять. Понимаешь, эти три года были тяжелыми. Возможно, я был немного подавлен. Берусь за что-то, не заканчиваю, теряю свое, хм, свой…

– Желание? Интерес?

– Да, слишком много пью, много вечеринок, секса с девушками, чьих имен я не помню. Работа идет плохо. Я не заканчиваю ни один проект.

Я взяла его под руку и опустила голову ему на плечо.

– Забавно. А кажется, что ты наслаждаешься жизнью.

– Я должен выглядеть счастливым. Очень часто в моей стране молодые люди совершают суицид. Я борюсь с депрессией – не таблетками, а собственной энергией. По крайней мере, стараюсь.

– Ты очень сильный, – прошептала я. – Но знаешь, нет ничего постыдного в том, чтобы попросить помощи.

– У меня есть помощь. Ты помогаешь мне смотреть на вещи по-другому. Сейчас я хочу много работать, добиться успеха.

– Я правда помогла тебе?

Я смотрела на него с приятным недоверием. Что я сделала, чтобы получить высокую похвалу, изменить взгляд на жизнь?

Он коснулся моего лба своим, потерся своим носом о мой.

– Да.

Мне так много хотелось ему сказать в ответ – что он помог мне, как, почему, и на этом все? Или у нас есть будущее? А если так, то каким оно может быть?

Но он предотвратил все вопросы поцелуем, искренними, немного мыльными поцелуями и объятиями. Я упивалась ими, будто это могло быть в последний раз. Могло быть.

Когда мы легли на кровать, все мои переживания относительно странного декора без остатка растворились в желании. Разве какой-то старинный светильник может отвлечь от этого красивого мужчины с такой эрекцией? Пыльные винного цвета вельветовые ткани исчезали на фоне губ, глаз, вздохов, взглядов, звуков и запахов моего возлюбленного.

Я уступила, слишком жадно желая его, чтобы отвлекаться на что-либо еще. Мне не нужен свет, чтобы зажечься от его прикосновений к соскам и клитору, не нужен гром, чтобы прижаться к нему и принять его твердый член. Дождя не было, но это не заставило нас прекратить поглощать друг друга, словно изголодавшиеся животные под скрип пружин кровати.

– Я хочу тебя, – повторял он снова и снова. – Я хочу тебя.

Не было ощущения, что ему привычно и легко это говорить. Казалось, слова идут от сердца, спрятанного за оболочкой беззаботного ловеласа, и только от сильнейших эмоций.

Пока он держал меня, в его глазах читалась грусть, даже легкое потрясение. Я подняла голову, чтобы поцеловать его, и широко развела ноги. Ты хочешь меня – ты можешь взять меня. Это было послание, громкое и четкое.

Он считал его, надев презерватив, и входил в меня, пронзая взглядом, ритмично и не спеша, совсем не похоже на яростное слияние под дождем. Я слышала его сердце или это было мое? Оно бешено колотилось.

Он этого не замечал и оставался собой, хватая раскрытыми ладонями мои плечи, его кудрявые волосы щекотали мой лоб, его тело сливалось с моим.

Когда он оказался внутри меня, я выдохнула и попыталась улыбнуться. Он все еще казался испуганным, но старался скрыть это, и через пару минут у него получилось. Я обхватила его за шею.

– Я хочу тебя, – сказала я.

Мы отдались друг другу, медленно и осознанно, убеждаясь, что удовольствие максимально. Убеждаясь, что каждый толчок сопровождался поцелуями, нежностью и ласками. Мы оба двигались в темноте, и каждый угадывал желания другого.

Когда мое тело подсказало ему, что я подхожу, он приподнял мои бедра, чтобы ускориться, входя глубже, но все еще контролируя каждое движение.

Мое наслаждение было диким и в то же время тонким и изысканным. Звуки, которые я не опознала как собственный голос, вырывались из моего горла, я чувствовала себя такой освобожденной, такой раскрепощенной и владеющей собой. Наконец у меня был любовник, которого мне суждено было иметь.

Его дар не заставил себя долго ждать – громкий, мужской оргазм, который тем не менее имел в основании пронзительную уязвимость.

Я прижала его к груди, и мы оба покачивались на волнах наслаждения… а за окном лил дождь…

Почему именно сюда я приехала искать утешения? Почему так должно было случиться?

Мы проспали несколько часов, пока нас не разбудил резкий звонок моего мобильника. Мне пришлось идти за ним в ванную и лазить там среди кучи еще не высохшей одежды. Обнаженная и дрожащая, я ответила, отметив, что был уже шестой час. Звонила Джоди.

– Джо?

– Ах, так ты еще жива.

– Конечно, как дела?

– Я думаю, тебе следует вернуться.

– Да? Почему?

– Пожалуйста, просто приди. И… – она понизила голос до странного шепота, – вероятно, будет лучше, если ты придешь одна.

– Что? Что случилось?

Но она повесила трубку.

Пока я, хмурясь, смотрела в телефон, за мной материализовался сонный Янош. Он обнял меня за плечи и заглянул в мобильный, стараясь понять, что происходит.

– Все в порядке?

– Не уверена. Звонила Джоди, она говорила очень загадочно, просит, чтобы я немедленно вернулась.

– Не сказала, зачем?

– Нет, но сказала, чтобы я пришла одна.

– Хмм…

Он прижал меня и держал довольно долго, пока у меня характерно не заурчало в животе.

– Долгая гроза, – посмеялся он.

Я слегка толкнула его под ребра.

– Нет, но сначала ты должна поесть. Ты голодна. Пошли на кухню.

Он испек мне блины, или «палачинки», как их называют в Венгрии, а моя тревога от телефонного разговора все нарастала.

– Почему Джоди просто не сказала мне, в чем дело? Думаю, надо ей перезвонить.

– Хочешь я пойду с тобой? – Янош опустил передо мной тарелку блинов со сливками и грецкими орехами.

– Не понимаю, почему так важно, чтобы я пришла одна. Я ей перезвоню.

– Сначала поешь.

Он был прав: лаять в телефон и в то же время лакомиться блинчиками вряд ли возможно, по крайней мере, не очень полезно для пищеварения. Я покорилась Яношу – он сел напротив и заботливо вытирал сливки с моих губ.

Мне с ним было так спокойно, я раньше ни с кем себя так не чувствовала. Мы ели свои палачинки, блаженно улыбаясь.

– Ладно. Я позвоню ей.

Я набрала номер Джоди, у меня немного крутило живот, и не только от такого количества съеденных сливок и сахара.

Она не подошла. На второй раз тоже. И не ответила на сообщение.

– Так, вот теперь я в бешенстве, – пробормотала я.

Янош взял меня за руку.

– Я пойду с тобой. Кроме того, я не позволю тебе одной разгуливать по Восьмому району.

– Как угодно, – бросила я не задумываясь, мое сознание было занято множеством темных и ужасных сценариев. – Спасибо, спасибо, что пойдешь со мной.

– Не благодари. Конечно, я пойду с тобой.

Дождь перестал, но одежда не высохла, поэтому поверх юбки я натянула сухую рубашку из шкафа, застегнув на голом теле. Что бы ни происходило в квартире Джоди, надеюсь, никто не заметит отсутствия на мне нижнего белья. Если бы мы не были так сосредоточены друг на друге, то, возможно, я догадалась бы повесить одежду сушиться, но мне было не до этого – рядом был Янош.

На улицах Восьмого района снова были люди. Мы прошли место, которое Янош присмотрел под бар, но от него совсем не веяло романтикой, которой я наполняла его в своем воображении, просто гиблое место.

С Яношем везде здоровались и шаркающие старики, и задиристые юнцы, проходившие мимо, большинство из них с любопытством рассматривали меня, переговариваясь на венгерском. Сердечные рукопожатия не прекращались до тех пор, пока мы не оказались уже совсем близко от квартиры Джоди.

– Похоже, ты знаменит, – заметила я, надеясь отвлечься от бури в животе непринужденным разговором.

– Я давно знаю этих людей. Я планирую дать работу молодым людям в баре или на стройке. Это важно. Я хочу помочь местным.

– Я искренне надеюсь, что у тебя получится.

На самом деле я хотела сказать: «Я искренне надеюсь, что смогу тебе в этом помочь».

Но как? Я не могла остаться в Будапеште. У меня была работа, родители, кредит на учебу… – все это дожидалось меня в Англии. Не говоря уж о… прошлом. Может, все это и смахивает на сказку, но вряд ли мы будем жить долго и счастливо.

На углу улицы Джоди неожиданно для самой себя я сказала:

– Боже, ты и правда мне очень нравишься! Правда, понимаешь?

Он остановился, засмеялся, обнял меня.

– Конечно, и ты мне, – сказал он. – Ты мой рубин, мой маленький красный драгоценный камень.

– Он не совсем красный.

– Не совсем красный, – согласился он. – Но красивый.

Еще никто меня так не называл.

– Не говори ерунды, я некрасивая.

Он воскликнул, ткнул пальцем прямо мне в нос.

– Никогда не говори о себе плохо.

– Я больше не у тебя дома.

– Нет, но я владелец дома на этой улице, так что правило все еще…

– В силе?

– Да.

Мы подошли к двери. Я посмотрела наверх, пытаясь угадать, что может происходить за балконными дверями, но извилистые железные пруты не давали никаких подсказок.

Когда я поднималась по ступенькам, мое дыхание становилось тяжелее, вдруг мне стало как никогда страшно. Джоди взяли в заложники, приковали к батарее? В квартире полно террористов? Заметив мою тревогу, Янош сам открыл дверь и вошел первым. Я подождала пару секунд, прежде чем проследовала за ним. Первым, что я услышала, был резкий крик Джоди:

– Черт возьми, Янош, сейчас не время! Не мог бы ты прийти попозже? Намного позже?

Потом Янош спросил:

– Кто это?

В этот момент мне пришлось войти.

– О, боже, – сказала я, пятясь обратно к двери.

– Руби, слава богу, с тобой все в порядке!

– Какого черта ты здесь делаешь? Кто сказал тебе, что я в Будапеште?

Джоди стыдливо подняла руку.

– Вероятно, я.

– Зачем?

– Она беспокоилась о тебе, – самодовольный голос Дейва вызывал у меня желание выбить его идеально белые зубы. – Все беспокоились о тебе. Ты ведешь себя совсем не так, как раньше.

Я не забыла, что Янош стоял позади меня, его тень придавала мне сил. Мне было легче от того, что он здесь, но в то же время это все усложняло.

– Это тот, за кого ты не вышла замуж? – вдруг спросил он, указывая на Дейва.

– Да, я ее жених.

Этот гнусавый, напыщенный тон! Что я вообще в нем нашла?

– Кто, позволь спросить, ты такой?

– Ты мой бывший жених, – процедила я. – А это мой… это арендодатель Джоди.

Хоть я и была безумно зла на Дейва, я удержалась от того, чтобы тыкать ему в нос новым любовником. Это бы только все усугубило. Я хотела, чтобы мое послание было ясным и четким. Все кончено. Возвращайся домой.

Я надеялась, что Янош меня поймет, но слегка приподнятая бровь говорила о том, что он не понял. Я могла объяснить все позже.

– Ах, – сказал Дейв. – Тот самый, о котором мне рассказывала Джоди, тот, что хотел тебя соблазнить! Убери от нее свои руки. Она недоступна.

– Доступна! – Мне было все сложнее сохранять спокойствие и рассудительность. – Да, я доступна, Дейв, я свободна. Мы с тобой не будем вместе. Никогда!

Дейв глубоко вздохнул, внешне сохраняя самообладание. Он выглядел таким глупцом. Я знаю, что мне следовало быть выше этого, проявить доброту и сочувствие, потому что я причинила ему боль. Но с ним это было непросто.

– Послушай, любимая, присядь, и давай поговорим спокойно. В глубине души ты знаешь, что ты запаниковала и убежала. Мы можем преодолеть панику. Можешь сходить к терапевту по поводу своих страхов перед обязательствами, мы можем сходить на пару консультаций. Я только хочу заботиться о тебе, Руби, и снова быть вместе.

– Зачем? Зачем ты хочешь вернуть меня после того, как я с тобой обошлась?

– Ничего страшного, Руби, я тебя прощаю. Владельцы дома на Уоткин Стрит еще не нашли новых покупателей, так что сделка все еще может состояться. Мы можем снова подать заявление. Платье хранится у твоей мамы, нам только нужен новый торт.

– Послушай, Дейв…

– Мы созданы друг для друга, Руби, я знаю, тебе страшно, но все будет хорошо, – он посмотрел на Яноша, и его передернуло. – Пожалуйста, может этот мужчина уйти?

Янош качнул головой в мою сторону.

– Это Руби решать.

– Нет, останься, – сказала я. – Больше не о чем разговаривать, я не хочу за тебя замуж, Дейв. Я не хочу, чтобы мы были вместе. Я просто не могу.

– Руб, я думаю, у тебя нервное расстройство, – вмешалась Джоди. – Ты так не считаешь, Дейв? Все эти годы она была рассудительной и уравновешенной, а теперь сломалась.

– Я склонен с тобой согласиться, Джоди, впервые, – Дейв неприятно ухмыльнулся своей остроте. – Я никогда не скрывал своего мнения относительно того, что ты плохо влияешь на Руби, но я не собираюсь сейчас ворошить прошлое. Я очень благодарен, что ты связалась со мной. Кажется, я приехал как раз вовремя. Думаю, Руби в скором времени могла совершить большую глупость.

Он пристально посмотрел на Яноша.

– Нет, – возразила я, повинуясь инстинкту самосохранения. – Не могла. Выйти замуж за тебя было бы большой глупостью, потому что мое сердце было против. Что ж, пора это прекратить. Я буду делать то, что хочу, буду с тем, с кем хочу. И это не ты, Дейв.

– Антидепрессанты тебе помогут, любимая. Я договорюсь о встрече с доктором Гринингом, когда мы вернемся домой.

Вот теперь хватит. Мое терпение лопнуло.

– Домой? – прогремела я, сама не зная, какие слова вырвутся у меня в следующую секунду. – Куда домой? Я не собираюсь возвращаться в Англию, я остаюсь здесь.

– Что? – взвизгнула Джоди, а Янош улыбнулся, вселяя в меня уверенность и желание продолжать.

– Возможно, не совсем здесь, не в этой квартире, но я останусь в Будапеште, буду работать здесь бухгалтером, помогать Яношу с калькуляцией в его баре. У него есть страсть, которая движет им, потребность улучшить его район, и я хочу стать частью этого, помочь, пусть и немного. И более того, я хочу быть с ним.

– Что? – На этот раз Джоди и Дейв произнесли это одновременно.

Янош взял и сжал мою руку, отводя меня в сторону, эффект был потрясающий.

– Если он захочет, – добавила я тише, поднимая на него глаза.

Он поцеловал мою руку и положил руку на плечо. Я чувствовала, что мы встали стеной, которую не преодолеть. Мы стояли, непреодолимые.

– Да вы знакомы пять минут! – пробормотал Дейв, когда снова обрел дар речи. – Ты и правда сошла с ума. Я позову мужчин в белых халатах. Джоди, какой тут номер «Скорой»?

Но она замотала головой.

– Все зашло слишком далеко, Дейв, я начинаю думать, что поступила необдуманно. Возможно, нам следует просто оставить их в покое.

У меня и так кружилась голова от роящихся в ней мыслей, я не готова была впускать к ним новые. Я ужасно рисковала – объявила о своем будущем, которое зависело от другого человека, осознавая, что знаю этого человека всего пару дней. Возможно, Дейв был прав, и мне стоило проверить голову. Но я так не думала.

Это предвещает бумажную волокиту, нужно обдумать переезд, подписать бумаги и отстоять очереди, а еще долгие-долгие обсуждения.

Но все это можно сделать. Счастье может стать моим.

И казалось, что Янош считал так же.

Глава 6

Вечеринка закончилась после четырех утра.

Когда последний цыган зачехлил свою скрипку, работники бара вымыли и высушили шейкеры, авторы скульптур, украшавших внутренний двор, опрокинули по последнему стаканчику палинки, мы попрощались с гостями, и руины извергли свою молодую клиентуру в венгерскую ночь.

Правда, слово «руины» больше не казалось подходящим. Янош укрепил витые железные балконы внутри двора, и теперь они служили импровизированной галереей искусств, клиентам предлагали выставлять творения своего гения на радость выпивающим здесь товарищам. Часть двора превратили в студию, где уже были подготовлены материалы для творчества. Безработная молодежь Восьмого района занималась украшением внешнего фасада, включавшего название бара – просто Nyolc, что по-венгерски значит «восемь».

Пьяненькая Джоди уехала на такси. Я помогла ей сесть в машину, заплатила водителю и вернулась, пройдя через огромный прямоугольный дверной проем, украшенный китайскими фонариками и неоновой цифрой восемь.

Во дворике догорало несколько свечей на старомодных железных столиках, которые мы принесли из заброшенного отеля. Обстановка бара нам практически ничего не стоила. Я знала, как сильно мы ограничены в средствах, но вместе у нас получилось.

Янош в белой рубашке, черном жилете и черных брюках бродил по брусчатке, подбирая мусор. Я стояла в темном углу, позволив ему думать, что я все еще снаружи, и беспрепятственно наблюдала за ним.

Он нервничал, сильнее, чем когда-либо. Вообще-то не помню, чтобы я прежде видела, как он нервничает. Казалось, он всегда на гребне волны самоуверенности.

Но, одеваясь перед большим обедом, он теребил манжеты и вытирал брови все менее свежим платком.

– Ты боишься неудачи? – спросила я.

– Нет, я боюсь успеха, – ответил он. – Я не умею добиваться успеха.

– Умеешь. Со мной у тебя получилось.

Он глубоко вздохнул, провел по кончикам своих усов и улыбнулся.

– Да, но с тобой просто.

– Ах ты наглый подонок!

Я хотела дать ему шуточную пощечину, но он поймал мою ладонь.

– Что? Разве я сказал что-то плохое? Я всего лишь говорю, что жить с тобой просто, потому что ты такая прекрасная!

– Хмм, думаю, мы можем списать это на трудности перевода. Но, на будущее, никогда не называй англоговорящую девушку простой.

– Почему? Что это значит? – он подтянул меня к себе, задавая свой вопрос прямо мне в ухо.

– Это значит, что ее просто затащить в постель.

– Но ведь это правда. Мы были в одной постели до того, как впервые заговорили.

– Боже, ты меня тогда до смерти напугал, – я поддержала его тихий смех, и мы обнялись.

– Так я добиваюсь женщину – сначала я ее пугаю, – сказал он. – Это работает.

– Ты меня больше не пугаешь.

– А, нет? – он неожиданно громко зарычал мне прямо в ухо, и я постаралась отскочить, но оказалась в ловушке его объятий; сильный шлепок по попе наполнил меня воодушевляющим трепетом. – Ты в этом уверена?

Он взял меня на руки и отнес в спальню – измененную версию того мрачного красного и темно-коричневого места, теперь она была светлее. Когда он повалил меня на кровать, я попыталась оттолкнуть его ногами, чтобы сесть, но он был слишком силен для меня и без труда поймал.

– Ты этого не хочешь? – выпытывал он, прижимаясь ко мне грудью и тазом.

Его усы щекотали мои губы, и я дула на них, стараясь освободиться, но безуспешно.

– Я всегда этого хочу, – призналась я, и это было правдой.

После того как я позволила себе обладать им, словно открылся сексуальный шлюз. Чем больше мы трахались, тем больше я хотела. Я не могла им насытиться: чувством его, его размером, его теплом, его силой и запахом. Порой я пугала себя размышлениями о том, что бы я делала, если б не могла иметь его. Как бы с этим справлялась моя вагина?

По крайней мере, это было бы в моей жизни, хоть и недолго, я бы познала страсть.

Страсть была такой… такой, как его пальцы вокруг моих запястий, его горячие губы на моих… страсть в том, как наши тела тянулись друг к другу, как цветы к солнцу.

Через смесь поцелуев, неловкости, раздевания мы шли к тому, чего от нас требовали наши тела. Наша новая отглаженная одежда мялась и комкалась на этом пути, и я потеряла замочек от сапога. Наши тела сплетались, мои часы зацепились за пуговицу его жилета, потом на секунду у меня свело левую ногу, но мы прошли через все эти вражеские препятствия, учиненные одеждой, и его член нашел мое влажное, всегда готовое принять его влагалище. И вот они снова, наши самые счастливые моменты, внутри, сбоку и всюду…

– Когда мы пойдем в бар, – он тяжело дышал, потому что держал хороший ритм, – мы будем выглядеть так, как будто только что занимались сексом. Я думаю, такой вид лучше для нас. Лучше для бара. Не чистый и опрятный.

– Ты прав, – отвечала я, тоже слегка задыхаясь. – Более горячий, цепляющий имидж. Возможно, нам следует всегда заниматься сексом, прежде чем идти. Каждую ночь.

– О да, внесем это в бизнес-план.

Я улыбалась, думая над его словами, ведь я помню, как он собирал мусор после открытия. Это и правда была бизнес-практика, за которой мне следовало идти. Или под которой.

Я все еще краснела, воскрешая в памяти глубокий неудержимый оргазм, который я испытала за несколько минут до того, как прийти в бар, когда меня заметил Янош.

– Ты за мной следишь?

Он отошел к бару и вернулся с бутылкой шампанского и двумя бокалами.

– Думаю, мы это заслужили.

Там, где находился бар, мы сделали это впервые, на ветхом подоконнике. Я не могла смотреть в ту сторону, не вспоминая об этом.

Он поднял бокал, я последовала за ним, вспоминая, что в Венгрии не принято чокаться.

– Egészségedre[1]! – Мой венгерский стал неплох. – Быстро выучиваешь язык, когда приходится иметь дело с местными банками.

Он присоединился к моему тосту.

– Если бы год назад ты сказал мне, что я буду отмечать открытие своего бара в Будапеште с моим бойфрендом-венгром… – Я замолчала, улыбаясь, глядя на пузырьки в бокале.

– Что? Ты бы испугалась?

– Возможно. Но это было бы глупо. Приехать сюда было лучшим решением в моей жизни. Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты был тогда таким настойчивым паразитом. Ты, безусловно, раньше меня узнал, чего я хочу.

– Лучшее от паразита. Да, я такой.

Лучший паразит во всем Будапеште.

Шарлотта Штейн

Скованность

Глава 1

Как только он произнес эти слова, я захотела… чтобы он взял их обратно. Я бы предпочла, чтобы вместо этого он сказал что-то радостное, типа: «Хэй, мы отлично проведем время в отпуске, ура!» То есть, само собой разумеется, что мы отлично проведем время в отпуске. Три недели в хижине у озера в окружении одних только деревьев мы будем наслаждаться прекрасной погодой и едой, приготовленной на костре.

Как в раю.

Или по крайней мере звучит, как рай, пока он не добавляет одну пикантную деталь:

– Я позвал Арти.

И теперь это уже звучит так, что я хочу ударить его по тупой физиономии. Он даже не постарался произнести это невинно, словно в этом нет ничего особенного. Нет, в его интонации слышалось: «Мне все прекрасно известно, мы дружим уже пять лет». Этот его тон, означающий: «Я знаю, тебе это совсем не понравится», – и видит Бог, он прав.

Мне это совсем не нравится. Мне это не нравится, потому что мне не нравится Арти Картер, его самомнение, напыщенность и дурацкий характер, его смешная и нелепая стрижка и то, как он на тебя смотрит – словно ты самый нелепый человек в мире.

– Ты серьезно? – спрашиваю я, поскольку это единственное, что я могу произнести. Все остальные слова затерялись в мыслях о том, каким мог быть мой отпуск: выпивка, боггл, ночи в местных пабах с Джеймсом и Люси, солнечные ванны в купальнике, который меня нисколько не смущает, так как два моих лучших друга позволяют мне всегда чувствовать себя комфортно.

Но Арти Картер… ох, этот заставляет меня постоянно чувствовать себя не в своей тарелке. Даже в зимнем комбинезоне, 17 джемперах и с маской на лице он бы все равно каким-то образом заставил меня чувствовать себя неловко. Это не из последней зимней коллекции или что-нибудь в этом роде, а то, что я осмелилась это надеть, делает меня плебейкой, которую он недавно отлепил от подошвы своего ботинка.

– Послушай, Мэл… он правда не ненавидит тебя, – говорит Джеймс, он такой голубоглазый, открытый и честный, что всегда заметно, если он врет.

Он практически умоляет меня согласиться с ним, и, разумеется, я знаю почему. Это поездка, в которой он наконец попытается заполучить Люси. И, ладно, он не использовал слово «заполучить», но это неважно. Я знаю, что все обстоит именно так. Это абсолютно очевидно для всех, кроме Люси: и эти его дополнительные часы в тренажерном зале, и этот автозагар, который он только что приобрел, и, о боже…

Мелирование? Он ведь понимает, что Люси – не гей?

– Да, думаю, его чувства ко мне куда сильнее ненависти, – говорю я, после чего на лице Джеймса отражается ужас.

Это даже не жалость. Это куда хуже жалости. Это почти содрогание, и по ходу разговора все становится только хуже.

– Он просто такой человек.

Джеймс старается, но я это уже слышала. Я слышала это, когда он рассказал мне про прекрасный баскетбол с другом Арти и о том, какой он прекрасный парень, и, знаешь, они с Люси отлично провели время в парке аттракционов в прошлые выходные, видимо, потому что ему прекрасно удается сдружиться со всеми в этом мире.

Кроме меня.

– Дело не в том, какой он человек. Дело в том, какая я. Он считает меня идиоткой и ежедневно это демонстрирует. И ты считаешь, что так я должна провести отпуск? Выслушивая парня, считающего меня идиоткой?

– Это странно, он посмотрел на тебя всего раз! Может, ему тогда что-то в глаз попало.

– Да, думаю, это называется «крайнее презрение».

Я щелкнула языком, злясь на себя: это действительно было хуже всего. Неважно, что именно мы обсуждаем, каждый раз, когда разговор заходит об Арти, я думаю лишь об одном.

– Не следовало мне рассказывать про ту историю с вибратором.

Конечно, Джеймс не позволяет мне долго злиться на себя. Он засмеялся, как только я договорила, и положил мне руку на плечо.

– О, это потрясающая история, Мэл. Я правда не думаю, чтобы его это задело.

Я представляю большое спокойное лицо Арти, которого никто не звал. Эти глаза, словно затуманенные, его взгляд, постоянно ускользающий от меня.

– Это он так сказал? Что его это не задело?

Джеймс пожал плечами.

– Ну… нет. Но ведь он вообще немного говорит.

И это, безусловно, правда. Если бы даже Арти вонзили нож в живот, я сомневаюсь, чтобы он нашел, куда вставить Оу. Как будто он вообще не человек, и, хотя эта мысль кажется куда приятнее, чем «он тайно меня ненавидит», она тоже не особо греет.

Немногие захотят провести каникулы с роботом с Марса.

– Значит, ты в этом убежден, – говорю я, прекрасно понимая, что делаю: хочу быть уверенной, прежде чем достану обратно всю одежду, которую затолкала в чемодан, и окончательно передумаю. – Ты точно знаешь, что он не ненавидит меня?

Джеймс кивнул, один раз.

– Чертов А, крошка.

Конечно, слепой дурак бы понял, что Джеймс врет. Я знала, что он врет еще до того, как он рот открыл. И вот еще одна особенность Арти… даже через третьих лиц он соблазняет тебя обманчивым ощущением безопасности. Он здесь, занимается своими делами, тихий и странный, как обычно. Иногда вежливо вставляя реплику о погоде или местности, пока мы едем к Сильвер-Лейк.

А потом вдруг бам.

– Я не в восторге от поп-музыки.

Ну ладно, в этом ничего страшного нет, каждому свое. Думаю, что это могло прозвучать немного высокомерно от того, кто, кажется, только вчера выпустился из школы Лиги плюща, но это не самое худшее.

Самое худшее – когда это произносится тем неприятным, безразличным тоном через мгновение после того, как я попросила Люси сделать радио погромче, потому что мне нравится песня. И, конечно, это поп.

Это не игра моего воображения. Уверена, что нет. То есть кому еще могла быть адресована эта реплика? Именно я заговорила о музыке, и, хотя его слова прозвучали так, будто не были адресованы кому-то конкретно, я знала, что это не так.

Он меня ненавидит. Хуже того, он даже не может честно об этом сказать. Просто позволяет кидать колкости в мою сторону мурлыкающим, полуамериканским акцентом.

Он даже не смотрит на меня, когда говорит. Он сидит в футе от меня, в машинке Люси, сложив руки на массивной груди. Этот затуманенный взгляд бегающих, ни на чем не останавливающихся глаз, возможно, он вообще ничего вокруг не замечает, глядя в окно со стороны пассажира. Но он не смотрит.

Он просто дожидается, пока его слова смертельно меня ранят, и меняет предмет разговора. Говорит с Джеймсом или Люси, сидящими впереди, так, словно меня вообще не существует.

– Нам еще около часа ехать, да? – спрашивает он.

Это он так тему сменил? Или это очередная глава Большой Книги о Ненависти ко Мне?

Потому что у меня складывается именно такое впечатление, когда я без конца прокручиваю его слова в голове, глядя в свое окно. Он хочет выбраться из машины как можно быстрее, потому что я здесь, слишком близко. Возможно от меня перебегают плебейские платяные вши через напряженное молчание, которое вдруг воцарилось между нами, и не надо быть параноиком или невротиком, чтобы его почувствовать.

Оно просто здесь. Словно стена между нами, 70 футов в высоту и 200 в ширину. И чем больше я, пересиливая себя, стараюсь улыбнуться и сказать что-то ему приятное, тем больше эта стена становится. Словно даже эта стена видит мои жалкие попытки и ненавидит меня за них.

Поэтому я решаю: я просто перестану стараться.

Однако не стараться избегать его гнева вдвое сложнее. Во-первых, я должна в некоторой степени притворяться, что его здесь нет и он не смотрит на меня с огромным презрением. А во-вторых, он в буквальном смысле огромный, и не только в моей голове. На самом деле он такой большой, что иногда мне кажется, что он сидит у меня на коленях, хотя нас разделяет целая комната. Я почти физически ощущаю его тяжелый взгляд на щеке, когда говорю что-то, чего, как я знаю, мне не следует говорить.

Я это знаю еще до того, как произнести, но почему-то не могу удержаться. Я даже не пытаюсь воспользоваться этим новым: «Арти может идти на хрен». Слова просто срываются с губ, как бы рефлекторно.

Грубый, грубый рефлекс в ответ на заверения Люси, что она была бы счастлива, если б обаятельная кинозвезда недели читала ей хотя бы телефонную книгу.

– Он мог бы ее и мне почитать, – а потом доктор ударяет по коленке маленьким молоточком, и срабатывает рефлекс, – пока он ее читает мне прямо в вагину.

Честное слово, я даже не знаю, зачем вообще употребила слово вагина. Кроме того, между ног было куда безопаснее. Или даже киска… киска прозвучало бы куда приятнее, потому что неоднозначно.

А с вагиной уже никуда не спрячешься. Очень грубо и прямолинейно, и хотя от моих слов Люси фыркнула, а Джеймс закусил кулак, словно я худший человек на свете, это никак не ослабляло мрачного ощущения наличия между нами стены.

Она вырастала еще на 10 000 футов каждый раз, как я говорила что-то хоть немного неприличное.

– Я бы позволила ему читать телефонную книгу в мою штучку всю ночь, – так говорит Люси, потому что она милая; милая и хорошая, она не употребляет слово вагина.

А я – да.

– Я бы сказала, чтобы он не спешил с особенно сложными именами. Знаешь, возможно, он бы произнес их по буквам моему клитору.

– Мэллори, – говорит Люси, но она говорит это совсем не так, как глаза Арти, она посмеивается, и по ее губам можно прочитать я тоже.

– Что? Мой клитор правда глупый. Ему нужно полное и серьезное образование по вопросу произнесения некоторых невозможно длинных имен, особенно тех, в которых много Л. С Л – самые большие проблемы.

– Лично у меня большие проблемы с О, – говорит Джеймс и тянется за чипсами.

Ну, конечно, я заметила, как он по пути провел по руке Люси, но в этом нет ничего странного. Я имею в виду, что Люси сидит на полу прямо перед ним, и чипсы лежат почти у нее на коленях. Это ведь совсем невинно, не так ли?

– О? – переспрашивает Люси и морщит свое милое личико.

Ну, разумеется. Она как добрый, чистый ангел, посланный с небес. А я дьявол, который должен ей все объяснить.

– Он имеет в виду… знаешь, – говорю я, а потом я выдаю нечто похуже, чем весь этот разговор про вылизывание клитора буквами, и делаю это, не взглянув на Арти.

Я не могу смотреть на Арти. Между нами стена, не забыли?

Так что, в самом деле, нет ничего такого в том, что я изображаю, как делаю кому-то минет. Он меня не видит, когда я как можно непристойнее оттопыриваю языком щеку. Вообще-то это настолько непристойно, что Люси в жар бросает, она заливается румянцем и отворачивается, хотя, возможно, она будет бесконечно рада проделать нечто подобное с Джеймсом. Если он все сделает правильно.

– А как на всем понятном языке изобразить второе действие, про которое ты говорила? – спрашивает Джеймс, и его взгляд словно говорит: «Продолжай, продолжай. Ты практически обеспечила мне секс своими жестами».

Разумеется, я практически обеспечила себе сожжение на костре на радость всей деревне, но что ж поделать.

– Ты об этом? – спрашиваю я, потом расставляю два пальца и просовываю между ними язык…

– Пойду в постель.

Он произносит это так внезапно, что я делаю именно то, на что, как мне казалось, была неспособна. Невозможно сдержаться, это как коленный рефлекс, как острая необходимость быть собой и говорить то, что хочется. Сначала это случается, и только потом он говорит, словно нож, входящий под кожу.

Я смотрю на него. Я смотрю на него и вижу, как его иногда такие мягкие губы вытягиваются в одну напряженную линию, этот непостижимый взгляд, охватывающий все, кроме меня. Он весь такой колючий, почти как будто… осунувшийся, до такой степени, что я уже не чувствую того, что хотела бы. Я не испытываю злости, что он настолько меня не переносит.

Вместо этого я испытываю чувство вины. И хоть я и ненавижу себя за это, но во мне просыпается язвительное самодовольство: я все-таки заставила его чувствовать себя настолько неловко. Я настолько несносная и грубая, что он не знает, как с этим быть. Он даже сказать ничего не может, не может даже нормально, с внешним достоинством выйти из комнаты.

Он просто сбегает отсюда, оставляя Джеймса убирать мусор.

– Это не из-за тебя, – говорит он, когда Арти скрылся за дверью.

Но так все говорят, разве нет? Проблема не в тебе, а во мне. Это не из-за тебя, это из-за него, из-за него, это потому что он ничтожество и урод, и далее по списку – все, что может сгенерировать мой мозг, чтобы мне было легче. Но когда часы бьют час ночи, а я все еще не сплю, я знаю. Дело не в нем. Дело во мне.

Глава 2

Около 2:32 ночи я решила, что поговорю с ним об этом. То есть я такая, правда ведь? Я болтлива. Я все выговариваю. И, несмотря на то, что большущая, огромная часть меня подозревает, что это в корне неверный подход к человеку, который стесняется поддержать разговор даже о покупке нижнего белья, я все равно рискну.

Жаль только, что я решилась на это в джакузи.

Но это не только моя вина. Это Джеймс придумал засунуть нас туда после длинного, тяжелого дня ничегонеделания, и хотя Арти согласился – хоть и думал, вероятно, что сидеть в одной ванной с другими людьми – все равно что кончать кому-то на лицо, – я знаю, что это ничего не значило.

Не то чтобы он сразу стал Хью Хефнером или вроде того, поскольку согласился залезть в большую ванну с двумя друзьями и злейшим врагом. Он даже не выглядел расслабленным, несмотря на абсолютно восхитительные горячие потоки и открывающийся перед ним вид, который просто…

Я в жизни ничего подобного не видела. Легкий вечерний туман, развешанный на деревьях. Деревья кажутся мохнатыми точками, тянущимися до едва смеркающегося неба. Настоящая красота, свежий, слегка прохладный воздух, а Джеймс и Люси почти, почти целуются. Ничего милее и представить себе нельзя.

Так отчего же он выглядит совсем не мило? Он просто уставился в какую-то невидимую точку, словно эта точка невероятно его раздражает. Он так хмурится, что мне видно глубокую морщину между бровями, конечно, ведь деревья – это такая заноза в заднице. Плавно опускающаяся ночь – это так не к месту.

Боже мой, не удивительно, что у него такая мигрень разыгралась.

Неудивительно, что я запаниковала, когда Джеймс и Люси сказали, что идут сушиться. Я даже проводила Джеймса тревожным взглядом, но от него абсолютно никакой помощи. Он сам подтолкнул меня к этому разговору, пока мы в воде, поцеловав меня в макушку прежде, чем уйти.

Пробормотал еще что-то ободряющее типа все будет хорошо.

Но все совсем не хорошо. Потому что, как только я произнесла эти слова – безопасные слова, вспомогательные слова, типа:

– Знаешь, Арти, я вижу, что мы не совсем ладим. Но я правда была бы рада, если б мы смогли быть друзьями. И если я что-то могу для этого сделать, то сделаю. Одно твое слово, и я сделаю, – он ответил:

– Я не хочу, чтобы мы были друзьями. Я считаю тебя вульгарной, ясно? Иногда мне с трудом верится, что ты вообще можешь такое говорить.

Разумеется, я догадывалась, что дело было в этом. Но суть такова: в момент, когда он это произносит, я понимаю, что совершенно об этом не подозревала. Я думала об этом отвлеченно, немного параноидально, а когда это сказано вслух, когда он сам мне об этом сказал, я понятия не имею, что делать.

Думаю, то, как я себя почувствовала, можно назвать шоком. Было похоже на шок. А когда он проходит, на его место приходит что-то другое, что-то ужасное, я и не знала, что такое таится во мне, ох, я не хочу этого делать. Я знаю, оно на подходе, но даже так – нет, нет.

Я не заплачу. Я не расстроена, потому что Арти Картер – ничтожество. То есть, боже ты мой, мне это и раньше было известно. Это не новость, которая должна меня удивить. И уж тем более удивление не должно возрастать по мере того, как он говорит. Лицо практически ничего не выражает. Он своим противным взглядом уже что-то прожег – там, в лесу.

– Разве нормальный человек такое скажет? Телефонная книга между ног, черт возьми! Я не ненавижу тебя, ты мне отвратительна.

Ладно, допустим, – глаза уже жжет. Нет смысла это отрицать, потому что в следующую секунду я могу почувствовать на лице уже не теплую воду джакузи. Слеза уже скатывается по моей щеке, словно Арти Картер и правда может так меня задеть – но раз так, почему бы ему этого не делать?

Он сказал самую жестокую вещь, которую я когда-либо слышала, и в выборе тона он не был сдержан – словно он пытался сжечь меня заживо.

Вероятно, мне нечего стыдиться, я так расстроилась. Это нормально.

Абсолютно ненормально, как он был шокирован, когда я глупо всхлипнула и постаралась выскочить из джакузи. Я уже почти ничего не вижу от слез, изо всех сил стараюсь не смотреть на него, не доставить ему удовольствия видеть мою минутную слабость, но я все равно замечаю, что он аж рот раскрыл.

Вижу, как из его взгляда пропала вся ярость, испарилась в секунду.

Хотя это в какой-то степени должно было меня обрадовать, этого не произошло. Да, вероятно, это и невозможно, потому что этой радости пришлось бы преодолеть все отвращение, которое он только что на меня излил, и одного выражения лица было недостаточно. Если задуматься, это выражение могло обозначать все, что угодно.

Так же, как и его слова:

– Боже мой, ты плачешь?

Может, он вообще издевается надо мной. Я рыдаю, а он такой: «Ха-ха-ха, она расстроена! Только посмотрите на нее, как ребенок малый!» — Хотя соглашусь, что сложно отстаивать эту точку зрения, когда тебя так хватают за плечи.

– Мэллори, подожди, пожалуйста, послушай. Подожди, дай объяснить… позволь мне с тобой поговорить, всего минуту.

Я могла произнести только невнятное подобие нет и повторять его снова и снова. В этом подобии, казалось, было много гласных, и абсолютно ничего внятного. Как будто кусок мягкого пластилина, и сомневаюсь, чтобы делу помогли мои дергания и жалкие попытки вырваться, к которым я прибегла после. Мне пришлось, потому что, схватив меня за руку, он решил пойти дальше.

Он схватил все остальное. Возможно, это не вполне точно описывает то, что он сделал, потому как в действительности он положил огромную ручищу мне на талию и потащил обратно в воду. И это идет вразрез со всеми моими представлениями о нем, это шокирует… после того, как я называла его отвратительным… в течение довольно долгого времени я не понимала, что мне делать.

Думаю, подрейфую еще в горячей водичке, стараясь выскользнуть из этих тисков. Но в том-то и проблема: он просто невероятно силен. Как будто я гантеля, и он со мной тренироваться собрался, или раздавить, и, хотя я этого не хотела, мое подсознание постоянно напоминало мне, какой он большой.

Его рост 196 см, и на этом дело не кончается. Может, он собирается утопить тебя в горячем джакузи за преступления против морали. Присяжные никогда его не осудят, потому что ты говорила про вагины, и теперь он имеет полное право.

– Черт возьми, Арти, пусти меня, – говорю я, но он не пускает, не пускает.

И потом, не понимаю, как это случилось, мы с ним боремся и плескаемся в пузырях воды, переплетаясь руками и ногами, все более безумно, пока… пока…

Мы оба остановились, в один миг. Я этого не хотела. Большая часть меня хочет продолжать пытаться выбраться, но как только я это почувствовала, я стала не способна даже на самые слабые попытки, и мне не показалось… Что до него… он перешел от жесткой хватки к какому-то временному параличу.

Я едва заметно повернула голову, чтобы посмотреть, отражаются ли какие-нибудь эмоции на его лице. Нет, никаких. Он просто бледный, настолько, что я бы предположила, что он мертв, если б по его щекам не разливался румянец.

И если б я не знала, что это такое твердое в меня уперлось.

У него эрекция. Боже мой, у него эрекция. Я чувствую ее бедром, такую сильную и такую очевидную, тут и думать нечего. Вот он, прямо здесь, как вытянутый палец.

Арти возбужден. Мое барахтанье, или мои слова, или черт знает что его возбудило, и теперь его большой твердый член словно приклеился к моему бедру.

– Ну ладно, – начинаю я, хотя и не знаю, с чего именно стоит начать.

Я практически благодарна, что он меня перебивает, потому что одному Богу известно, как мне закончить предложение. Может: «… я думала, что ты какой-нибудь евнух?» Или: «… мне не верится, что у тебя вообще может встать».

Просто не знаю, да и он – вряд ли.

– Пожалуйста, не говори ничего, – произносит он, неожиданно для меня, это звучит абсолютно беззлобно.

В его голосе вообще не слышится злость, скорее обида. И хотя это сложно понять, я представляю еще куда более странные вещи, словно мы лежим в морской пене.

Я практически лежу на спине, на небольших пластмассовых стульях под водой. А он – почти на мне, его ноги – между моими, его могучая грудь придавила мою. Моя рука лежит на нем, не понимаю, как она там оказалась, и в следующий момент осознаю, что он тоже удерживает меня одной рукой.

У нас получилось что-то вроде неловких объятий. Мы продолжали бороться и сопротивляться до тех пор, пока наши тела не оказались в одном очень знакомом положении, и чем дольше стоит тишина, тем это становится очевиднее.

Его огромная рука крепко удерживает мою хрупкую спину. Мужчины так делают, когда… ну, вы знаете. Когда они хотят войти в тебя поглубже. И я что-то чувствую в нем: некоторое напряжение, вибрации во всем теле. Словно мы наслаждались прекрасным сексом и я вдруг попросила его остановиться.

Подожди, не кончай, – звучит у меня в голове, неосознанно, и мной овладевает огромная ужасная тревога. А если он уже вот-вот кончит? Что, если он кончит, заливая все свои шорты, или (еще лучше!) – на меня? Хоть убей, не могу представить, как выглядят такие, как Арти, во время оргазма, но я замечаю, что мое сознание все-таки старается сложить картинку.

Этот стояк, его напряженное лицо, вдруг расплывшееся от удовольствия. Боже, это рот. Он прикусит свою пухлую нижнюю губу, может, закатит глаза и зажмурится? Такой, как он, ни за что не начнет стонать – а если начнет?

Я бы умерла. Я бы умерла.

– Извини, Мэллори, – бормочет он.

Я даже произнести не могу, чего мне вдруг захотелось. Я не могу убедить его. Меня переполняет миллион противоречивых эмоций, такой злой всего минуту назад, и вдруг эти нелепые и странные эротические мысли и просто… нет, нет. Пора это прекратить. Ему пора отойти от меня.

Только вот когда он отходит, все становится гораздо хуже.

Он большой. Просто огромный, невероятно огромный, и не только в плечах, если вы меня понимаете. Когда он немного поворачивается, я чувствую размер его члена, и, ради всего святого, он становится все больше и больше.

Спустя приличный отрезок времени я уже хотела спросить его, собирается ли он вообще останавливаться, но после его слов мне нельзя быть такой грубой.

Он выглядит таким взволнованным и пристыженным. Его лицо залил густой румянец, и, чем больше он старается распутаться, тем хуже у него это выходит. Когда он наконец добрался до противоположного края джакузи, то почти дрожал.

Ох, он еще и закрывает глаза рукой. Знак еще большего «ах, как же мне стыдно».

– Арти…

– Пожалуйста, не надо. Просто не надо. Правда, мне очень жаль, Мэллори. То, что я сказал… я беру свои слова обратно. Не знаю, что на меня нашло… я правда не знаю.

Я не могу не испытывать к нему сочувствия. Кажется, он так… сожалеет.

– Все в порядке, – говорю я, и после моих слов рука спадает с его лица.

Все равно он не посмотрит на меня.

– Нет, не в порядке. Я просто не знаю, как смириться с твоими… такими разговорами, понимаешь. Я очень плохо на них реагирую.

– Что ж, тебе стоило просто сказать. Я бы сдерживалась или…

Теперь он снова выглядит злым.

– Нет. Нет. Тебе не нужно сдерживаться. Нет ничего плохого в том, что ты говоришь – это все я. Проблема – во мне. Мне это не нравится, но я никак не могу измениться.

Разумеется, я сразу вспоминаю, о чем думала прошлой ночью. Дело не в тебе, дело во мне, думаю, и кульминацией стало бы его неожиданное присутствие во мне.

– Арти, многим не нравятся грязные разговоры за ужином. Я могу полистать свои газеты и журналы – без проблем, – говорю я, но, по-моему, это совсем не помогает – от моих слов его лицо становится таким странным и пугающим, словно ему тесно в собственной коже.

– Боже, так бы моя мама сказала.

Он наконец вылезает из воды, и тут я уже не могу притворяться безразличной. Не припомню, что Арти когда-либо столько говорил о себе за раз.

– Что бы она сказала?

– Что тебе лучше полистать свои газеты и журналы, – черт возьми, я такой же, как она.

И что касается этого «черт возьми» – не знаю, употреблял ли его Арти прежде. Это меня поразило, хотя, должна признаться… это меня как-то расслабляет и заставляет вести себя развязнее, не могу объяснить почему. Словно он снимает какой-то затвор, сигнализирует, что теперь все хорошо.

– Сомневаюсь, ты только что сказал «черт возьми», – говорю я, но он это не принимает, вместо этого он трясет головой.

И только теперь я вижу то, что должна была разглядеть очень давно. Он меня не ненавидел – он ненавидел себя.

– Я только что назвал тебя вульгарной из-за твоих разговоров о сексе. Не думаю, что мне полезно употреблять это слово.

– Мне доводилось слышать в свой адрес слова и похуже.

На самом деле не доводилось, но в данный момент это неважно. Важно то, что он собирается мне чего-то наговорить (ради всего святого!), я хочу это услышать. Я так хотела это услышать, что аж подалась вперед под водой.

– Боже, надеюсь, что нет. Поверить не могу, что я… – Он замолчал на полуслове, снова поднося руку к лицу. – Представляю, каким тебе видится мое к тебе отношение.

Думаю, таким, словно ты ужасная задница, но, разумеется, вслух я этого не говорю. Сейчас я не могу это озвучить, тем более, когда он говорит нечто, что практически заставляет меня броситься в его объятия через джакузи.

– Но ты должна знать, это не потому что ты мне не нравишься или я не хочу быть твоим другом. Напротив, я по-настоящему этого хочу. Я думаю, ты умная, смешная и веселая. Просто, дело в том… когда ты так говоришь…

Он сомневается, очевидно, что он борется со словами, которые собирается произнести. И я понимаю, почему. Я бы тоже боролась с ними, если б он превратил их в людей и выставил на ринг против меня. Эти слова заставили меня провалиться в другое измерение. Когда ты о них думаешь, понимаешь, что они действительно заслуживают того, чтобы прыгнуть на них, оттолкнувшись от верхнего каната.

– Это сводит меня с ума. Даже больше. Очевидно, ты сама знаешь, как они на меня влияют.

Словно он наконец изверг из себя нечто неприятное своим последним откровением. Он аж вздрагивает и не смотрит на меня, но последнее – неудивительно. Он постоянно отказывается на меня смотреть, и, если я начну интерпретировать это иначе, что ж… с этим уже ничего не поделаешь.

У него на меня встал. Игра окончена.

– Ох.

– Дело не в том, что… так происходит каждые 30 секунд, нет. Просто… не думаю, чтобы мне когда-либо доводилось слышать такие речи от женщины. Я ходил в Библейский колледж. Там не принято говорить даже о том, что кому-то надо по нужде отойти.

Мной вновь овладевает любопытство, и опять меня интересует не то. Мне следует расспросить о том, что он посещал нечто под названием Библейский колледж, разумеется. Но почему-то я этого не делаю.

– И что же они в этом случае говорят?

Он пожимает плечами. И смотрит на меня, в первый раз за все то время, что длится этот нездоровый разговор, не то, чтоб мне это каким-то образом помогало. Лишь напоминает о том, какие у него красивые глаза, такие светло-голубые и обрамленные темными ресницами.

– Я не знаю, может, извините меня?

Это тоже правда. Он постоянно так говорит. Я просто не знала, что он имеет в виду: я пошел жестко мастурбировать, потому что ты изображала, как делаешь кому-то минет.

Потому что мы именно об этом сейчас говорим, не так ли? И я не сошла с ума, раз так думаю. Он говорит мне, что мой рот его возбуждает, и единственное, как он может с этим справиться, – вести себя, как подонок. Так?

Боже, поверить не могу, что это может быть правдой.

Что ж… хорошо быть вежливым.

От выражения его лица у меня на мгновение дыхание перехватило. Раньше мне ни разу не удавалось хоть что-то прочитать на его лице. Обычно это все равно что собирать кубик Рубика, но на этот раз все ясно.

Ой, да перестань.

– Думаю, в моем случае все не ограничивается просто вежливостью, большинство людей скорее назовут меня замкнутым. А еще, возможно… подонком.

Вот теперь я направляюсь к нему. Разумеется, я не замышляю ничего такого, поскольку мое сознание напоминает, у него была неудовлетворенная эрекция, – просто положить ему руку на плечо, чтобы он не ушел, думая, что и я так считаю.

Хоть это и непросто, я пробираюсь в воде.

– Ох, не надо, боже, не подходи сюда, Мэллори, не подходи. Стой там, пожалуйста.

Думаю, я застыла на месте, на половине пути к нему. Половина меня остановилась там, где я была раньше, на том месте, где Арти, казалось, больше всего мечтал меня убить. А вторая половина – там, где он закрывает глаза рукой снова и говорит:

– Я не могу справиться с собой, когда ты слишком близко. И уж тем более, когда ты полураздета. То есть я понимаю, что ты не полураздета, но ты так… черт возьми, тебя так много, Мэл.

Не думаю, чтобы он и раньше называл меня Мэл. Обычно это полное имя, и каждый слог четко произнесен этим его сладким голосом… хотя, конечно, я знаю, что не об этом мне сейчас следует думать. Подумать мне сейчас следует о его последнем комментарии, который, безусловно, меня остудил.

Он такой переменчивый. Сначала называет меня вульгарной, а в следующую секунду пытается стать моим добрым приятелем. Потом мы снова вспоминаем про вульгарность, я почти уверена, что он только что назвал меня жирной.

– Вот уж спасибо! – говорю я, в основном потому, что не могу подобрать слова.

Я просто блуждаю в его лабиринте и чем дальше захожу, тем сложнее мне в нем ориентироваться.

– Ох, – говорит он, и подавленность еще сильнее проявляется на его лице, рука спадает с лица, и он практически тянется ко мне. – Ох, нет-нет-нет, я не имел в виду…

– Что я бегемот?

– Боже, нет! Я хотел сказать… сказать… понимаешь.

Хотела бы я понимать. Непонимание, ясно написанное на моем лице, казалось, окончательно его довело. Он даже запустил руку в волосы, словно ответ где-то в глубине этих густых волн.

– Ты правда заставишь меня это сказать? – спрашивает он, словно это жестоко с моей стороны.

Кажется, что он почти страдает, что рука в его волосах сжимается в кулак, но я все еще не знала, как ему помочь, даже после этих слов.

– Понимаешь, твое лоно…

Интересно, в этот свой Библейский колледж он ходил году в 1955-м?

– Тебе не нравится мое лоно? – спрашиваю я.

Хотя, признаюсь, теперь я намеренно немного издевалась. Вся ситуация становилась комичной, забавно смотреть, как он нервничает, не может подобрать слова, чтобы выразить то, что совсем не хочет озвучивать.

– Боже, нет, конечно, не ненавижу. Мне очень нравится… то есть, не нравится. Просто твой купальник очень… очень откровенный, так? И слишком хорошо видно… ложбинку.

– Так ты ненавидишь ложбинки?

Его губы вытянулись в неприятную тонкую линию, которая мне была так хорошо знакома. Однако, должна признаться, она изменилась. По-моему, я даже уловила легкий оттенок веселья в его туманном взгляде.

– Ты ведь со мной флиртуешь.

– Может, немного, ты же назвал меня вульгарной.

– Извини, знаешь, ты совсем не вульгарная, – он замолкает, когда я подхожу чуть ближе. – На самом деле, я всегда считал тебя милой.

– Ах, это очень приятно, Арти, – отвечаю я, клянусь, я не собиралась так загадочно понижать тон, как будто я вообще не говорила «приятно», как будто я произнесла что-то другое. – Но думаю, ты как минимум в два раза лучше меня.

Я не ожидала, что он приоткроет рот, как только я это скажу. Но он это сделал. И это было очень специфично, так, словно он ждал, пока что-то проскользнет между его губами. Может, палец, а возможно, язык.

– Ты правда считаешь меня милым? – спрашивает он, хотя и так прекрасно знает ответ.

Он ведь знает? Прежде чем он начал всю эту неловкую ситуацию, я иногда ловила себя на том, что смотрю на его лицо. На его пухлую верхнюю губу, и как часто кажется, что она слегка заворачивается внутрь. К тяжелой нижней челюсти, а потом, ох, потом… эти глаза. Они отличают его лицо от лица младшего школьника и добавляют чего-то, о чем говорил Джеймс, рассказывая про свою семью. Его бабушка и дедушка родились в каком-то холодном отдаленном месте, типа Сибири, и именно об этом я вспоминаю каждый раз, как смотрю в его глаза.

Что-то отдаленное и холодное, но какое же красивое.

– Разве тебе девушки постоянно об этом не говорят? – спрашиваю я, плавно подбираясь еще ближе – достаточно близко, чтобы чувствовать его дыхание на своем лице и видеть его пристальный, неожиданно сверлящий меня взгляд. – Должно быть, ты постоянно это слышишь.

– Обычно я не оказываюсь достаточно близко, чтобы спросить, – говорит он, но для меня это не ответ на вопрос: достаточно пространно, чтобы я смогла протиснуться, и достаточно узко, чтобы я всерьез об этом задумалась.

Я просто говорю.

– Ты сейчас достаточно близко ко мне.

Он почти закатил глаза.

– Да, и от этого у меня испарина по всей шее.

– Может, здесь просто слишком жарко, – говорю я.

Не понимаю, в кого я превращаюсь, мой голос вдруг странно понизился, несмотря на все мои старания этого избежать, и, по-моему, я не могу повлиять на то, что моя грудь продолжает подниматься и опускаться уж слишком, так что моя и так не особо скрытая ложбинка еще сильнее бросалась в глаза.

– Нет, – сказал он сквозь нечто большое и липкое в горле. – Уверен, что ты первая.

И то, что происходит со мной, – то, что делает мой голос низким, а взгляд томным, оно тоже усугубляется. К этому добавляется неожиданное тепло, разливающееся в груди и неумолимо опускающееся ниже, прежде чем добраться до самого неподходящего.

До низа живота. Точнее, знаете… еще ниже.

– Тогда, может, мне уйти? – говорю я, но тут начинается самое смешное.

Когда я собралась вылезти из воды, он выглядел почти расстроенным. Расстроенным и что-то еще…

Думаю, мучающимся.

Тем не менее я не могу его винить. Если он скажет да, возможно, это вернет его к тому, с чего мы начали, все эти разговоры о вульгарности. В то время как нет… нет будет значить, что он хочет, чтобы я осталась и мы продолжили наш нелепый диалог. И хотя это приятно, даже больше, чем приятно, боже, настолько больше, что тоже заставляет мое сердце бешено стучать в груди. И я знаю, о чем я буду думать потом: о том, что я делала это с Арти, это с Арти я флиртовала, потому что, видит бог, так и есть.

Я флиртую с ним, пока он весь не покраснел.

– Нет, нет, все в порядке, – говорит он, но когда берет меня за руку, то краснеет еще сильнее. Его темные ресницы опускаются ниже, над вдруг загоревшимся огнем в глазах.

И, разумеется, я не могу всем этим не воспользоваться. Я не осознавала, что он был таким… таким. Таким замкнутым и сдержанным, вплоть до того, что возбуждается от таких непримечательных непристойных разговоров или невинных попыток вырваться из его огромных крепких рук.

Чего я не делаю, просто подойдя к нему. Я просто… немного намекаю на то, что я могла бы сделать, если ему это правда интересно.

– Значит, ты хочешь, чтобы я осталась здесь, с тобой? – спрашиваю я, хотя он удивляет меня еще больше, когда издает какой-то звук в ответ. Даже и не звук, потому что это было нечто куда более невнятное.

Это почти стон, и, клянусь, он отозвался в моем теле. Не могу сказать даже, чтобы он отозвался внизу живота, потому что почувствовала, что он достиг иного места. Я чувствовала, как у меня сжимается влагалище; клитор набухает от каких-то мне самой неведомых фантазий об этой трехнедельной поездке.

Я думала, что большую часть времени буду искать что-нибудь побольше и потяжелее, чем можно будет его ударить. А не об этом. Не об этом. Думаю, мы сейчас поцелуемся. Честно говоря, я думаю, что мы пойдем даже дальше. Он наклоняется, и я поднимаю к нему лицо. Хотя разум настаивает, чтобы я держала руки при себе, но я не хочу.

Я хочу сделать больше, чем осмеливалась раньше. Я хочу, чтобы он стонал, только для меня, и хочу заставить его еще сильнее краснеть, и думаю, он был бы не против.

Если бы Джеймс вдруг не появился на террасе.

Разумеется, он сразу заметил, что чему-то помешал. Он собирался рассмеяться, но улыбка застыла на его губах, на секунду он стал похож на огромного истукана, вторгшегося совершенно не вовремя, непонятно почему покрытого чем-то напоминающим муку и готового поделиться с нами рассказом о том, что только что натворила Люси.

Но вместо этого он просто стоит. Я смотрю на него через плечо, хотя почувствовала, как ладонь Арти соскользнула с моей руки.

И, разумеется, когда я повернулась, Арти уже не смотрел на меня. Он не покрасневший, не горячий, ничего из того, что было прежде.

Он просто уставился куда-то вдаль, на деревья.

Глава 3

Клянусь, к его двери меня привело не нелепое тепло, разливающееся по моему животу. Я здесь, потому что сейчас два часа ночи, а мне не спится, и, безусловно, лучший способ решить эту проблему – это разбудить его среди ночи. То есть, конечно, он от такого не взбесится, а если взбесится, то что ж… мы можем просто вернуться к тому, как было раньше: умеренная ненависть и напряженное молчание. Звучит отлично.

– Арти? – говорю я и… чувствую себя идиоткой.

Он же, вероятно, спит. Он не услышит мой дурацкий стук в его дверь в два часа ночи, и, безусловно, не услышит, как я еле слышно зову его по имени.

Однажды я видела, как он не проснулся даже когда Джеймс прыгал на нем. Серьезно: он лежал на матрасе, Джеймс прыгнул на него, а он дальше спал. Поэтому меня втройне удивило, когда из-за двери раздалось:

– Угу, да? Да?

То есть его слова меня тоже удивляют, помимо легкого шока. Потому что особенность Арти в том, что он никогда ничего не бормочет. Он никогда не говорит угу и никогда не повторяется без надобности.

Но, знаете, возможно, это оттого, что он только что проснулся.

– Я просто хотела, хм… – начала я, хоть это и звучит глупо.

А теперь что я должна сказать? Давай поболтаем?.. убедиться, что у тебя все в порядке.

Тишина. Разумеется, он молчит. Я только что сказала самую большую в мире глупость самому умному в мире человеку. Потому что, хоть между нами и пробежала искра и мы могли бы стать ближе, он остается собой – чрезвычайно умным.

Даже если сейчас он таким не кажется.

– А, хорошо. В порядке, в порядке…

Кажется, пауза длится вечно. Она затягивается настолько, что я уже собираюсь вернуться в постель, полагая, что он снова заснул.

– Я… сделал что-то, отчего ты решила, что я не в порядке?

Я думаю о горячей воде, его эрекции, о том, как он смотрел на меня до появления Джеймса, но, кажется, он спрашивает не об этом. По-моему, он имеет в виду настоящий момент.

И я в этом убеждаюсь, когда он снова забормотал.

– Я тебя разбудил?

Хотя я все еще не понимаю, о чем он. Как он мог бы меня разбудить? Стены его комнаты три фута толщиной. Если только он не пробрался незаметно для меня в мою комнату и не ударил в гонг, которого у него не было, ему абсолютно не о чем беспокоиться.

– Нет, – я намеренно умолкла. – Мне просто не спалось.

Затем долгая пауза, после которой казалось, что он встал с кровати и зашаркал по комнате. Конечно, я не могу быть уверена на этот счет, возможно, это просто ветки деревьев стучат в окно, а я, как городская девчонка, не распознаю этот шум. Но это побуждает меня сказать еще что-то. Может, снова спросить, все ли у него в порядке…

Мы могли бы поговорить о погоде, раз он так нервничает от других тем.

– Я просто подумала… – Но эта попытка была такой же провальной, как и все остальные, к которым я прибегала. То есть, вполне очевидно, что я выпрашиваю приглашения войти в комнату. Нужно быть идиотом, чтобы этого не понять, потому что я начинаю с бессмысленных фраз и говорю с дверью.

Но у него, кажется, снова уходит целый год на то, чтобы ответить. А когда это наконец случилось, то прозвучало совсем не гостеприимно.

– О чем ты подумала? – спрашивает он, будто не может допустить, чтобы предложение осталось незаконченным, – ему нужно, чтобы все было сказано ясно, четко и законченно, а не так, как я говорю.

Проблема в том, что я не знаю, что ему сказать. Я не привыкла чего-то так долго ждать. Раньше я бы уже плюнула на это и списала бы все на джакузи, но, вспоминая его тело, неожиданно возникшие эмоции на лице и то, как он почти – почти! – меня поцеловал, я стала настойчивее.

– Может, я войду и мы поговорим?

Даже через дверь я слышала его сомнения. Не просто сомнения – я почти слышала, как он собирается ответить нет, но в конце концов он оказывается менее категоричен. По-моему, он и правда старается больше не быть подонком, и я признаю, что это непросто, когда какая-то чокнутая пытается заставить тебя заглянуть в лицо собственным чувствам, от которых тебе становится не по себе.

– Может, лучше утром? – спрашивает он, и клянусь, я уже почти согласилась… правда… не хочу давить на него, склоняя к тому, к чему он не готов, и, честное слово, я движима исключительно любопытством.

Думаю, он чем-то там занимается. Чем-то… что мне хочется увидеть. И он уступит, потому что в следующую секунду после недолгих уговоров, он, кажется, передумал.

– Ладно, заходи ненадолго.

Хотя все равно это странно. Я чувствую себя так, словно пробралась в то место, где мне не стоит находиться, просто открыв дверь и проскользнув в комнату. И когда мне наконец это удалось, все, на что я была способна, – это:

– Привет.

Боже, это и впрямь трогательно. Я удивлена, что он мне вообще ответил, правда, и не только из-за всей этой ситуации. Он выглядит… странно. Не похож на себя. Его волосы взъерошенно торчат с одной стороны, что само по себе необычно, но есть и кое-что еще. Кое-что, о чем мне не очень-то хочется думать.

– Привет, – говорит он.

Но его незамысловатый ответ куда более небрежен, чем мой. Кажется, что он поднимается и опускается, что в нем намного больше выдоха, чем требуется. Кроме того, он слегка дергает себя за волосы, когда это произносит.

– У тебя все в порядке? – спрашиваю я.

Его ответ звучит еще нелепее, чем приветствие. Он выпалил это так, словно я его не спрашивала, а обвиняла в чем-то ужасном. И бросив свое острое «что?», он предпринимает не очень удачную попытку исправить ситуацию.

– Все в порядке, а разве не должно быть? – говорит он, и, разумеется, в ту же секунду мне стало очевидно, что это не так.

Мне в глаза бросился миллион мелких деталей, как, например, то, как он сильно прижал простынь к груди, хоть я и видела, что у него расстегнута пижама. И несмотря на ужасный холод, у него капельки пота блестят над верхней губой, а он не хочет их вытереть. Возможно, потому что не хочет, чтобы я это заметила.

– Не знаю, просто кажется, что ты немного…

– Ты пришла среди ночи, Мэллори. Я устал.

– Уверен? Потому что ты не выглядишь уставшим.

И это была правда. Он не выглядел уставшим. Скорее наоборот: огромное почти дикое животное, я его никогда таким не видела. И чем дольше это длится, тем становится хуже. Вообще-то он сам это озвучил, когда я присела на кровать.

– Нет, не садись – не надо, – выпалил он, но, разумеется, уже слишком поздно.

Я уже выбрала себе место, и несмотря на прожигающий взгляд, не собираюсь хоть немного подвинуться. До нашего разговора в джакузи мне казалось, что этот взгляд высушит меня как сморщенный фрукт.

Но теперь все изменилось.

– Я просто думала, что, возможно, ты захочешь поговорить, – говорю я, и, похоже, теперь даже он понимает, что это я имею в виду нечто другое. Это видно по его взгляду, вдруг ставшему осторожным. И я чувствую, как он ищет подсказку в моих словах.

Я имею в виду нечто другое, – думаю я, и меня начинает бросать то в жар, то в холод. Как будто тебя сначала опускают в расплавленный свинец, а потом – в ледяную воду. В результате я, естественно, закалилась как сталь и не собиралась отступать, но я сама этого не осознавала, пока он не подтолкнул меня локтем.

– О чем? – спрашивает он, и тогда из меня вырывается все.

– О том, как сильно ты возбуждаешься, когда я говорю непристойности.

Он опускает голову. Ну, разумеется. Но, по-моему, сквозь учащенное дыхание я слышу Мэллори, потому что он на мгновение стал таким искренним и честным. И не слышится никакого осуждения. Просто шок, которым ребенок в песочнице обычно реагирует на плохое слово. То, которое никто не употребляет.

– Разве не так происходит?

– Я не сказал, что не так происходит, просто я…

– Потому что в противном случае мы могли бы поговорить о чем-нибудь еще. Например, о том, что я пришла к тебе в комнату, когда ты мастурбируешь.

Его лицо становится красным – в дополнение к открытому рту и выпученным глазам. Мне это отлично видно, хотя единственный источник света – незанавешенное окно, что само по себе удивительно. Думаю, он открыл новый оттенок смущения, назову его ярко-бордовый.

– Я не… занимался этим, – отвечает он, но все, о чем я подумала было: боже, он даже не может сказать это слово.

А сразу за этим: вот черт! Он врет. Он врет – значит, ты не ошиблась!

Он и правда мастурбировал, когда я постучала в дверь. Поэтому он был таким странным и не знал, что сказать. И поэтому теперь он избегает встречаться со мной глазами, но уже совсем иначе. Раньше он был равнодушным подонком, или, по крайней мере, таковым мне казался. А теперь он пытается скрыть, что его рука все еще под одеялом, поскольку, видимо, он поспешил ее накрыть.

– Если и занимался, в этом ничего такого нет, – говорю я, хотя, естественно, знаю, как он на это отреагирует. Кроме того, он даже дополнил выражение лица словами.

– Нет. Послушай, Мэллори, я правда считаю, что нам не следует об этом говорить пока… когда ты…

– Когда я что? – спрашиваю, потому что так легко вставлять эти внешне невинные комментарии между его словами.

Он предоставляет для них такие паузы, и мне, безусловно, становится интересно, намеренно ли он так поступает. Ждал ли он все это время, чтобы я начала произносить слова, на которые он не осмеливается.

– …не совсем одета, – заканчивает он, и взглядом оценивает, насколько «не совсем».

Догадываюсь, что не меньше, чем в джакузи, но тогда большая часть тела пряталась под водой. А эта ночнушка не закрывает ничего.

– И это проблема, потому что…? – помогаю я.

Я плохая, очень плохая. Потому что, когда я это говорю, моя рука скользит по ленточкам с оборками, которые соединяются у меня на груди. Словно, стоит ему только попросить, и они развяжутся.

– Ты знаешь, почему это проблема.

– Потому что тебя это сильно возбуждает?

Он переворачивается на кровати, словно его только что что-то укололо в спину. Одна рука, на матрасе, позволяет ему подняться, защищаясь от несуществующего раздражителя. Вторая – зловеще скрывается под одеялом, предоставляя огромный простор моему воображению.

– Я бы не стал употреблять это слово.

– Хочешь, чтобы я подобрала другое? У меня есть несколько: твердый, эрегированный, готовый войти в любую секунду.

– Я не… – начинает он, но замечает, что говорит слишком громко.

Он возражает почти криком и изо всех сил старается это исправить в процессе речи.

– Я не собираюсь этого делать.

– Не собираешься кончить? – спрашиваю я.

Хоть я и понимала, что делаю, клянусь, я не ожидала такой реакции. Как будто слово кончить – это оружие, вдруг приставленное к нежному месту. Он уклоняется от него; неровно дышит, не знает, как с ним быть. А лучше всего – то, что его глаза словно… закрылись на долю секунды. Как будто он закатил их, прежде чем снова овладеть собой.

– Не произноси это слово, – говорит он резко, остро, словно острые ножницы, режущие бумагу.

Хотя его лицо идет вразрез с его словами. По-моему, он почти дрожит и постоянно облизывает губы. Постоянно облизывает и облизывает, они сводят меня с ума, не говоря уже о нем.

– Мне подобрать другое?

Он поднимает свободную руку, длинные пальцы разжаты и напряжены, передавая универсальный сигнал – просто замолчи, прямо сейчас. Дай мне секунду.

– Я имела в виду, что могу спросить тебя о чем-нибудь другом? Например, ты был уже близко?

– Что?

– Ты был уже близко к этому, когда я вошла? Или ты только начал этим заниматься? – Я замолчала, чтобы считать эмоции на его лице. – Лучше, когда я так говорю? Побольше местоимений и поменьше значащих слов типа ты уже начал мастурбировать, когда я постучала в дверь?

– Знаешь, то, что я сказал тебе раньше, не значит, что я должен сидеть здесь и такое от тебя выслушивать.

Думаю, он хотел, чтобы в его голосе звучала обида или злость, но вышло совсем не так, возможно, потому что он ни на сантиметр не сдвинулся с места. И это его дыхание, из-за которого мускулистая грудь заметно и яростно поднимается и опускается.

– Так вперед, – говорю я, и от этого все становится только хуже.

Колебания подходят к его горлу, когда он смотрит на дверь, на лице застыла нелегкая дилемма: если он встанет, я воочию увижу то, о чем до сих пор только догадывалась.

Что у него сильная эрекция.

– Ты сейчас намеренно жестока.

– Нет, думаю, жестоко было бы сказать тебе что-то грубое типа: «Я бы хотела смотреть, как ты дергаешь свой твердый член, пока не кончишь на себя», – я снова замолчала, но на этот раз не для того, чтобы считать его эмоции, – думаю, сейчас я хочу усилить драматический эффект. – Или пока не кончишь на меня, потому что, знаешь, тебе стоит только попросить. Я бы сняла ночнушку, и ты смог бы просто… кончить мне на сиськи.

Он издает следующий звук:

– Оу.

Но больше никакого сопротивления. По-моему, он вообще про него забыл, где-то между словами кончить и сиськи.

– Или мне в рот. Ты это предпочитаешь? Предпочитаешь давать ей в рот, а когда она уже почти перестанет справляться, спуститься ниже.

– Хватит! Пожалуйста… замолчи на секунду. Я не могу… Я не… ты правда хочешь все это сделать?

Конечно, теперь я осознавала, что дразнила его. Эти слова служат для провокации, а видит бог, его реакция очень заметна. Настолько, что именно он делает все конкретным, хотя делает это через призму недоверия. Он не верит, что я на самом деле предлагаю то, о чем говорю, а кроме того…

Я не верю, что действительно этого хочу.

– Это зависит от…

– От чего?

– От того, хочешь ты меня или нет.

На этот раз его глаза не закрылись, скорее он зажмурился. Как будто я его ударила, но чем дольше это длится, тем больше мне кажется, что эти удары его не ранят. Возможно, они заставляют его слегка потеть, и, безусловно, ему некомфортно… но ведь это не то же самое.

Мне некомфортно, и все, что я могу сказать об этом чувстве, так это то, что от него у меня между ног становится горячо и влажно. Мой клитор набух и почти трепетал, и не думаю, чтобы это было только из-за сказанных непристойностей.

– Мэллори, – говорит он, словно собираясь озвучить мой смертный приговор.

Хотя, вообще-то, когда он договорил, было больше похоже, что это приговор ему самому.

– Мне правда нелегко было бы такое делать.

– Я бы ни за что не догадалась.

Ну, серьезно, ему что, кажется, что это открытие меня поразит?

– Нет, я имею в виду… я имею в виду, что я пришел сюда в полночь, и я все еще в том состоянии, в котором был тогда.

Ладно-ладно, может, он и поразил меня немного. Но только в том случае, если я правильно его понимаю, в чем сомневаюсь. Никто не смог бы мастурбировать два часа, и чтобы это ничем не закончилось.

Никто.

– Мне это кажется почти невозможным, чтобы… знаешь… – он останавливается и закатывает глаза; в окончании фразы звучат одновременно печаль и злость, – … быть нормальным.

– Ты мастурбировал с двенадцати часов и не испытал оргазма?

Не могу даже притвориться, что это вопрос, а не выражение недоверия, от которого у меня, по-моему, бровь поднялась до самых волос.

– То есть… ты серьезно? Серьезно?

– Да.

– Ты точно знаешь, как это делается? Ты не можешь кончить, натирая коленную чашечку, так, для справки?

– Да, спасибо за информацию. Мне не стало хуже из-за моих очевидных сексуальных проблем, совсем.

– Арти, не думаю, чтобы у тебя были какие-то проблемы, – говорю я, но это тупик.

Казалось, его взгляд способен краску со стен снять, таким он был наполнен испепеляющим презрением.

– Ладно, если только небольшие. Но если ты так легко возбуждаешься, ты можешь так же легко кончить. Думаю, тебе просто нужно расслабиться.

– Так легко, потому что я нахожу тебя невероятно… притягательной.

Как сказать ему, что от этих слов мое сердце забилось реже? Потому что, разумеется, я знаю, что он имеет в виду. Он имеет в виду то, что не может произнести: возбуждающей и сексуальной, и что-то еще… что-то, что делает его взгляд такими мягким.

– Интересный способ об этом сказать.

– Другого у меня нет. Я смотрю на тебя, слушаю тебя, и это происходит.

Эти нерегулярные удары становятся еще реже, отдаваясь в моем влажном влагалище. Я уже такая мокрая, что практически могу услышать это при движении. Оно уже не просто покрывает промежность, но и разливается по всем губам, превращаясь в одну липкую, скользкую смесь.

И причиной этому среди всех людей Земли стал именно Арти Картер.

– Тогда, может, мне продолжать говорить, пока не произойдет нечто большее? – предлагаю я, и, хотя он качает головой и, возможно, отвечает нет, все в порядке, теперь я знаю, чего он на самом деле хочет.

– Твоя рука сейчас на члене? – спрашиваю я, и он слегка от меня уклоняется.

Целая вечность проходит, прежде чем мне удается что-то из него вытащить, потом снова избегает моего взгляда.

– Вроде того.

– У тебя стоит?

Однако теперь его взгляд прикован ко мне.

– Ты шутишь? Я могу почти всю тебя рассмотреть через эту ночнушку, Мэллори.

Моя немедленная реакция – закрыть руками самые заветные места, но, разумеется, я этого не делаю. Я не могу. Я должна вести в этом танце, даже когда понятия не имею, что я вообще делаю.

– И тебе это нравится? – спрашиваю я, но не жду ответа.

Вижу, что он подбирает слова, что-то типа шутишь? Но хочу это пропустить.

– Хочешь увидеть больше?

Он издает звук, который даже на слово не похож.

– Хочешь увидеть мои сиськи?

Снова звук, еще менее понятный. Что-то вроде короткого О, а за ним короткое У, как будто он не может решиться. Но ничего, решу за него, надо всего лишь потянуть за ленточки…

– Боже, Мэллори, – говорит он, когда видит уже не только очертания моей груди.

Когда я распахиваю ночнушку, он уже дрожит, совсем немного, но достаточно для того, чтобы я почувствовала себя восхитительной.

Я даже не подозревала, что можно испытывать такое, когда мужчина на тебя смотрит. Обычно на мне уже кожаный корсет и трусики с открытой промежностью, но мы все еще даже не близко к дрожи, сильному возбуждению и оооооо, его свободная рука медленно тянется ко мне. Уверена, он умирает от желания сделать что-то абсолютно безобидное, например, положить непорочную руку мне на коленку.

Но дело в том, что я не хочу безобидного. Мне кое-как удалось затащить в постель этот магически притягательный и загадочный лакомый кусочек. Сейчас не время для осторожностей.

– Положи руку на член, – говорю я ему, – но тут он меня удивляет.

Его голос хриплый, потерял всю свою форму, но ему каким-то образом удается говорить. Дрожа, он все еще способен сказать мне:

– Она уже здесь.

Мой клитор набух, болит и молит, чтобы его потрогали. Для него будет уже слишком, если я просто проведу рукой между ногами. Просто это будет честно, если учесть, чем сейчас занят он. Очевидно, что он мастурбирует под едва приподнимающейся простыней.

– Тебе приятно? – спрашиваю я, в ответ он отворачивает голову от подушки. – Тебе приятно самому себя ласкать?

– Хмм, – говорит он, и его рука под простыней задвигалась быстрее.

– Выглядит неплохо, мне хочется сдернуть простыню и увидеть, как ты дрочишь свой большой член, ведь ты большой, не так ли?

Я почувствовала тебя, раньше, толстый и твердый и, казалось, готовый продолжать вечно.

– Думаю, я… – старается он, но едва ли может продолжить. – Возможно.

– Ты чувствуешь, что он большой, в твоей руке, сейчас.

– Да, боже, да.

– И ты весь скользкий, не так ли? Этот звук… это ведь смазка?

На этот раз он стонет в ответ. Глаза закрыты, верхняя губа вытянулась в эту тонкую-тонкую линию.

– Или ты настолько возбужден, что уделал все вокруг?

Снова стон, мне это так незнакомо и так будоражит, как трахаться прилюдно, разумеется, я знаю, почему. Потому что очевидно, что этот стон в данном случае означает: он отвечает да, хоть и без слов.

– Ооо, это так грязно, – говорю я ему, но он этого даже не заметил.

А вот слово «грязно», напротив, заставило его всего вздрогнуть, после чего он начинает словно… прыгать на кровати. Словно трахает невидимую вагину.

– Так хорошо, малыш? – спрашиваю я, хотя в этом и нет необходимости.

Свободная рука сжалась в кулак, сминая простыни, и через мгновение после этого острейшего напряжения он поднял на меня глаза.

Разумеется, похоть не позволяет ему открыть их широко, но важно не это. Важно то, что он поймал мой взгляд и продолжает дергать свой член. Боже, как бы я хотела заговорить его до оргазма.

– Сделай это, – говорю я. – Кончи ради меня.

Кажется, что большего и не требовалось, как только прозвучало слово «кончить», он наклонился вперед, его рука чуть не рвет зажатую в ней простынь. Его рот приоткрыт, и из него доносятся ранее запертые там звуки, он жадно пожирает меня глазами в момент удовольствия.

Он кончает. Кончает.

Серьезно, кажется, что это длится вечно. Не думаю, чтобы мне когда-то доводилось встречать мужчину, который бы так кончал, абсолютно необузданно и отчаянно. Один раз он даже назвал меня по имени, и оно прозвучало не тихо.

Я даже могла поверить, что внутри он не был нем как рыба, совсем нет.

Глава 4

По-моему, на следующее утро я ждала, что он станет прежним. Словно мне просто приснились джакузи и его постель, а теперь я снова увижу его настоящего – холодного и отстраненного, готового ненавидеть меня каким-нибудь новым и более интересным способом.

Но этого не происходит. Он так переменился, что я сама занервничала. Если он останется таким расслабленным и непривычно внимательным ко мне, Джеймс и Люси обо всем догадаются. То есть Джеймс видел, что мы стояли неприлично близко там, в джакузи. А Арти спрашивает, не хочу ли я еще кофе с маффином.

Это почти инсинуация, и я не хочу, чтобы они ее заметили, хотя и понятия не имею почему. Не то чтобы я стесняюсь, что провела прошлую ночь, доводя моего в прошлом злейшего врага до оргазма, и это продолжалось около часа. Или того, что он потом пытался поцеловать меня, такой мягкий и нежный, совсем не такой, как обычно.

Боже. Боже. У меня колени дрожат от одного воспоминания об этом. Я не осмеливаюсь смотреть на него, потому что а вдруг, понимаете? А вдруг он снова включит подонка и я останусь отрезанной от мира на острове под названием недавно он назвал тебя вульгарной?

Это заставляет меня выпускать коготки, хоть я этого и не хочу. А когда понимаю, что именно так веду себя, начинаю творить глупости, чтобы все исправить. Говорю такое, чего раньше ни за что бы не сказала, чтобы ему понравиться.

Например:

– Ой, какая милая музыкальная шкатулка.

То есть она и правда милая, весь этот антикварный магазин, в котором мы оказались, милый, и мы все невероятно мило проводим время, разъезжая по деревушкам, поедая мороженое и занимаясь всем тем, чем и положено в отпуске. Но при всем этом мои слова звучат странно и фальшиво, как будто я слишком стараюсь.

Кроме того, теперь каждый раз, когда я с ним разговариваю, у меня перед глазами всплывает дюжина маленьких пошлых картинок. Как побелели его пальцы, когда он сжал простыни, какими нежными стали его губы во время оргазма. Я от этого краснею и уверена, он это видит, сейчас я на этом уже не циклюсь.

Напротив, я не перестаю изумляться, как он ко мне близко, или тому, как для него должно быть непривычно быть таким милым и искренним относительно моих глупостей.

– И правда, милая, – говорит он и кладет мне руку на спину.

Он слишком, слишком уж много внимания уделяет этой шкатулке для человека, который так быстро возбуждается.

Разумеется, я прочла это на его лице, как только обернулась. Хоть, клянусь, я и не думала ни о чем неприличном. Просто мне было интересно посмотреть, сколько здесь людей, которые, вероятно, смотрят на нас, прежде чем я сделаю что-нибудь невинное типа… не знаю чего.

Положу ему руку на талию?

– Мэллори.

Или положу руку ему на задницу.

– Да? – отзываюсь я, но это лицемерно с моей стороны.

Я знаю, почему он практически прошипел мое имя, и отнюдь не потому, что он заметил сервиз наверху у окна. А потому что, завладев его задницей, я не могла перестать сжимать ее. Ну серьезно, кто же меня осудит? Она такая восхитительная под этими его шерстяными брюками. Упругая, но не слишком твердая, и большая, пропорционально остальному телу.

Как будто он очень-очень любит поесть, но не позволяет баловать себя слишком часто.

– Продавец рядом, – говорит он мне, я снова оборачиваюсь, но мне кажется, что она стоит в миллионе километров от нас, и, кроме того, я же не хватаю его за мошонку.

Хоть именно это я и сделала в следующую секунду.

– Боже мой, – произнес он, но меня останавливают не слова, а то, что он кладет руку на мое запястье, как только я схватила его за выпуклость между ног. Кроме того, он продолжает смотреть перед собой, будто ему все равно, чем я там занимаюсь, однако он не очень-то хочет, чтобы я прекращала.

– Я не могу перестать думать о твоем члене, – шепчу я, и теперь-то он точно не хочет мне помешать.

Он даже немного наклоняется вперед, чтобы лучше меня слышать. Хотя и продолжает притворяться, что ничего не делает.

– Мы в антикварном магазине, – информирует он, но я не могу игнорировать тот факт, что он не препятствует моей руке.

Он бы мог, если б захотел, он меня как минимум вдвое сильнее, но он этого не делает. А просто стоит здесь, застывший, пока я ласкаю нечто, уже совсем не такое мягкое.

– Тебе приятно? – спрашиваю я, хотя и так это знаю: я чувствую, как под моей рукой все твердеет, и когда мой большой палец оказывается на головке его члена, он не может удержаться, чтобы не начать двигать тазом вперед. – Мне приятно.

– Правда?

– Боже, да, очень – смотри, как он встал.

Он вздрагивает, но боюсь, он не может этого отрицать. Он так возбужден, что его брюки двигаются крайне непристойно, и если бы сейчас мне захотелось поступить жестоко… скажем, развернуться и уйти из магазина, он бы не смог последовать за мной, а вынужден был бы стоять здесь, перед керамическими уточками, и ждать, пока его член уменьшится достаточно, чтобы он смог обернуться к людям.

Чего бы мне совсем не хотелось в ближайшем будущем.

– Я хочу взять его в рот.

– Боже мой, только не здесь. Ничего здесь не делай, ладно? – говорит он, словно действительно верит, что я на это способна.

Он и впрямь думает, что я опущусь на колени и начну сосать у него прямо посреди магазина, хотя, честно говоря… Не так уж и сильно он ошибается.

– Ты не хочешь, чтобы я опустилась вниз?

Он чуть было не посмотрел на меня, прежде чем понял, что это не лучшая мысль. Куда лучше будет продолжать смотреть на керамических уточек, пока я долго и непристойно занимаюсь его твердым членом.

– Не здесь, – говорит он, настолько яростно, насколько это позволяет шепот.

Разумеется, его буквальные слова предоставляют мне огромную свободу, но я аплодирую ему хотя бы за попытку. Он выбрал правильный тон, хоть и не правильное возражение.

– Тогда, может, где-то еще?

Тут он уже смотрит на меня. Его взгляд потерянный и полный вожделения, губы слегка приоткрыты, словно только и ждут моего поцелуя. Он ждет, пока я потянусь и поцелую его.

– Как я должен на это ответить? – спрашивает он.

Мне ничего не стоит читать между строк: он хочет сказать да. Черт, может, он хочет сказать гораздо больше, чем просто да, просто не знает как.

– Могу предложить несколько вариантов, – говорю я, поскольку это представляется наиболее любезным. В продолжении – чуть меньше любезности: «Ты мог бы предложить вернуться в машину, сесть на заднее сиденье. Никто не заметит, если мое лицо окажется у тебя между ног, и…»

– Ладно, ладно, хватит.

– Ты уверен, что этого хочешь? Звучит так, словно ты не хочешь. У тебя такая эрекция… Держу пари, что, если б я продолжила, ты бы кончил прямо здесь.

– Боже.

– Хочешь, чтобы я засунула руку тебе в штаны?

– Нет-нет… давай просто вернемся в машину, ладно? Я хочу вернуться в машину.

Не могу перестать ухмыляться, когда он это говорит. Хотя он тут же передумал и сказал нет. Он совсем не хочет минет на заднем сиденье.

Но все равно его получает.

Я не могу удержаться, когда мы оказываемся в машине, и он пытается завести разговор о чем-то постороннем: о погоде, о лесе, у которого мы остановились, или о том, сколько, по моему мнению, Джеймс и Люси будут вместе. Словно он подгоняет меня светской болтовней, когда все, о чем я могу думать, – схватить его потрясающее тело и поцеловать его потрясающие губы – и то, и другое он позволяет мне сделать без всяких возражений.

Он откинулся на сиденье, его губы влажные, нежные и открытые. Все тело как натянутая струна под моими прикосновениями… пока я не добираюсь до его все еще твердого члена. После этого он совсем обмяк, а его бедра приподнимались сами по себе. Его большая рука опустилась на мое запястье, как и в магазине, но в этот раз иначе. Она не сдерживала меня, а скорее побуждала меня продолжать, двигаться вперед, делать все, что задумала.

Он не может говорить, но вместо этого может делать нечто еще. Например, засовывать язык мне в рот, когда мне наконец удается сделать поцелуй более глубоким и влажным. А когда я начинаю расстегивать его брюки, он помогает мне с ремнем. Он мне помогает, а значит, и правда хочет, чтобы я это сделала.

И это стало совсем неудивительно, когда я достала из штанов его твердый член. Не уверена, что «твердый» – подходящее слово, я вообще такого раньше не видела. Кожа вокруг влажной головки так натянута, что просто блестит, и пока я смотрела, на конце появилась капля смазки. Я даже увидела то, как она скользит вниз по откровенно великолепному основанию, хотя, честно, говоря, я слишком долго любуюсь. Примерно через час после того, как я загипнотизированно на него уставилась, он сидел ровно и заправлялся.

– Извини, – говорит он.

Нет, серьезно, он говорит «извини», как будто он меня против воли в машину затащил. А не так, как было на самом деле, ведь это я слюни пускала на его огромный твердый хер.

– Он крупный, да?

Крупный? Он только что сказал крупный? Он настолько далек от крупного, практически в другом измерении. То есть, я говорю не только про размер, из-за которого на него могли бы молиться друиды, но и идеальные пропорции. Он не толстый у основания и сужающийся к концу, как у некоторых парней. Он не сгибается влево и не качается, как у многих с большим размером.

Его член толстый, атласно гладкий и необыкновенно сладкий, это объясняет, почему я немедленно наклонилась, чтобы облизать его от основания до кончика. Разумеется, он сразу стал твердым. А после того как я осмелилась на нечто большее, как, например, отполировать весь след этой капельки смазки до самого верха, я почувствовала, как он повернулся на сиденье, словно собирался меня остановить. Он даже мне руку на плечо положил, универсально понятный жест, означающий: «Сейчас я тебя оттолкну».

Только он этого не делает.

– Оооо, боже, знаешь, тут люди. Я их вижу в окно, – говорит он вместо этого, мне же было немного сложно сразу ему ответить.

– Так ты хочешь, чтобы я остановилась? – спрашиваю, не ожидая ответа. Он просто качает головой, что значит нет, продолжая смотреть в окно, на людей, которые могут нас застукать. Рука на плече теперь скорее направляет меня.

Он правда хочет, чтобы я это делала. Он так этого хочет, что, когда я наклоняю голову, чтобы снова вылизать эту скользкую щель, он резко поднимает бедра. Стонет для меня, и его стон вонзается в разгоряченный секс. И за то, и за другое мне хочется его вознаградить.

– Тебе нравится? – спрашиваю я, на этот раз не жду ответа.

Я не жду, что он начнет пытаться произносить слова, смущенно и тихо. Я просто беру в рот головку его скользкого члена и сосу, пока у него не останется ни малейших сил сопротивляться.

– Да… – говорит он со сбившимся дыханием, а потом – даже лучше, – ты подводишь меня к этому так быстро.

От него это звучит как откровение. Словно он с трудом может в это поверить, хотя все довольно просто.

Он настолько возбужден, что его яйца становятся горячими, как угли, под моими пальцами, и когда я правильно угадываю его желания… сосу жестко и тру языком этот чувствительный выступ на внутренней стороне…

– Да-да, так, – говорит он, почти бездыханный и неожиданно развратный.

Член увеличивается у меня во рту, рука с плеча как-то уже перебралась в волосы. Знаю, сейчас он это получит, но прежде мне от него кое-что нужно, и это не так сложно получить. Все, что мне надо, – это работать и работать над этим большим и твердым, пока его бедра почти окончательно не оторвутся от сиденья. Пока все не станет влажным, и он прямо на вершине, прямо здесь…

– Скажи мне, – говорю я, и он отвечает машинально, не задумываясь.

– Соси мой член, – задыхается он, но мне не нужно.

Он уже кончает на мою руку. Он уже наслаждается этим так, что меня наизнанку выворачивает. Я чувствую, как пульсирует мой клитор, единожды, сильно, когда он это сказал, и глядя на него, словно закончив с ним, его оргазм переходит ко мне.

Хотя, разумеется, этого недостаточно. Мне никогда не будет достаточно, потому что, похоже, у меня с этим есть вполне реальная и большая проблема.

Для меня исчезают какие-либо рамки, когда дело касается его.

Глава 5

Я изо всех сил стараюсь доказать себе, что ошибаюсь по поводу отсутствия рамок. Ну, разумеется, ведь в противном случае я просто сексуальный маньяк, почему-то одержимый злейшим врагом. И да-да, знаю, едва ли он все еще мой злейший враг.

Но все же в социальном отношении это меня смущает. Я пыталась убедить себя, что и раньше такого не было, но только потому что я идиотка. Ведь все очевидно, если посмотреть на все прямо, то мне нужно ответить за несколько значимых глупых слов и поступков, хоть прежде они и не казались глупыми.

Я имею в виду, например, то, что однажды я сказала Люси, что считаю Арти самым ужасным человеком во вселенной. А отпуск начался с того, что я сказала Джеймсу, что хотела убить его за то, что он позвал парня, у которого я только что сосала на заднем сиденье автомобиля.

Когда все это всплывет, я буду выглядеть ужасно глупо. Как тупая и пустая девка, которая плюет на все свои принципы ради милого личика, отличной задницы и большого члена, несмотря на то, что я начинаю подозревать, что эти его достоинства ни в какой степени не повлияли на мое поведение. То есть Арти был самым красивым мужчиной, которого мне доводилось встречать и до того, как все это случилось. Он был красивым, когда говорил мне держать себя в руках или когда называл моего парня троглодитом.

Он красивый прямо сейчас, когда стоит над моей кроватью и спрашивает, не хочется ли мне яичницу на завтрак.

Но я сейчас думаю не о его красоте. Мне интересно, что именно он станет делать, если я скажу ему, что у меня рука между ног, прямо сейчас, под одеялом. Что прошлый час я сдерживалась, чтобы не мастурбировать только оттого, что он сказал соси мой член, а потом сам возбудился так сильно, что кончил мне на руку и на лицо.

Конечно, он весь побледнеет. Даже начнет извиняться, что мне в рот попало, но вот в чем проблема: такое его поведение не заставляет меня думать: ах, какой милый парень. И ни в коей мере не отталкивает меня, словно его обычная вежливость делает его менее мужественным.

Нет-нет-нет.

Это меня возбуждает. Даже больше, чем возбуждает. Я становлюсь дикой, я не могу даже ответить, когда он стоит здесь и непринужденно спрашивает меня про яйца. То есть, умом я понимаю, что он хочет обсудить со мной завтрак, но другая часть меня – та, что находит его скованность крайне очаровательной, не может воспринимать это так же.

Думаю, он сдерживает себя, чтобы не смотреть на мое тело. Его взгляд хочет скользить вниз по одеялу и следить за моими движениями под ним, но он старается смотреть мне в глаза. И все, что он говорит про разбивание, поджаривание, переворачивания и… что там еще?

Это все напускная непринужденность. Я знаю, так и есть, потому что, когда он понимает, чем именно я занимаюсь, все слова умирают у него на языке. Обращаются в пыль и разлетаются, вместе с натянутой улыбкой, которая стоит ему таких усилий.

– Ты… правда это делаешь? – наконец ему удается, вижу, что не без труда.

А когда я достала руку и положила ее за голову, ему совсем сложно стало дышать и вести себя, как человек.

Хотя, честно говоря, когда я подвинула руку, одеяло соскользнуло вниз. А под этим одеялом, возможно, я совсем чуть-чуть раздета.

– А что именно я, по-твоему, делаю?

– Думаю, ты пытаешься вернуть меня к тому, чем я занимался той ночью.

Я не удержалась от смеха, его разум работает очень странно. То есть он говорит это наполовину в шутку… и все же. Где он это откопал?

– Так это ответная мастурбация.

Он закрывает глаза рукой и произносит тихое боже, и, разумеется, я знаю почему. Потому что я сказала конкретное слово, сделав все абсолютно реальным, вместо того что он держит на расстоянии вытянутой руки.

– Послушай, Мэллори, – начинает он, потом тяжело вздыхает, отчего его ноздри сужаются, прежде чем завести какую-то свою речь, и судя по его В Высшей Степени Серьезному лицу, это будет нечто выдающееся. – Ты мне нравишься. Нравишься настолько, что я… Я думаю о тебе даже слишком часто. Но мне правда нужно, чтобы у нас было больше… ухаживаний. Нельзя просто сходить куда-нибудь, выпить, прогуляться до дома, поцеловать на ночь?

Ох, знаете, возможно, эта речь будет нелепо романтичной о его настоящих чувствах. Да, возможно. А потом внутри меня все будет нелепо подниматься и опускаться, и я буду вынуждена дразнить его, только чтобы это прекратить.

– То есть ты говоришь, что я не должна мастурбировать? Ужасно, что я этим занимаюсь, – говорю я, явно с юмором… поэтому удивительно, что он так громогласно протестует.

– Что? Нет-нет, я не говорю…

– Что-то не так с мастурбацией? Мне это вредно, и я от нее могу ослепнуть?

– Боже, нет, Мэллори, я бы никогда… – он умолкает на середине фразы… делает над собой усилие, смотрит на меня. – Ты меня дразнишь, разве нет?

Я ставлю большой палец на расстоянии дюйма от указательного:

– Чуть-чуть.

– Думаю, сейчас со мной это несложно, – говорит он.

А потом происходит что-то непонятное. Это странное чувство начинает стучать в моей груди, теплое, давящее и полное вины. Он открывает мне все свои новые и искренние переживания, а я что делаю?

Дразню его за это.

– Да, но этот парень нравится мне куда больше, – говорю я и сразу делаю глубокий вдох.

Я знаю, что собираюсь сказать, и это, черт возьми, пугает.

– Я бы хотела сходить с ним на свидание.

Однако он не заставляет меня об этом пожалеть. Просто спрашивает правда? Словно это абсолютно невозможно, чтобы я захотела сесть с ним за стол и заказать обед для двоих.

– Да, правда, – говорю я и беру его за руку свободной рукой – как жест поддержки, наверное, милый, теплый и дружелюбный.

А поцелуй, который он мне дарит… он тоже милый, теплый и дружелюбный. Он просто наклоняется ко мне, прижимает свои губы к моим, так целомудренно, не открывая рот, похоже на то, как нас целуют бабушки. Одна рука лежит на моем лице, его огромное тело просто вежливо нависло надо мной.

Дальше, не знаю, как это все получилось. Не понимаю, что происходит. Сначала мы держимся за руки и разговариваем о свиданиях, а в следующую секунду мои руки уже по локоть в его великолепных волосах, а мой язык – у него во рту, но, клянусь, я понятия не имею, как он там оказался.

И так же не знаю, в какой момент одеяло… сползло с меня. Знаю только, что сползло, потому что я совсем голая, вся моя кожа чувствует холодный воздух, и думаю… думаю, он хочет поцеловать что-то, помимо моих губ.

Может, мою грудь, которая кажется такой напряженной, и такой чувствительной и ооооох, особенно так, когда он проводит мягкими губами по твердому соску. И не могу сказать, что это вышло случайно, поскольку, перестав целовать одну маленькую напряженную точку, он переходит ко второй.

А потом он лижет их.

Я не могу даже притворяться сдержанной, спокойной и переживающей о его чувствах после такого. Он словно нажимает на кнопку, посылающую электронный заряд прямо в мой клитор, и хоть моя голова все еще полна милых мыслей о держании за руки, мое тело готово и ждет оргазма, которого еще не испытывало.

Так что я просто иду вперед и говорю то, что он больше всего хочет от меня услышать.

– Да, лижи меня так. Именно так, – боже, я вся мокрая.

Потому что… вообще-то… так и есть. И если мои слова его цепляют, то тут уж я ничего не могу поделать. Я и не хочу ничего делать. Я хочу его возбуждения и безумия, потому что таким он тоже меня возбуждает.

Возбуждает настолько, что, безусловно, может это услышать, когда я снова начинаю ласкать свой клитор. Он даже немного приподнимается, словно собирается заглянуть мне между ног, но потом не может оторваться. Он бросает на меня вопросительный взгляд с глубокой морщинкой над носом. Бросает несколько неловких слов, которые кажутся бессмысленными.

– Ох, ты… ты хочешь просто… – пытается он, и – как мило с моей стороны! – я прекрасно его понимаю.

Я никогда не читала мысли Арти, но это едва ли сложно, сейчас он спрашивает, хочу ли я остаться одна.

Чего мне не хотелось.

– Мне просто нужно кончить, – говорю я, потому что это правда.

Я уже ощущаю почти физическую боль, и уже не могу даже трогать клитор. Приходится гладить кожу вокруг него, так что удовольствие немного притуплено в отличие от огромного, жадного чувства, которое собирается захватить меня.

Но его поступки говорят о том, что он мне не верит. Он реагирует так, словно я сказала какую-то невообразимую пошлость. Он закатывает глаза, подается ко мне всем телом… на секунду мне кажется, что он сейчас стянет свои спортивные штаны и трахнет меня, что не помогает в моем положении.

Мне не хватает совсем немного, и я сообщаю ему об этом, по-моему, вполне очевидно, что у меня были скрытые мотивы сказать ооох, я кончу прямо себе на руку. Они имеют почти тот же эффект, что и те, только на этот раз ему есть что сказать в ответ.

– Разреши мне, – говорит он, что не значит практически ничего, то есть… что именно я должна ему разрешить?

Он никогда не говорит о таких вещах четко. Никогда не говорит ясно, и хотя это меня заводит, я бы все-таки хотела.

– Разреши мне опуститься к твоей промежности.

Боже, думаю, я тихо засмеялась, когда он наконец это сказал. Совсем не от злости – скорее от шока. Разумеется, он рванул от меня, как только я издала этот дурацкий звук, но ничего-ничего.

Через секунду я издала другой, вместе со словами, которые ему, очевидно, очень понравились.

– Малыш, скажи это еще раз. Ради меня.

Он трогательно мне улыбается, это волнует меня не меньше, чем его слова.

– Думаю, это был мой предел, – отвечает он, но я знаю, что он врет, он врет: это скрыто в нем, и теперь я это знаю, и все, что от меня требуется – это просто…

– Пожалуйста. Пожалуйста. Я уже так близко… меня так заводит, когда ты говоришь непристойности.

Я замечаю, что его дыхание становится тяжелее после слова непристойности. Но все-таки кое-что он для меня подбирает.

– Я хочу… лизать тебя там.

– Где? – спрашиваю я, поскольку нерешительных намеков недостаточно – я хочу подробностей, красивых, восхитительных подробностей.

– Между ног.

– Ты хочешь поцеловать внутреннюю сторону бедер?

Он трясет головой, но это скорее походит на знак тяжелой внутренней борьбы, чем на малый жест.

– Нет, ты знаешь, чего я хочу.

Не знаю. И если ты мне в скором времени не скажешь, твои желания останутся неудовлетворенными. Думаю, у меня еще секунд 30.

Он смотрит мне в промежность, поэтому я устраиваю ему интересное шоу. Большой палец – на клиторе, два других раздвигают мои невероятно блестящие половые губы. Все готово для него, надеюсь, это сработает.

Конечно, на самом деле я этого и не жду. Меня поразило – почти тряхнуло! – когда у него довольно резко стали вырываться слова, такие неловкие, отчаянные и, о боже, такие возбуждающие.

– Я просто хочу вылизать твой клитор, – говорит он и не останавливается на этом.

Он заговорил о моем влагалище, о том, какая я мокрая и как ему не терпится меня попробовать.

Он отталкивает мою руку, потом опускает лицо мне между ног. И все, ничего особенного, хотя, клянусь, это становится прекрасным, когда его язык находит мой клитор. По-моему, я повисла над кроватью, и только его руки на моих бедрах меня удерживали. В противном случае, я бы уже свалилась вниз и, возможно, провалилась куда-нибудь в холл, потому что боже мой.

Он делает это совсем не так, как другие мужчины, которые мне попадались. Он не просто прилипает языком… и слегка ударяет им вокруг. Напротив, он покрывает всю увлажненную, скользкую область вокруг моего клитора, пока я не чувствую, словно по мне ударяет удовольствие. Я даже не могу четко различить эти удары и говорю ему об этом.

Но он уже меня не слышит.

– Серьезно, Арти, – говорю я, думаю, потому что… его язык… это уже слишком, это… да ради всего святого, когда он сосет клитор… – Не надо-не надо, я кончу.

– А разве не это – цель? – спрашивает он, но после шутки немедленно возвращается к облизыванию.

Его рот такой горячий и жадный. Руки крепко держат мои бедра, что означает, что я не могу уклониться от этого уж слишком интенсивного контакта.

Хотя, видит бог, я пыталась. Думаю, я залезу на ближайшую стену, но, когда оргазм, наконец, наступает, я благодарна за то, что он удержал меня на кровати. Я благодарна, что его руки – на мне, держат меня, когда удовольствие пульсирует у меня в вагине, думаю, в противном случае я бы не удержалась.

Я не могу взять его в таком состоянии. Я даже не знаю, что сказать, когда все закончилось, но ничего. Второй раз за это утро он берет все на себя.

– Сейчас я собираюсь тебя трахнуть, – говорит он.

А я просто лежу, обмякшая, и смотрю, как он делает нечто восхитительное: снимает свою одежду. Видно, что он стесняется слов и ему не по себе рядом с девушками, которые ему нравятся, но когда все это проходит, ему ничего не стоит раздеться.

Это невероятно. Он такой большой, волосатый и крепкий, что на мгновение я замираю, не в силах даже пошевелиться. Его плечи как коромысло. Его бедро длиннее, чем вся моя нога, и я знаю это, хоть никогда и не задумывалась о чем-то столь странном, как длина бедра.

Обычно меня в такие моменты занимают другие части тела, но с ним это сложно. В нем так много всего, чем можно изумляться, так что я все еще изумляюсь, хотя он уже давно покончил с одеждой. Вообще-то уже через секунду он стал выглядеть немного более смущенным, словно у него где-то вскочил нарыв, о котором он не знал. Он даже посмотрел вниз на свое роскошное тело, чтобы поискать, где он может быть, прежде чем мой высохший рот снова стал способен на слова.

– Подойди, – говорю я ему. – Иди сюда.

Звучит не слишком убедительно, знаю, но в тот момент это было все, на что я была способна. Я снова почувствовала это пульсирование между ног, так скоро после такого сильнейшего оргазма, – и чем дольше он там стоит, тем становится хуже.

Но спасибо, что он хотя бы меня слушает. Он медленно ложится на кровать, где я растянулась, его большой, теперь даже немного пугающий член слегка покачивается между ног, как деревянный. И, разумеется, единственное, о чем я могу сейчас думать – так это о том, какой он на ощупь. У моего бывшего бойфренда был в два раза меньше, и у меня уже возникали некоторые проблемы, так что одному богу известно, чего мне ждать.

Даже не знаю, где он достает презервативы такого размера.

У меня была парочка в прикроватной тумбочке на случай из-за несбывшихся надежд подцепить лакомый кусочек в каком-нибудь баре, но ни в каких мечтах о лакомом кусочке я не представляла его с таким членом королевских размеров. Обычно он у него был обычный, и у нас был нормальный секс на милом постельном покрывале, а не получасовые сражения Арти с куском резинки, прежде, чем он наконец ее натянул.

Что звучит ужасно, знаю, но, удивительным образом, это делает все еще более волнительным. Это все равно что стоять на вершине берегового обрыва и ждать своей очереди прыгнуть вниз. Когда он закончил, я уже так тяжело дышала, что, казалось, вот-вот потеряю сознание, и он – не намного лучше.

Конечно, не лучше. Я испытала один оргазм, он – ноль. Он весь стал таким нежным и упругим, как кусочек первосортного бифштекса. Я только удивляюсь, как он сознание не потерял от возбуждения, хотя признаю, держался он восхитительно.

До тех пор, пока я не сказала нечто, чего совсем не имела в виду. После чего вся его собранность обратилась в пыль.

– Да, вот он, – сказала я. – Вставь свой огромный член в мое влагалище.

После этого он словно растекся на мне. Задолго до того как он сделал то, о чем я просила, я почувствовала, как он дрожит. Я чувствую все эти судороги во всем теле, когда его рука оказывается между моих ног, и два пальца проскальзывают во влагалище.

Это само по себе возбуждает: не надо-не надо, я кончу, если ты продолжишь это говорить.

По-моему, он сказал кончу. Он сказал это слово и собирается это сделать только оттого, что я извиваюсь, из-за моих стонов и грязных разговоров. И разумеется, это заставляет меня продолжать.

– Влагалище, – говорю я, потом умолкаю, словно решая, хотя это сейчас невероятно сложно.

Сейчас два его толстых пальца трудятся в моей невероятно скользкой промежности, и это… боже, это невероятно. Мне неважно, как быстро он собирается это делать, я сделаю быстрее.

– Ты не хочешь, чтобы я употребляла это слово?

– Да, конечно… оооо, черт побери, ты такая мокрая.

Это странно, что самые обычные слова из сексуального лексикона, произнесенные им, так меня возбуждают? Сначала кончить, теперь мокрая. В ту секунду, когда он скажет кончить в твою задницу, у меня будет оргазм.

– Правда? Тебе нравится трогать мое горячее, скользкое влагалище?

– Не говори вла… просто… просто держись.

– Ты чуть не произнес его, не так ли, малыш? Давай-давай. Скажи это мне. Скажи влагалище, пока трахаешь меня.

Он закатил глаза, но продолжал. Вообще-то, думаю, он надеется, что я снова достигну наивысшего удовольствия от одних его пальцев. И, честно говоря, он не сильно ошибается. Боже, в этом он так же хорош, как и в вылизывании клитора, и через секунду он нашел точку G, но, когда я собираюсь сказать ему об этом, выходит только:

– Джирроррджанурджл.

Вместо чего-то, похожего на нормальные слова и предложения. Мне нужно просто положить одну руку ему на спину, а другую – на член, притягивая его к себе, пока он не сдается и не освобождает меня от этого сладкого давления.

Потом разом все заменяет на другой вид ласк. Оооо, это и правда другой вид. Он даже больше, чем я думала, но лучше всего – что он говорит со мной, пока вставляет свой громадный член в мою маленькую узкую дырочку. Он буквально произносит: ты такая маленькая, что я пополняю список фраз, которые я не должна находить возбуждающими.

Но меня возбуждает даже то, как он вытягивается, чтобы войти в меня, у него такое выражение лица, словно он одновременно умирает и воскресает от удовольствия. И лишь когда наконец – наконец – ему удается ввести головку члена по всей моей смазке в упругую вагину, один одерживает верх над другим.

По-моему, мы оба тяжело дышим. Я-то точно тяжело вздохнула. А когда он начинает двигаться, быстрее, чем я ожидала, и (слава богу) гораздо резче, то я не могу сдержаться. Я не сдерживаю ни одного стона, когда мое тело пытается и не может сжаться вокруг члена, заполняющего меня.

Да, именно так. Пытается и не может. Думаю, моему влагалищу просто некуда деваться, когда оно старается сжаться вокруг него, такого толстого и длинного, скользящего вперед и назад внутри него, хотя очевидно, что Арти ценит мои старания. Он подается вперед, когда я это делаю, а когда пытаюсь снова, говорит: не надо, точно так же, как и секунду назад.

Хотя, разумеется, уже по другой причине. В прошлый раз – из-за моего грязного рта, теперь – из-за моего грязного, жадного тела, пока я стараюсь почувствовать каждый дюйм наполняющего его члена. Я даже понимаю, что упираюсь пятками ему в задницу, чтобы еще усилить давление… немного больше этого сладкого-сладкого ощущения, которое заставляет представлять, что у меня цветы распускаются в животе или что-то еще, не менее нелепое.

А потом это случается, и эти мысли больше не кажутся такими нелепыми. Что-то разворачивается внизу живота, ничего похожего я раньше не испытывала. Другие парни добивались этого пальцем на клиторе или находясь достаточно близко, конечно, им удавалось… но не такое. Не это безумно-сильное ощущение, заставляющее меня вцепиться ногтями в его спину и беззвучно кричать, все мое тело вмиг сжимается так, чтобы из его уст прозвучали все слова, которые я больше не могу произнести.

– Оооо, ты кончаешь? – спрашивает он. – О, боже, Мэллори, я это чувствую членом, вот оно, крошка. Кончи на меня.

Хоть я и догадываюсь, что последняя фраза вызвана шоком от того, что я это делаю. Я повисла на нем как обезьянка, задыхаясь от попыток сесть на его теперь безумно твердый член. Мои пальцы оставляют полосы на его спине, но, кажется, он этого абсолютно не замечает.

Думаю, он уже на полпути, как и раньше – в машине. Он говорит непристойности, его лицо мягкое и открытое, когда я целую его губы, его стон растворяется в недрах моего тела.

Когда его руки вдруг крепко хватают меня, это почти так же приятно, как недавний оргазм. Он усаживает меня на свой член, я это знаю, и не знаю, что лучше: ощущения, которые я от этого испытываю, или то, как сладко видеть его уже отнюдь не таким заботливым. Когда у него наступает оргазм, он даже говорит мне схватить его, таким тоном, которого я никогда не ждала от него услышать.

– Сейчас фонтаном польется, – говорит он, гортанно, грубо, глядя на меня в упор.

Его пальцы в моей заднице, на бедрах, неожиданно влажные губы у моего лица. Оооо, да, он забыл свою заботливость, и это потрясающе. Это все равно что трахаться спустя 25 лет усмирения плоти. Все это выходит из него на одном долгом, восхитительном пути к удовольствию.

– Тебе хорошо? Тебе хорошо? – спрашивает он, но серьезно… что я, по его мнению, должна ответить? Я дождаться не могу, чтобы он кончил в меня, потому что в этот момент я буду видеть выражение его лица в самое сладкое мгновение.

Я даже удерживаю его, чтобы быть уверенной в этом, когда он делает ряд потрясающих, возбуждающих вещей, например, кусает свою губу и краснеет от шеи до лба, и оооох, он непременно будет издавать какие-нибудь громкие звуки. Я чувствую, как они поднимаются от двигающихся бедер и скользкой от пота спины, пока наконец не вырываются из него.

– Ах, Мэллори, – говорит он, за этим следуют поистине великолепные стоны и вздохи, а потом… потом кое-что еще – что-то, с чем я не готова была встретиться, не в этот момент, потому что я все еще дрожу от оргазма и большая часть меня просто хочет наслаждаться им в момент удовольствия.

Я даже чувствую, как увеличивается его член, когда он кончает. И я знаю это наверняка, когда он крепко прижимает меня при двух последних толчках. Меня словно вывернули наизнанку, и от этого ощущения я немного дрожу.

Одно это уже заставляет меня практически забыть все, что он говорил. Хорошие-хорошие слова, которые кажутся невозможными всего через неделю, хотя для него это было больше, разве нет? Могу заверить, что да, потому что это я тебя люблю далось ему крайне легко.

Забавно, что мне никогда так не казалось.

Эпилог

Мы стоим на крыльце, ждем Джеймса и неловко молчим, не знаю, отчего. Прошлой ночью этой тишины не было, когда после ужина в итальянском ресторане и бесконечного держания за руки, мы удовлетворяли друг друга в постели в позе 69.

Или возьмем предыдущую ночь, когда после милого пикника у озера и бесконечно приятных разговоров за жизнь, мы решили искупаться нагишом? После чего энергично потрахались на свежем воздухе.

Весь отпуск мы только и делали, что разговаривали и трахались, но теперь, когда мы стоим на крыльце и ждем завершения отпуска… теперь ничего? Просто молчим и испытываем неловкость…

Хотя… ставя здесь знаки вопроса, я лицемерю. То есть… да ладно. Я знаю, почему нам неловко, и это не касается нашего грязного секса. Ему не стыдно, и я точно знаю, что он хочет увидеть меня снова.

Но, к сожалению, причина, почему я это знаю, кроется в одном слове, которое он повторяет пугающе часто, а я сказать не могу. Оно здесь. Я знаю, это здесь, потому что в среду Джеймс наконец узнал, чем мы занимаемся, и сказал мне:

– Боже, вы ведь не просто трахаетесь, а?

Я вся покраснела, стыд, которого я так боялась, заполонил меня за долю секунды до того, как он заулюлюкал и сказал:

– Ты влюбилась! Мэллори влюбилась! Мэллори влюбилась!

После этого весь стыд испарился, и его заменило нечто другое.

Головокружение. Думаю, это называется головокружение, – когда я осознала, что он, возможно, прав. Я не испытывала этого к Дейву Требеки, после того, как мы год пробыли вместе. Или к Стюарту Уокеру – после двух лет.

Но я чувствую это к Арти через… три недели. А он терпеливо ждет, когда я об этом скажу, я это знаю. Он даже кладет мне руку на талию и заводит разговор о том, куда можно сходить в выходные, только чтобы разрядить обстановку.

В конце концов я не должна этого говорить. Мы можем просто пару раз увидеться и заняться восхитительным сексом, а потом сделать что-нибудь милое… ну, позавтракать с утра. А потом, если он захочет, мы можем провести день, занимаясь тем, что я никогда не пробовала, но чем занимаются другие пары.

Джеймс и Люси, например, уже занимаются. На днях они вместе читали газету, и все, о чем я думала, глядя на них в этот момент: Арти тоже стал бы так делать, если б ты его попросила.

Потому что он бы стал. Еще как! Он, по правде говоря, не может постоянно просить от меня чего-то грязного и непристойного или хотя бы все время намекать, что он возбужден. Просто он уж слишком счастлив, когда мы говорим о нормальных вещах в отношениях. Словно он уже знает, какими они должны быть.

В отличие от меня – я знаю только, как неловко поднять на него глаза, а потом выдавить из себя что-то вроде:

– Знаешь, я тоже.

Везет еще, что он меня понимает. Он, как и я, распознает намеки почти по азбуке Морзе. Он накрывает стакан, и я понимаю, что он ждет большего, нежели поцелуи на диване. Я накрываю стакан, и он говорит:

– Я знаю.

Только он все так не оставляет. Он не позволяет мне ограничиться нечеткими сигналами и полужестами, потому что в конце концов я же ему не позволяла. Я подталкивала, склоняла и упрашивала его на это, и, очевидно, он достаточно умен, чтобы поступать со мной так же.

– Но думаю, тут нелишне уточнить. Что это такое?

– Забота?

Он отворачивается к дороге, улыбаясь лишь одной стороной рта. Рука на моей талии вдруг соскальзывает и оказывается у меня под свитером.

– Хмм, хорошая попытка. Однако не совсем то, чего я ожидал.

– Может… может, я могла бы сказать: ты мне правда очень нравишься.

Он кивает, это так напоминает мою собственную реакцию, когда я заставляла его сказать «член», или «вагина», или «кончить». Его реакции – почти как эхо, и, думаю, он об этом знает.

Потому что он подонок. Ох, он подонок. Он мой злейший враг, и я ненавижу его больше, чем кого-либо во всем мире.

– Это… хорошо. Но я думаю, ты можешь куда лучше.

– Начинается на «л»?

– Возможно.

– Можно я произнесу по буквам?

Его рот растянулся в улыбке, и, когда он повернулся ко мне, клянусь богом, я растаяла. От мысли, каким жестким мне казался его взгляд, до того как все это началось, и какой он теперь теплый, мягкий и наполненный любовью.

Я хочу обнять его голову, но в конце концов делаю нечто куда менее безумное.

– Я люблю тебя, – говорю я, и мне практически не приходится прилагать усилий.

Кэй Джейби

В щекотливой ситуации

Глава 1

– Ты шутишь!

Кэрол не могла удержаться от смеха, глядя на Салли.

– Вечно мне не везет! Почему именно он? Я думала, со мной едет Грэхем. Да и вообще, что Камерон, черт его дери, Джеймс понимает в маркетинге этого товара?

Отпив эспрессо и вставив пластиковый стаканчик в разгневанные пальцы Салли, Кэрол села за стол, глядя, как сотрудники заполняют офис Зелкон Фармасьютиклз.

– Очевидно, он изучал маркетинг.

Салли вздрогнула, ожегши губу горячим кофе, несколько капель упали ей на блузку. Рассеянно смахивая капли кофе с одежды, она слушала Кэрол:

– Он был химиком. Работал в большой фармацевтической компании в Штатах. Я слышала, Грэхем говорил личному секретарю, как Камерон хорош в продажах и что он собирается предложить ему повышение.

Рычание Салли было подавлено пластиковым стаканчиком.

– То есть мне даже рассчитывать нечего, что Грэхем передумает?

– Увы… – Кэрол наклонилась и включила монитор.

– Но Камерон такой… такой…

– Высокомерный болван? – Кэрол помогла ей закончить предложение.

– Вот именно.

Кэрол уставилась в монитор, а потом задумчиво добавила:

– Привлекательный высокомерный болван.

Салли бросила в нее карандашом.

Камерон Джеймс смотрел сквозь стеклянное ограждение, отделяющее его кабинет от офиса. Четыре стола стояли друг против друга в два ряда, за ними – только женщины, стучащие по клавиатуре, параллельно отвечающие на звонки, попивающие чай, болтающие и перекладывающие бумаги, кажется, они ничего не упускают. Он всегда завидовал умению женщин делать несколько вещей одновременно и знал, что они были прекрасной командой; однако он не собирался им об этом говорить. Не раньше, чем они заслужат его уважение, как заслужили уважение Грэхема.

Его темные ореховые глаза остановились на Салли, сидевшей на своем крутящемся стуле и сосредоточенно смотревшей в экран. Грэхем клялся, что Салли нет равных в продажах, но Камерон не был в этом так уверен. Он в жизни не встречал таких неуклюжих людей, как она. Как вообще она могла создавать хороший имидж компании, если роняет флайеры и каждые пять минут проливает шампанское на конференциях по ярмарочной торговле?

Салли Брирс не казалась полезной. Да, он часто представлял, как слизывает пролитое с маленького аппетитного тела Салли… Но это фантазии, а здесь бизнес. Бизнес же не терпит сантиментов и мечтаний!.. Правда, Грэхем горячо ее рекомендовал. Может, стоит довериться его мнению?..

Взглянув в список дел, Камерон понял, что ему предстоит деловая встреча с Салли. Черт… В конце концов, подумал Камерон, водя курсором по экрану, она миленькая. Может, ее улыбка и фигурка помогают ей обходить конкурентов? Каким-то образом ее не слишком большая грудь всегда «здесь», нависает на границе его сознания. Возможно, подумал Камерон, это потому что на ней постоянно крошки, или краска из принтера, или какое-нибудь пятно.

Камерон замотал головой. При взгляде на Салли любой может увидеть свежие пятна на лацканах пиджака еще до того, как разглядит ее большие изумрудные глаза, хорошенькие маленькие ямочки, образовывавшиеся у уголков губ каждый раз, когда она улыбалась. Он чувствовал тепло в промежности, думая о ней, и спешил рассеять картинку, которую ему рисовало воображение. Он и правда должен предупредить ее, чтобы она была аккуратнее, поскольку является частью имиджа Зелкон.

Он прекрасно знал, что Салли его недолюбливает. Да и кто его любил? Камерон держал дистанцию с сотрудниками. Появившись в компании, он обошел всех уже через полгода и метил в боссы. Но в командировку надо ехать с Салли… Нельзя ей подать даже виду, что она ему нравится – еще разболтает Кэрол, и не оберешься сплетен…

Игнорируя неожиданную тесноту в брюках, Камерон спросил:

– Мне кажется или у тебя что-то на щеке?

Салли поспешно стерла каплю мороженого. Каждый раз, когда она встречала Камерона Джеймса, она была чем-то испачкана. Почему он постоянно появляется в самые неподходящие моменты?

– Вы хотели меня видеть? – она говорила надменно, заранее обороняясь.

– Просто еще раз хотел убедиться, что вы все подготовили к среде. Постеры для стенда? Листовки? Ручки и раздаточные материалы?

– Конечно. Я все подготовила на прошлой неделе. Я вам говорила.

Салли осознавала, что отвечает резко, если не грубо, с Грэхемом она бы никогда себе такого не позволила. Он тоже все перепроверял, но она от этого не чувствовала себя непослушной школьницей, которая пряталась за сараем, чтобы не работать, только из-за того, что она как обычно на 10 минут отошла от рабочего стола, чтобы выпить чай.

– Что ж… – Камерон сложил руки и сел на край стола. – Надеюсь, вы сможете мне помочь в продвижении нашей новой линии, не уронив добрую половину ужина себе на одежду.

– Я не такая неуклюжая!

– Правда?

Камерон не сдержал улыбки, пробежавшей во взгляде, но выражение его лица осталось холодным, и он продолжал:

– Грэхем убеждает меня, что вы лучшая в деле привлечения инвестиций в Зелкон, но я никак не могу понять, как лучшая может быть неопрятной. Не думаю, что мне доводилось видеть вас ничем не измазанной. Надеюсь, вы меня не разочаруете.

Он не хотел грубить. Он намеревался только попросить ее быть поаккуратнее, потому что это могло отразиться не только на компании, но и его карьере: это была его первая конференция. Побагровевшее лицо Салли, когда она подбирала слова в ответ, убедило Камерона в том, что он облек свои переживания в неподобающую форму.

– Я ни разу не подвела компанию. Безусловно, я бы никогда не подвела Грэхема, – практически прошипела в ответ Салли, подчеркивая имя своего настоящего босса, подняв свой маленький круглый подбородок на Камерона, словно бросая ему вызов. – Что-нибудь еще или я могу вернуться к работе и заказать билеты на поезд и номера в отеле?

Камерон встал, повернувшись к ней спиной и возвращаясь к рабочему столу.

– Грэхем вам не сказал? Мне нужен номер в отеле, но я еду на машине, так что билеты на поезд мне не понадобятся. Я встречу вас там. Удачи. Увидимся в Оксфорде, миссис Брирс.

Салли сдержалась, чтобы не хлопнуть дверью, и вышла.

– Все в порядке? – засмеялась Кэрол, когда Салли плюхнулась на свой стул.

– Ты должна была предупредить меня, что у меня мороженое на щеке!

– Прости, дорогая, я не заметила. – Кэрол оторвала глаза от монитора, чтобы внимательно осмотреть подругу, – еще капелька у тебя на груди, слева.

Салли посмотрела на пятно и вздохнула. Ну, почему я такая? Оторвав кусочек от коробки на столе, она втерла синтетический белый крем в свою серую блузку, думая о том, заметил ли его Камерон. Вероятно, да, неудивительно, что у него был такой высокомерный взгляд, когда он смотрел на нее.

– Целых три дня с Мистером Совершенство; чем же я это заслужила?

– Этого никогда не знаешь… – Кэрол озорно подмигнула. – Может, вы неплохо повеселитесь.

Салли закатила глаза.

– Он самовлюбленный бабник, слишком привлекательный, выскочка.

– Это все офисные сплетни. Возможно, внутри он совсем другой.

Устав от призывов Кэрол позитивно смотреть на жизнь и не бросаться из одних неудачных отношений в другие, Салли твердо заявила:

– Ни за что.

Камерон опустился на свой стул. Он не мог сосредоточиться на работе и все думал, как он не притянул ее к себе и не слизал мороженое с ее груди. Что с ним такое? Он даже не был уверен, что ему нравится эта девушка. Они ни разу спокойно не говорили. В его присутствии она всегда становилась такой раздражительной. А тут три дня вместе! Надо немедленно прекратить фантазировать о ней. Во всяком случае лучше путешествовать раздельно; стоит ей заказать чай в вагоне-ресторане, и он будет пролит ему на колени!

Глава 2

В течение следующих дней Салли убеждала себя, что прекрасно проведет время на конференции, даже если Камерон начнет строить из себя «большого босса». Ей нравилась работа; она любила ездить на конференции, разговаривать с людьми, объяснять преимущества вложений в Зелкон, рассказывать о новых продуктах. Салли хорошо знала свою сферу, что бы там ни думал Камерон Джеймс.

Салли уже в четвертый раз приехала на конференцию Британской Конвенции по Химическим Исследованиям. Зарегистрировавшись в хорошо знакомом отеле и посадив лишь крошечное пятнышко на руке, когда расписывалась, Салли убедилась, что все наглядные материалы Зелкона уже доставлены, и отправилась в номер. Больше всего ей хотелось броситься в роскошную двуспальную кровать и заснуть.

Через час ей предстоит снова быть мисс Салли Брирс, «королевой маркетинга», но сейчас… Она разулась и прилегла, закрыв глаза. Ее воображение тут же вернулось к роману, который она читала в поезде. Кэрол убеждала, что эта книга поможет расслабиться в дороге, но на деле вышло иначе. Салли пожалела, что поведала подруге о своей фантазии с татуированным торговцем. Она почувствовала такое возбуждение, что всерьез задумалась, не займут ли ее место, если она убежит в туалет, чтобы снять напряжение…

Салли провела рукой по блузке, расстегивая пуговицы, представляя, что рука принадлежит похотливому, щетинистому механику, так основательно трахнувшему героиню… Когда она обнажила верх, пальцы затанцевали на ее груди, а бедра раздвигались все шире. Юбка уже была задрана до талии, голые ноги согнуты в коленях в предвкушении. Сжимая грудь, Салли представляла, как механик из романа облизывает ее соски. Она скинула лифчик, потягивая, лаская соски, пока они не стали достаточно твердыми, чтобы соответствовать мыслям о выпачканных маслом пальцах в ее голове.

За закрытыми веками она ясно видела, как он снимает грязную одежду, прежде чем его огромные руки с неаккуратными ногтями начинают грубо лапать ее тело; его широкие штаны сильно натянуты в паху. Опуская руку ниже, следуя линии пояса, она видела, когда мужчина в ее фантазии расстегивает ремень и достает вставший член. Когда ее воображаемый любовник припал концом к ее спрятанному под трусиками клитору, Салли запустила под них палец и провела по промежности.

Приподняв бедра, Салли сильнее терла клитор, смочив палец и лаская им правый сосок, ощущая слабые электрические импульсы в животе, она продолжала ласкать себя, представляя, как Камерон опустил губы к ее… Камерон!

Салли немедленно открыла глаза, ее руки замерли на быстро мокнущем влагалище и на груди. Как он пробрался в мою идеальную «немного грязную» фантазию!

Это все Кэрол! В машине она всю дорогу болтала, убеждая, что Камерон не так уж плох.

Почти незаметно пальцы Салли снова зашевелились у промежности – слишком большой путь проделан на пути к пику наслаждения, чтобы теперь останавливаться только потому, что Камерон, черт его дери, Джеймс прервал ее.

Плотно зажмурив зеленые глаза, Салли глубже погрузилась в подушки, пытаясь поймать образ своего засаленного, сладко потного, татуированного идеального любовника.

Все быстрее водя пальцами в промежности, засовывая два пальца в вагину, она размазывала липкую смазку вокруг дырки, щипля левый сосок, а потом правый, быстро вращая. Разум Салли метался между образом лысого механика и привлекательным Камероном.

Будучи близко к финалу, Салли подалась вперед, приподнимая бедра навстречу своим пальцам, и впустила в себя третий. С последним рывком ее скользкого тела она задрожала; вздохи удовольствия сорвались с ее губ, сознание продолжало рисовать картинки в голове, создавая татуированного героя, который пугающе походил на Камерона Джеймса, всего выпачканного масляными пятнами.

Успокоив дыхание, Салли села на край кровати.

– Чертов Камерон, чертов Джеймс!!! Не могу даже помастурбировать, чтобы он не влез.

Она схватила полотенце и направилась в душ.

Номер оказался лучше, чем он ожидал. Камерон оценил широкий буфет, плоский телевизор, мини-бар и душ с хорошим напором. Грэхем говорил ему, что именно Салли посоветовала этот отель в Оксфорде. Поэтому Камерон ждал чего-то захудалого. Однако здесь было чисто и, если меню на двери ресторана соответствует действительности, все прекрасно.

По дороге мысли Камерона вращались вокруг Салли. Во-первых, он надеялся, что она действительно окажется так хороша в своей работе, как говорит Грэхем, а во-вторых… внутренний голос подсказывал, что следует… узнать ее поближе. Он бы хотел не находить ее привлекательной. Взгляд Камерона упал на кровать «королевского» размера в центре комнаты, и он представил на ней Салли, абсолютно обнаженную, ее восхитительные груди…

– Хватит!

Камерон снял пиджак, скинул черные лаковые туфли и достал из чемодана новую хрустящую рубашку…

Конференция началась утром, но людей у торговых стендов ждали ближе к вечеру. Дружелюбно кивая знакомым из конкурирующих компаний, Салли закрепила постер на своем стенде, убедившись, что положение было выбрано идеально относительно пола и ее стола. Возможно, она частенько неуклюжа, но это не значит, что не может быть перфекционисткой там, где это действительно важно.

Разложив ручки, подставки для стаканов и коврики для мыши с логотипом Зелкон Фармасьютиклз, Салли бросила взгляд на ведра со льдом, в которых уже остужалось шампанское. Довольная, что все на своих местах, Салли быстро осмотрелась. Камерона не было, хотя ему давно пора было появиться.

Что ж, можно забежать в дамскую комнату и убедиться, что на ее модном сером платье нет ни пятнышка. Работа на стенде Салли казалась театральным действом. У нее повышался адреналин, когда она очаровывала и мягко убеждала пришедших мужчин и женщин сотрудничать с Зелкон. Весело общаясь с гостями, она преображалась. Уверенная в себе и очень женственная, она мало чем напоминала неуклюжую, зажатую Салли Брирс.

Вымыв руки и подкрасив губы светлым блеском, она убедилась, что ее макияж достаточно изыскан, чтобы быть замеченным, но не слишком бросок. Ее элегантное платье все еще было чистым и V-образный вырез подчеркивал достоинства ее фигуры: он не выставлял все напоказ, а скорее делал пикантный акцент на ложбинке между грудей. Тихо извиняясь перед уже ноющими ступнями на серебряных каблуках, которые ей были необходимы, чтобы не чувствовать себя коротышкой рядом с 189-сантиметровым Камероном, Салли глубоко вздохнула и поспешила к стенду.

– Где ты, черт возьми, пропадаешь?

Камерон держал руки в карманах, он сейчас скорее походил не на ее босса, а на маленького ребенка, намеревающегося выкинуть игрушки из коляски.

Вместо того чтобы разозлиться, Салли, сдерживая внезапный приступ смеха, спокойно ответила:

– В дамской комнате, чтобы вы знали. Я люблю прийти пораньше, все проверить, потом убедиться, что я презентабельно выгляжу. Если бы вы появились вовремя и помогли все подготовить, вы бы об этом знали.

Камерон открыл было рот, чтобы ответить, но Салли повернулась к нему спиной и принялась изучать содержимое картонной коробки, спрятанной под черным сукном, покрывавшим их стенд.

Ее серое платье в тоненькую полоску красиво обтянуло ее сзади, когда она наклонилась. Камерон не смог удержаться, чтобы не уставиться на нее, пока она поправляла туфли на дюймовом каблуке и доставала салфетки из коробки, чтобы разложить рядом с шампанским, уже готовым для наполнения первых бокалов.

Камерон одернул себя; разумеется, Салли упадет, подвернет лодыжку и прольет шампанское мимо фужеров. Он не поверил своим глазам, когда ей удалось избежать того, чтобы хоть крошечная струйка сбежала по бутылке.

– Что это?

Салли заметила, как он странно ее разглядывает.

– Ничего, совсем ничего. – Камерон занял свое место у стенда, когда в дверях появился первый гость.

Салли улыбалась про себя.

– Вы думали, что я пролью, да?

Камерон не ответил, но сиюминутное отражение сияющей улыбки в его глазах подсказало, что она не ошиблась в подозрениях.

Глава 3

Салли умирала от голода. На протяжении трех часов она болтала, очаровывала, подносила шампанское и, возможно, пообещала переспать с половиной гостей мужского пола в обмен на сделки с Зелкон. Наконец, она могла сбросить туфли, когда официант подал закуски, и насладиться одиночеством перед вечерней сессией, до которой оставалось около часа.

Кусочек фермерского домашнего паштета мило покачивался на ее вилке, когда Камерон поставил стул напротив и, не дожидаясь приглашения, сел. При этом его длинные ноги качнули стол, из-за чего паштет полетел ей на колени.

Закусив губы, чтобы не привлекать внимания к паштету, угодившему на салфетку, которую она положила на колени, Салли вопросительно посмотрела на непрошеного гостя:

– Да?

Воображение Камерона уже рисовало, как он опускается на колени, чтобы слизать упавшую еду у Салли в промежности… Он медленно выдохнул, стараясь пропустить мимо ушей неприветливость Салли. Раз он собирался прекратить эти фантазии, ему, безусловно, нужно что-то делать.

– Я пришел вас поздравить.

– С чем?

Салли продолжала есть, не глядя ему в глаза, потому что обнаружила, что когда она ловит его взгляд, то снова представляет его в комбинезоне механика… Она совершенно не хотела, чтобы он заметил румянец, который вспыхивал на ее щеках на протяжении всего дня, стоило им оказаться рядом.

– Я пришел сказать, что Грэхем был прав; вы прекрасно справляетесь. Я не верю своим глазам.

Забыв о своем решении его игнорировать, Салли подняла голову:

– Что вы имеете в виду?

– Да ты посмотри на себя!

Камерон медленно поднял, а затем опустил руки, как бы охватывая ее всю этим жестом.

– А что со мной?

Салли проглотила и положила вилку на стол, чтобы не было соблазна его ткнуть.

– На тебе непременно есть какое-нибудь пятно. Ты ударяешься о дверные рамы, которые всегда там стояли, спотыкаешься на ступеньках, по которым ходишь каждый день. Я однажды видел, как ты крутилась на стуле и соскользнула с него, и бумаги у тебя без конца падают. На прошлой неделе ты случайно оборвала меня на середине телефонного разговора, потому что мобильный телефон, висевший у тебя под подбородком, переместился, и ты плечом нажала красную кнопку.

– Я немного неловкая; и что в этом такого?

– Немного? – Камерон закатил свои карие глаза. – Я ни разу не видел тебя в чистом.

Именно в этот момент подошла официантка и приняла у Камерона заказ, который он сделал, едва глядя в меню. Его глаза продолжали смотреть на злое миниатюрное лицо Салли: какая же она хорошенькая, когда злится, эта приподнятая бровь!..

Как только официантка оказалась вне пределов слышимости, Салли прошипела:

– На мне сегодня есть хоть единое пятнышко? Я уронила хоть одну брошюру? Хоть на одного из посетителей нашего стенда я сегодня пролила шампанское?

Камерон заморгал, стало пугающе похоже на то, что у него есть чувство юмора, спрятанное за чертами аристократичного мальчишки, когда он ответил:

– Посмотри на колени, дорогая.

– Я вам не дорогая! А то, что у меня грязь на салфетке – это только ваша вина! Я не давала согласия, чтобы вы со мной садились!

Салли почувствовала сердцебиение: уже во второй раз она увидела озорной блеск в его глазах – и про себя проклинала Кэрол с ее романом…

– И тем не менее… я здесь.

Салли молча вытянулась и вернулась к закуске, жалея, что не ограничилась лишь основным блюдом, ведь теперь придется есть с практически параноидальной осторожностью, потому что Камерон следит за каждым ее движением.

Официантка вернулась с блюдом тайских рыбных котлет для Камерона, бутылкой белого вина и двумя бокалами. Налив Салли бокал, Камерон поставил его перед ее блюдом. Уже более спокойным тоном он произнес:

– Я только хотел тебя поздравить. Прошла только половина первого дня, а ты уже обеспечила нам двух новых клиентов. Извини, что обидел.

Извинения от Камерона ее настолько шокировали, что Салли сейчас же забыла обиду и поспешила исправиться:

– Это моя работа. Маркетинг, помните?

– Ах, выпей вина и успокойся.

Осознавая, что она покажется маленьким насупившимся ребенком, Салли все-таки ответила:

– Я работаю. Я не пью на работе.

– Ради всего святого! Я просто стараюсь быть милым.

– Очевидно, вам это нелегко дается.

Камерон взял свой бокал и медленно отпил глоток, а потом ударил им по столу. Салли подпрыгнула от неожиданности, стакан воды вылетел из ее руки и приземлился на платье.

Слова застыли у Салли на губах – она просто задохнулась от злости. Подняв с колен салфетку и чрезмерно аккуратно положив ее на стол, Салли встала. Тут же примчалась официантка, расспрашивая, подержать ли еду теплой до ее возвращения. Дружелюбно похлопав ее по плечу, Салли гордо вышла из ресторана, бросив прощальный взгляд на босса.

Каблуки стучали по деревянному полу, пока она мчалась к лифту. Зайдя в кабину, Салли накинула топ, прикрыв мокрый бюстгальтер, прилипший к тонкому платью, и соски, выпятившиеся и затвердевшие от ледяной воды. Камерон ворвался следом за ней, заставив ее вздрогнуть.

– Вы оставите меня в покое?!

Она старалась вытолкнуть его за дверь, но было поздно – дверь уже закрывалась, поэтому она осталась запертой с ним на время всего путешествия до пятого этажа.

– У меня и в мыслях не было, что ты подскочишь. Я просто резко опустил бокал, потому что ты меня разозлила. Какая же ты, черт возьми, эмоциональная!

Отлично понимая, что Камерон пялится прямо на ее мокрую грудь, что никак не помогало расслабиться ее соскам, Салли еще сильнее прижала руки к груди. Сделав шаг назад, она пожалела о том, что лифт не такой большой.

– Если вы пытались таким образом попросить прощения, извинения приняты. Теперь вернитесь к ужину и дайте мне спокойно переодеться.

Камерон вздохнул.

– Я чувствую себя виноватым, позволь тебе помочь.

– Так вы и виноваты!

Салли подняла руки от раздражения, прежде чем вспомнила, зачем так прижимала их к телу, и снова прикрылась. Но Камерон все-таки успел разглядеть ее аппетитную грудь, отчего его член зашевелился, что стало происходить все чаще в присутствии его ассистентки.

Когда лифт остановился, Салли выставила ногу, чтобы двери не закрылись.

– Идите ужинайте. Дайте пройти!

Затем она нажала кнопку, чтобы лифт вернулся на первый этаж, и бросилась бежать.

Это становилось смешно. У Камерона пульс отдавался в шее, словно он марафон пробежал, а ведь он только стоял в замкнутом пространстве с девушкой, о которой вопреки здравому смыслу не может перестать думать. Она меня ненавидит. Как странно: Салли была всего лишь одной из сотрудниц. Симпатичная девочка в углу, на новогоднем корпоративе он ждал, когда она хорошенько напьется, чтобы воспользоваться этим. Он не ожидал, что будет испытывать такие чувства; что ему будет не все равно, что она о нем думает.

Все из-за того, что он видел, как Салли обходится с потенциальными покупателями, что ее ослепительная улыбка предназначается всем, кроме него. Для него у нее имелся хмурый взгляд; и, боже, она могла хмуриться. Его член вновь задрожал в боксерах, а он шлепнул себя ладонью по голове.

– Черт, ты профессионал – возьми себя в руки!

Камерон решил, что не вернется в ресторан, и направился в свой номер на третьем этаже. Оттуда он позвонил на ресепшн, объяснил, что случилось, и попросил принести ему еду в номер, а также отнести ужин мисс Салли Брирс.

– Нет проблем, сэр. Я сейчас же распоряжусь.

– Спасибо.

Камерон уже собирался повесить трубку, но потом добавил:

– Не могли бы вы сначала прийти ко мне? Хочу, чтобы мисс Брирс успела привести себя в порядок.

– Разумеется.

Удовлетворенный, Камерон вырвал листочек из приветственного блокнота отеля, достал свою ручку паркер из внутреннего кармана серого пиджака и принялся писать.

Салли перепугалась, услышав стук в дверь, она была уверена, что это снова Камерон, но потом вспомнила, что он не знает, в каком она номере. Затянув купальный халат, она приоткрыла дверь. На пороге стоял молодой человек с подносом, прикрытым салфеткой.

– Обслуживание номеров, мисс Брирс. Ваш ужин.

– Ах, хм, спасибо.

Так, что там? Остатки закуски, стейк с картошкой и даже стакан вина. Она была потрясена. От кого это? Разумеется, не от Камерона. Ему бы потребовалось оперативное вмешательство, чтобы стать таким… Наверное, это устроил официант, спасибо ему. Салли принялась за еду. Подняв бокал с вином, она заметила сложенный лист бумаги, просунутый под дверь. Что это – счет за услуги? Браво, Камерон! Теперь придется раскошелиться за дополнительные расходы, которых Зелкон не оплатит…

Что ж, посмотрим, сколько с меня сдерут перед отъездом. Салли развернула листок:

«Салли,

Ты сегодня выглядела потрясающе.

Можно мне тебя чем-нибудь угостить?»

Заглотив остатки вина, забыв о своих правилах «много не пить и работать», Салли перечитала записку. Сердце заколотилось. Она вскочила и бросилась к двери, но, открыв ее, увидела только пустой коридор, никаких почтальонов. Она перечитала записку; подписи не было, почерк незнаком… Ни одной подсказки! К тому же она никому не говорила, в каком номере остановилась. Одновременно взволнованная и озадаченная, Салли вернулась к еде. Это явно не Камерон, даже если она ошибалась и еда в номер была его идеей.

Салли решила позвонить Кэрол – ей было интересно, как подруга отреагирует на такую неправдоподобную и шокирующую новость, что Камерон, черт его дери, Джеймс пытается быть милым и что у нее появился тайный воздыхатель.

Глава 4

Кэрол озадачила Салли.

– Записку писал Камерон. Это очевидно! Ну, кого еще ты там знаешь?

– Не говори ерунды. Камерон меня терпеть не может, и это абсолютно взаимно.

Кэрол засмеялась.

– Немного в духе «Миллс и Бун», а? Ну, знаешь, красивый, но высокомерный новый босс; прелестный менеджер по маркетингу. Ненависть с первого взгляда и все такое. Возможно, у вас счастливое будущее. Он организовал для тебя ужин, хоть и спровоцировал твою очередную катастрофу за столом.

В ответ Салли тоже засмеялась. Кэрол всегда удавалось поднять ей настроение.

– Я тебе сказала, не думаю, что это он, скорее официантка, а он просто припишет это себе.

Ее лучшая подруга театрально вздохнула:

– Сал, у тебя так ничего и не получилось с сексуальными водопроводчиками, и видит бог, во всей стране нет ни одного работяги, которого ты бы не отсмотрела! Почему бы слегка не расширить сферу поисков? Дай Камерону шанс. Я не удивлюсь, если у него на тебя виды. Ты сказала, что он шел за тобой до лифта.

– Ну, вообще-то да, но чем больше я об этом думаю, тем больше подозреваю, что он просто хотел попялиться на сиськи. Благодаря устроенному им душу их невозможно было не рассмотреть…

– Думаю, так и было. У тебя потрясающие сиськи. Мне бы такие.

Салли была шокирована.

– Ты серьезно?

– А то! Ты и понятия не имеешь, какая ты потрясная.

Салли слышала в трубке усиливающиеся возгласы.

– Слушай, дорогая, мне пора. Дети развязывают Третью мировую войну, я как выжатый лимон, а кому-то еще с утра на работу.

– Ха-ха-ха! – Салли полезла в шкаф за сухим платьем, прижимая телефон к уху. – В таком случае советую тебе пойти усмирить свое воинствующее племя.

– Просто пообещай, что ты его слегка растормошишь. И не забудь потом рассказать мне все!

– Никаких «потом» не будет, возможно только, я вылью на него воду «случайно», посмотрю, как ему это понравится.

Снова смех, Салли могла через трубку почувствовать тепло от улыбки Кэрол.

– Сама профессионал мисс Брирс. А теперь кшш, мне нужно подкупить детей, чтобы они легли до девяти, тогда я спокойно посмотрю Секс в Большом Городе.

…Камерон яростно тер тело мочалкой, стараясь смыть все мысли о Салли. Не один год прошел с тех пор как он так сильно увлекался женщиной. Больше всего его беспокоило то, что он не хотел просто с ней спать. Он хотел ей понравиться. Это была новая территория для Камерона Джеймса. Стоя под сильной горячей струей, он не мог перестать представлять, что бы ему хотелось с ней делать.

Он видел, как она изогнулась на кровати и ждет, пока он поцелует ее упругие ягодицы.

Он представлял, как она лежит на спине, ее ноги широко разведены. Салли тянется к нему, когда он опускается на нее всем телом; ее грудь набухает, а соски твердеют под его жадными поцелуями, его член входит в ее мокрый канал.

Камерон почти мог попробовать ее на вкус, его член вставал, с него стекали капельки воды, его глаза зажмурены, его губы опускаются к невероятно нежной промежности Салли. В своих фантазиях он пил из нее горячую проточную воду, смешанную с ее жидкостями, обоим передавались импульсы удовольствия, когда она запускала пальцы в его волосы. Салли тихо стонала, она убирала одну руку с его головы, и ее пальцы играли с красивыми миндального цвета сосками.

Одной рукой упираясь в стену душевой кабины, Камерон потянулся к вставшему члену, когда его фантазии стали более четкими, более настойчивыми. Сначала он двигался медленно, когда представлял, как Салли опустилась перед ним на колени, она слегка отталкивает его своими маленькими ладонями, чтобы обернуть губки вокруг его члена. Сначала она будет просто неуверенно лизать конец, словно пробует мороженое с новым вкусом в первый раз. Потом она ускоряется, берет его глубже, завершая каждое движение тем, что целует его яйца; ее ногти нащупывают каждый дюйм его ягодиц и бедер.

Камерон дрожит всем телом, его кулак движется все быстрее, по всей длине, он почти забыл про воду, падающую ему на шею и стекающую по спине. Все вокруг, все, кроме его фантазий и движений руки, утратило всякий смысл. Салли теперь заглотила его член. Она сосет и вынимает его, почти вытягивая, она глотала его, пока он не оказался у нее в горле.

Он чувствовал, как приближается оргазм, как в голове мелькает Салли в различных образах, пока он мастурбирует: ее губы на его члене, его лицо у нее между ног, ее мокрое платье, так соблазнительно обнимающее ее изгибы, как он удивляется своему самообладанию, что не схватил ее прямо в лифте, не сказал, что она сводит его с ума и что на самом деле он хороший парень. Как он слизывает упавшую еду с ее шеи, целует ее губы, ее грудь, ее бедра, его руки трогают ее везде, пока он неподвижно смотрит в ее изумрудные глаза.

Когда сперма брызнула на стены душевой кабины, Камерон открыл глаза, из его груди через гортанный стон вырывалось сдержанное дыхание.

– Довольно, – он задыхался в маленьком прямоугольном пространстве. – Пора перестать мечтать и уже что-то с этим сделать!

Облаченная в приталенное черное платье до колен – ее последняя одежда для работы! – Салли налила шестой бокал шампанского и протянула его представителю металлургического комбината, когда появился Камерон. До этого стоявшая устойчиво, она едва покачнулась, вспомнив о полученной записке и разговоре с Кэрол. Не мог же он на меня запасть, правда ведь?

Салли надеялась, что Камерон не заметит, как маленькая струйка шампанского попала на манжету стоявшего перед ней джентльмена. К счастью, гость в ответ только улыбнулся, его голубые глаза по-доброму смеялись, когда Салли исправляла свою оплошность: вытирала следы вина и пользовалась его полным вниманием, чтобы рассказать об услугах, которые Зелкон может предложить его университету.

По ходу разговора Салли задумалась, не видела ли она его прежде. Его лицо казалось смутно знакомым. В его голосе, мягком и спокойном, Салли уловила слабый ирландский акцент. У нее всегда была слабость к ирландцам. Вдруг оказалось не так уж и плохо, что она пролила на него шампанское, когда он неожиданно перестал говорить о делах.

– Можете меня осуждать, и я знаю, это клише, мы на бизнес-конференции и все такое, но не могу ли я вас потом чем-нибудь угостить?

Салли почувствовала, как на ее щеках выступает румянец. Вытянув шею, чтобы дотянуться до него, она задумалась, не он ли отправитель записки. Она на это надеялась. Его близко расположенные черты почти полностью соответствовали образу из романа; этот парень запросто мог бы носить рабочий комбинезон и заниматься физическим трудом. Один звук его голоса уже ее заводил, пока он моргал, глядя на нее сапфировыми глазами. Рожденные подсознанием видения с Камероном, одетым в грязную одежду, когда он на днях грубо вторгся в ее фантазии, теперь растворялись. К счастью, она была на каблуках, а то на его фоне она еще больше казалась бы карликом, чем рядом с Камероном.

– С удовольствием. Спасибо, гм…

– Дэвид. Дэвид Райли, – он протянул ей руку, она пожала ее с улыбкой.

– Салли. Салли Брирс.

– Я знаю, у вас на бейдже написано.

Она еще сильнее покраснела.

– Да, конечно, извините.

– Вам не за что извиняться. Я в любом случае знал, как вас зовут. Вы были здесь в прошлом году. Я был по горло занят, поэтому мне не представилось возможность с вами поговорить. И я надеялся, что вы приедете снова. Даже спросил про вас на ресепшене.

Пораженная, что кто-то ее запомнил, и польщенная, что ее заметил такой красавчик, Салли, запинаясь, произнесла:

– Если хотите, мы могли бы выпить чего-нибудь в баре, когда я освобожусь. Хотя я могу закончить довольно поздно.

– Прекрасно. В таком случае увидимся позже.

Дэвид достал одну из многочисленных брошюр, зажатых в ее руке, и отошел, подарив ей еще одну обезоруживающую улыбку.

Уставившись в одну точку, Салли чувствовала, как сердце рвется из груди. Должно быть, это он написал записку и попросил работников отеля передать ее мне. В конце концов, он же спрашивал про нее на ресепшене, хотя там ни за что не назвали бы ее номер, предварительно не спросив у нее разрешения. Может, ей спросить на ресепшене, от кого записка? Хотя… вероятность, что у нее сразу два воздыхателя, ничтожно мала: Салли никогда не пользовалась особым вниманием у мужчин. Все было неплохо, пока она на них чего-нибудь не проливала, не роняла на себя еду или что-то еще; а однажды случайно смахнула свечу в шикарном ресторане и подожгла скатерть. В детстве проклятая неловкость обычно заставляла окружающих улыбаться. Теперь она превращалась в главную угрозу отношениям.

Дэвид уже беседовал с кем-то у соседнего стенда, когда Камерон материализовался позади Салли.

– Держу пари, они разговаривают о тебе. Смеются, что ему удалось развести доверчивую девочку у стенда Зелкона.

– Да как вы смеете! – Салли говорила тихо, чтобы окружающие ее не слышали, но ее голос звучал четко. – Вы его даже не знаете!

Камерон ловил каждое ее слово, задетый тем, что его не благодарят за ужин в номер.

– Вообще-то знаю, но это сейчас неважно – важно то, что ты сейчас на работе, а не на блиц-свидании!

Раздраженная тем, что на этот раз Камерон прав, Салли проглотила резкий ответ, застывший на кончике ее языка. Вместо этого она смерила его взглядом и пожалела о своих недолгих теплых чувствах к боссу; решив, что он не мог заказать ей ужин в номер, она развенчала теорию Кэрол о тайной страсти и, расправив плечи, вернулась к работе.

Камерон проклинал себя. Он не хотел, чтобы его первая фраза прозвучала так. Он хотел сказать ей, как она хорошо выглядит и как ими доволен Грэхем, о чем он написал в своем письме, сообщив, что компания уже получила несколько заказов благодаря сегодняшнему стенду. Теперь им предстоит преодолеть еще более высокую стену, прежде чем Салли снова с ним заговорит, не то что полюбит.

Он подавил вздох и подумал, что делать с Дэвидом Райли… Мысль о том, что Салли окажется наедине с Дэвидом Райли, была ему невыносима. У этого парня было столько засечек на столбике кровати, что персонал, возможно, думал, что в ней завелись личинки древоточца. Камерон готов был держать пари, что тот использовал свое привычное: «Я видел тебя здесь в прошлом году». Нужно быстро что-то придумать. Он ни за что не хотел оставлять Салли с этим мужчиной. Неприятно было видеть уже то, как она ребячески смеялась, вытирая шампанское с его рукава. Почему из всех, кому наливала Салли, «пострадал» именно Дэвид Райли?

Камерон посмотрел на часы – начало десятого. Едва ли они задержатся больше чем на час; что бы ни пришлось сделать, чтобы помешать Салли встретиться с Дэвидом, это нужно сделать скоро. Беда в том, что, что он ни сделай, Салли начнет думать о нем только хуже…

Внешне Салли и Камерон работали как превосходная команда. Они обходили стенд, непринужденно общались и давали советы потенциальным клиентам без монологов. Когда один не знал ответ на вопрос, знал второй, когда один замечал, что кончается шампанское, второй уже распоряжался, чтобы остудили и подготовили еще бутылки.

Вот бы и вне работы такое взаимопонимание! Но об этом нечего было и мечтать…

Пришла пора закрываться на ночь. Разбирая кучу проспектов, Салли увидела Дэвида. Он стоял со стаканом в руке у барной стойки в другом конце зала и о чем-то разговаривал с темноволосой девушкой, игравшей волосами.

– Он бабник, Салли, – Камерон говорил мягко, без малейшего осуждения. – Я знаю, у тебя ни малейшего основания, ни желания мне верить, но он известный ловелас.

Салли ощетинилась, но во время ответа продолжала смотреть на Дэвида, она слишком устала для очередной ссоры.

– Они просто разговаривают. Слава богу, не меньше половины посетителей – женщины.

– Думай, как хочешь, но от него одни неприятности. Просто я почувствовал, что должен тебя предупредить. Вот и все.

Салли посмотрела на Камерона, складывающего стопки бумаги, пораженная, насколько искренно прозвучали его слова. Ей вспомнились слова Кэрол: «Дай ему шанс, дорогая. Я совершенно не удивлюсь, если окажется, что у него на тебя виды». Нет. Да это смешно. Просто ему не нравится Дэвид. Может, он у него когда-то девушку увел. Мир ученых не так велик, и, если Кэрол правильно поняла секретаршу Грэхема, Камерон сам когда-то был ученым.

Решив воздержаться от комментариев, Салли пошла помочь ему убрать стенд. На соседних стендах никого не было – все давно переместились в бар. Но Салли это не волновало, так как, возможно, это значило, что для Зелкона день был удачнее, чем для остальных.

– Шампанское кончилось. А лед почти растаял, – заметила Салли.

Собрав пустые бутылки и перелив содержимое из одного ведра в другое, Салли опустила одно ведро в другое и осторожно понесла все в кладовку.

Камерон заглянул в кладовку. Он был уверен, что Салли все равно пойдет. Единственное, что он позволил ей сделать, – это убрать лед, потом она могла присоединиться к Дэвиду. Он до сих пор не знал, правильным ли было решение, которое он собирался принять. Он знал, чего ему хочется, но не мог быть уверен, получится ли это.

Салли сосредоточилась на своей походке, чтобы не пролить на себя ледяную воду. Вероятно, она не могла дважды за день позволить себе промокнуть.

Предупредительно вздохнув, Камерон ждал и, надеясь, что, раз сработало в прошлый раз, то сработает и в этот, как только она зашла в маленькую комнатку, быстро подбежал, заставив ее подскочить, отчего ведра выскочили у нее из рук и обоих окатило ледяной волной…

Глава 5

Камерон закрыл Салли рот рукой, чтобы она не закричала от шока, который подступил к ее горлу, пока она стояла в кладовке почти касаясь своей мокрой грудью его, в ее узких кошачьих глазках горела немая ярость.

– Черт, извини, я…

Камерон был поражен тем, как искренне это прозвучало. Сегодня он уже второй раз не мог отвести глаз от влажного платья Салли. Хотя слово «влажное» не совсем подходило, она вымокла до нитки. Они оба вымокли.

Камерон облокотился спиной на закрытую дверь кладовки, его рубашка, галстук и брюки из светло-серых стали черными там, куда попала вода.

Она дрожала, кусочки льда попали в декольте, мокрое платье обнимало каждый изгиб ее тела. Салли резко отпихнула ведра ногой и бросилась на Камерона, ее кругленькое лицо выражало неподдельную ярость.

– Ты… ты! – она с яростью извергала бессвязные слова. – Посмотри на меня! Снова! Говорят, я неловкая, но только не по сравнению с тобой! Посмотри, что ты со мной сделал!

– И с собой, я тоже насквозь промок.

Хотя ему было ужасно неловко в прилипающей одежде, Камерону удалось говорить сердито, когда он так успешно добился цели. В таком виде она уж точно не пойдет к Дэвиду.

– Хорошо, я рада, что ты тоже промок.

Глядя на Камерона, ей хотелось топать ногами и разразиться гневом. Салли потерла руки и на выдохе произнесла:

– Черт возьми, как холодно.

– Мне тоже. Нам нужно как можно скорее снять одежду, пока оба не подхватили воспаление легких.

Камерон уже снял галстук и быстро расстегивал рубашку, крошечные кусочки льда скатывались с его тела при каждом движении.

Салли старалась не засматриваться на так неожиданно обнажавшийся крепкий торс. Он был куда более мускулистым, чем она представляла, когда хлопковая рубашка спала с его плеч, она непроизвольно вздохнула, потому что ее взгляду предстала татуировка в виде трехдюймого кельтского креста на правом предплечье.

Она затряслась, чувствуя лед в бюстгальтере и прекрасно осознавая, что ей необходимо снять одежду. Это так в духе Камерона. Черт, он так ее бесил. Ей будет некомфортно, пока она не вернется в номер. Ему ничего не стоило обнажить торс, а вот она едва ли станет это делать. Ей и так не по себе от того, что он уставился на нее словно у него рентгеновское зрение; и разглядывает ее так, словно она уже сбросила всю одежду.

К ней вернулся здравый смысл.

– Что ты делаешь? Не раздевайся здесь! Все подумают, что у нас тут что-то было, если ты выйдешь в таком виде!

– Мне плевать, что люди подумают. Ты вся в мурашках. Снимай это чертово платье. Через него все равно все видно, так что на твоем достоинстве это никак не отразится, ты ведь не из-за этого переживаешь?

Салли не хотелось думать, как ей придется бежать мимо ресепшена к лифтам в столь неприглядном виде уже второй раз за сегодняшний день. Она постаралась пропустить Камерона к двери, не рассматривая его торс, столь сильно влиявший на ее либидо. У таких, как Камерон, не должно быть татуировок. Он словно разрушал всю ее систему представлений одним ее наличием. Ей стало интересно, нет ли у него других, но, подчинив свое воображение, она сказала:

– Просто дай мне вернуться в номер, там я согреюсь и сниму платье. Понятия не имею, что завтра надевать!

Камерон поймал руку Салли, тепло его прикосновения поражало, если учесть, как они оба замерзли. Она обнаружила себя в его объятиях в этом крошечном помещении, ее грудь прижималась к его. Он был так близко, его объятия так крепки, она не просто не могла пошевелиться, но и обнаружила, что даже не пыталась его оттолкнуть. Внутренний голос громко ругал ее за то, что она не сопротивлялась, но тело прекрасно знало, чего она хочет.

Взявшись за края платья, Камерон быстро его снял, пульс стучал в ушах, он ждал, что она в любой момент даст ему пощечину, пока стягивал с нее черную ткань через голову.

Его грудь болела, но это лишь отчасти объяснялось ледяной водой. Не дожидаясь помощи Камерона, Салли расстегнула бюстгальтер, вздыхая от облегчения, что, наконец, освободилась от этого давления.

Удовлетворенный стон Камерона при виде ее сисек, о которых он столько фантазировал, стих, когда он наклонился вперед в крошечном пространстве, помещая между ними голову.

На долю секунды сознание Салли прояснилось, и она отступила. Камерон последовал за ней, он губами припал к ее правой груди, нежно целовал ее между жадными покусываниями, его губы согревали ее и снаружи, и внутри. Салли обнаружила, что не в силах пошевелиться. Вообще-то ей хотелось быть ближе. Намного ближе.

Обняв его за плечи, Салли сильнее надавила грудью на его губы, постанывая от восторга, когда его рука стянула с нее трусики, стало еще влажнее, но это уже никак не было связано с опустошением ведер из-под шампанского. Она выступила из нижнего белья, стряхивая его с каблуков. Подняв глаза, Камерон оценивал ее красоту, наполовину со смущенным любопытством, наполовину с животной похотью. Обнимая Салли за талию, он приподнял ее, усаживая на полку позади нее, так что теперь они оказались лицом к лицу. Ни один не заговорил, под действием каких чар они бы ни находились, слова бы все разрушили. Он прижался губами к ее губам, скорее давя, нежели целуя ее, она жадно отвечала ему. Ее губы вобрали всю ярость, которую она испытывала к этому невозможному мужчине. Пока Салли старалась подаваться вперед, чтобы не врезаться в полки позади нее, ее руки ощупывали его татуировку, ее пальцы безостановочно бегали по ней, ее подсознание интересовалось, настолько ли было необоснованно представлять его в комбинезоне механика.

Она закрыла глаза, когда губы Камерона опустились к ее шее, покусывая ее; он делал ей больно, каким-то образом заставляя испытывать невероятное блаженство. Подражая ему, Салли использовала ногти, впиваясь ему в плечи и шею, проводя по волосам, царапая голову. Было абсолютно неважно, что она терпеть не может этого мужчину. Важно только увидеть, какое удовольствие он может ей доставить, и постараться снять с него брюки, чтобы она смогла встать на колени и заглотить его член.

Сильные руки скользили по ее талии, спуская Салли с полки. Не переставая целовать, Камерон опустил Салли у двери. Он склонил голову к груди ассистентки, его правая рука рисовала прямую линию у нее в промежности. Салли почти плакала, когда он ласкал ее между ног. Она сжала губы, на секунду вспомнив, что их могут услышать.

У нее кружилась голова, ей одновременно было и жарко, и холодно, каждое чувство усиливалось, когда его пальцы ласкали клитор, а язык ее босса сладко ударял по правому соску так быстро, что она боялась взорваться, сдерживая крик. Она зажмурила глаза, разум затуманился, не готовый допустить, что это был Камерон Джеймс, что это именно из-за него она может испытать оргазм, не сходя с места.

Сосредоточившись на ее груди, зная, что ей осталось совсем немного, Камерон ощупывал пол в поисках отброшенных ведер. Он был уверен, что в них еще осталось несколько кусочков льда. Вдруг ему попалось несколько больших кусков. Они быстро таяли, но сейчас начнут таять еще быстрее.

Подняв замерзшую воду, он стал двигаться быстрее. Оставив ее грудь, он опустился на колени и вставил лед в ее вагину еще до того, как Салли заметила отсутствие его быстрого горячего языка на сосках.

На этот раз Салли все-таки закричала, поспешив зажать рот рукой, шок от резкого холода заставил ее прикусить ладонь, сдерживая крик, пока она дрожала и тряслась между Камероном и дверью. Чтобы от резких судорог Салли и попыток ее тела избавиться от сладкого холодного шока лед не выпал, Камерон отправил за ним свой язык, одновременно глотая ледяную воду и удовлетворяя Салли.

В штанах у него уже сильно пульсировало. Одной рукой Камерон поддерживал ее, покусывая ее соски, свободная рука занималась ее клитором.

Задыхаясь, не веря в то, что только что произошло, все еще под властью ледяного пика наслаждения, Салли не могла думать. Она была слишком сдержанна. Слишком зла. Она тяжело дышала, ноги стали ватными, руки опускались, она дрожала в узкой кладовке, прижимая Камерона к двери.

Салли избегала встречаться с ним глазами. Она боялась, что он может посмеяться над ее потребностью продолжать. Схватив Камерона за ремень, она расстегнула его и стянула эти чертовы брюки с его ног там, где они уже успели высохнуть. Салли схватила его за боксеры, скинув их к лодыжкам. Потом она опустилась на колени, струйки от тающего льда стекали по ее голым ногам, она принялась энергично облизывать мошонку Камерона, ее пальцы нашли эрогенную зону вокруг его яиц, и наконец начала заглатывать его член.

Через несколько мгновений Салли отодвинулась и замедлилась. Наслаждаясь головкой и лаская яйца, она изучала член Камерона. Наслаждаясь разными тонами и высотой стонов и вздохов, срывавшихся с его губ, Салли слегка расслабилась, зная, что он теперь в ее власти.

Поглощенная его вкусом, плотностью его члена и яйцами в своей ладони, Салли заметила неожиданную перемену в Камероне. Его ноги напряглись, его руки, крепко схватившие ее рыжие волосы, начали сжимать ее голову, его короткие ногти настойчиво впивались к кожу.

Вернувшись к прежней глубокой горловой технике, Салли двигалась быстро, Камерон тянулся к ее лицу бедрами, направляя ее в своем желании, чтобы она заглотила его полностью.

– Черт возьми, Салли, ты великолепна! – с этими словами Камерон кончил в нее, его сперма текла в ее горло, пока она глотала, потом вытерла подбородок тыльной стороной ладони.

Ее грудь вздымалась отчасти из-за оргазма, но в большей степени – из-за внутреннего гнева, который, казалось, только возрастал, а не уменьшался.

Камерон натянул свои насквозь мокрые брюки и хотел прижать Салли, но прежде чем ему представилась возможность обнять ее, она сделала шаг назад. Поспешно натягивая платье и запихивая нижнее белье в сумочку, она, обороняясь, сложила руки.

Камерон не скрывал изумления.

– Что случилось? Салли, это было невероятно! Правда невероятно!

– Что случилось?.. – Сердце Салли забилось часто, как тогда, когда она испытала оргазм рядом с этим красавцем. – Ты обращаешься со мной, будто я никчемная! Ты облил меня, дважды! Потом попользовался в кладовке. А хуже всего, что у тебя эта чертова татуировка!

С лица Камерона исчезла улыбка, ее заменило непонимание.

– Попользовался! А ты, полагаю, ничего не делала. Я не запрещал тебе остановиться в любой момент. Совсем даже наоборот!

Салли ничего не ответила. Она знала, что говорит безосновательно, но от этого не переставала злиться на него и, если честно, и на саму себя.

– И что с того, что у меня есть татуировка или две?

Не дожидаясь ответа, Камерон закинул рубашку на плечо и вышел из кладовки, громко хлопнув дверью.

Салли опустилась на единственный сухой участок пола, который ей удалось найти. Она не могла выйти сразу за ним, все сразу сделают выводы; кроме того, Дэвид мог все еще дожидаться ее, и она не могла допустить, чтобы он увидел ее в таком виде. Платье было измято, она подозревала, что пахнет сексом, и все еще ощущала во рту вкус спермы Камерона. Салли не готова была признать, что этот вкус ей приятен. Она не готова была признать многое из того, что сейчас роилось в ее голове. Она была слишком занята, злясь на себя за свой поступок.

Просидев минут десять, думая обо всем, что они с Камероном наговорили друг другу за сегодняшний день, она вдруг вспомнила его последнюю фразу: «И что с того, что у меня есть татуировка или две?»

– Две татуировки? Где же, черт возьми, вторая?

Глава 6

Салли с трудом дожила до вечера. За весь день она не взглянула на Камерона. Вообще-то она никому не смотрела в глаза с тех пор, как выбралась из кладовки много после того, как закрылся бар и дневной персонал отеля заменила ночная смена.

Оказавшись наконец в своем номере, она снова обнаружила под дверью записку. Уже чувствуя вину за то, что подвела Дэвида – особенно вспомнив, на что его променяла (разумеется, ему об этом ни слова), – она решила сразу ее не читать, разделась и опустилась в пенную, очень горячую ванну.

На этот раз ванна не позволила, расслабившись, обо всем забыть. Тело не было прежним. Она не могла перестать фантазировать о Камероне. На ее груди остались следы его зубов. Когда Салли опустилась в ванну, вымотанная работой и бурей эмоций, она почти физически ощущала его язык на своей коже, на груди и во влагалище. Все ее тело отвечало на каждое воспоминание о его прикосновениях.

Сознание вернулось к татуировке. Она все еще не могла поверить, что весь такой правильный Камерон Джеймс набил татуировку, не говоря уже о двух.

– Что там на второй? Еще один крест? Где она? На спине или, может, на заднице? – Салли понимала, что, возможно, гладила ее, сама того не подозревая, и эта мысль вновь пробуждала в ней непреодолимое желание.

Опустившись глубже, так что волосы плавали вокруг нее, она принялась размышлять о том, где бы он мог их сделать и зачем. Результат пьянки? Он об этом пожалел? На ней имя бывшей подружки? Салли была в шоке, поймав себя на том, что ей неприятна эта мысль, и поспешно вернулась к своим мечтам.

Ее тяжелые вздохи отзывались в каждом уголке крошечной ванной. Как она это допустила? Шок и злость прошлой ночи давно отступили, и она понимала, что могла остановить их секс в любой момент, она была уверена, что Камерон не стал бы ее удерживать, если б она решила уйти. Но теперь одна в ванной она понимала, что тогда здравый смысл ее покинул; она по-настоящему его хотела. Она могла бы пожалеть только о том, что так и не узнала, что испытываешь, когда чувствуешь внутри себя этот восхитительно огромный член.

Слишком уставшая, чтобы разбираться, что это значит, и снедаемая чувством вины перед Дэвидом из-за того, что не встретилась с ним, как обещала, Салли наконец вылезла из ванной и упала на незаправленную кровать. Какое счастье, что завтра не работать до обеда!

Салли проснулась поздно и как могла тянула время, чтобы не идти к стенду. Она набралась храбрости, чтобы прочитать записку, только после двух черных кофе.

«Салли,

Мне очень нравится, когда ты мокрая.

У тебя прекрасная грудь».

Уставившись в листок, Салли не знала, то ли обижаться на Дэвида за прямолинейность, то ли расстраиваться, что, несмотря на все меры предосторожности, Дэвид таки увидел ее прошлой ночью, а вероятнее, в обед. Салли понимала, что ей придется извиниться перед Дэвидом до работы, иначе она его больше не увидит. Он непременно найдет ее, чтобы узнать, что случилось, и она ни за что не даст Камерону шанс влезть со своими объяснениями. Она не знала, можно ли положиться на Камерона в том, что он не расскажет Дэвиду правду.

От одной мысли о Камероне у нее твердели соски. Салли убеждала себя, что это всего лишь физическая реакция ее организма на длительное отсутствие секса. Она этого мужчину терпеть не могла, так что все кончено.

Дотянувшись до телефона, Салли связалась с обслуживанием номеров:

– Доброе утро, соедините меня, пожалуйста, с Дэвидом Райли, номер 301.

Дэвид наблюдал за Салли, пока они с Камероном закрывали стенд на перерыв. Напряжение между представителями Зелкона было так высоко, что его можно было ощутить почти физически.

Улыбка Дэвида становилась шире, пока он ждал Салли, одетую в то же серое платье, теперь немного мятое.

– Ты готова?

– Да, мы можем идти.

Не в силах скрыть облегчение в голосе, Салли позволила Дэвиду взять ее под руку. Кивнув Камерону в знак приветствия, когда они проходили мимо, Дэвид то ли не заметил, то ли его не волновало, что Камерон не ответил. Камерон побагровел от злости, когда Дэвид подошел к ней. У Салли крутило живот. Он ведь не мог так ненавидеть Дэвида? И почему бы ей не пойти с ним на ужин? Кроме того, Камерону же известно, что она виновата перед Дэвидом.

Когда спутник подвинул ей стул, Салли задумалась, о чем с ним говорить. У нее в голове крутилось предупреждение Камерона, что Дэвид хищник в отношении женщин, но она изо всех сил старалась списать это на банальную зависть. Может, дамы просто находили Дэвида более привлекательным. Хотя это не так. Внутренний голос застал Салли врасплох. Она заметила, что внимательнее изучает своего спутника, пока он читает меню. Если у Камерона были глубокие карие глаза, глаза, в которых можно утонуть, то у Дэвида они уж слишком яркие, слишком голубые, чтобы быть настоящими. Его зализанные назад волосы, которые вчера казались абсолютно нормальными и презентабельными, сегодня как будто были слишком блестящими, словно немного сальными. У Салли грудь поднималась, когда она думала об обнаженном Камероне. Да это смешно. Она постаралась прекратить бесконечные размышления и вернуться к действительности. Что бы заказать, чтобы максимально снизить вероятность испачкаться?

Прошлой ночью ей очень хотелось поговорить с Кэрол, но было слишком поздно, и она не решилась ее будить, а в холодной утренней реальности она не готова была услышать от лучшей подруги: «Я же говорила», – когда та узнает, что оказалась права. У Камерона и правда были виды на Салли.

Салли понимала, что Дэвид с ней разговаривает, рассказывает что-то про последние новости по работе. Она улыбалась и кивала, но ее мысли уносились все дальше от разговора – одна мысль колола ее и отказывалась уходить. Камерону она совсем не нравится. Возможно, он не ненавидел ее, как ей казалось, и все же; он ничего к ней не испытывал, только начал ценить, что она хорошо справляется с работой. Помимо этого, ему просто было с ней удобно. Как и тебе с ним… не так ли?

Это был просто секс. Не удивительно, что за все утро он не сказал ей ни слова. Возможно, он привык трахать женщин на конференциях. Это не Дэвид бабник, а Камерон, черт его дери, Джеймс.

На секунду ей стало нехорошо; но тогда, подсказал разумный внутренний голос, ты тоже с ним не заговорила. Черт возьми, девочка, вы оба ходили вокруг стенда, как незнакомцы, а не как двое, у которых вчера был секс на грани порнографии. Он тебе лед во влагалище засунул!

– Салли, ты меня слушаешь? – Дэвид выглядел озабоченным, он протянул к ней руку через стол.

– Ах, да, извини. Как я тебе уже объясняла по телефону, у меня была тяжелая ночь, я все еще немного не в себе, – она сделала маленький глоток колы. – Мне правда очень жаль. У меня раньше никогда не было такого, чтобы я не пришла на свидание. Мне правда стыдно.

Он обхватил ее запястье, и Салли пришлось сдержаться, чтобы не убрать руку, его прикосновение было неприятно собственническим.

– Эй, ну я же сказал тебе, ничего страшного. Ты не могла прийти, раз тебя заперли в кладовке.

– Мне все еще неловко; так глупо!

Салли опустила глаза, ее неловкость вполне настоящая, хоть ее причина совсем не в том, что «она была заперта в кладовке, телефон не ловил, дверь захлопнулась, а изнутри она не открывается» – это сегодня утром услышал Дэвид.

– Ты хоть оказалась там не с этим брюзгой КДж. Тебе было бы не только ужасно холодно, но и смертельно скучно.

– КДж?

– Кам Джеймс – твой босс.

– Что ж, временный босс. Грэхем, помнишь, тот парень, с которым я приезжала в прошлом году, он его готовит. Думаю, Камерон теперь его правая рука.

Дэвид покачал головой, разубеждая ее в наивных предположениях:

– Но он твой новый начальник, Салли, или станет им через пару недель. Грэхем уходит на пенсию.

Стакан, который Салли уже практически поднесла ко рту, выскользнул, кола брызнула ей на подбородок. Быстро вытирая его, не пропустив вспышку неодобрения из-за ее неловкости во взгляде Дэвида, она спросила:

– В смысле? Грэхем любит свою работу, с чего ему уходить?

– А Камерон тебе не сказал?

– Нет.

Салли чувствовала пронзающий холод, но на этот раз он не был вызван льдом в интересных местах. Итак, значит, Камерон проверял своего ведущего специалиста по маркетингу со всех сторон. Именно так все и было. Он трахнул меня, чтобы дать понять, что он новый босс. Еще одна ниточка, чтобы контролировать меня; угрожать, что расскажет об этом в офисе, если я заартачусь.

Глаза Дэвида смеялись, хоть на его лице и сохранялась маска беспокойства; на долю секунды она задумалась, точно ли он не знает, чем она занималась в кладовке.

– Извини, Салли, я думал, все об этом знают.

Он еще сильнее сжал ее руку, но на этот раз она резка ее отдернула, совершенно не переживая, что при этом скинула солонку.

Очень аккуратно убрав с колен салфетку, вновь отказываясь от еды, Салли медленно поднялась, особенно позаботившись о том, чтобы больше ничего не задеть.

– Если позволишь, Дэвид, мне нужно сделать пару звонков.

К счастью, в лифте никого не было. Салли набрала номер Кэрол.

– Эй, Сал, как поживаешь? – бодрое приветствие застыло на губах Кэрол, когда она услышала от подруги бессвязный рассказ о том, что произошло с ней за последние двенадцать часов.

– Успокойся, Салли, выдохни, девочка! Скажи, так ли я все понимаю: 1. У тебя был секс с Камероном Джеймсом в кладовке, с привлечением кусочков льда. 2. Ты думаешь, что он сделал это, только чтобы указать тебе на твое место в Зелтоне при новом руководстве. 3. Новое руководство связано с выходом Грэхема на пенсию. 4. Ты это все поняла после разговора с Дэвидом.

Провалившись в кресло в углу спальни и скинув туфли, Салли сказала:

– Все так. И еще я получила две записки. Мне их подсунули под дверь… – Салли бросила взгляд на дверь спальни, через которую только что вбежала, и заметила очередную записку. – Точнее, уже три.

– Черт возьми, сколько ж мужиков ты подцепила в этом отеле, везучая ты дуреха?

Подняв последнюю записку, Салли принялась объяснять подруге, кем был Дэвид. Выслушав ее, Кэрол сказала:

– Ты хочешь сказать, что Камерон его терпеть не может?

– Очевидно, да, но он не говорил почему.

– Может, он просто считает его подонком?

– Возможно. Честно говоря, я начинаю верить, что он не тот, кем кажется. И я почти уверена, что эти записки – его рук дело.

Салли развернула третью.

«Салли.

Ты великолепно пахнешь. Ты великолепна.

P.S. Пожалуйста, не верь ему».

– Что ж, в последнем Дэвид не ошибся! Я ни за что не поверю Камерону Джеймсу!

– Салли, неужели ты правда такая дурочка?

– Даже не начинай.

– Прости, дорогая, но вот сама подумай. Эти записки подписаны?

– Ну, нет.

– Так не думаешь ли ты, что куда вероятнее, что они от Камерона?

– Это смешно. Говорю же, я ему даже не нравлюсь.

С возрастающим негодованием от того, что ее подруга не способна поверить, что кто-то может находить ее привлекательной, Кэрол четко проговорила:

– Мне правда нужно приехать в Оксфорд, чтобы заставить тебя увидеть очевидное? Если б Камерон просто захотел попользоваться тобой прошлой ночью, он бы трахнул тебя и ушел. Но если ты все описываешь, как было, то у меня не создается такого впечатления. Я думаю, ты хочешь еще. Вы оба хотите. Я права? Ты хочешь еще? Разве он не воплощение твоего идеального любовника? Что ты чувствуешь теперь, когда думаешь о нем, только честно?

Салли закрыла глаза, перебирая записку между пальцев и думая о том, как реагировало ее тело, когда Дэвид или Кэрол упоминали имя Камерона, и как она не смела поднять на него глаза. Не только потому, что ей было стыдно, но из страха, что он увидит во всех ее чертах, как она его хочет.

– Да, думаю, что мне хотелось еще. Я возбуждаюсь, когда вспоминаю об этом. Но это не значит, что я влюбилась, просто мне нравится то, что он может для меня сделать.

– Наконец-то! – триумфально воскликнула Кэрол. – Так, значит, тот, кому не надо доверять, – это Дэвид. У Камерона, должно быть, есть веские причины. Нравится он тебе или нет, но он далеко не дурак.

– Возможно.

Салли чувствовала себя уставшей и невероятно глупой. Ну, почему с мужчинами я всегда такая катастрофа?

Кэрол продолжала:

– Да и откуда Дэвиду знать, какая у тебя грудь и как ты пахнешь?

– Ну, видишь ли, вода пролилась мне на платье, и я стала похожа на победительницу конкурса мокрых маек; и думаю… – Салли замолчала, не закончив фразу, теперь все складывалось.

– Так все это время это был Камерон?

– Аллилуйя!

Салли уронила голову на ладони.

– Что же мне делать, Кэрол?

– Успокойся, – Салли слышала, как Кэрол сделала глоток из своего бокала. – Сначала посмотри электронные письма. Боюсь, ты сегодня не проверяла почту.

– Нет, вообще не подходила к ноуту. Сегодня утром вообще ничего не хотелось, да и времени не было.

– Я так и думала. Почитай. Выяснишь все относительно работы.

– Так это правда, что Грэхем уходит?

Салли почувствовала нахлынувшую печаль, связанную с уходом любимого начальника.

– Проверь почту, Сал! – Кэрол весело засмеялась. – Потом найди Камерона и поговори с ним.

– Но что я ему скажу?

– Понятия не имею.

– Ох, спасибо, Кэрол, хоть какая-то помощь.

– А для чего еще нужны подруги!

Глава 7

Она должна разыскать Камерона.

Салли уже в третий раз за минуту посмотрела на часы. Где он, черт возьми, пропадает? До конца перерыва оставалось всего десять минут. А ей очень хотелось успеть с ним поговорить.

Его не было у стенда, в баре тоже, у ресепшена… Жалея, что не узнала, в каком он номере, Салли смотрела, как у остальных стендов начали расставлять чистые бокалы, раскладывать брошюры и ручки. То, чем и ей уже пора заняться.

Вернувшись в фойе, Салли стала ходить взад и вперед вдоль лифтов, надеясь, что один из них откроется и из него выйдет Камерон. Она не хотела говорить то, что должна сказать прилюдно; особенно если среди этих людей будет Дэвид. Кроме того, если ей придется ждать слишком долго, она потеряет бутылку; каждый ее нерв был натянут до предела.

Два электронных письма от Грэхема среди бесконечных сообщений, которых она надеялась избегать до следующей недели. В первом он официально объявлял всем о своем уходе в конце месяца. Второе, адресованное ей лично, как и предсказывала Кэрол, многое объясняло.

Читая по диагонали, она узнала, что Грэхем ускорил свой уход, чтобы навестить дочь в Австралии, она сейчас беременна. Так что Камерон заменит его раньше, чем планировалось. Салли читала вслух, представляя себе доверчивое лицо начальника. «Я знаю, что с тобой, Салли, Кам в надежных руках. Я знаю, что ты не подведешь ни его, ни Зелкон». Чувство вины кольнуло Салли в живот. Она почувствовала, что как раз это и сделала. Каждый раз, вспоминая о прошлой ночи, она вся трепетала от желания; теперь к нему добавлялся страх разочаровать Грэхема. А если я все испортила? Если Камерон и я больше не сможем работать вместе и Грэхем не сможет поехать в Австралию?

Успокаивая себя, Салли читала дальше, ее глухой голос заполнял пустую спальню. «Больше всего я жалею о том, что продвигал предложение в руководящую группу, чтобы создать новую позицию для тебя. Новая прослойка между мной и тобой в виде супервайзера отдела маркетинга по связям с общественностью. Именно твои навыки в продажах обеспечили Зелкону хорошую репутацию в научном мире. Знаю, ты всегда остерегалась повышения, но ты его заслужила. Я обсудил это с Камероном, но, разумеется, он сначала хотел посмотреть на тебя в деле – на конференции. Надеюсь, ты поймешь, он должен сам увидеть, что у тебя не всегда мыло на лацканах! Ты лучшая – покажи это ему, девочка. Он хороший парень, и ты можешь многое ему дать». Салли покраснела, думая о том, что все, что она успела ему дать, так это отличный минет. «У него отличная квалификация, а поскольку он молод и полон идей, то сможет отлично управлять компанией».

Грэхем благодарил ее, и у Салли выступили слезы.

Она должна что-то сделать, пока их профессиональные отношения окончательно не разрушены. Она должна поговорить с Камероном. Она должна точно знать, он ли писал записки, планировал ли он их встречу в кладовке, а главное – где его вторая татуировка!

Время летело. Она хотела, чтобы ее часы замедлили ход, но пришлось снова открыть стенд, чтобы делегаты, не успевшие со всем ознакомиться, были поражены тем, что им может предложить Зелкон, сделали по глотку шампанского и забрали домой ручки, которые большинство, в этом она не сомневалась, отдадут своим детям.

Меньше всего Салли сейчас хотелось расхваливать достоинства последних инвестиций компании. А по-настоящему ей хотелось, отчего она сама была в шоке, широко разведя ноги, сидеть на Камероне и чувствовать внутри его член. Салли чувствовала, что краснеет от одной мысли об этом.

Работая на автопилоте, один за другим доставая бокалы шампанского и расставляя их на столе в идеально ровные линии, Салли понимала, что не уверена даже, нравится ли ей Камерон Джеймс. Хотя, она вынуждена была признать, Кэрол права: она будет полной идиоткой, если даже не попробует узнать его поближе. Если у нас такой секс, когда мы раздражаем друг друга, то каким бы он был, если б мы не испытывали раздражения? Но как, черт возьми, ей завести разговор, если каждая фраза, приходившая ей в голову, звучала слащаво, сердито или грубо?

Она все еще стояла за столом на четвереньках, когда вдруг почувствовала, что кто-то стоит позади нее.

– Ради бога, Салли, встань. Я же не святой!

Она встала слишком резко, все немного кружилось, Камерон был к ней ближе, чем здравый смысл позволял при данных обстоятельствах.

– Черт возьми, ты меня напугал. Чудо, что я не разбила бокалы.

Салли неосознанно стала играть волосами, когда он смотрел на нее. Он нахмурился, в глазах читалась неуверенность, но без негодования.

– Это всегда чудо, когда вы ничего не роняете, мисс Брирс!

– Нахал!

Салли почувствовала, что уголок ее рта начинает непроизвольно улыбаться; какое облегчение, что их, пусть и странный, разговор начался спонтанно, без взаимных издевок.

– А вам не обязательно говорить мне, что вы не святой, мистер Джеймс, мне и самой удалось это выяснить.

Он пристально посмотрел на нее, пораженный очевидным флиртом. После напряженного дня ледяной тишины Камерон бесконечно прокручивал в голове фразы, которые мог сказать Салли при встрече, чтобы убедить ее в том, что не планировал секс. Он не собирался признаваться, что подстроил все так, чтобы она промокла до нитки, потому что тогда ему пришлось бы объяснять, зачем ему это понадобилось. Хотя уже подумывал о том, чтобы признаться.

Камерон знал, что Салли обедала с этим подонком Райли. Но что-то должно было пойти не так, чтобы она была с ним вежливой; возможно, даже больше, чем вежливой. Камерон не переставал думать о том, что Дэвид мог ей наговорить, чтобы у нее пропала враждебность.

– Как прошел обед?

Его слова прозвучали легко, словно он и вправду надеялся, что Салли насладилась каждым кусочком, съеденным в компании Райли, параллельно интересуясь, сколько она уронила. Его желание вылизать ее было сильнее, чем когда-либо. Теперь он знал, что мастурбировать с ней так же приятно, как он себе представлял.

– Не очень.

Не удержавшись от ухмылки, Камерон заговорил как можно более искренне:

– Жаль.

– Нет, не жаль, чертов лгун!

Сдерживая улыбку и стараясь говорить как можно тише, потому что к их стенду подходили посетители, Салли сказала:

– Это был очень познавательный час. Я узнала много нового. Нам с тобой, как говорят во всех самых ужасных теленовеллах, нужно поговорить.

Камерон открыл рот, чтобы ответить, но гости были уже слишком близко, так что он передумал и просто кивнул в знак согласия. Крохотный луч надежды поднимался, сопровождаемый шевелениями в паху. Возможно, он не окончательно все испортил. Он перевел взгляд с Салли на стол, его лицо стало спокойным, но внутри бушевала страсть к женщине, стоявшей перед ним. Ее лицо внимательно и спокойно, глаза осторожные, но сияющие.

– У нас нет ведер со льдом под шампанское. Я схожу за ними или… сходишь?

Работая, как хорошо смазанная машина, Салли поражалась тому, как сильно можно измениться всего за 24 часа. Она не решилась предложить Камерону помочь принести ведра из кладовки, поскольку не могла полностью доверять себе, когда оказывалась с ним в замкнутом пространстве. Однако необходимость выяснить, где вторая татуировка, начинала выходить за рамки.

Она вспомнила университетскую одержимость однокурсником, усыпанным веснушками. Ее желание узнать, сколько именно кожи они покрывают, довольно быстро стало для нее важнее, чем сами отношения. Салли боялась, что это может повториться. Она изо всех сил старалась сосредоточиться на работе, но ей удавалось немногим больше, чем улыбаться клиентам и не проливать шампанское. Становилось все очевиднее, что Кэрол была права с самого начала. Она нравилась Камерону. Салли решила не заводить с ним отношений, пока они не докажут самим себе, что хоть раз смогут вести себя как цивилизованные взрослые люди, и нормально поговорят. Ей сложно было представить, чтобы какой-либо разговор состоялся, останься они наедине.

При мысли о том, чем они займутся вместо этого, ее бюстгальтер вдруг стал слишком тугим, и соски врезались в черный сатин.

* * *

Вечерняя сессия и длилась целую вечность, и пролетела в один миг. Камерон не был уверен, о чем именно Салли собирается поговорить. Последние два часа она казалась очень решительной, а когда часы показали половину одиннадцатого, его волнение усиливалось вместе с эрекцией. Он хотел уехать с ней куда-нибудь, увезти ее из отеля. Желательно туда, где она достаточно испачкается, чтобы он смог ее вымыть.

Не без удивления Салли увидела, как к столу Зелкон подходит Дэвид – как раз когда Камерон скрылся в кладовке с «не внушающими доверия» ведрами. Прошло всего несколько часов с тех пор, как они сидели за обеденным столом, но так и не поели. Но в своих упорных попытках сосредоточиться на работе и предстоящем разговоре Салли уже совсем о нем забыла.

– Может, мы все-таки сможем выпить вместе?

Дэвид наклонился над столом, его руки самоуверенно наполовину высунуты из карманов, он спокоен и элегантен.

Подавляя свою привычку всем угодить и не задумываясь на все отвечать «да», даже когда ей совсем не хотелось, Салли извинилась:

– Прости, Дэвид, у меня сейчас деловая встреча.

– Так поздно? – Дэвид наклонился еще ближе. – Брось, дорогая. Даже Кам – не такой садист.

Салли удивлялась, как она вообще могла подумать, что Дэвид – славный парень.

– Как ты мне сам сказал, в Зелконе грядут большие перемены, а поскольку мы не в офисе, то вынуждены встречаться, когда есть возможность. Сегодня это единственное свободное время.

– Но завтра точно? Я думал отвести тебя в китайский ресторан, знаю один неподалеку.

Салли увидела, что этот парень не привык, чтобы женщины ему отказывали.

– Я занята, Дэвид, но спасибо за приглашение.

– Почему бы мне не поговорить с Камом, уверен, он ради этого передумает.

– Передумает ради чего?

От неожиданного появления Камерона за спиной сердце Салли забилось от облегчения и желания, что пару лет назад показалось бы ей невозможным.

Когда она обернулась, чтобы объяснить Камерону, что тут происходит, вмешался Дэвид:

– Я хотел пригласить Салли выпить, но она сказала, что у вас деловая встреча. Брось, дружище, дай девочке немного свободы, пусть погуляет.

Камерон перевел взгляд с Салли, которая, очевидно, была раздражена этой бесцеремонностью, на Дэвида, который, казалось, верил, что это сработает.

– Встреча организована по просьбе Салли. Как и мои коллеги из Зелкона, я не смею отказать даме. Извини, но тебе придется поискать другую красотку, с которой ты будешь хорошо смотреться сегодня вечером.

Дэвид собирался возразить, но посмотрев на серьезные лица обоих, решил отступить, прежде чем выставить себя на посмешище. Пожав плечами, как бы говоря «ты не знаешь, от чего отказываешься», он самодовольно направился к бару.

Когда он ушел, Камерон сказал:

– И где он собирался тебя кормить-поить?

– В китайском ресторане неподалеку.

Салли не спешила поворачиваться к нему, она все еще думала о том, что Камерон назвал ее красивой при Дэвиде.

– Звучит неплохо. Умираю от голода, пойдем?

– А Дэвида там не будет?

Салли и впрямь хотелось выйти из отеля, не говоря уж о том, чтобы поесть без необходимости вскакивать из-за стола и уходить.

– А если он будет там? Мы может его игнорировать.

Голод побуждал ее быстро принимать решение. И она кивнула.

– Но у меня два условия: во-первых, я сниму эти чертовы туфли, как только мы сядем за стол; во-вторых, ты не будешь издеваться, если я что-нибудь уроню.

– Поверь мне, – Камерон заметил, что ему сложно говорить спокойно, – меня не волнуют твои туфли, и вне работы можешь вылить на себя хоть тарелку лапши, мне все равно.

Он немедленно пожалел о том, что представил это. Он уже видел себя склонившимся над Салли и оборачивающим длинную лапшу вокруг ее груди; теперь видно только ее соски. Он бы съел каждую полосочку с ее сладкого тела…

Довольно хрипло Камерон произнес:

– Пойдем уже, если мы еще прокопаемся, то у нас не останется времени на этот важный, как ты говоришь, разговор, потому что я тут узнал, что кладовку еще не закрыли.

С этими словами он схватил руку Салли, отчего томительное желание разливалось по всему ее телу, когда она выходила из отеля.

Глава 8

Салли прекрасно чувствовала расстояние между собой и Камероном, потому что старалась поспевать за его большими шагами. Ей и в лучшие времена нелегко было идти по прямой, а теперь пришлось сосредоточиться, чтобы случайно не врезаться в него. Одно дело ходить по отелю на каблуках маленькими шажками, но для более длинных дистанций она бы предпочитала ботинки на плоской подошве или кроссовки.

Приятно было выбраться из отеля. Вечер был приятно свежим, а неяркие огни говорили о том, что еще не совсем стемнело.

Ресторан гудел от негромких разговоров, в воздухе повис сладкий манящий запах, доносившийся с кухни. Салли знала, что это идеальное место для разговора. Интимное и не слишком романтичное; здесь людно, но не так шумно, чтобы нельзя было себя слышать.

Через несколько секунд официанты усадили их за накрытый красной скатертью столик на двоих, принесли меню и поставили в центр корзиночку с крупуком.

Камерон принялся за чипсы и, к облегчению Салли, не обращал внимания на мелкие крошки, падавшие ему на рубашку. Она последовала его примеру, спокойная, поскольку ее спутник накрошил первым. Неужели наконец она приступает к еде, которую ей удастся доесть?

– Итак… – Камерон наклонился вперед, его глаза бегали по меню. – Не знаю, как ты, а я точно не в состоянии выбрать, что я буду. Как насчет комплексного ужина? Просто честно скажи, если не хочешь; я не способен ни на какие решения в столь поздний час.

– Отлично.

Салли было все равно, что есть, лишь бы принесли побыстрее, поэтому она добавила:

– Ты не против заменить рис на лапшу?

У Камерона внутри все перевернулось, когда в сознании снова возникли образы Салли, спрятанной под горой лапши.

– Без проблем, – ответил он сдавленным голосом.

Он испытал облегчение, когда подошла официантка, а значит, можно было сосредоточиться на заказе блюд. Камерон воспользовался этим, чтобы подавить возбуждение в боксерах. Он искренне надеялся, что никто не попросит его встать с места в ближайшие десять минут.

С уходом официантки над столом повисло неловкое молчание, нарушаемое только хрустом быстро исчезающих чипсов. Салли крутила в руках ножку пустого бокала. Она прекрасно знала все, что должна была сказать после того, как в обед поговорила с Кэрол. Теперь, лицом к лицу с Камероном, она понятия не имела, с чего начать.

Разговор вновь был отложен, когда принесли вино и официантка поставила у стола ведро со льдом, опустив в его ледяную глубину бутылку «Пино Гриджио».

Салли не смогла удержаться от смеха. Сказывалось постоянное напряжение на протяжении последних 24 часов, беспокойный сон и моральные приготовления к разговору, который до сих пор так и не начался. Все это вылилось в истерию при виде ведра со льдом.

Улыбка на лице Камерона, когда он смотрел на нее, была такой широкой, что она практически его не узнавала. Салли смеялась заразительно, ее смех передался и ему, он опустил руку и достал один кубик льда.

– Я никогда не смогу смотреть на него, как раньше.

Салли затрепетала от воспоминания об удовольствии, которое она испытала, когда Камерон использовал этот лед. Их смех стих внезапно. Они оба пристально смотрели на лед в его руке, зная, что думали об одном и том же.

Салли почувствовала, что ее горло пересохло, и она быстро сделала глоток вина. Ее взгляд все еще был устремлен на замороженную воду. Она быстро таяла в теплой ладони Камерона. Раньше она не замечала, какие у него большие руки. Она чувствовала их, но до этого момента никогда не рассматривала. Они были крепкие, с поразительно длинными пальцами, кожа на них гладкая и не загрубевшая. Руки офисного работника, но сила работяги. Новая волна возбуждения прошла по ее нервам к шее.

Вода стекала маленькими струйками, они зачарованно смотрели, как капельки влаги протискивались между пальцами, падая на тарелку. Салли была загипнотизирована каждым крошечным всплеском на сервизе, ее грудь поднималась, во рту пересохло. Наконец Камерон, крепко сжав пальцы в кулак, пристально посмотрел на Салли. Потом старательно вытер руку салфеткой, его дыхание стало прерывистым.

– Салли, я…

Камерон чувствовал, что должен сказать ей, как часто он думал о ней последние недели. Как сначала ненавидел ее, взбешенный тем, что она прокралась в его фантазии… Как теперь хотел воплотить свои мечты, эти грязные мысли вновь и вновь вылизывать ее. И не только это – он хотел получше узнать ее. Он глубоко вздохнул и постарался закончить фразу.

– Салли, я не знаю, с чего начать. Кажется, уже поздновато для короткого разговора; дело в том, что…

Он чертыхнулся в сердцах, когда принесли закуску – огромную тарелку хрустящих морских водорослей и тосты с креветками, которые оборвали его на середине предложения.

Осторожно беря тост, Салли приободрила его.

– О чем ты говорил?

– Да, дело в том, что, хм, я твой босс. В некоторой степени. Но в пятницу в любом случае им стану…

Камерон скатал мокрую салфетку в шарик и положил рядом с тарелкой, его взгляд замер на шарике, пока он продолжал:

– …и я не могу перестать думать о тебе. А это совсем не здорово, ведь я твой начальник.

Салли почувствовала, что от нарастающего волнения она краснеет, ее щеки становились пунцовыми. Он все еще не смотрел на нее, а изучал горку морских водорослей на своей тарелке.

– Ты представить не можешь, как сложно мне было работать с тобой в одном офисе, когда все, чего я действительно хотел, так это рассматривать тебя через стекло.

Кусочек тоста выпал сквозь ее пальцы, тихо стукнув о тарелку. Салли не верила своим ушам:

– Но ты же ненавидишь меня – ненавидел. Со мной ты всегда был грубее, чем с остальными девушками!

– Ненавижу тебя?

Камерон хотел было ее разубедить, но передумал. Теперь мягким голосом он говорил:

– Я не ненавидел тебя, Салли. Как я мог? Но Грэхем постоянно повторял, как прекрасно ты справляешься с работой, какая ты организованная, как тебя любят клиенты. А я видел перед собой лишь неуклюжую девушку с великолепным декольте, на котором обычно красовались капли супа и крошки, и которая спотыкалась о дверные рамы, долгие годы стоящие на этом месте.

Салли подняла упавший кусочек тоста и печально покачала головой.

– Я неуклюжая. По-моему, я уже ничего не могу с этим поделать, всегда такой была. Но это не мешает мне хорошо работать.

Камерон быстро поднял глаза, чтобы посмотреть на нее.

– Теперь я это знаю.

Он снова опустил взгляд, ковыряясь в тарелке палочками.

– Теперь я знаю, какая ты на конференции. Здесь ты абсолютно другой человек!

– Так я справляюсь с боязнью публики. Я убеждаю себя, что я самоуверенна, у меня ничего не упадет. Увы, у меня не получается всегда быть такой.

Он вздохнул.

– Послушай, мне жаль, что я тебя недооценивал, но это не мешало мне о тебе фантазировать. Ты завладела моим подсознанием еще до того, как я этого захотел.

Признавшись в этом, Камерон намеревался продолжить говорить о работе, сказать ей, что теперь им невозможно будет работать вместе. Салли была более чем удивлена его признанием и хотела кое-что прояснить:

– Ты думал обо мне?

Она почувствовала, что дрожит от смущения. Не говори ерунды, – сказала она себе строго, – ради всего святого, ты же его член сосала! Приводя мысли в порядок, Салли склонилась над столом, не способная скрыть удивление в голосе, и прошептала:

– Ты представлял меня в эротических фантазиях до того, как мы приехали в Оксфорд?

Сделав глоток вина, Камерон выпрямился и посмотрел ей прямо в глаза. Вдруг стало нелепым этого стесняться, особенно, если учесть, чем они занимались в эти часы прошлой ночью.

– Да. Хотя, возможно, тебе бы не понравилось, то что я представлял.

Его глаза так же притягательно заблестели, как и сегодня днем, когда он увидел ее стоящей на коленях позади стола.

– Давай проверим. Меня не так легко шокировать.

Она откусила хрустящий тост и задумчиво его пережевывала.

– Если откроешь свои фантазии, я поделюсь своими.

Камерон ухмыльнулся:

– С тобой это тоже случалось?

– Не до этой поездки, но да… – Салли краснела. – Во всем Кэрол виновата, она все дразнила меня, что мы уезжаем вдвоем в роскошный отель; а потом, ну… ты внезапно появился в моей голове…

Камерону не нужно было объяснять, что это был за момент. Румянец на щеках сказал за нее.

– Расскажи мне об этом.

Салли намеревалась рассказать ему о том, как он ворвался в ее фантазию с рабочим, но потом решила, что, возможно, разумнее будет заставить его подождать.

– Ты ничего не узнаешь, пока не расскажешь свою фантазию.

Салли засмеялась, его напряженные плечи слегка подрагивали.

– Ты в курсе, что часто говоришь как обиженный ребенок?

– Ешь уже свой ужин, все остынет.

С улыбкой Салли доела водоросли, не заметив, как маленький кусочек упал с палочек и исчез в ее декольте.

Камерон это заметил, и ему стоило невероятных усилий сдержаться и не полезть вынимать его из ее одежды, как бы невзначай касаясь при этом ее огромных сосков. Чтобы отвлечься, Камерон сменил тему:

– Утром я слышал, что руководящая группа Зелкона одобрила новую должность, которую Грэхем предложил для тебя.

Быстро переключаясь на профессиональную сферу, Салли слушала, стараясь не думать, пойдут ли они в постель вместе после ужина.

– Что за должность?

– Мне еще предстоит подумать над названием, но у тебя сохранится половина твоих нынешних обязанностей и перейдет часть моих. Потом мы откроем вакансию на неполный рабочий день, и у тебя появится помощник, которому ты передашь остальное.

– Я сохраню эту часть? Конференции? Мне бы не хотелось с этим расставаться.

– Тут все останется, как раньше. Но будет с тобой ездить новый ассистент или я, еще не решено.

Салли удивилась тому, как ее расстроила мысль, что с ней будет ездить кто-то другой. Всего пару дней назад она не представляла себе эти командировки без Грэхема, теперь приезжать сюда без Камерона казалось невообразимым. Это приводило ее в замешательство, новая волна смятения нахлынула с приходом официантки, принесшей заказ.

– Пока у меня будет работа… – Салли смотрела на кусочки ароматной хрустящей утки, цыпленка в кисло-сладком соусе и яичную лапшу, – я имею в виду… ты думаешь, что сможешь со мной работать?

– А почему нет? – Камерон изобразил искреннее удивление. – Мы не работаем в одном помещении, а если все пойдет по плану, то разница в положении сократится.

– Я подумала, – пробормотала Салли в ответ, – что, возможно, ты не захочешь, чтобы я постоянно была поблизости, теперь, когда ты, гм, слишком много видел… если ты меня понимаешь.

– Ты очаровательна.

Он взял ее за руку, от его теплой ладони она без конца ощущала волны возбуждения, разливающиеся по всему ее телу.

– Правда?

– Да.

Камерон отдернул руку, когда его взгляд упал на ее соски, и закрыл глаза.

– Камерон, с тобой все в порядке?

– Разумеется, – прошипел он.

Салли отпрянула от его холодного тона.

– Черт возьми, Салли, извини; но, как я уже сказал, я не святой.

Отложив палочки, стараясь побороть желание ткнуть его ими, Салли сложила руки.

– Я отказываюсь есть, пока ты не объяснишь, какого черта тут происходит. Что значит ты не святой?

Словно повинуясь сиюминутному решению, Камерон привлек внимание официантки, стоявшей неподалеку:

– Извините, нам надо срочно уйти. Не могли бы вы сложить нам все с собой?

Наблюдая за тем, как официантка пошла выполнять его просьбу, Салли собиралась было спросить, какого черта он задумал, но вдруг увидела дьявольский огонек в его глазах. У нее внутри все перевернулось. Она понятия не имела, что он задумал, но подозревала, что ей это понравится.

Глава 9

По дороге к отелю Камерон размахивал взад и вперед пакетом с едой, намного более короткие ноги Салли торопились, стараясь догнать его; она несла туфли в руках, не обращая внимания на то, как прохожие смотрели на ее босые ноги в одних чулках.

– Давай поедим в моем номере. – Камерон прямиком направился к лифту.

– Погоди, – Салли потянула его за руку, заставляя притормозить.

Она не была уверена, что хочет подняться к нему, поскольку не понимала, что между ними происходит.

– А мы не можем поесть здесь? – она кивнула на столики вокруг него.

– Нет, – Камерон взял ее за руку и затащил в маленький серебряный лифт вслед за собой. – Во-первых, потому что мы не закончили наш частный разговор о работе, а во-вторых, не уверен, сколько еще я готов ждать, прежде чем достану водоросли, которые упали тебе в декольте, а я предпочел бы не делать это на людях.

Салли опустила глаза на свое платье и заметила эту ненавистную водоросль. Блин, я думала, что ела аккуратно. И потянулась, чтобы ее достать.

– Не смей! – Камерон схватил ее руку. – Она останется на месте, пока я не захочу ее убрать.

– Да, босс, – когда эти слова сорвались с ее губ, Салли снова засмеялась.

Он ухмыльнулся.

– Я босс, не забывай.

Тепло его пальцев, пока он продолжал сжимать ее ладонь, придала ей храбрости:

– В кладовке, возможно, а где еще? Я не совсем в этом уверена.

– Ах, да?

Двери лифта открылись на седьмом этаже, его брови поднимались, пока он вел не сопротивляющуюся Салли в свой номер.

– Мне нравится равное положение. Во всем.

– Правда? – Глаза Камерона еще больше заблестели на второй части ее фразы.

– Хватит ухмыляться, – Салли толкнула его под ребро, когда он открыл дверь в номер, один в один напоминающий ее.

Салли прошла прямо к круглому столу, зная, что он находился в углу, и опустилась в одно из рядом стоящих кресел в надежде, что они как можно скорее поедят.

– Не возражаешь, если я начну? Мне ни разу не удалось нормально поесть, с тех пор как мы приехали в Оксфорд, раз облилась, потом снова.

– Не начинай; не я виноват, что вчера за ланчем ты вся облилась.

– Нет, черт возьми, ты.

Не переживая из-за отсутствия столовых приборов, Салли достала сочный кусочек утки из контейнера, который Камерон поставил на стол.

– Если бы ты не уселся без приглашения и не ударил по столу, я бы хоть раз нормально поела без необходимости переодеваться.

Она пережевывала мясо, в ее взгляде были обвинения и провокация.

– И ты очень сильно виноват в том, что на нас оказался лед.

Камерон взял лапшу и свесил ее через пальцы.

– Тут мне нечего возразить. Инцидент со льдом из-под шампанского – полностью моя вина.

Ошеломленная тем, что он признал свою вину, Салли сначала ничего не ответила, молча макая мясо в кисло-сладкий соус. Взгляд Камерона, уже поднесшего лапшу к губам, замер на соусе, капающем с еды Салли, который уже стекал по ее запястью. Она небрежно его слизала, не догадываясь, какое действие это окажет на либидо. Он знал, что долго не продержится. Пора было рассказать Салли о природе его фантазий.

– Когда я говорю, что это была моя вина, я имею в виду, что все подстроил. Я отчаянно хотел увидеть тебя мокрой, – глаза Камерона не отрывались от Салли. – Лед оказался просто неожиданным потрясающим бонусом.

Понимая, что открывает и закрывает рот, подобно глупой золотой рыбке, Салли проглотила еду.

– Подстроил? Зачем?

– Из-за моих фантазий. Потому что они меня с ума сводили. Мысли о тебе сводили меня с ума.

Камерон взял еще лапши.

– Я старался быть милым с тобой, но это не сработало, я посылал тебе записки, но ты ничего не ответила. Я старался узнать тебя, но ты держалась на расстоянии. Потом, когда ты облилась за ланчем и твоя грудь, скажем так, «выделялась», я понял, что мне нужно действовать более решительно.

Салли не могла поверить ушам. За раз она получила слишком много новой информации, да еще и в столь поздний час, в один из самых странных дней в ее жизни. Сначала она остановилась на записках.

– Так, значит, они от тебя?

– Разумеется. Разве это было не очевидно?

– Не совсем.

Камерон нахмурился.

– А кто еще видел твою грудь? Кто еще вдыхал запах твоих волос?

Камерон понимал, что его слова прозвучали так, словно он ревнует, но ему было все равно.

– Я думала, они от Дэвида…

У Салли пропал аппетит, когда она увидела, как Камерон нахмурился от упоминания одного имени, и поспешила добавить:

– Я думала, он заметил меня, когда я облилась. А что касается запаха, он стоял рядом со мной у стенда, я подумала, что ему понравился мой парфюм.

Камерон загремел:

– Он тот еще бабник и мерзавец, я видел, как он приставал к девушкам, пока еще занимался наукой. Ты не поверишь, сколькие поддались на его лесть. Он сильно ранил мою лучшую подругу. Я не прощу того, что он сделал с ней.

– Лучшую подругу?

– Да. А что?

Она покачала головой. Так много из того, что она думала о Камероне, оказалось далеко от истины.

– Подожди, но как ты узнал, в каком я номере?

Закатив глаза, Камерон ответил:

– Я пошел за работником отеля, когда сказал принести тебе еду в номер. Разве это важно?

Осознавая, что снова покажется недружелюбной, и думая, что в Камероне так ее раздражает, Салли поспешила добавить:

– Это было очень мило с твоей стороны – заказать мне еду. И спасибо за записки. Почему ты все-таки их не подписал?

– Я пытался быть романтичным! Анонимные записки – это романтично, во всяком случае я так думал!

Салли наблюдала, как лапша заворачивается вокруг и между его пальцев.

– Думаю, я услышала все, что мне нужно: Камерон Джеймс пытался быть романтичным; его лучшая подруга – женщина; и он любит женщин, облитых какими-нибудь жидкостями. – Движения его пальцев начинали действовать ей на нервы. – Ты собираешься есть эту лапшу или нет?

Теперь Камерон окончательно потерял над собой контроль.

– Нет, – он бросил лапшу на пол и резко встал.

Он взял шокированную Салли на руки, держал ее так, чтобы они оказались лицом к лицу.

– Если ты этого не хочешь, скажи об этом сейчас, прямо сейчас, Салли. Ты мне ужасно нужна, у меня ужасно неприятное чувство, что я влюбляюсь, и, если ты не чувствуешь того же, тебе нужно сказать об этом сейчас.

Салли ощущала запах его желания. Ей не нужно было спрашивать, всерьез ли он это говорит, истинность его слов сочилась из каждой поры его тела. Ее слова застыли на губах, она знала, что ей не о чем думать, Салли очень тихо ответила:

– Я остаюсь.

Камерон быстро понес ее к постели, уложил на огромное одеяло, лег на нее, целуя в губы. Он ощутил вкус вина и кисло-сладкого соуса. Почувствовав его горячие губы, Салли закрыла глаза, он давил на нее всем телом. Она обняла его, гладя спину и плечи через белую хлопковую рубашку. Потом потянулась вниз и сжала упругие ягодицы.

Когда по шее скользили поцелуи Камерона, каждый нерв отдавался внутри нее. Ее пальцы поднялись к его талии, играли с верхом его боксеров; неудержимое желание найти вторую татуировку берет верх.

– Для разнообразия вам пора сделать то, что вам говорят, мистер Джеймс.

Пытаясь выбраться из-под него, Салли оттолкнула его руками. Слегка дрожа от возбуждения, Салли принялась снимать с него рубашку, по одной расстегивая крошечные белые пуговицы.

– Не шевелись.

Камерон изо всех сил сдерживал свои руки, чтобы не ускорить все, сорвав с нее одежду.

Когда пуговицы были расстегнуты, Салли стянула рубашку с его плеч, ее пальцы изучили каждый изгиб и каждую линию его торса. Немного волосков на груди ее удивили, она была поражена, что не заметила их в кладовке. Проведя несколько секунд, пропуская короткие вьющиеся коричневые волоски между пальцев, Салли пришлось подняться на цыпочки на ковре, чтобы осмотреть его спину на предмет ненайденной татуировки.

Кельтский крест занял ее внимание, Салли начала покрывать его поцелуями сверху вниз, слегка покусывая кожу.

Камерон не мог стоять спокойно, он взял Салли за талию, пока она преклонялась перед тремя квадратными дюймами его кожи, и стал поглаживать линию трусиков через тонкое серое платье.

Мягкое, но настойчивое давление его пальцев на бедрах привлекло внимание Салли к ее правому плечу. Она снова поцеловала его губы, наслаждаясь свободой исследовать его рот своим языком, он жадно отвечал ей на это тем же.

Ладони Салли добрались до его ремня и быстро расстегнули его, потом занялись брюками и трусами. Камерон понял ее желание и скинул их на пол, отпихивая в сторону, стянул носки, теперь он был абсолютно раздет; его член приветствовал все еще одетую Салли.

– Мило, – Салли взяла его в кулак и направила обратно к кровати. – Ложись на живот.

– Но я должен увидеть тебя голенькой.

Камерон взялся за подол ее платья, его взгляд прожигал ее желанием, которое отдавалось у Салли в промежности.

– Терпение, – Салли мягко убрала его руки. – Ты все еще не мой босс, мистер. Вернитесь в кровать! – она приблизилась и игриво шлепнула его по заднице, когда он надул губы и снова забрался на кровать; на одеяле его члену было дискомфортно.

Сбрасывая туфли и снимая платье, оставшись в одном светло-сером белье, Салли села на ноги Камерона, удерживая его на одном месте. Восторженный стон, когда она наконец обнаружила то, что до смерти хотела увидеть, исходил из каждой клеточки ее тела. Его вторая татуировка была именно там, где она так надеялась ее найти. Свернувшаяся черная змея на правой ягодице.

Подавшись вперед, так что теперь оказалась на уровне его коленей, Салли опустила кончик указательного пальца на голову змеи, двигая им вдоль чернильного тела; она испытала легкий восторг, наблюдая, как Камерон царапает простыни, сдерживаемый стон рвался из его горла.

Не торопясь, изучая каждую чешуйку и линию рептилии, Салли наклонилась и прижалась к чернилам губами, целуя их с яростной нежностью, что для терпения Камерона было уже слишком.

– Черт, Салли, извини, но я не могу ждать. Я должен тебя увидеть.

Польщенная Салли позволила ему обернуться, его лицо покраснело, когда он сжал ее бюстгальтер, прежде чем положить руку на ложбинку между грудей. Он щекотал ее, и она не могла удержаться от смеха, потом достал хрустящий кусочек водоросли, поднимая его как причудливый трофей.

После этого он вдруг стал серьезным, лаская ее плечи, снимая по очереди лямки, убеждаясь, что не пропустил ни один участок ее рук, пока снимал через них белье.

Салли мягко покачивалась на нем, чувствуя разливающееся тепло между ног. Когда Камерон расстегнул бюстгальтер, ее вздох облегчения заставил обоих улыбнуться. Не теряя времени, Камерон занялся ее сосками, отчего по телу Салли – от груди до вагины – пробежал электрический ток. Рука Камерона оказалась у нее между ног, лаская ее через трусики, растирая жидкость по ткани.

– Ты очень грязная девочка, мисс Брирс, во многих смыслах.

Салли не смогла ничего ответить, потому что слова ее нового любовника посылали дополнительные импульсы желания в ее тело. Камерон то расслаблял, то крепче сжимал ладони, его большие пальцы потрясающе справлялись с ее клитором, наличие ткани все больше и больше ее раздражало. Он продолжал ритмичные движения, сжимая грудь Салли всей ладонью.

Зеленые глаза зажмурены, Салли откинула голову назад, предвкушение скорого и неизбежного пика наслаждения заставило ее наклониться вперед. Она упала на Камерона, тяжелые вздохи срываются с ее высохших губ. И это даже в белье! Что же будет, когда я его сниму?

Камерон положил содрогающееся тело Салли на кровать, его взгляд упал на коробку с лапшой. Взяв лапшинку, он зажал ее между пальцами, а другой конец опустил на соски Салли. Это было то потрясающее время, когда он воплощал одну из своих фантазий, вдохновленных ею…

Она открыла глаза, когда липкая лапша стала сворачиваться на ее правой груди, напоминая Салли о змейке, притаившейся на его ягодице. Ее дыхание замерло, она, как загипнотизированная, смотрела, как длинная лапша прячет ее грудь. Благоговейно доставая следующую, Камерон сказал:

– Я собирался рассказать тебе свою фантазию.

Вместо ответа Салли заморгала, а он продолжил:

– Я постоянно представляю, как слизываю с тебя еду. Ничего не могу с этим поделать. Упавшую еду, которую ты самым забавным и неуклюжим образом непременно роняла на себя.

Видимым оставался только кончик правого соска; липкая холодная еда успокаивала и раздражала. Еще мгновение, и она стала бы умолять Камерона съесть все с нее, когда его лицо оказалось ближе. Однако вместо того, чтобы есть лапшу, он начал ласкать ее обделенную левую грудь, целуя и покусывая.

– Черт возьми, Камерон…

Ногти Салли впивались ему в голову, когда он начинал говорить, его рот все еще был наполовину занят ее кожей.

– Как только я подумал о лапше, мне захотелось проделать это с тобой. Все время, что мы были в ресторане, у меня перед глазами стояло покрытое ею твое тело.

Его губы перешли к ее правой стороне, и, аккуратно поднимая кончик лапши, Камерон начал ее есть.

Салли не понимала, как ее бедра и ягодицы могут оставаться неподвижными. Ее руки переходили с головы Камерона на его плечи. Его соблазнительный язык на ее груди – это слишком сразу после оргазма.

Однако Камерон не спешил, словно игнорируя стоны девушки и яростное царапание его тела, он продолжал причмокивать, пока каждый кусочек не исчез с персиковых округлостей.

Съев последний, он испытал непреодолимую жажду внимания к своему члену. Воспоминания о том, насколько Салли искусна в минете, заполонили его сознание. Когда Камерон приподнял ее, ему не пришлось ее просить. Рот Салли уже был открыт и готов для него.

Салли сосала и извивалась, ее голова снова падала на подушки, пальцы ласкали яички. Наслаждаясь вкусом его большого и твердого члена, она расслабила горло, когда Камерон подался вперед, глубже проходя через ее пухлые губы.

Просунув руку между его ногами, Салли дотянулась до ануса, массируя нежную кожу одним пальцем. В этот момент Камерон зарычал, как животное. Воодушевленная этим, Салли ввела палец во влагалище, прежде чем вернуть его ему в задницу, и вставляла его глубже, когда член еще на сантиметр входил в ее горло.

Упиваясь властью, когда она медленно вводила палец глубже в него, Салли наслаждалась тем, как он гладил ее везде, куда только мог дотянуться.

Лаская его ртом, Салли вдруг уловила перемену в том, как Камерон шептал ободряющие слова, и догадалась, что он скоро кончит. Расслабляя палец, Салли остановилась и вытерла рот.

– Мне необходимо почувствовать тебя внутри себя.

Камерон рванулся к ней, что заставило Салли широко улыбнуться. Спрыгнув с кровати, он достал презерватив из кармана пиджака. Надев его, он подмигнул Салли.

– Всю неделю я жил надеждой.

– Быть со мной?

– О да, – он сорвал с нее трусики, посмеявшись над характерным звуком, с которым они вырвались из ее влажной хватки.

– Так значит, тебе не нужна вода, чтобы насквозь промокнуть!

– И снова то, что я мокрая – это полностью твоя вина; просто ты такой…

Слова Салли перешли во вздох, совмещавший в себе удовольствие и облегчение, когда она почувствовала пенис Камерона у своей вагины. Он вошел без усилий, это ощущение было невероятно. Салли встретилась с ним глазами, упиваясь чувством, что все ее влагалище заполнено.

Камерон жадно целовал ее – губы, глаза, уши и шею – пока его бедра опускались, и он уверенно входил в нее. Его рука проскользнула между ними и ласкала ее клитор. Он шептал:

– Я уже так близко, дорогая.

Салли сжимала его внутри себя. Потом, прильнувши к его губам, она ощутила импульсы его наслаждения-оргазма через жадные поцелуи.

Глава 10

– Поверить не могу, что тебе никогда не приносили завтрак в постель.

Камерон поставил поднос на колени Салли, восхищенно поглядывая на ее груди, провокационно круглящиеся под простыней.

Она улыбалась ему, тревожно поглядывая на поднос, опустившийся на нее и зажавший простыню между его деревянными ножками и ее обнаженным телом.

– Никто не рисковал. Как бы то ни было, я поражена. А если я тебе кофе на кровать пролью?

Смеясь, Камерон убрал чашку горячего кофе на прикроватный столик, но оставил на подносе два поджаристых тоста, масло и мармелад. Его не пугало, что он весь или вся его кровать будут в крошках, но не очень хотелось получить ожоги третьей степени…

Когда чашка с блюдцем оказались на безопасном расстоянии, Салли расслабила ногу и, крепко держа поднос двумя руками, позволила себе сесть поудобнее.

– Все прекрасно, спасибо тебе. А где твой? Ты ко мне не присоединишься?

– Я думал, ты поделишься.

Салли видела его член, едва прикрытый черными боксерами и ждавший облегчения.

Ее глаза были прикованы к его паху, будто заколдованные. В памяти всплывали признания ее будущего босса, как он целыми ночами сгорал от желания вылизать ее, что бы она на себя ни уронила, что он в какой-то степени подтвердил прошлой ночью. Когда Салли захлестнули волнующие воспоминания, Камерон сел у ее ног, придерживая поднос.

Не уверенная, что Камерон все еще думал о завтраке, Салли стала намазывать масло на тост. Решив, что не оставит жирных пятен на кровати, она аккуратно отложила нож для масла и, благодарная Камерону за то, что он придерживает поднос, взяла шарик мармелада. Удерживая его на чайной ложечке, Салли осторожно перенесла его от стеклянной пиалы на тарелку.

Она уже собиралась намазать липкую оранжевую субстанцию на тост, когда Камерон намеренно дернул поднос. Мармелад отделился от ложки, подлетел в воздух и с тихим шлепком приземлился прямо у нее между грудей.

– Камерон! – Салли нахмурилась, но произнесла это шутливым тоном. – Ты испортишь простыни.

– Да и черт с ними! Сделай это еще раз. Урони что-нибудь.

– Перестань, Кам. Нам повезло, что вчера мы не заляпали одеяло китайской едой. Как бы то ни было, мне нужно поесть!

– Мне тоже.

Подняв поднос, он стянул простынь с ее груди и живота и начал слизывать джем – его энергичный рот возвращал Салли к той безудержной страсти, которая завладела ею прошлой ночью.

Камерон перенес вес, и несколько крошек скатились с тарелки на ее живот. Смочив палец, он их собрал, отчего Салли почувствовала электрические импульсы, разносящие удовольствие по всей коже, поднос дрожал от ее прерывистого дыхания. Потом Камерон взял тост с маслом и поднес его ко рту Салли. Она кусала его и жадно глотала, не переживая из-за летящих крошек, пока Камерон запихивал ей полный рот.

Когда она доела весь кусок, Камерон сказал:

– Я хочу, чтобы ты как можно дольше не двигалась, ладно?

Салли кивнула, а он взял второй тост, откусил от него сам, а потом поцарапал пальцем около откусанной части, чтобы на тело Салли упало еще больше крошек. Салли молча смотрела, как он снова облизывает пальцы и нажимает ими на упавшие кусочки хлеба, двигая ладонью по кругу, сделав скраб из ее завтрака.

Неподвижная, она испытывала полноту новых чувств. На протяжении всей жизни она то и дело роняла на себя еду, теперь этот недостаток соблазнял ее на то, чтобы опрокинуть на себя весь поднос, чтобы посмотреть, что будет делать Камерон. Впервые в жизни она была счастлива быть неуклюжей.

Очевидно, что и у Камерона были сходные мысли. Сев ровно, он намазал масло на два оставшихся тоста, опустил поднос на пол, убрал засыпанную крошками простыню с ног Салли и поднял хлеб высоко над ней. Салли ахнула, когда два тоста выпали из его рук, ей казалось, что она видит замедленную съемку. Они мягко шлепнулись ей на живот. Она ожидала, что Камерон немедленно начнет ртом есть с ее живота, но вместо этого он взял с подноса чайную ложечку и положил чуть ниже пупка, заставляя ее дрожать от сочетания холодного металла, теплых тостов и остатков липкого мармелада.

Подняв ложку, Камерон начал водить ее выпуклой стороной по изгибам Салли. Ее бедра поднялись от неожиданности из-за мягких вспышек, вызванных прикосновением металла к коже. Пока он вел ложкой по ее груди, размазывая остатки мармелада, Салли гладила его подбородок и щеки, ее мягкие зеленые глаза светились. Однако Камерон оставался стоически сконцентрирован на ложке, скользящей по каждому сантиметру ее тела, как можно старательнее распределяя по ней завтрак.

Масло на тостах, прилипшее к животу Салли, стало таять, когда возбуждение повысило температуру ее тела, все ее мышцы сжимались, когда крошечная липкая желтая струйка стекала по ее правому боку.

– Кам, пожалуйста…

Салли боролась с желанием вытереть ее самой, указывая на жирную липкую полоску, движущуюся, набирая скорость, к простыне.

Практически погружаясь в нее, он языком остановил масло, возбуждая Салли еще сильнее. По ее коже, почувствовавшей царапающие, словно наждачкой, прикосновения дневной щетины, побежали мурашки.

Внезапно остановившись, Камерон поднял глаза и пристально посмотрел на пиалу с мармеладом.

– Брось, Камерон, я уже достаточно выпачкана.

Салли извивалась на подушках. Она прекрасно знала, что он собирался делать, и трепет предвкушения, когда она наблюдала за тем, как он решал, какие именно части тела смазать оранжевой субстанцией, безумно ее возбуждал, ее соски твердели с каждой секундой.

Убрав с Салли кусочки хлеба, Камерон водил пальцами по маслянистым следам, которые они оставили на ее теле, размазывая их, смешивая с мармеладом у нее на груди, прежде чем положить палец ей в рот. Инстинктивно она приняла его палец, словно это был мини-член.

Пока Салли сосредоточилась на его руке, интенсивно посылая вспышки возбуждения им обоим, Камерон позаботился о ее ногах, по очереди расставляя и сгибая их в коленях.

Камерон пальцем собрал остатки мармелада из пиалы и взял его в рот. Встав на колени у края кровати, он дотянулся губами до липкой промежности. Напряжение от удовольствия, вырывавшегося из груди его коллеги, заставило Камерона улыбнуться, когда он водил намазанным мармеладом языком внутри нее.

Чувствуя, что она будто тает, Салли могла прекрасно представить себе, что делается у нее между ног, как Камерон размазывал мармелад внутри и вокруг ее влагалища, пока он, наконец, не положил немного на самый кончик ее пульсирующего клитора.

Салли едва дышала, ее стоны перешли в еле слышные вздохи из-за его языка. Приподняв голову, Камерон посмотрел в большие глаза Салли:

– Не шевелись, дорогая. Не двигайся ни на дюйм. Я собираюсь закончить мой завтрак.

Ладони Салли смяли хлопок простыней; она напрягла пальцы ног, стараясь отвлечь себя от отчаянной необходимости двигаться; чего ей совсем не хотелось до того, как ей это запретили.

Камерон припал губами к промежности Салли. Его руки размазывали масло и мармелад по ее животу и груди, пока он вылизывал оранжевое липкое вещество из ее влагалища, которое вдруг стало наполняться жидкостями самой Салли.

Слегка прикрыв глаза, когда разноцветные вспышки появлялись перед ее закрытыми веками вместе с оргазмом, Салли почувствовала острую необходимость, чтобы ее рот тоже был заполнен:

– Подойди, Камерон, я тоже голодна.

Ему не надо было повторять дважды, и с перепачканным мармеладом и смазкой подбородком Камерон развернулся. Извлекая последний мармелад, он намазывал его на головку своего члена, прежде чем присоединиться к ней в сочной 69.

Салли заглотила его липкий член, постанывая от восторга, когда он целовал ее между ног. Обняв его левую ногу, чтобы придержать, свободной рукой она дотянулась до змейки на его правой ягодице, двигая своим смазанным маслом пальцем вдоль ее колец, а ладони Камерона сжимали ее спрятанную под завтраком грудь.

Двигая головой и опускаясь на подушки, она смаковала остро-сладкое сочетание Камерона и мармелада, когда его губы вдруг изменили направление и он занялся ее клитором.

Салли взвизгнула, с каждым его движением ее бедра поднимались, с каждым его движением у ее влагалища он глубже вводил член ей в горло. Когда палец Камерона неожиданно проскользнул в вагину, удовольствие, которое теплилось внизу ее живота, накрыло ее с головой. Крича и не будучи в силах удерживать Камерона в горле из-за сильнейших ощущений и взрыва радости, Салли затряслась в судорогах между своим боссом и кроватью.

Когда Салли закричала от удовольствия, Камерон ослабил давление на ее промежность, он обернулся, чтобы посмотреть на нее: ее лицо отражало влюбленное счастье. Салли улыбнулась ему в ответ, она взяла в руки член, расположив его так, что он упирался ей в грудь.

– О, детка…

Камерон больше ничего не сказал, потому что как раз в этот момент кончил на нее; его семя добавилось к их чрезвычайно липкой ситуации.

Намного позже, с неохотой выходя из теплого душа, Салли закуталась в теплое полотенце. Она уже принимала душ с Камероном, но, несмотря на его потрясающе энергичные движения мочалкой, твердый липкий слой, оставшийся от утреннего веселья, оставался на коже.

Высохнув, она накинула халат и села на край кровати. В ее голове роились воспоминания обо всем, что случилось в последние дни. Она пришла на конференцию, полная ужаса, с ненавистью к идее работать с Камероном, а не с Грэхемом, а теперь ее до смерти пугала возможность поехать врозь. Ее пульс учащался из-за поднимавшейся в ней волны тревоги. Одно дело быть с Камероном здесь, в Оксфорде; пусть это и абсолютно неожиданная и скользкая ситуация! Но что делать, когда они вернутся в офисную рутину? Особенно сейчас, когда Камерон должен стать ее начальником.

Сказались годы привычной неуверенности. Чувствует ли Камерон то же, что и я, или он обо всем жалеет? А еще хуже, если он просто потешил самолюбие. Переведет меня в другой отдел, чтобы не испытывать неловкости в моем присутствии, и все?

И все же это было чертовски приятно, Салли снова сосредоточилась на событиях: записки, которые не сработали; ревность к Дэвиду; спланированное обливание… даже воспоминания заставляют ее улыбаться, а вагину болеть от желания.

Поднимаясь, Салли понимала, что, несмотря на свои страхи, она улыбалась. Кроме того, у нее было очень странное чувство, что она не сможет остановиться.

– Одному богу известно, что скажет Кэрол, когда я ей обо всем расскажу, – бормотала Салли, начиная одеваться. – Возможно, что она была права. Камерон – чертовски симпатичный любовник.

Застегивая бюстгальтер, Салли не могла перестать представлять, как он облизывает ее соски, словно вишенки на торте. Борясь с желанием подняться к нему в номер, чтобы снова его увидеть до того, как покинуть отель, она сосредоточилась на том, чтобы еще раз проверить, не оставила ли зубную щетку в ванной. Она запихивала туфли в сумку, когда звонок вернул ее к действительности.

– Эй, ты! – Это был Камерон, Салли широко улыбалась.

– Сам эй. Готов вернуться в реальность?

– Боюсь, что да. Уверена, что не хочешь поехать со мной?

Салли очень хотелось согласиться, но она уже пообещала родителям навестить их в Бате на обратном пути в Бристоль и знала, что стоит ей одной ногой вступить в машину Камерона, она уже не найдет в себе сил из нее выйти.

– Я бы с удовольствием, но уже пообещала своим.

– Мы можем встретиться с ними вместе.

Салли засмеялась.

– Придержите коней, мистер Джеймс; пока я хочу сохранить вас всего исключительно для себя, если вы не против!

– Но мне все равно однажды предстоит с ними встретиться, Сал. Так что, думаю, ты права; нам ведь ни к чему торопить события?

Камерон снова делает вид, что обиделся, прежде чем рассмеяться в ответ.

– Значит, я увижу тебя в понедельник на работе.

Отмечая про себя, что Камерон, очевидно, думает об этих отношениях в долговременной перспективе, Салли почувствовала, как радость наполняет каждую клеточку ее тела.

– Не сомневайтесь, босс. Надеюсь, на следующей неделе на вас не будет кофе с пирожным?

Салли слышала игривость в голосе нового любовника, когда он ответил:

– Нет Салли, почти уверен, что они будут на тебе. В буквальном смысле!

Примечание

1

Ваше здоровье (венг.).

Content

Джастин Элиот
Венгерская рапсодия (Сборник)

Джастин Элиот Венгерская рапсодия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Шарлотта Штейн Скованность

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог

Кэй Джейби В щекотливой ситуации

Глава 1

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечание