Федотов Алексей Александрович

Сломанный мир

Алексей Александрович Федотов

СЛОМАННЫЙ МИР

повесть

СОН РАЗУМА

Мэр Мухославска

В торговом центре было людно, хотя, если рассуждать так логично, как любил это делать учитель математики местной школы Сергей Ильич Зотов, который гордился тем, что у него имя и отчество такие же, как у губернатора, то получалось, что неоткуда было взяться здесь покупателям. «Сами посудите, — охотно начинал растолковывать седовласый шестидесятилетний учитель всякому, кому еще не надоело его слушать, — ну, откуда у нас в Мухославске с населением четыре тысячи человек взяться покупателям для торгового центра в четыре этажа высотой? Ведь фабрика, вокруг которой наш город образовался, давно закрылась, и из ее разоренных корпусов и сделали этот памятник дикого капитализма. Работу в городе найти почти невозможно, все, кто подельнее ездят работать, кто в областной центр, а кто и в Москву. Те, кто не смог уехать живут в среднем на пять тысяч рублей в месяц. А здесь – пушной салон, ювелирный салон… Я тридцать лет учу детей логике, но в чем здесь логика – понять не могу!»

Но, вопреки умозаключениям Сергея Ильича центр не пустовал – бывали в нем и приезжавшие с заработков и члены их семей, да и благосостояние тех, кто жил в городке было далеко не однородным. В этот воскресный день несколько сотен горожан пришли сюда – кто за покупками, а кто и пообщаться: после того, как мэрия продала городской дворец культуры под казино (по поводу которого Сергей Ильич также недоумевал, кто же может в него ходить), торговый центр стал своего рода и местом встреч для многих горожан.

— Эльза Марковна, — прорвался вдруг сквозь общий гул пронзительный надтреснутый противный голос, напоминавший одновременно верещание попавшей в крысоловку крысы и вой сирены, — ну‑ка быстро иди сюда!

Голос заставил вздрогнуть многих, но, в первую очередь ту, к которой был обращен. Эльза Марковна, директор местной школы, важная дама лет пятидесяти с крашеными в голубой цвет волосами, в дорогой шубе, количеством украшений, напоминающая нэпманшу, даже подпрыгнула на месте, а потом тут же бросилась к тому, кто ее позвал:

— Орест Анемподистович, какая радостная неожиданность! Никак не думала вас здесь встретить!

— А чей‑то мне здесь не бывать? – подозрительно сощурил глаза ее собеседник, тщедушный мужичонка лет тридцати с неправильной лысиной, одутловатым лицом, какими‑то патологически тонкими напоминающими плети ручками и ножками. Но тут же переключился на то, ради чего и позвал директора школы: — Ну, как сидит шуба на будущем секретаре политсовета регионального отделения «Единой России»?

Шуба сидела на этом несуразном теле так ужасно, что даже Эльза Марковна, эклектика нарядов которой служила неисчерпаемым предметом для пересудов всех учительниц и родительниц школьников, чуть не поперхнулась. Но тут же взяла себя в руки:

— Изумительно сидит, Орест Анемодистович. Сразу видно большого человека.

— То‑то и оно, — самодовольно усмехнулся мужичонка.

— А вы серьезно насчет партийного поста? – задала директор школы вопрос, который ее всерьез заинтересовал.

— Плох тот генерал, который не мечтает стать маршалом! – назидательно поднял вверх палец Орест Анемподистович. Причем, из‑за выработанной годами привычки, вместо указательного, он почти всегда поднимал средний…

— Ну уж, секретарь регионального отделения политической партии это никак не маршал, — не выдержала Эльза Марковна, которая всю жизнь преподавала историю и обществознание.

— Верно, это еще выше, — кивнул Орест Анемподистович. – Вы читали книгу Феликса Чуева «140 бесед с Молотовым»? (это была одна из пяти книг, которые сам он прочитал за всю жизнь).

— Читала, — кивнула посрамленная историчка, которая с удивлением поняла, что ее собеседник, во–первых, умеет читать, во–вторых, читает воспоминания политических деятелей, а, в–третьих, сама эту книгу не только не читала, но и первый раз в жизни о ней услышала.

— Так вот, — довольный произведенным эффектом, кивнул мужичонка, — Вячеслав Михайлович Молотов в этой книге на вопрос, почему Сталину присвоили звание генералиссимуса, ответил, что это еще и принижает Иосифа Виссарионовича, являющегося партийным и государственным деятелем такого ранга, что он выше любых званий. Заметьте: Сталин был всего лишь коммунистом. А что такое КПРФ? И что такое «Единая Россия»? Вот! То‑то и оно! – и торжествующий Орест Анемподистович опять назидательно поднял вверх палец, развеселив наблюдавших за ними подростков, которые наслаждались таким публичным унижением нелюбимой ими директрисы.

— Конечно… С какой стороны посмотреть… — замялась Эльза Марковна.

— А с какой посмотреть? С какой ни смотри – я прав, потому что не ошибаюсь. Или я, мэр Мухославска, по–твоему хуже какого‑нибудь генерала?

— Ну что вы, Орест Анемподистович, конечно, лучше, — со всей возможной для нее льстивостью пролепетала директор школы.

— То‑то и оно! – самодовольно кивнул Орест Анемподистович Мухин и насвистывая «Мурку» оставил вконец обескураженную Эльзу Марковну и крикнув продавцу: «Скажи хозяину, что я за шубу потом заплачу», не снимая этого мехового изделия, несмотря на то, что на улице был еще сентябрь, продолжил свое шествие по торговому центру в поисках очередной жертвы.

Фата Моргана

Эмма Эдуардовна, работавшая в должности заместителя главы администрации муниципального городского округа Мухославск была худенькой женщиной лет сорока с безумными глазами и иссиня–черными волосами (как говорили ее недоброжелатели – крашеными). У нее был сын пяти лет, про которого она таинственно говорила по секрету, что это сын Бориса Николаевича Ельцина. Когда ее уличили в том, что это невозможно, она заявила, что Борис Николаевич приходил к ней в астральном теле, они любили друг друга, а потом появился Андрей Борисович (своего сына она называла исключительно по имени–отчеству, подчеркивая, чей он сын).

Местный священник, что‑то слышавший про суккубов и инкубов, узнав об этих слухах очень напрягался. Тем более что Эмма Эдуардовна называла себя волшебницей и доброй феей, и даже ездила на телеканал ТНТ, чтобы участвовать в битве экстрасенсов. Впрочем, там ее отсеяли на отборочной стадии.

— Да полно вам, батюшка, — со смехом рассеял опасения священника начальник местной милиции подполковник Петров, с которым они были дружны. – Да вы посмотрите повнимательнее на ребенка – это же вылитый Орест Анемподистович, такой же страшный. И не поймешь поначалу – человек или гоблин…

Судя по тому, как Орест Анемподистович носился с Эммой, можно было сделать вывод, что подозрения подполковника не беспочвенны. «Добрая фея» в администрации Мухославска курировала вопросы образования, здравоохранения, культуры и многие другие, обычно объединяемые емким названием «социальная сфера». Доброй Эмма Эдуардовна была только в своем собственном представлении. Она обладала удивительным талантом портить отношения с каждым, с кем общалась больше десяти минут. Особенно не любил ее главный врач мухосланской больницы Иван Ильич, который звал ее не иначе, как «Фата Моргана».

— Почему Фата Моргана? – спросила его как‑то интеллектуалка Эльза Марковна, которая никак не могла понять, как легенда о фее, живущей на дне морском и обманывающей путешественников призрачными видениями, или сложное оптическое явление могут быть связаны с их начальницей.

— Потому что видимость одна, а сущность другая, — сплюнув, ответил доктор.

— И что же лучше – видимость или сущность? — поддразнивала его директор школы.

— Видимость еще можно вытерпеть. Но то, что внутри – это просто запредельный ужас. Она называет себя доброй феей, но это та еще ведьма.

— И что вы такое знаете, что не знаем мы?

— Ничего большего. Просто я более трезво смотрю на вещи. Да сами вы все знаете, — нетерпеливо сказал Иван Ильич, давая понять, что разговор закончен.

Главный начальник над наукой и образованием

Орест Анемподистович приехал в региональное правительство, где у него была назначена встреча с одним очень загадочным человеком. Борух Никанорович Свинчутка, как говорили, за свою жизнь успел побывать и депутатом высших органов представительной власти, и министром, и преподавал в Америке, где якобы, даже был принят за мертвого и похоронен, а потом обнаружили пустой гроб… Даже в областном центре российской глубинки он ухитрялся занимать такую должность, которой не существовало больше ни в одном региональном правительстве России – начальник Главного Отдела по Вопросам Науки и Образования. Аббревиатура из этих заглавных букв вкупе со словом «начальник» украшавшая золотую табличку на двери кабинета Свинчутки шокировала всех, кроме него самого.

— Борух Никанорович, но ведь над вами смеются! – попробовал однажды воззвать к его разуму губернатор, странным образом зависимый от старого чиновника, и никогда не смеющий ему перечить.

— Оно‑таки хорошо! – довольно ответил Свинчутка. – Во–первых, внимание людей от того, что я делаю, отвлекается на название, а это уже хорошее прикрытие. Во–вторых, пусть они попробуют сказать, что название подразделения, которое я возглавляю не соответствует осуществляемой им деятельности!

Борух Никанорович контролировал областное министерство образования и взаимодействие правительства области с советом ректоров. Странным образом он был накоротке с очень многими людьми в администрации Президента России, федеральном Министерстве образования, как старший товарищ общался с министром, который реализовывал многие из его советов.

— Таки он послушался меня, что нужно начинать переход на преподавание в высшей школе на английском, пока на уровне деклараций, — довольно потирая руки, рассказывал старик губернатору, с которым вечерами частенько ужинал. Продуктовый набор – всегда один и тот же – водка, сало и маца – вызывал у главы региона чувство легкого отвращения, но он пересиливал себя и ел, а Свинчутка, видя, как неприятно его сотрапезнику, заметно веселел и ел с удвоенным аппетитом.

— Борух Никанорович, а что это нам даст?

— Многое, Сергей Ильич, очень многое. Во–первых, образование на чужом языке автоматически воспитывает мироощущение жителя колонии, и отношение к нации, носительнице английского языка, как к метрополии. Во–вторых, скольким талантливым людям, не имеющим способности к изучению иностранных языков, мы закроем дорогу к высшему образованию. В–третьих, мы создадим русский аналог бейсика, еще более примитивный, чем в ЮАР, и приучим тех, кто будет считаться местной элитой, думать на нем, а, соответственно, это будет очень скудное и примитивное мышление. С учетом того, что мы внушим элите, что нельзя терпеть никого, кто окажется умнее их, все талантливые люди в этой стране будут гонимы…

— Но хорошо ли это? – осторожно сказал губернатор.

— Не знаю, — просто ответил Свинчутка. – Я не мыслю категориями – хорошо и плохо. Кстати, вы вызвали ко мне того человека, о котором мы говорили?

— Мэра Мухославска?

— Да, сколько раз говорить, у нас в регионе Министерство готовит объединение вузов в федеральный университет и мне нужен достойный кандидат на пост ректора.

— Но, он ведь даже не кандидат наук…

— Глупости какие, — раздраженно махнул рукой Свинчутка, открыл портфель и показал губернатору несколько десятков незаполненных диковинных дипломов с подписями и печатями. – Вписываю его имя, затем в течение трех дней Министерство образования готовит приказ о нострификации, и вот он уже доктор наук. Делаю также с другим – вот он и профессор.

— А что это за бумажки? – поинтересовался Петр Сергеевич.

— Дипломы одного из дружественных нам государств, которые пропали в ходе боевых действий, — спокойно ответил Борух Никанорович. – А электронные базы данных уничтожил Вилки Ликс, представляете, какой ужас!

— Представляю, — тихо сказал губернатор, который все больше боялся этого старика.

А тот все чувствовал:

— Да вы не бойтесь, я не мистер Линс…

— Кто это? – суеверно вздрогнул Сергей Ильич.

— О, это был мой американский друг, которого погубила одна очень симпатичная молодая леди, кстати, она сейчас единственная доктор права в Америке, которая не знает, что написано в Конституции США! – и Свинчутка беззвучно рассмеялся. – Кстати, в отношении английского: вы ведь так напряглись, потому что сами его не знаете?

— Ну, я…

— Я и сам его не знаю, у меня голова не помойка. Я был единственным профессором в американском университете, который преподавал с переводчиком. Так вот: нас не интересует, если кто‑то будет глупее установленной нами планки. Таких людей даже можно поощрить… Хотите стать почетным доктором какого‑нибудь из англоязычных вузов? – и старик опять засмеялся. – Но об этом мы поговорим потом. Завтра утром я жду у себя мэра Мухославска, не забудьте!

И уже в восемь утра Орест Анемподистович, которому в три часа ночи позвонил губернатор, стоял у двери, к которой была прикреплена красивая табличка со странной надписью, не зная, что ожидать от человека, у которого обязанности секретаря выполняет руководитель региона.

В учительской

В учительской мухославской средней школы было многолюдно. Отмечали день рождения учителя труда Петра Семеновича. Сергей Ильич Зотов, учитель математики, выпив четвертую рюмку вновь вернулся к своей излюбленной теме: бедственному положению города:

— А все почему? Потому что ничтожество нами правит!

— Тише, — шикнула на него Нина, молодая учительница русского языка и литературы. – Сейчас Эльза зайдет и будешь потом на улице права человека отстаивать, уволенный по статье за пьянку в учебном заведении и служебное несоответствие…

— Да не боюсь я ее, Ниночка! – махнул рукой Зотов, залпом проглотил пятую рюмку и продолжил: — Нет, ну вы скажите сами, откуда этот Мухин у нас взялся?

— А правда говорят, что он в лихие девяностые рэкетир был? – испуганно спросила молоденькая биологичка Люся.

— Рэкетиром! – презрительно сморщился Сергей Ильич. – Это сейчас он стал рэкетиром, а в лихие девяностые ему десяти лет не было! Какой рэкетир в десять лет?

— Ну, почему, — вмешался Петр Семенович, — я так слышал, что это с детства его страсть – отбирать чужое. Говорят, что уже в девять лет он начал у первоклассников мелочь отбирать, с этого и «поднялся»…

— Вот гнида! – полувосхищенно прошептала Люся, воображение которой поразил мальчик, который «поднялся» до мэра, начав отбирать у маленьких деньги, которые родители дали им на завтраки.

— Так как же он сюда попал? – заинтересовалась и Нина.

— Знал кому поклониться, кому лизнуть, — выпив седьмую уже рюмку, бормотал Зотов, — никого не любил, никого не жалел, делал все, что скажут. Я думаю – это у него только первая ступенька…

— Что это у вас тут такое? – раздался строгий голос директора.

— Да вот, Эльза Марковна, у меня день рождения, — испуганно начал оправдываться Петр Семенович.

— Ну, хорошо, Петя, у тебя день рождения, но это не повод устраивать из школы притон! Люся. Нина, вы молодые девушки, постыдитесь: нашли себе компанию – двух старых пьяниц! А ты, Сергей Ильич, как напился: вот сдам тебя в вытрезвитель, а?

— Не сдашь, Эльзочка, — игриво пробормотал вконец опьяневший учитель математики. – Ты же такая зайка!

— Зайка? Дурак ты, Сережа, — засмеялась директор школы, но почему‑то подобрела: — Ладно, чего с дурака взять! Петр Семенович, отведите его домой, а то и правда в милицию попадет. А вас, девочки, чтобы я больше в компании этих пьяниц не видела.

Кандидат в ученики

Орест Анемподистович постоял несколько минут в нерешительности перед дверью кабинета со странной табличкой и, наконец, постучал.

— Заходи, Орест, — раздался из‑за двери старческий голос.

Кабинет мэра Мухославска, прямо сказать не впечатлил – он был меньше, чем у его заместителей. А Свинчутка понял это и, усмехнувшись, сказал:

— Не все золото, что блестит. Кстати, это ты пригласил Николь Кидман на должность заведующей городского отдела культуры?

— Откуда вы знаете? – растерялся Мухин, который письмо американской актрисе послал по пьяни и очень надеялся, что оно не дошло.

— Я все знаю, что может представлять для меня интерес.

— А вы не могли бы мне не тыкать? – решил показать свою значимость мэр.

— Отчего же, конечно, могу. Это снизит твои будущие доходы на пятьдесят процентов…

— Какие доходы? Почему снизит? – растерялся Мухин, которого манера общения старого чиновника сбивала с толку.

— Доходы – будущие. Снизит, потому что за уважение нужно платить.

— Не понимаю, о чем вы говорите…

— И не поймешь, если будешь мешать мне перейти к делу. Ну, так что, готов отдать половину всего за то, чтобы тебя уважали?

— Нет, — вдруг решительно сказал мэр.

— Наш человек, — улыбнулся Свинчутка. – Так вот в чем вопрос: что ты думаешь о высшем образовании?

— А чего о нем думать?

— Хороший ответ, — одобрительно кивнул Борух Никанорович. – Но представим, что пришлось думать. Итак?

— Мне кажется, что сильно много развелось тут всяких с высшим образованием. Нужно бы позакрывать все институты, оставить пару, которые готовили бы высших чиновников…

— А как быть с теми, кто уже получил высшее образование?

— Нужно создать специальные курсы переподготовки, без которых диплом о высшем образовании будет пустой бумажкой. А пропускать через них только тех, кто нужен.

— Кому нужен?

— Тому, кто имеет права принимать подобные решения.

— Молодец, мальчик, — одобрительно кивнул Свинчутка. – А как быть с докторами и кандидатами?

— Им нужно платить столько, чтобы они скорее стыдились своей степени, чем гордились ей.

— А не развалится все в стране через какое‑то время от того, что образование будет для элиты, определяемой далеко не талантами или интеллектуальными способностями?

— А не пофиг?

— Что же, Орест Анемподистович, — улыбнулся старик, — думаю, что вы прошли предварительное собеседование. Как вы знаете, у нас в регионе все вузы будут объединяться в федеральный университет. Вы будете одним из кандидатов на пост ректора.

— Да ну, это какая‑то чмошная должность…

— Не скажите, юноша, — усмехнулся Свинчутка. – Мы сделаем‑таки вас еще и председателем регионального отделения какой‑нибудь политической партии, не будем ее пока называть, изберем в областное законодательное собрание, где вы возглавите комитет по науке, образованию и инвестициям. Так лучше?

— Конечно. Мне про инвестиции особенно понравилось. А чего это вы мне выкаете? Я на пятидесятипроцентное снижение доходов из‑за какого‑то поганого уважения не согласен!

— Я же говорил, что ты нам подходишь, — беззвучно засмеялся Борух Никанорович. – Для начала сделаем тебя доктором наук и профессором, — и он рассказал ему про дипломы то же, что до этого говорил губернатору.

— А можно еще моей бабе такие дипломы сделать? – загорелись глаза у Мухина, который любил все, сразу и на халяву. – Она нам тоже может пригодиться, у нее уже и опыт разрушения образования есть, правда пока только дошкольного, среднего и среднего профессионального, но, думаю, что и высшая школа ей будет по плечу…

— Таки нет, — покачал головой Свинчутка. – Я знаю, про кого ты говоришь. Это обычная ведьма невысокого уровня, вряд ли мы сможем ее масштабно использовать. Хотя… впрочем, весь свой вред она вполне может сделать и без степени и звания, в отличие от тебя.

— Но я слышал, что в министерстве долго все документы проходят, — обеспокоенно сказал Мухин.

— И что же ты конкретно слышал?

— Что все аттестационные дела там валяются в кучах, половину из них не регистрируют, что вопрос присвоения ученых званий происходит по принципу: понравилось дело клерку, который его читает или нет.

— Таки хотелось бы, чтобы так оно и было, но думаю, что ты все же слишком радужно на все это смотришь. Нам еще предстоит поработать, чтобы все было именно так. Но с твоим конкретным делом проволочек не будет, это я тебе обещаю. И вот еще что. Я, правда, сам в нем не состою, но у нас есть своего рода клуб, в который должен вступить каждый, кто хочет занимать особое положение. Ты можешь вступить в него, но у меня есть более интересное предложение: я готов сделать тебя своим учеником.

— А что мне это даст?

— О, очень многое: ты не просто будешь тем, что написано на табличке на двери моего кабинета, но и будешь этим гордиться!

— Как‑то не очень заманчиво, — поежился Мухин. — Это что: шутка?

— Какие могут быть шутки в таких серьезных вещах. Ты должен смотреть правде в глаза: ты уже этим являешься и будешь всегда являться, для тебя пути назад нет. Но ты пока этого стесняешься, и это отравляет тебе жизнь. Я же научу тебя гордиться этим!

— А можно потом дать ответ?

— Подумай, но второй раз такое не предлагают! — важно заявил Свинчутка. – Решено: ты еще и кандидат в мои ученики. Должен же я готовить себе смену. А сейчас аудиенция окончена. Поезжай в свой городок, и все хорошенько обдумай.

Супергерой своего рода

… Борух Никанорович закрыл дверь за мэром Мухославска, сел на кресло и закрыл глаза. В очередной раз в его памяти встали картины необычайных событий, происшедших с ним.

Свинчутка вспомнил, какие боли ему пришлось перенести из‑за рака прямой кишки, появившегося из‑за того, что он использовал доллары вместо туалетной бумаги, как осуждал его за это сэр Джеймс, и как он потом злорадствовал, когда была диагностирована онкология.

— Нельзя смеяться над нашими ценностями! — торжествующе кричал лорд умирающему от боли.

А у Боруха Никаноровича не было ценностей – ни положительных, ни отрицательных. В страданиях он не видел смысла. В какой‑то момент изнуряющая боль прекратилась. Профессор с удивлением увидел со стороны свое мертвое тело, и темного духа рядом с собой.

— Ну, что, Борух Никанорович, — сказал ему дух, — вы можете сейчас пойти со мной на место вечного мучения, а можете отложить этот поход, и помучить пока других людей. Что вы выбираете?

— Вы это всем предлагаете? – поинтересовался Свинчутка.

— Нет, очень редко. Мы можем материализовать ваш дух, чтобы вы еще какое‑то время продолжили свою работу на земле.

— А как я буду выглядеть?

— Так же, как и раньше. Но при этом вы будете неуязвимы.

— А как произойдет материализация?

— Дело в том, что для материализации духа нужна наиболее соответствующая ему консистенция. Вас в гробу положат в склеп, под ним прорвет канализацию, источники из которой разорвут в клочья ваш гроб, растворят ваше тело, как сахар в чае, чтобы сделать его уже обновленным, состоящим из… ну, вы сами догадались?

— Как это возможно?

— Это очень сложный научный опыт, доступный разуму, намного превосходящему человеческий, как вы понимаете. Зачем вам детали?

— Но, наверное, вонь будет сильная? А вдруг я из‑за этого не смогу работать?

— Вонь будет от ваших поступков, но не физическая.

— И что я должен буду делать?

— Точно то же самое, что и раньше. Единственное – вы должны будете представляться тем, из чего будете состоять – это обязательное условие.

— Не будет ли это мешать работе?

— Как ни странно – нет.

— И как долго я буду в этом качестве?

— Мы хоть навсегда бы оставили… Но есть другие Силы… — голос духа стал недовольным, — ну, вы понимаете, какие.

— Интересное предложение, — кивнул Борух Никанорович и согласился.

А дальше все произошло так, как обещал ему демон. Сэр Джеймс, заглянувший через некоторое время в склеп, подумал, что Свинчутку унесло в канализацию. Как же он удивился, когда тот через некоторое время зашел к нему в кабинет сквозь стену, и дал ряд указаний, что говорить о нем!

… И вот уже годы прошли, как бывший профессор находился в таком качестве. Иногда ему казалось, что лучше бы у него был опять рак, но прежнее тело. Он получил очень большую власть над многими людьми, но намек даже на самую гнусную и ничтожную радость или удовольствие навсегда ушли из его жизни.

Крупный провал Свинчутки

Борух Никанорович, как частенько это бывало вечерами, ужинал с губернатором. Еда не доставляла ему удовольствия: стоило ей попасть ему в рот, как она превращалась в ту же консистенцию, из которой он состоял сам. Однако некоторое подобие удовольствия, Свинчутке доставляло ощущение того, что нечто похожее испытывает и его сотрапезник, которому передавалась часть энергетики супергероя.

— Так что, Борух Никанорович, понравился вам Орест? – с отвращением пережевывая еду, спросил губернатор.

— Таки понравился! Думаю, что он восполнит мою боль от тех потерь, которые на днях выпали на мою долю.

— Это вы о чем?

— О Министерстве обороны, о чем же еще… Сколько туда удалось внедрить моих учеников, некоторые из них были уже посвященные, готовые принять такую же сущность, как у меня…

— Какую сущность?

— Ах, да, я оговорился… Что не скажет расстроенный старик? Ведь сколько всего они сумели сделать: я не говорю о банальном разворовывании, это мелко. Но они смогли унизить военных, внушить многим, что экономисты – это лучшие командиры, чем боевые генералы и офицеры, что генералами могут командовать наманикюренные бабы, начали разрушать сеть учебных заведений Министерства обороны… И на тебе: новым министром назначили генерала! И все мои труды по воспитанию этого коллектива – пропали!

— Почему же так произошло?

— Потому что Президент России не такой, как я и мои ученики. Совсем не такой…

— А почему же у вас тогда хоть что‑то получается?

— Потому что вокруг него много моих учеников, которые готовятся принять такую же сущность, как у меня, а многие, наверное, уже и приняли! Ведь я то же не все знаю! – повеселев, сказал Свинчутка.

— Какую сущность?

— А, неважно! – махнул рукой Борух Никанорович. – Давайте лучше выпьем!

И они выпили водку со вкусом той сущности, о которой говорил супергерой: сам он с подобием улыбки, а губернатор – сморщившись от отвращения, но не смея отказаться.

Семья своего рода

Эмма Эдуардовна со своим пятилетним сыном, которого она называла не иначе как «Андрей Борисович» и Орест Анемподистович жили в одном доме, но в разных квартирах, которых в нем было две. Это, с одной стороны, давало им возможность, когда это было нужно заявлять, что они живут одной семьей, а с другой – когда интересы дела требовали другой легенды, говорить, что они вообще друг с другом не соприкасаются. Тайна появления на свет Андрея Борисовича была, в общем‑то, совсем не мистического характера.

Просто как‑то на Хэллоуин Орест Анемподистович, после того, как изрядно напился в компании Эммы Эдуардовны, напялил на себя маску Бориса Николаевича Ельцина. А та, увидев ее, не смогла перед ним устоять, хотя до этого Орест безуспешно добивался ее около полугода. После той ночи через девять месяцев и появился на свет Андрей…

Протрезвевшая Эмма никак не могла смириться с тем, что отдалась не Борису Николаевичу, а самозванцу. Поэтому она придумала легенду о том, как ее возлюбленный приходил к ней в астральном теле. Но дальше их с Орестом жизни оказались связаны между собой, хотя это их и не радовало.

Через два года после рождения Андрея, Орест стал мэром Мухославска, и сделал Эмму своим заместителем. Социальная сфера была благоприятной почвой для удовлетворения ее страсти к унижению других людей. Особенное удовольствие Эмма Эдуардовна получала, если ей удавалось уязвить кого‑то из заслуженных учителей или врачей, ощутить то, что они не нужны государству, что они «слабое звено» в новом порядке, который устанавливается в стране.

Ореста Анемподистовича это устраивало. Вдвоем со своей спутницей жизни он сумел отравить жизнь очень многим из жителей городка. А вот сын был полной противоположностью этой пары – тихий, задумчивый, добрый – он казался каким‑то укором жестокому миру, в котором ему суждено было жить. Тем более, что до пяти лет он еще так и не научился ни говорить, ни ходить…

Неудавшаяся инициация

В жизни Ореста Анемподистовича наступил большой день: Борух Никанорович сказал ему, что сегодня будет инициация, после которой Мухин будет таким же посвященным, как Свинчутка. А это откроет ему любые карьерные возможности, все, что он только пожелает, станет доступным. Перед тем, как идти к учителю, Орест зашел к Эмме и Андрею. Никогда до этого не говоривший и не умевший ходить мальчик, вдруг встал на ноги, протянул к отцу ручонки и со слезами сказал: «Не ходи!»

— Надо же, он заговорил! – всплеснула руками Эмма. – А вдруг это какой‑то знак?

— Да полно тебе, какой знак! Когда‑то нужно было ему начать говорить.

— А почему он плачет?

— Пойми детей!

— А почему его первыми словами были именно эти?

— Я знаю сотни детей, у которых первыми словами была матерная брань, — со смехом сказал мэр Мухосланска, но на сердце его стало неспокойно.

Однако он отправился в назначенное им Борухом Никаноровичем место – городскую канализацию.

Свинчутка решил поэкспериментировать. Те посвящения, которые делал, например, мистер Линс, нисколько его не впечатляли. Он хотел, чтобы посвящаемый им стал таким же как он – не человеком. А как сделать этого, Борух Никанорович не знал. Однако, будучи очень самоуверенным, разработал определенный ритуал, после прохождения которого тот, над кем совершалась инициация должен был или умереть, или изменить свою природу.

Когда Орест Анемподистович узнал, что ему предстоит проползти 666 метров по заполненным фекалиями канализационным трубам, без доступа воздуха, он чуть было не пошел на попятную. Однако, Борух Никанорович предложил ему место депутата Государственной Думы, после чего мэр решился ползти.

… Когда он уже полчаса не подавал признаков жизни из трубы, в которую влез, Свинчутка понял, что его опыт не удался. Он увидел рядом с собой усмехающегося демона.

— Что, Борух Никанорович, слабо? – спросил темный дух.

— А почему не получилось? – как ни в чем не бывало поинтересовался Свинчутка.

— Это нельзя сделать с тем, кто еще жив. И технология была неверной…

— Но теперь‑то он умер? Может закончите то, что я начал?

— Он отказался. Представляешь: за него молится этот больной мальчишка, его сын. Надеется, что у него есть шанс, это после такой‑то жизни…

— Легковерный народ эти русские, – покачал головой Борух Никанорович. – Интересно, а сэра Джеймса я смог бы убедить пройти такую инициацию?

***

… Сэр Джеймс вдруг резко проснулся и, с облегчением вытерев платком со лба холодный пот, прошептал: «приснится же такая дрянь!»

ПРОБУЖДЕНИЕ ХУЖЕ СНА

… Но не успел сэр Джеймс обрадоваться тому, что проснулся, как в ушах его зазвучал мерзкий голос Свинчутки: «Полно вам! Это вы мне снитесь, а не я вам!» От потрясения лорд заболел, попал в больницу, где его продолжали преследовать видения из жизни Боруха Никаноровича.

В приемной заместителя министра

Борух Никанорович неспешно открыл массивную дверь и зашел в приемную заместителя министра образования. Сидевшая за столом секретарша – сорокалетняя женщина, весь облик которой выдавал редчайшую стерву, попробовала мило улыбнуться, отчего стала выглядеть совсем противно.

— Борух Никанорович, как я рада вас видеть! – самым умильным голосом, на который была способна пролепетала она. – Эдуард Васильевич о вас уже несколько раз справлялся!

И уже совсем другим голосом, холодным со стальными нотками, она обратилась к сидевшим в приемной посетителям:

— Сегодня вас не примут – приехал профессор, мировое светило науки…

— Какой именно науки? – ехидно осведомился сидевший в приемной член РАН, важный старичок лет семидесяти.

— Да уж не такой, как вы, можете поверить, а научной науки! – огрызнулась секретарша и пробормотала в сторону: — И когда их только разгонят, как надоели, никакой эффективности в этой Академии Наук!

Посетители, тихо ворча, покинули приемную, а Свинчутка одобрительно сказал:

— Изольдочка, а что я тебе подарю!

— Что? – затаив дыхание, заинтересовалась женщина, которая теряла голову от волшебных сокровищ, которые дарил ей при встречах этот таинственный человек.

— Подвеску из мифрила, серебра гномов, изготовленную на рудниках Мории! – торжественно сказал профессор.

Изольда всплеснула руками и ахнула. Она очень любила читать всякие английские фантазии про миры других существ, живущих рядом с людьми. Борух Никанорович как‑то сказал ей, что миры эти существуют на самом деле, и вообще он постаревший Питер Пэн, а она в прошлой жизни была Венди, только не может вспомнить этого. В знак доказательства Свинчутка каждый раз дарил Изольде какую‑то волшебную драгоценность из какого‑то мира, в который не было доступа простым смертным. Где он на самом деле их брал? Конкретно эту подвеску профессор нашел на полу в супермаркете, где ее кто‑то потерял или бросил, так как мифрил представлял собой обычный мельхиор, а девушки в России пошли капризные. Иногда видный деятель науки любил побродить по свалкам или порыться по мусорным бакам – просто так, для удовольствия. Тогда у него собирался целый мешок сокровищ, которые кружили голову таким как Изольда, считавших, что получили неслыханный дар из Страны грез.

— Борух Никанорович! – дрожащим от волнения голосом прошептала секретарша. – Ведь это, наверное, очень дорогая вещь! Такой подарок!

— Стоит столько же, сколько центнер золота, — не дрогнув ответил Свинчутка, с таким же спокойным лицом сказавший бы, что и как тонна.

— Вау! – взвизгнула женщина и тихо спросила: — А можно я подарю вам поцелуй?

— Ну, конечно, — кивнул Борух Никанорович, которого, несмотря на то из чего он состоял, уже тошнило от сцены из «Питера Пэна», разыгрываемой великовозрастной романтической теткой в сотый раз. Вот и сейчас она, краснея, протянула ему орех.

— О, а я тогда подарю тебе орех! – заученно сказал профессор и чмокнул секретаршу в щеку, отчего та сразу же раскраснелась.

— Ладно, пойду к Эдику, а то дела, сама понимаешь… Венди, — сказал самопровозглашенный Питер Пэн и вошел в кабинет одного из тех, кто вершил судьбы образования в стране.

У заместителя министра

При виде Свинчутки заместитель министра подобострастно встал, но профессор знаком приказал ему сесть.

— Не нужно формальностей, Эдик, у нас много интересного, что нужно обсудить!

— И что же, Борух Никанорович?

— Мы решили, что пришло время окончательно подорвать авторитет образования и науки в этой стране.

— Как круто, давно об этом мечтал! – радостно воскликнул Эдуард Васильевич, которого вообще‑то мало, что могло обрадовать. – Какие конкретно должны быть наши шаги?

— Нужно провести рейтинг вузов для того, чтобы выявить неэффективные, — спокойно сказал Свинчутка. – А вот о критериях эффективности нужно подумать отдельно. Например, на мой взгляд, важным критерием является количество унитазов на одного студента. Разве не так?

— Так, конечно так! – закивал головой чиновник.

— Потом нужно больше внимания уделять не тому, что пишут ученые, а сколько они пишут. Наукометрия – исключительно полезная вещь. Мы ведь не зря еще давно сделали вброс в общественное сознание тезиса о переходе количества в качество. Так что постепенно большинство признанных ученых будут считать, что их роль в науке определяется количеством циферок в наших рейтингах напротив их фамилий…

— А если не будут?

— Значит, будут непризнанными. И вообще авторитет ученых нужно подорвать глобально. Ты обратил внимание, что последние два десятка лет мы активно раздавали липовые ученые степени?

— Так и у меня таких целых пять – российская, две американских и две европейских! – гордо заявил заместитель министра.

— Так вот, пришло время гласно заявить о том, что это безобразие, что пора вышвырнуть из науки тех, кто получал свои ученые степени за купленные диссертации, лишить постов высших чиновников за плагиат в работах, написанных на заре туманной юности, как это делают, например, в Германии. Устроить тотальную проверку на плагиат всех научных работ. Пусть не только чиновники, но и каждый мнительный ученый трясутся: а вдруг у него что‑то найдут? Пусть все думают, что хорошо не быть кандидатом или доктором наук… Пусть обвинения в плагиате или ненаучности докторам наук предъявляют те, кто сами с грехом пополам получил среднее образование, но зато имеет доступ к публикациям в массовых средствах массовой информации. Благодаря нам, конечно. Эдик, что с тобой?

— Что, и меня лишат дипломов? – прошептал заместитель министра.

— Конечно же нет! Дипломов лишат тех, чьи диссертации будут уличены в плагиате. А ты же диссертаций не писал, как же тебя можно в чем‑то уличить!

— А откуда взялись мои дипломы? – поинтересовался Эдуард Васильевич.

— В метро купил, а этот в типографии заказал, — начал было Свинчутка, но увидев, как побледнел чиновник, поспешил его успокоить: — Да ты не волнуйся, у тебя все как раз абсолютно законно, и тебя нельзя ничего лишить. У тебя были дипломы одного из государств, которые можно было нострифицировать у нас в министерстве образования, поэтому к твоим дипломам не придерешься. Тем более, что университет, который их выписал, уже разрушен при бомбежки, в результате которой погибли все архивы, в том числе электронные… Так что ты самый, что ни на есть настоящий доктор, что, кстати, подтвердили два американских и два европейских университета, выдавшие тебе докторские дипломы за то, что ты сопровождал меня в качестве «подай–принеси», когда я ездил туда читать лекции… Но довольно об этом: нужно будет разогнать и Академию Наук, общество должно понимать, что цель науки, как любого бизнеса – получение скорой и ощутимой прибыли. А фундаментальные исследования, не приносящие дохода – это платье голого короля. Нужно разъяснять, что ученые, исследования которых убыточны – или проходимцы, живущие за чужой счет, или дурачки, занимающиеся не пойми чем. Любой ларечник может быть намного значимей академика, занимающегося фундаментальными исследованиями, если его деятельность приносит больший доход. Прибыль от научной деятельности – вот основной параметр, определяющий эффективна она или нет!

— А мы сможем все это сделать? – поинтересовался Эдуард Васильевич.

— Будем пробовать. Кстати, наверное, нужно будет создать специальный орган – Чрезвычайное Министерство Образования. У тебя есть шансы его возглавить…

Заместитель министра вспомнил табличку, украшавшую дверь на кабинете Боруха Никаноровича, представил табличку со словом «министр» и аббревиатурой из первых букв, предложенного профессором для нового органа названия на двери своего кабинета, и грустно вздохнул…

Встреча в университете

После беседы с заместителем министра Борух Никанорович направился на встречу с преподавателями одного из столичных университетов, созданных при его участии в годы перестройки. Профессор Свинчутка считал этот вуз перспективным учебным заведением.

— Наше динамичное время не оставляет места для какого‑либо общения, кроме делового, — начал он, обращаясь к переполненному залу. – Мы должны понимать, что эффективно, а что нет. Модернизационные и инновационные процессы должны будут коснуться самых разных сторон наших образования и науки, которые должны стать новыми образованием и наукой, хочу вам сказать, качественно новыми. Мы получим такие знания, с которыми сам человеческий мозг не сможет справиться, сделаем качественный рывок в развитии человечества, призванного, по словам Вернадского, стать особым мыслящим образованием на планете Земля. Наше понимание всечеловечества, как мыслящего геологического образования внесет качественно иное содержание в существовавшие ранее представления об этом. Доисторические и донаучные понятие о человеческом единстве, сохранившиеся до сих пор, например, в Церкви, согласно которым каждая личность, несмотря на то, что она включена в целое, имеет самостоятельную непреходящую ценность, отойдут, наконец, в прошлое. В том мире, который строим мы личностей скоро не будет, а будут «акторы», те, кто совершает те или иные эффективные или неэффективные действия, от которых зависит его успешность и вписанность в инновационное поле создаваемого нового мира, с новой моралью, своего рода «церкви наоборот». Может быть, есть уже первые вопросы?

— Борух Никанорович, — обратился к нему один солидного вида профессор из первого ряда, — не считаете ли вы, что при таком подходе люди превратятся в своего рода винтики огромной всечеловеческой машины, лишенные даже намека на возможность по–настоящему глобально взглянуть на происходящее? То есть каждый будет выполнять свою операцию, не понимая онтологического смысла своего бытия, воспринимающий окружающий мир сугубо поверхностно. Не придем ли мы к тому, что знание, объемы которого возрастают благодаря новым инновационным технологиям, не будет связано с пониманием, что понимание происходящего вообще будет необязательно для людей, ставших, как вы говорите «акторами», и получающих подтверждения своей эффективности в виде экономических, сексуальных и иных бонусов?

— Прекрасный вопрос, — улыбнулся Свинчутка. Он пристально посмотрел на того, кто его задал, увидел что‑то, и продолжил: — Ответ на него я перенесу в практическую плоскость по отношению к вам конкретно. Потому что, как показывает мне мой опыт, те, кто боятся инновационного общества, как правило, боятся за свое место в нем. Страх, что их опыт, накопленный десятилетиями, окажется в нем ненужным, в общем‑то обоснован. Но в вас я вижу огромный потенциал, сгустки информационной энергии, содержащие в себе огромные запасы новых идей витают вокруг вас, да я просто физически это вижу. Вот и ответьте на простой вопрос: что бы вы предпочли – быть личностью, в полной мере отвечающей за то, что она сделала в 1991 и 1998 годах… — увидев, как побледнел профессор, Свинчутка понял, что попал в цель и продолжил: — или же актором, который сделает рывок к новым знаниям, для получения которых вам и идти никуда не надо, они вокруг вас кружат, получить вполне ощутимую нобелевскую премию за… ну, например, открытие научных механизмов, посредством которых осуществляется магия вуду и использования этих новых знаний для более эффективного формирования всечеловечества… Я это условно говорю, — подчеркнул Борух Никанорович, не хотевший отпугнуть тех, кто не был готов услышать все его идеи.

— Но наука, не основанная на понимании, не превратится ли действительно в форму магии? – задали докладчику второй вопрос.

— У нас много слов приобрели ярко выраженную негативную окраску, — ответил Свинчутка. – Между тем, магия имеет схожие черты с научными достижениями. Результаты последних разве не являются формой магии для большинства из тех, кто ими пользуется? Колдун, который тыкает иголкой в фигурку своего врага, имеет намного больше представлений о том, что с врагом в результате этого случится и почему, чем обычный обыватель, нажимающий на выключатель о том, что такое электричество и каким образом оно попадает в его лампочку. Так вот, колдун понимает, что он делает, обыватель нет. Кто из них прибегает к магии? Думаю, что впереди, в ходе развития нанотехнологий, мы придем к пониманию и тех процессов, которые движут в том числе и магией, а то, что они не будут понятны кому‑то, нисколько не будет говорить против них, как не говорит против электричества то, что его скрытые механизмы непонятны для многих. Ведь они же им пользуются. Так и здесь: эффективность и результативность – вот главные критерии действенности нового научного знания, которое может оказаться просто возвращением к давно забытому старому, модернизированному с учетом запросов нашей современности. И, конечно же, экономическая обоснованность, как явное доказательство результативности.

— Борух Никанорович, — обратился к лектору сидевший рядом с ним проректор университета, — у наших сотрудников много вопросов практического характера, связанных с внедрением инновационных методов образования. Например, мы слышали о намечающейся тенденции, чтобы председателем государственной аттестационной комиссии был не профильный доктор наук, а представитель работодателя. В связи с этим вопрос: откуда известно, что все выпускники пойдут именно к этому работодателю? Что это: очередной шаг к тому, чтобы доказать, что докторская степень ничего не значит? Или же – это шаг к жесткой системе распределения?

— О, Виктор Львович, какие вопросы у вас! – удивленно посмотрел на ректора Свинчутка, но ответил: — это всего лишь эксперимент по внедрению большей связи теории и практики, а также естественная защитная реакция на то, что многие из докторов девальвировали свою ученую степень. Получение докторского диплома для них – лишь форма инициации, приобщенности к определенному кругу. А работодатель – это тот, кто и должен оценивать эффективность выпускника.

— А если он не к нему пойдет? – выкрикнул кто‑то из зала.

— Не пойдет, потому что будет признан неэффективным, — жестко ответил лектор. – Вообще, система образования, которая существует в России сейчас – это пережиток сталинского тоталитаризма. В свободном западном мире, ведь все по другому. Мы говорим о рынке образовательных услуг, и мы должны сделать реальные шаги по формированию этого рынка. Например: кафедра в вузе… Нужна ли она, как некая дополнительная надстройка между администрацией и студентом? Мне представляется, что нет, это пережиток прошлого. Вполне достаточно своего рода диспетчеров, составляющих образовательный маршрут каждого студента, в зависимости от его способностей и материальных возможностей на год, или на весь период обучения в вузе. Следуя по этому маршруту, он встретится с нужными ему преподавателями, получит у них необходимые ему формы аттестации, которые в итоге проверит аттестация работодателя. И в рамках этой схемы эффективность или неэффективность каждого из преподавателей будут самоочевидны: насколько те компетенции, которые получил от него студент, востребованы работодателем?

… Встреча продолжалась еще около часа. Борух Никанорович все более недовольно смотрел на сидевшего рядом с ним проректора, который замещал попавшего недавно в больницу ректора и сейчас все более активно участвовал в дискуссии.

— Эдик, — сказал Свинчутка в телефонную трубку, нажав на знакомую кнопку на мобильнике, сразу же после того, как вышел из университета, — Виктора Львовича нужно уволить. Какие аварии, ты глупый что ли, я же тебе звоню. Для аварий есть совсем другие акторы. Нужно как‑то скомпрометировать его в глазах научной общественности, а то больно уж умный. Но не очень сильно, чтобы у него был потом шанс приползти к нам за прощением, если захочет. А мы, хотя никогда никого не прощаем, так как это неэффективно и противоречит нашему инновационному миропониманию, можем все же использовать некоторые из отработанных механизмов всечеловеческой машины в новом качестве для осуществления новых операций, в случае, если они осознают свою от нас онтологическую зависимость.

Эффективный менеджер

Из университета Борух Никанорович направился в один из институтов, имевший исключительно высокие показатели в различных мировых рейтингах. Его ректор – Херимон Павсикахиевич Бобровыхухолев, не имел никаких ученых степеней или званий, однако был признан самым эффектным менеджером в системе высшего образования по версии… По какой версии было написано на каком‑то непонятном языке, который никто не знал, а признаться в своем незнании те, кому Бобровыхухолев предъявлял свой золоченый диплом стыдились, так как он говорил, что этот документ признают лидеры мировых держав. И вручал‑то ему этот диплом Президент США, если судить по фотографии, висевшей на почетном месте в кабинете ректора.

На самом же деле надпись представляла собой бессмысленный набор букв из разных алфавитов, причем, очень разных: английские буквы соседствовали с русскими и арабскими и китайскими иероглифами… А история фотографии была еще интереснее: Свинчутка, который был вхож ко всем лидерам держав свободного мира, как‑то захватил с собой в Белый дом Бобровыхухолева. Президент не увидел ничего зазорного в непосредственной просьбе Боруха Никаноровича сфотографироваться «вон с тем придурком с дебильной рожей». Он только поинтересовался, что это за диплом у него в руках. «А это справка, что он дурак!» — сразу ответил Свинчутка. «Какая красивая!» — улыбнулся Президент. «Какой дурак, такая и справка. Он ведь то же непростой, а нужный для дела расширения границ свободного мира!»

Благодаря этим диплому, фотографии и проведенной Борухом Никаноровичем работе с руководством министерства и рекламной компании в газетах, Херимон Павсикахиевич стал ректором одного престижного института. Рейтинги его в мировых наукометрических системах постоянно росли, потому что по просьбе Свинчутки сотрудники десяти каким‑то образом зависимых от него западных университетов вписывали Бобровыхухолева и членов его ближайшего окружения в свои публикации в качестве соавторов, и делали затем ссылки на эти работы в таком множестве, что индекс Хирша у ректора института был одним из высочайших в мире.

Херимон Павсикахиевич быстро навел порядок в вузе. Он буквально за год освободил его от старой профессуры, занимавшейся неэффективными исследованиями, не имеющими подтверждения их значимости публикациями в ведущих западных журналах. Сам‑то он и его ближайшие помощники, хотя и не писали толком ничего, а один из проректоров, как поговаривали, не умел не только писать, но и читать, благодаря помощи Свинчутки, имели таких подтверждений очень даже много. И с формальной точки зрения, свидетельствовали о том, что докторская степень и профессорское звание – пережитки прошлого, что те заслуги ученого, которые были уже прошли, ничего они не значат, а нужно оценивать эффективность ученого по текущей его работе, выражающейся не в аккумулировании никому не нужных и непонятных идей, а в конкретных инновационных проектах, подтверждающихся публикациями, цитированиями и, самое главное, объемом финансирования научных проектов. Поскольку через научные проекты Бобровыхухолева отмывался общак семи крупных преступных группировок, показатели этого самого финансирования просто зашкаливали.

Свинчутку Херимон Павсикахиевич считал своим учителем.

— Сегодня по рейтингу известной британской газеты мой институт был признан более эффективным, чем МГУ! – похвастался он.

— Я тут был как‑то в таком городишке – Мухославске, — задумчиво промолвил Свинчутка. – Мне там один пьяный мужик, учитель местной школы задал вот какой вопрос: «Если газета «Голос свиносовхоза», выпускаемая в Мухославском районе, напишет, что Гарварда, Стэнфорда и Массачусетского технологического университета вообще не существует как учебно–научных центров, то будут ли переживать те, чья жизнь связана с этими учебными заведениями?» Я ответил, что нет. И этот мужик сказал вот какую вещь: «А почему же мы должны переживать из‑за рейтингов, выдуманных этими газетами, которые никогда читать не читали, и читать не хотим?»

— К чему это вы? – удивился Бобровыхухолев.

— А к тому, что такие вот мужики и могут помешать включению российской системы образования в общее образовательное пространство свободного мира. Они смотрят в суть вещей. Впрочем, думаю, что их воспринимают лишь как посмешище даже те, кто рядом с ними, поэтому надолго они нас не задержат…

***

… Сэр Джеймс после очередной инъекции галоперидола вдруг с облегчением заметил, что Свинчутка его покинул. И впервые подумал, что та образовательная система, которую он выстраивал в числе прочих ведущих мировых деятелей этой сферы, не так уж и хороша, как ему до этого казалось.

СЛОМАННЫЙ МИР

Они меня истерзали

И сделали смерти бледней -

Одни своею любовью,

Другие — враждою своей.

Они мне мой хлеб отравили,

Мне яда давали с водой, —

Одни своею любовью,

Другие своею враждой.

Но та, от которой всех больше

Душа и доселе больна,

Мне зла никогда не желала,

И меня не любила она!

Генрих Гейне

Статуя единорога

— Вы обворожительны, Эльза Рудольфовна, такое ощущение, что фея из сказочных лесов Европы, не нынешней, где не осталось уже ничего сказочного, кроме сказочного свинства, а волшебной Европы, питавшей фантазии германских поэтов эпохи романтизма, каким‑то чудом попала в наш столь обыденный городишко центральной России…

Эльза Рудольфовна, сорокалетняя ухоженная дама, являвшаяся помимо всего прочего первым заместителем регионального министра культуры, со снисходительной полуулыбкой слушала невысокого мужчину, постарше ее лет на десять, являвшегося председателем местной писательской организации. Эльза, конечно, была достаточно красивой, и часто ей об этом говорили вполне искренне намного более приятные собеседники, чем Семен Иванович. А его риторические изыски были направлены лишь на одно: получить бюджетное финансирование на издание его книги стихов со странным названием «Бобровыхухоль». Если верить объяснениям Семена, то слово это символизировало сложные процессы размытости границ в современном мире, где все так зыбко и неопределенно, где слова утрачивают прежний смысл, где грани добра и зла стираются, где появляется новое понимание того, что такое любовь, брак, Родина, воспитание детей… И все это он суммировал в слове «Бобровыхухоль». Стихи были примерно такие:

Там, где границы добра и зла стерты,

Где на помеле ведьмы летят на свой шабаш,

Где мир уходит в точку, в которой все исчезает,

Туда, где ничего не будет,

И откуда нет возврата;

Сквозь темное марево из‑за горизонта

Появляется Борбровыхухоль.

Он символ нового мира.

И таких стихов было триста страниц, с картинками ко всему прочему. Эльза Рудольфовна, от которой зависело принять решение напечатать их тиражом пятьдесят экземпляров в тонкой обложке или тысячу экземпляров в твердой, считала и не без оснований, что стихи «полный отстой» (как она охарактеризовала их по просьбе автора первой ассоциацией, которая придет ей в голову). Однако ей не было совсем уж неприятно льстивое подобострастное ухаживание довольно малоприятного на вид мужчины, умевшего, однако, найти столько красочных и достаточно приятных слов в ее адрес, хотя бы и из‑за дурацкой книжки…

Они шли с какой‑то презентации, после которой Семен Иванович увязался проводить заместителя министра по центру города, сильно изменившегося за последние годы. Новостройки, благоустроенные дороги, красивые газоны, и – самое интересное – статуя единорога, на месте, где раньше был памятник Ленину, а еще раньше — православная часовня. Эта статуя странным образом нравилась Эльзе Рудольфовне – было в ней что‑то магическое, заставляющее подумать, что мир этот не такой уж и одномерный, каким может показаться. С этой статуей были связаны какие‑то новые суеверия: некоторые местные девки, которые не могли забеременеть, считали, что если забраться на торчащий на метр рог четырехметрового единорога и сесть на него без одежды, то беременность в ближайшие месяцы гарантирована. Фактов, подтверждающих действенность такого соприкосновения со статуей не было, однако пыла ненормальных бабенок это не охлаждало. Сначала с суеверием боролась только местная епархия. Однако после того, как одна девчонка села на рог так неудачно, что погибла, вмешалась и администрация, и возле единорога поставили милиционера. А вот первому заместителю министра культуры, после того, как она увидела статую залитой кровью, с проткнутым трупом на роге, единорог стал нравиться почему‑то еще больше, хотя тысячи горожан требовали его снести.

— Вот символ нового мира, а не ваш бобровыхухоль, — жарко сказала она вдруг, указывая на статую, шедшему рядом с ней писателю, оторопевшему от внезапной метаморфозы, произошедшей с чопорной всегда как англичанка дамой.

— Так оно что, — сразу сообразил он, — заменяем везде в книге «бобровыхухоль» на «единорог» и печатаем тысячу экземпляров?

— Да, — кивнула Эльза.

Она не могла оторвать взгляда от статуи, за прошедший год так и не отмытой вполне от крови, въевшейся в многочисленные зазубрины. Лицо заместителя министра горело.

Признание

… Эльза Рудольфовна сидела за рабочим столом в своем кабинете и смотрела на своего собеседника взглядом сытой кошки, смертельно ранившей мыша, но не знающей, что с ним дальше делать: съесть – может стошнить, отпустить – вроде бы жалко добычи, да и все равно умрет, оставить впрок – испортится… Взгляд был одновременно хищным, ленивым, любопытным, жестоким и веселым. Тот, на кого его устремили, был молодой священник лет тридцати, в рясе, с крестом, высокий, подтянутый, достаточно красивый. Первый раз он переступил порог этого кабинета несколько месяцев назад, когда пришел в региональное министерство культуры по вопросу выделения федеральных средств на реставрацию храма, являвшегося памятником какого‑то там большого значения, настоятелем которого и был отец Петр. А потом позабыл про все – и про реставрацию, и про храм, и про то, что он священник, и про то, что вообще‑то у него есть жена лет на пятнадцать моложе Эльзы Рудольфовны и пятилетний сын.

Петра больше уже не интересовали длинные русые волосы и иссиня–голубые глаза его Даши: конечно, травленые в белый цвет, напоминавшие парик волосы Эльзы и ее черные, как угольки глаза ведь были куда как интереснее! Он ходил по поводу и без повода, что‑то рассказывал, забавляя заместителя министра своей наивностью. Подарил ей Библию, что показалось ей совсем уж смешным. Она запомнила из нее несколько цитат близко к тексту, и иногда цепляла ими отца Петра. Сегодня, судя по всему, священник хотел сказать что‑то важное для него.

— Эльза, — начал он, — с тех пор, как я увидел тебя, все в моей жизни изменилось. Я забыл про то, что я муж и отец, забыл про то, что я священник, вообще про все на свете забыл. Нет у меня ничего важнее тебя. Скажи слово – и я сниму священнический крест, брошу семью, все брошу, чтобы идти за тобой хоть на край света! Я хочу, чтобы у меня была только ты, а у тебя только я, и так было всегда!

Он очень волновался, на глазах его блестели слезы. Петр ждал, что же ответит ему любовь всей его жизни.

— Ну ни хрена себе! Круто ты загнул! – одобрительно ответила фея его мечтаний, после чего открыла шкаф, достала оттуда бутылку коньяка и два фужера, налила в них граммов по сто, залпом выпила свой и взглядом приказала сделать то же несчастному влюбленному, что тот и исполнил тотчас, не в силах ни в чем противоречить воле своей повелительницы. После этого первый заместитель министра села на стол напротив воздыхателя, достала тонкую сигарету и неспешно ее закурила, стряхивая пепел прямо на пол.

— И… это все? – обескуражено спросил Петр.

— Почему, многое можно сказать. Как в той книжке написано, которую ты мне подарил: прелюбодеи Царства Божия не наследуют?

— Я, я…

— Да ладно, расслабься. Ты мне вот что, Петя, скажи, а на хрена мне это нужно?

— В смысле?..

— Да в самом прямом. Что ты думаешь: пришел такой подарок прямо, что всю мою жизнь преобразишь? А ты на себя смотрел, кто ты такой есть? Какой‑то несчастный попишко, которого выгонят сейчас из Церкви, а ему и податься‑то некуда, потому как делать он ничего не умеет, работать не приучен, только бубнить чего‑то себе под нос, да кадилом махать. Да, забыла: еще бабкам давать свои руки целовать…

Петр в изумлении смотрел на свою возлюбленную, представшую вдруг перед ним в совсем ином виде, чем обычно. Он вдруг заплакал, а Эльза звонко засмеялась:

— Надо же – мальчика обидели! А ты читал, дурачок, «Диалектику мифа» Алексея Федоровича Лосева?

— А ты читала? – от удивления Петр перестал плакать.

— Я много что читала, конкретно эту между «Это я Эдичка» Эдуарда Лимонова и какой‑то фантасмагорией Пелевина… Так вот: Лосев описывает прелюбопытную историю. Какая‑то бабенка влюбилась в монаха, а он в нее, да так, что бросил свой монастырь, снял с себя все одежды свои, которыми так ее завлек, короче, весь мир ради нее оставил. А не нужен он ей стал после этого ни за хреном! Потому что ничего прикольного собой без клобука и мантии не представлял: так, чмырь какой‑то. А он с горя повесился на воротах того монастыря, откуда ушел! Отсюда мораль из той книжки, которую ты мне подарил: «И познал я, что горше смерти женщина»…

— Эльза!…

— Я сорок лет уже Эльза, — но внезапно голос заместителя министра стал мягким, она погладила дрожащего от волнения поклонника по щеке и уже ласково сказала ему: — Глупенький! Ну кто же так ухаживает за женщиной: я все брошу, ты все брось, и пойдем нищие и счастливые идиоты странствовать по миру… Ты настойчивый, если бы ты просил ночь, то может быть, но всю жизнь? Не много ли ты хочешь? Впрочем, как пели в дни моей юности: «вся жизнь впереди – надейся и жди».

— Когда ты настоящая? – всхлипывая спросил Петр.

— О, это хороший вопрос. Очень интересный. Я и сама не знаю. Помню когда‑то, чтобы подразнить первого мужа я написала письмо воображаемому любовнику…

— И что?

— А он поверил письму и развелся со мной…

— А ты не была виновата?

— Нет, но зато второй муж мне верил как себе, даже больше, а я ему изменяла. Он узнал и умер от инфаркта – не выдержало влюбленное сердечко: так больно узнавать гадости о тех, кто для тебя дороже жизни!

— А ты была для него дороже жизни?

— О да, мой мальчик, и не только для него! Помню одного дурачка, который мне звонил пьяный, сказал, что стоит сейчас на мосту и прыгнет в воду, если я не отвечу ему взаимностью…

— А ты?

— Сказала: прыгай, идиот!

— А он?

— Прыгнул, конечно.

— И?

— В воду не попал, сломал ноги, да неудачно. Сейчас на инвалидной коляске побирается, да ты видел его, наверное, на центральной площади. Я ему иногда портвейн покупаю «три семерки», его еще «топорики» называют. Он сейчас любит его – жуть: представляешь, больше, чем меня! А ты сам‑то, наверное, тоже потом будешь его больше, чем меня любить?

— Я ничего не буду любить больше, чем тебя, тем более…

— Многие так говорили. Поживем – увидим. А сейчас иди к своей Даше, мальчик. И да: купи «Кама–сутру» — потренируйся на ней, не мне же тратить время на твое обучение!

И заместитель министра звонко рассмеялась глядя на то, как весь пунцовый от стыда и гнева Петр пулей выскочил из ее кабинета.

Она выпила еще немного коньяка, закурила еще одну сигарету и открыла рукопись книги Семена Ивановича:

Он не уйдет от тебя, как не пытался бы бежать,

Он думает, что жив, но он уже мертв;

Он еще мнит себя свободным, но он твоя добыча;

О, насколько лучше было бы ему умереть!

— Ну почему же? – усмехнулась Эльза Рудольфовна и забычковала сигарету о свой безумно дорогой рабочий стол. – Интересно, переделал ли он про единорога?

Сквозь темное марево из‑за горизонта

Появляется Единорог.

Он символ нового мира.

— Хрена с два! – покачала головой первый заместитель министра. – Единорог был символом совсем не этого мира, мира злых и страшных, но в чем‑то величественных сказок, исчезнувших в туманной дымке прошлого. Все‑таки Сема был прав: символ этого мерзкого мира, в котором мы живем именно Бобровыхухоль, как не противно это признать! Придется печатать его книгу в авторской редакции!

Творческая интеллигенция

В сравнительно небольшом кабинете Семена Ивановича было полно народа: и признанные (по крайней мере, сами собой) литераторы, и те, кто еще только судорожно искал этого самого признания. Атмосфера была самой что ни на есть демократичной: кто‑то курил, стряхивая пепел прямо на ковер, который, казалось, именно из этого пепла и был изготовлен; кто‑то распивал водочку, имея закуску, из расчета одно яблоко–китайка на бутылку, кто‑то спорил, кто‑то декламировал стихи. Наверное, никто кроме Семена Ивановича не выдержал бы присутствие стольких людей, да еще таких неспокойных на пространстве двадцати квадратных метров, а он не только преспокойно терпел, но, казалось, даже и не замечал ничего вокруг, усердно сочиняя письмо губернатору – Сергею Ильичу Кротову.

Написав, Семен Иванович постучал ложкой по стакану, из которого пил сладкий чай, которым имел обыкновение запивать водку. Стук означал, что требуется тишина. Все замолчали. Оглядев собравшихся, предводитель писательства огласил текст своего письма: «Многолюбезнейший Сергей Ильич! Вы как луч света в темном царстве порока и бездуховности, в котором нет места пониманию искренних и глубочайших порывов души человеческой. Лишь на Вас мы упование наше возлагаем. Вот уже многие годы организация наша, включающая в себя лучших творческих людей города этого, издает сборник объединенный, выпуск коего чистейшие движения душ творцов пространства словесного до широких масс народных доводит. Однако, мир этот многоскорбный, все лучшее, что есть в жизни человеческой губящий, и здесь наше делание доброе погубить пытается. И мелочь ведь какая: каких‑то ста тысяч рублей не хватает нам на издание благого сборника сего! – тут Семен Иванович прервался и хитро подмигнул собравшимся: – На самом деле восьмидесяти, но нужно же еще двадцатку на пропой накинуть! – и продолжил читать: – Не откажите, милостивый благодетель наш Сергей Ильич, в маленькой просьбе сей, Вам как меценату и человеку душу широчайшей вполне понятной».

Все зааплодировали, а поэтесса Фофанова, экстравагантная дама лет шестидесяти, давно и безнадежно влюбленная в губернатора, вдруг вскочила на стол, опрокинув при этом стакан с недопитым чаем прямо на документы, и продекламировала:

Наш прекрасный губернатор,

Лучше, чем любой сенатор,

Даже главный депутат

С ним сравниться был бы рад.

Нет на свете мне дороже

Губернатора Сережи,

До чего же он хорош:

На министра он похож!

Наш Сережа всем пример –

Может быть он и премьер!

Нету лучше претендента

Для поста и Президента!

После этого она умоляюще посмотрела на Семена Ивановича:

— Семик, можно я к нему схожу! Он мне ни за что не откажет!

— Таки не только откажет, но и всю организацию нашу прикроет! – премерзким голосом отозвался откуда‑то из угла литератор Ехиднов.

— Успокойся, Зоя, – строго сказал предводитель литераторов, – не нужно этого делать! И так нам из‑за тебя попадало уже не раз!

— О, как тяжки муки любви! – вздохнула Зоя Фофанова. Но тут же оживилась: – Но ничего! Я напишу роман! Мне нужно только для начала съездить в то село Карачаево, где шестьдесят два года назад родился мальчик – совсем обычный тогда, ничто не предвещало, что ему суждено стать губернатором. Но в этом селе все и началось – история любви, которая больше жизни, важнее всего на свете. Ведь всего через два года в небольшом городке Большескотининске родилась девочка, судьба которой подарила ей тяжкое испытание – быть великой поэтессой. Видимо, фея, которая поцеловала ее при рождении, была не так уж добра! – Зоя всхлипнула и продолжила: – Но прошло время, и они встретились!

— Ни в коем случае не нужно писать такой роман! – единодушно закричали все присутствующие, которым от одной тирады и то тошно стало, а Семен Иванович, чтобы подтвердить, что это уже не шутки, согнал, наконец, Фофанову со стола, после чего та горько заплакала и сказала: «Поэта каждый может обидеть!»

После чего все опять начали разговаривать кто с кем.

— Александр Николаевич, – обратилась одна поэтесса к профессору университета, в свободное время также баловавшегося литературными пробами, – объясните мне попроще, что такое диалектика?

— Попроще… – задумался тот. – Ну вот смотрите: у меня есть любимая кошка. У нее необычный цвет шерсти. Я считаю, что это цвет серого золота, а моя жена считает, что поноса. Кто из нас прав? Она мыслит субъективно, потому что я не раз ей говорил, что эта кошка намного умнее и красивее ее; я мыслю субъективно, потому что эту кошку люблю. Вот как‑то так…

— Семен Иванович, – прорвалась к председателю писательской организации непризнанная пока знаменитость, – а как ваш новый сборник стихов? Правда ли, что вас хотели заставить кардинально изменить его концепцию?

— Хотели, – горестно кивнул тот с таким видом, как будто его заставляли совершить что‑то ужасное. – Представляете: Эльза Рудольфовна хотела, чтобы я вместо «Бобровыхухоль» писал «единорог»! Но ведь это в корне меняет концепцию того неповторимого по своему мира, который возникает в моей поэзии, нового, заметьте, не средневекового мира единорогов и грифонов, а нового мира, в котором царствует Бобровыхухоль, как символ красоты абсурда!

Все возмущенно зашумели: «Какой ужас! Подавлять лучшие творческие порывы!» Однако председатель вновь взял слово:

— Однако Эльза Рудольфовна образумилась. Она недавно мне позвонила и сказала, что поняла, что прав был я, а не она!

Все восхищенно зааплодировали, крича: «Вот что значит всепобеждающая сила искусства!»

У губернатора

Кабинет Сергея Ильича был достаточно большим – около ста пятидесяти квадратных метров, не то что у его предшественника, ютившегося на вдвое меньшей площади. Некоторые посетители терялись перед губернатором, но Эльза Рудольфовна в их число не входила.

— Сергей Ильич, здравствуйте, миленький, – промяукала она, заглянув в кабинет.

— Здравствуй, Эльза. Заходи, чего стоишь в дверях. Чем порадуешь?

— Своим присутствием: Вы же сказали, что для вас радость меня видеть…

— Это когда я напился и лез к тебе целоваться?

— Ну, и еще когда вы из‑за меня чуть не подрались с…

— Опустим эти подробности, ничего не хочу об этом знать!

— Как скажете, сэр!

— Не издевайся!

— Как можно?

— Ну ладно, – смягчился губернатор, – ты кому угодно голову закружишь. Мне тут епископ сказал, что ты какому‑то священнику голову закружила. Это правда?

— Священник – громко сказано. Так, попишко какой‑то непутевый.

— И что у вас с ним?

— Да ничего. Он от меня без ума, а я что могу поделать, если он такой дурак?

— И чего мне с ним делать?

— А зачем вам с ним чего‑то делать? Его уже считайте нет, это списанный человек, отработанный материал. Или вы ревнуете?

— Еще чего не хватало!

— Ну, так успокойтесь, милый, – улыбнулась Эльза Рудольфовна и положила руку на плечо губернатору.

— А зачем ты этот идиотский сборник стихов решила издать за счет регионального бюджета? – опять завелся Сергей Ильич.

— Ну, не такой уж он и идиотский…

— Не такой? Это же надо такую дрянь придумать – «Бобровыхухоль»!

— А что? Креативно! – улыбнулась первый заместитель министра.

— Мне Фаина Раневская сразу вспомнилась, как она говорила, что в одних людях живет Бог, в каких‑то демон, а в каких‑то одни лишь глисты… Но вот оказывается есть еще один вид самых скверных мозгоглистов под названием Бобровыхухоль! Да что ты смеешься?

— Ничего. Мозгоглисты – это круто.

— Да ну тебя! Что, издаем эту книжонку?

— Жалко что ли: деньги все равно не наши, а бюджетные!

— Так рассуждая можно и стихи Фофановой издать, – буркнул Сергей Ильич.

— Их и так печатают все, кто вас не любит!

— Да знаю… Тьфу, гадость!

— Ну что вы какой нервный, расслабьтесь, учитесь радоваться жизни!

— Порадуешься с тобой! Я тут в твиттере прочитал, какая‑то девчонка пишет, что женщины – это такие интересные зверьки, которые питаются деньгами. А ты, похоже, не только деньгами, но и душами мужиков питаешься!

— Мяу!

— Ладно, Эльза, давай, что тебе подписать, да иди лучше, пока у меня опять голова от тебя не поплыла!

Первый заместитель министра самодовольно улыбнулась и достала из папки достаточно большую папку документов.

Кризис семьи

… Эльза Рудольфовна с усмешкой смотрела на плакавшего у нее в кабинете отца Петра, настолько он был жалок.

— Так, значит, ваша женушка оказалась не промах: не стала спокойно смотреть на то, как муж наставляет ей рога, и тоже нашла поклонника? Да не простого лоха, как ты, а вполне состоятельного? Это очень забавно! – смеясь, не спеша говорила она, потягивая черный кофе из чашки.

— Какая ты жестокая!

— А я‑то здесь причем? Заметь: не я за тобой бегала, а ты за мной, ты писал мне дурацкие объяснения в любви, идиотские стишки…

— Идиотские?!!!

— Ну, конечно же, – и Эльза Рудольфовна, с усмешкой продекламировала:

Любил я раньше не любя,

И истинной любви не зная,

Увидев первый раз тебя,

Коснулся я земного рая.

Ты всех прекрасней на земле,

И всех чудесней во вселенной,

И всех счастливее теперь,

Навеки твой, навеки пленный.

— Так ты их помнишь? – с надеждой посмотрел Петр.

— Я много чего помню. Однако сразу скажу, что стишок так себе. То ли дело про Бобровыхухоля: какая лирика, какой динамизм, какая экспрессия! А это? «Земной рай»! Не бывает земного рая, надо бы знать это священнику. Короче, как сказал мне недавно губернатор, у некоторых людей в головах живут мозгоглисты. Могу тебя поздравить: ты входишь в число этих счастливцев!

Петр опять заплакал, а Эльза, заливисто смеясь, положила руку ему на плечо:

— Ну полно, не плачь! Ушла одна жена, найдешь другую. Забрала ребенка с собой – сняла с тебя обузу. Надо же: какому‑то лошаре она с нагрузкой оказалась нужна! Как будто мало свободных девок! А она не промах: нашла на себя хорошего покупателя!

— Но Даша не такая!

— Была не такая, стала такая. Кстати, такой ты ее сделал: муж и жена, как два сообщающихся сосуда – один сделает какую‑то гадость – на другом тут же отразится!

— Но почему?…

— Ладно, милый мой, – жестко сказала Эльза, – пора и честь знать. Я между прочим здесь работаю.

И она уже почти без тени интереса посмотрела вслед вышедшему из ее кабинета священнику, будущее которого заместитель министра вдруг четко увидела: пьянство из‑за горя, запрет в священнослужении, бедность и болезни, а там, глядишь, лишение сана, а потом и смерть… Тратить на него время было бессмысленно уже на взгляд той, кто помогла его падению. Она вдруг вспомнила, как этот человек читал ей Гейне: «мне зла она не желала, и меня не любила она». И ей стало забавно: «Не любила, это верно. Но зла‑то так ли еще желала!»

Элизабет

… Элизабет, покончив с Зоей Георгиевной, много где побывала. Ее брак с олигархом оказался каким‑то до смешного коротким, и ничего не принес «для дела»: муж красавицы–англичанки вдруг разорился и покончил с собой. Хотя и немало людей ей удалось уничтожить и физически и морально, но после того, как сэр Джон стал Иоанном, и вместе с отцом Аристархом перешел в сферы духовного мира, завершив свое земное странствие, все у Лиз пошло как‑то не так. И, самое обидное, это происходило не из‑за них – это еще ее самолюбие могло бы стерпеть. А происходило все из‑за негодяя Гришки, ставшего после смерти отца Аристарха священником и вздумавшего за нее молиться. Элизабет никогда не поверила бы, что молитва этого старого дурня, любившего ее без памяти пока он был рядом с сэром Джоном, может значить хоть что‑то. Но вот ведь значила, и значила для нее только плохое, за что убить этого старого негодяя было мало.

Дар вечной молодости у Элизабет исказился: она уже больше не выглядела юной девой, но сорокалетней женщиной, «вполне красивой», как сказал кто‑то. Это «вполне» Лиз надломило. И, кроме прочего, в ней вместо «девушки–фэйри» все чаще стала просыпаться обычная баба, самое ужасное, что даже жалость ей стала не вполне чужда. В том, что это из‑за дурацких Гришкиных молитв, она знала точно – чувствовала где‑то глубоко внутри. «Наверное, и сэр Джон пропал не из‑за Аристарха, а из‑за Гришки!» – думала она.

Ей хотелось уничтожить отца Григория, но это было не так просто: какая‑то защита была над ним. И тут Лиз повезло: она нашла нового учителя, который, в отличие от сэра Джона, был уже вовсе не человек. И учитель этот оказался в той же области России, где в городе Большом служил священником Григорий Александрович.

Новый наставник быстро переделал Элизабет в Эльзу Рудольфовну, дал ей место при областном правительстве, ввел к губернатору, на которого стал влиять теперь и через нее. А она выполняла поручения учителя, с тем большим удовольствием, чем более гнусными они были. Никто не знал, откуда Эльза Рудольфовна появилась, но через полгода все в регионе считали, что она была тут всегда.

Звали нового хозяина Элизабет Борух Никанорович Свинчутка.

***

Отец Григорий тяжело вздохнул: каждый раз, как он молился об Элизабет, у него начинался сильный приступ стенокардии, мешали сосредоточиться на молитве разные фантазии. В этот раз перед ним возникла картинка, что он и Лиз – только старенькая совсем, муж и жена, и им нужно так прожить двадцать лет: ей быть старухой в наказание за то, что она душу променяла на земную молодость и красоту, а ему со старухой, в наказание за то, что ему всегда нравились молоденькие, и для испытания правда ли он ее любит. «И привидится же такое!» — усмехнулся отец Григорий, — наверное, это был бы уже ад на земле! Но Лиз все равно жалко, для меня она любая — хорошая!»

А у Боруха Никаноровича Свинчутки, мысли эти организовывавшего, возникла идея, что с Григорием Александровичем стоит‑таки поработать!

ГРАНИЦЫ ПОЗНАНИЯ

Сны

…Дарья шла по полю, вдыхая ароматы цветов, травы. Она редко бывала на природе. Как ее сюда занесло – Даша и сама не помнила, женщина и в городе‑то не часто выходила из дома. Но, видимо, что‑то важное привело ее сюда; а вот что именно? Дарья напряженно морщила лоб, пытаясь вспомнить, но ничего не получалось. Внезапно земля под ее ногами вдруг потеряла свою твердость, появилось ощущение полета куда‑то. «Интересно, глубока ли кроличья нора?» – успела подумать Даша, недавно читавшая про Алису в стране чудес. Но для других мыслей времени не было: женщина поняла, что стоит, и не на дне ямы, а в каком‑то мрачном саду – вроде бы яблоневом, на первый взгляд, но плоды на деревьях напоминали скорее не яблоки, а какие‑то искаженные пороком и страданием рожи…

— Леди Долли, – услышала она вдруг полунасмешливый низкий голос и увидела гнома с густой черной бородой, выпученными глазами, одетого в камзол и башмаки с серебряными пряжками.

Даша никогда не видела гномов, но почему‑то не испугалась, а только растерялась и сказала:

— Здравствуйте! Где я? А кто вы такой?

— Видно женщину – столько вопросов сразу, – засмеялся гном. – Я Лепрекон, но очень бедный, вынужденный подрабатывать здесь садовником. А вы сейчас в саду моей хозяйки, леди…

— А почему вы всех называете леди? – перебила его Дарья.

— Потому что мне за это платят, а мне как‑то пополам, как кого называть, — улыбнулся Лепрекон. – Сам бы я использовал совсем другие термины, если бы это не влияло на мое финансовое положение.

— А разве у вас нет волшебного золота?

— В том‑то и дело, что нет. Я игроман – проиграл все свои сокровища в автоматах в кальян–клубах вашего городишки. А ведь лепреконы свое золото просто так не отдают. Замочил бы гадов, которые его у меня выиграли, но они как назло, все работают на одно очень большое лицо… – гном многозначительно еще больше понизил голос и изобразил почтение на лице, – его имя мы обычно не произносим вслух…

— А разве у нас в городе живут лепреконы? – удивилась Даша.

— И гоблины, и ведьмы, и тролли, и еще полно всяких разных!

— Так почему же вы здесь?

— Так говорю тебе: надо подзаработать, чтобы было на что отыграться! – уже раздраженно ответил гном. – Хватит трепаться: тебя ждет хозяйка!

Дарья вдруг увидела, как из‑за деревьев, не спеша, выходит женщина в длинном черном плаще с большим капюшоном. Девушке вдруг подумалось, что сейчас капюшон откинется, а под ним – лицо Медузы Горгоны, взгляд которой превращает в камень, а вместо волос на голове у нее – клубок копошащихся змей. Но капюшон откинулся, а под ним было всего лишь очень красивое, хотя и жестокое лицо крашеной блондинки лет сорока.

— Леди Элизабет, – поклонился ей гном.

— Сэр Лепрекон, на вас дурно влияет общение с русскими, – скривив рот, презрительно произнесла хозяйка сада. – Я послушала ваш разговор: вы скоро ничем не будете отличаться от граждан этой страны, как они в свою очередь все меньше отличаются от самых глупых американцев, на самых идиотских фильмах которых они сейчас воспитываются…

— Осмелюсь заметить, леди Элизабет, что это естественные процессы глобализации, когда уже и не поймешь порой, где человек, а где гоблин… А жизнь в этой стране и ваши манеры не улучшила…

— Заткнись, – веско сказала чопорная дама, добавив при этом такое словечко, от которого Дарья покраснела, так как не слышала еще таких вариаций матерных слов, а гном скрипуче рассмеялся:

— Что и требовалось доказать! Впрочем, леди Элизабет, я не могу вас винить: вы же работаете в сфере культуры; разве там возможно выражаться как‑то иначе…

— Так вот ты какая, Долли, – уже не обращая внимания на Лепрекона, в котором Дарья вдруг с удивлением узнала председателя регионального отделения одной из общероссийских общественных организаций, произнесла дама в плаще.

— Откуда вы меня знаете? – изумилась женщина. – И почему Долли? Я Даша!

— Долли – это Даша по нашему… Но суть не в этом, видишь мой сад и его плоды?

— Да.

— Каждый из них – один из тех, кто любил меня когда‑то, неправильно любил…

И Дарья вдруг всмотревшись в висящие на деревьях гнилые плоды увидела с ужасом, что они не просто похожи на страшные человеческие лица…

— А при чем здесь я? – с ужасом спросила она.

— У меня не хватает одного яблока для моей коллекции – твоего мужа Петра. А он так нужен именно на этой ветке!

И Элизабет рассмеялась, отчего Дарье стало еще страшнее. Она захотела убежать, но куда? Страх все нарастал, и вдруг… женщина проснулась в постели у себя дома. Петра рядом не было, они не жили вместе уже месяц, Даша сказала ему, что нашла другого, богатого и красивого, который будет настоящим отцом их ребенку. Хотя никого она, конечно, не нашла, и очень по мужу скучала. После сна ей стало совсем не по себе.

***

Наталья вдруг среди ночи открыла глаза и увидела, что на шкафу рядом с кроватью сидит ее недавно повесившийся брат. На удивление женщина не испугалась:

— Почему ты здесь, Саша? – спросила она.

От Александра шел сильный жар, казалось, что температура в комнате поднялась до сорока градусов, и начинала еще повышаться.

— Меня отпустили ненадолго, – хрипло сказал он.

— Почему ты такой горячий?

— Там, где я сейчас работаю, температура 200 градусов.

— А что ты делаешь?

— Песок перекладываю с места на место в пустыне…

— Почему ты пришел?

— Мне сказали, что я могу придти к тебе, что если ты за меня попросишь, мне будет легче…

— Кого попросить, Саша? – спросила Наталья… и открыла глаза.

В комнате никого кроме нее не было. Температура была самой обычной – чуть выше 20 градусов.

***

… Семен сидел за большим столом в отцовском доме и со смесью удивления и отвращения смотрел на стоящего напротив него отца. Тот разлагался, части тела у него отвалились, в видневшихся в теле ямах копошились белые черви.

— Ты же умер, папа, уже почти две недели назад, что ты здесь делаешь? – спросил Семен, стараясь не выдать того, как ему неприятно.

— У меня нет сил пока оставить этот мир, это тело, – проклокотал его отец.

— Но это надо сделать. Оставь это тело, там, куда ты идешь, оно не нужно!

— Жалко. И страшно…

— Но нужно!

Умерший посмотрел на него с сожалением, что и любимый сын его не понимает, и исчез.

А Семен Иванович вдруг открыл глаза. Он был не в отцовском, а в своем доме, рядом спала жена. Никаких запахов распада и тления, которые показались ему невыносимыми, в комнате не было.

Тот, кого нельзя называть

…Боруху Никаноровичу все больше не нравилось, что многие из тех, кто перед ним раболепствуют, за глаза его называют аббревиатурой подразделения, которое он возглавлял – Главного Отдела по Вопросам Науки и Образования, (они‑то не знали, что после того, как стали ему служить, оказались для хозяина открытой книгой), поэтому он сделал нескольким из них внушение. Но лучше Свинчутке от этого не стало: теперь о нем говорили «Тот, кого нельзя называть», а некоторые и того хуже – «Волан де Морт недоделанный»…

«Странно, почему меня это трогает? – думал порой супергерой. – Ведь я же вроде бы уже совсем не человек?» Однако, поразмыслив, он пришел к выводу, что новое «погоняло» не так уж плохо, а герой книжек Джоан Роулинг вообще прикольный. Поэтому профессор Свинчутка в итоге новое свое прозвище одобрил, только слово «недоделанный» запретил употреблять.

Он приобретал все больший вес в мире. Попробовал даже реформировать Российскую Академию Наук, но реформа пошла не совсем так, как ему хотелось. Свинчутка влезал в гущу мировых политических событий; его рука чувствовалась и в Египте, и в Ливии, и в Сирии, а уж в США он и до того, как стал супергероем, много всякого разного делал.

Борух Никанорович решил подчинить себе ранее разобщенные силы гоблинов, лепреконов, ведьм и троллей, которых немало болталось по миру под видом людей. Около сотни из них профессор стянул в областной центр, в котором имел штаб–квартиру, и, благодаря своему влиянию на губернатора, для каждого нашел хорошую должность на государственной, муниципальной или партийной работе. Особенной находкой он считал Элизабет.

— Так твой бывший учитель называл тебя девушкой–фейри? – спросил у нее Свинчутка.

— Да, сэр. Но это он смеялся над Григорием…

— Над ним смеяться‑таки пока рано! – возразил Борух Никанорович. – Он может все нам испортить, причем именно он! Вам‑то, Лиза, он подпортил‑таки вашу юную внешность!

Элизабет ненавидела думать, что из‑за молитв отца Григория стала выглядеть не на двадцать, а на сорок, и убила бы любого, кто ей об этом напомнил. Но новому хозяину лишь деланно улыбнулось. А тот видел ее насквозь и довольно сказал:

— Правильно, Лизонька, не надо хамить профессору Свинчутке, и все будет хорошо!

— Я и не собиралась…

— Полно! – нетерпеливо махнул рукой Борух Никанорович. – Ты мне лучше расскажи, что с губернатором?

Над губернатором они решили от души поиздеваться: сначала не для чего‑то там, а просто ради гадости, а потом и повод нашелся. Руководитель региона подпал под влияние Элизабет, влюбился в нее, давал ей деньги, дарил подарки. А та через подставных лиц подкинула ему информацию, что деньги эти тратит на одного из молодых заместителей председателя областного правительства – перспективного тридцатилетнего мужчину, имевшего наглость не подчиняться приказам Свинчутки и не замечать чар Элизабет.

Губернатор устроил Элизабет сцену, а та призналась, что тратила деньги, но не те, которые он ей давал, а свои… В итоге тот помучался от ревности страшно, перенес несколько гипертонических кризов, уволил заместителя, а Элизабет простил и надарил ей кучу новых подарков…

— Жалко, что он не устроил‑таки ему несчастного случая, как хотел сначала, – с сожалением сказал Борух Никанорович, выслушав рассказ. – Был бы совсем наш!

— Да он и так наш!

— Наш да не наш! Вспомни Григория Александровича!

Элизабет раздраженно закусила губу.

— Ну да ладно, – ухмыльнулся Свинчутка. – Ты мне лучше расскажи: любопытно это – путешествовать по снам людей и превращать их в кошмары? И как тебе твои владения в стране грез?

Элизабет улыбнулось: ей все понравилось.

— Вот и отлично. А прикольно, что этот важный Лепрекон, который, кажется, лопнет от ощущения своей значимости и пытается со всеми говорить свысока, стал у тебя дворецким в мире по ту сторону?

Это было настолько прикольно, что не только Элизабет рассмеялась, но и сам профессор Свинчутка изобразил подобие хохота.

— Мы сделаем‑таки то, что не смог сделать сэр Джон, и много еще чего! – важно изрек он.

Председатель Порс

Лепрекон, который вызывал такое бурное веселье у Боруха Никаноровича и Элизабет, в гражданской жизни был лицом очень даже солидным. Он имел российский паспорт на имя Черномора Карловича Великанова и возглавлял Партию Объединения Российских Славян (ПОРС). До недавнего времени партия эта была всего лишь в статусе общественной организации, но изменения в законодательстве позволили Черномору Карловичу зарегистрировать на ее основе политическую партию, причем он стал руководителем сразу и общероссийской организации и регионального отделения.

Эмблемой партии был какой‑то непонятный символ, о котором Борух Никанорович скептически заявил, что это очень напоминает поросячий сосок… А, подумав, добавил, что в принципе, все это очень даже логично: ведь партия называется ПОРС, а эту аббревиатуру очень даже можно расшифровывать именно как поросячий сосок… С тех пор Лепрекона стали звать не «господин Великанов» и не «Черномор Карлович», а «председатель Порс», что злило его ужасно, к большому удовольствию профессора Свинчутки, который любил поизгаляться не только над людьми, но и над иными существами, оказавшимися в его власти. Нередко, собирая лепреконов, гоблинов, ведьм и вампиров, он заявлял им, что как ученый, считает, что их не существует.

— Но ведь и вас тогда не существует, — пытались они возражать.

— Это совсем иное дело. Тут результат наинаучнейшего эксперимента, который показывает меру совершенства человеческой мысли…

— Так ведь вас не люди таким сделали…

— То верно, — соглашался Свинчутка. – Но по сравнению с такими упырями как вы я – венец творения!

— Почему? – удивлялись все больше ненавидевшие такого начальника существа.

— Потому что я двигаю современные науку и образование, современное право, создавая пространство, в котором вам комфортно жить. Разве не так?

И тут все вынуждены были согласиться. Особенным достижением Боруха Никаноровича было то, что его подопечные стали неподсудны человеческому суду. Так один особо крупный тролль был даже в должности министра и натворил столько всего, что человек тридцать–сорок за это вполне могли бы расстрелять. А его просто уволили с должности и сказали, что так делать нехорошо… Что косвенно подтверждало, что у людей не хватало ресурсов для вмешательства в сферу, в которой царил Борух Никанорович.

Но сам он право суда над своими подчиненными имел. Он мог засадить джина в бутылку, отправить лепрекона на рудники Мории, а гоблинов и троллей, которых было больше, мог даже приказать казнить. Поэтому его боялись.

Партия Объединения Российских Славян ему даже нравилась. Председатель Порс собирал две сотни мужиков с длинными бородами и волосами, в кафтанах до земли, арендовал большой зал, устраивал лекции приезжих знаменитостей ученого мира. Особенно прикалывало Свинчутку, когда эти конференции путали с собраниями православного духовенства, на которое внешне последователи Порса были похожи. Еще Боруху Никаноровичу нравилось, что Черномор Карлович особое внимание уделял возрождению российского язычества на основе ритуала кельтских друидов, связанного с человеческими жертвоприношениями. Официально об этом говорить, конечно, было нельзя, но двое друидов из Англии умели облечь эту суть в такие размытые формулировки, что придраться к ним было практически невозможно.

Еще председатель Порс был большой ловелас и такой же большой жмот. Однажды он угостил одну женщину мороженым за восемнадцать рублей, а когда она в ответ не проявила ему благодарности интимного характера, обругал ее страшно. Но его выручила Элизабет. Она создала общественную организацию «Женщин завтрашнего дня», последовательницам которой внушила, что переспать с уродом за восемнадцать рублей, имея при этом миллионные счета в банке, недвижимость в России и за рубежом и красавца мужа очень даже круто и привела массу исторических подтверждений тому. В итоге у председателя Порса отбоя от поклонниц не стало.

Но однажды Черномор Карлович, чувствуя, как растет его вес, и думая попробовать силы своей партии на выборах в региональный парламент, а затем и на пост губернатора, посмел сказать что‑то недостаточно почтительное Свинчутке. Наказание было немедленным: год работы дворецким у Элизабет, пока только в мире грез, но при повторном нарушении оно распространилось бы и на мир людей.

Дарья

… Дарья вновь была возле того страшного сада, но на этот раз не внутри, а у его ворот. Сад находился за высокой стеной, а вокруг, сколько видели глаза, расстилались заросли ядовитого хвоща и крапивы в человеческий рост высотой, каких‑то еще растений… Даша даже засомневалась не постучать ли ей в калитку: господин Лепрекон ведь был так вежлив в прошлый раз, даже называл ее леди… Но она вспомнила, что говорили в городе про того, кого ей напомнил дворецкий–садовник той страшной ведьмы, а потом саму леди Элизабет, и молодая женщина решила, что лучше уж идти в хвощ и крапиву… Но странно: стоило ей сделать несколько шагов и перетерпеть боль от первых ожогов, как хвощ и крапива перестали жечься, а перед собой Даша увидела едва заметную тропку.

Стоило ей ступить на нее, как нога заныла: тропа была усеяна колючками. «Может, ну ее, эту тропку?», — подумала Дарья и вдруг почувствовала, что рядом с ней кто‑то есть. Она обернулась и увидела какого‑то прозрачного то ли человека, то ли не человека.

— Кто ты? – спросила девушка. В отличие от обитателей сада незнакомец опасений не внушал.

— Я рядом с тобой с твоего рождения, — грустно сказал ей Прозрачный. – Но ты как‑то не помнишь обо мне, поэтому мне обычно не разрешают тебе помогать. Но сейчас дело другое: решается твоя судьба, поэтому мне позволено пройти рядом с тобой по этой тропке, если ты, конечно, захочешь…

— Но тут такие колючки…

— Это тернии, они всегда бывают на таких тропках, без них нельзя.

— Но больно ведь!

— В жизни вообще много всего, что больно и что неприятно, это не всегда плохо.

Дарья задумалась и спросила:

— А если я не пойду по этой тропке, то мне придется вернуться в сад?

— Да.

— А что будет там?

— Лучше такое и не знать!

— А может быть, я просто проснусь у себя в кровати?

— К сожалению, нет. Просто сегодня не будет ничего. Это сон, в котором можно умереть, и тогда умрет и земное тело…

— И ожоги останутся? – скептически осматривая обожженные руки и ноги, спросила Даша.

— Ожоги ерунда! – безаппеляционно заявил Прозрачный. – Ну, так идешь?

— А что там? – вдруг спросила женщина. – Откуда я знаю, что ты не такой, как обитатели этого сада?

Прозрачный укоризненно посмотрел на нее и сказал:

— Это дорога назад ко Христу.

— Почему же она такая плохая и узкая?

— Она всегда такая.

— А разве я от Него ушла? – задала Дарья возникший у нее вопрос.

Прозрачный ничего не ответил, но молчание было красноречивее любых слов.

Женщина вздохнула и сделала несколько шагов, которые причинили ей страшную боль. Но где‑то на восьмом шагу она заметила, что боль улетучилась. «В чем же дело, ведь вот тернии под ногами», — подумала она, и увидела, что новый знакомый приподнял ее и буквально несет над колючками, лишь на первых из которых алела ее кровь.

— Тебе нужно было лишь решиться, с тебя маленький спрос, — ответил ей Прозрачный, как будто прочитал ее мысли.

— А я ведь вначале и такой тропки не видела! – сообщила Даша.

— Тогда тебе нужно было тоже только решиться.

— Но ведь я и решилась!

— И сразу появилась тропка!

— Куда мы идем? Ко Христу?

Прозрачный улыбнулся:

— К Нему идут, когда ломая себя, делают что‑то ради других.

— А ради кого я должна что‑то сделать?

— Скоро догадаешься. Сначала зайдем кое к кому.

И женщина вдруг увидела знакомый с детства домик, из окошка которого выглядывало такое знакомое лицо…

— Бабушка! – закричала она и бросилась к той, чей земной путь завершился несколько лет назад.

— Внучка, дорогая, как я за тебя молилась, как я страдала, видя, что ты делаешь! – сокрушенно сказала старушка, у которой не было никаких признаков дряхлости и болезни, из‑за которых она умерла.

— А что я не так делаю? – взвилась Дарья.

— Очень многое! У тебя муж священник. Вернись к нему, он без тебя погибнет!

— Петр меня предал! – резко ответила Дарья, и лицо ее стало почти таким же жестоким, как у леди Элизабет.

— Вот делай почаще перед ним такую рожу, глядищь он тебя и полюбит, — засмеялась бабушка, ожидавшая такой реакции.

— Не надо смеяться!

— Смеяться нечему. Сейчас решается судьба и вас обоих и вашего ребенка. Первые шаги будут как в этот кустарник и по этим колючкам. А дальше вас проведут…

— Прозрачный?

— Что ты, внучка, как называешь своего Ангела–Хранителя! – укоризненно покачала головой бабушка. – И он тоже, но вам с Петром нужно обязательно поехать в город Большой к отцу Григорию. Расскажи ему свои сны, а отец Петр пусть все расскажет про Элизабет – отец Григорий очень хорошо ее знает…

— А если Петр не захочет ехать?

— Захочет.

Дарья опустилась на колени перед бабушкой, и уткнулась головой ей в колени.

— Как же все тяжело! – вздохнула она.

— Ничего, внучка, все образуется. А сейчас попей парного молочка…

Дарья взяла большую кружку, выпила как в детстве половину и… проснулась у себя дома в кровати. Была еще глубокая ночь, но женщина включила компьютер и полезла в интернет узнать, кто же такой отец Григорий из города Большой…

Исцеление

У отца Петра после последней встречи с Элизабет, которую он знал, как Эльзу Рудольфовну, все развивалось по тому сценарию, который она прокрутила у себя в голове на прощание, потеряв всякий интерес к молодому священнику, которого считала уже погибшим.

Петр жил один, много пил, был запрещен в священнослужении, стоял вопрос о лишении его сана. Он очень удивился, увидев Дашу. Узнав, что у нее другой мужчина, возненавидел жену страшно, казалось, увидит – убьет, особенно после того, как та сказала, что у их ребенка новый отец. Но порой Петр успокаивался и смотрел на ситуацию под другим углом: не начни он бегать за Эльзой, и не было бы ничего… Однако, когда Дарья постучала в его дверь, священнику, потерявшему прежний лоск стоило больших сил, чтобы сдержаться и не сказать ей что‑то уничижительное: они ведь еще и не развелись до сих пор…

— Петя, — предупреждая возможную агрессию, скороговоркой сказала Дарья, — я должна сказать тебе что‑то очень важное. У меня никогда не было другого мужчины!

— Но… — Петр вдруг обмяк, злоба и обида, дававшие ему силы держаться последние месяцы, разом его оставили. – Но… почему?

— А мне не обидно было…

… Пересказывать их разговор, состоявший из междометий, слез и поцелуев, вряд ли интересно. Но на другой день, когда Петр немного пришел в себя, они поехали в город Большой, в котором в храме при интернате настоятелем служил отец Григорий.

— Ну что он может мне сказать? – хорохорился Петя, почувствовавший себя вновь заслуженным отцом Петром, который любому священнику даст фору.

Но отец Григорий, который принял их очень доброжелательно, нашел что сказать и Петру и Дарье. Он знал все, что им нужно было узнать и говорил очень просто, но так веско, что жизнь их перевернулась.

Еще до того, как подойти к нему, супруги стали невольными свидетелями его разговоров в храме с женщиной средних лет, которой приснился покончивший с собой брат, и с каким‑то еще достаточно молодым ученым (так потом настоятель зачем‑то сказал им про него), которому приснился его умерший, разлагающийся, но все еще живой отец. С женщиной разговор был быстрый, но она ушла крепко задумавшись. С ученым говорили долго. Мужчина рассказывал все что‑то, до Петра и Дарьи долетели слова «границы познания» и ответ: «Я знаю, что ничего не знаю, хотя вроде бы тоже профессор»…

Долгим был и разговор с супругами. Он сказал им все так, что не было уже никаких вопросов. А напоследок отец Григорий добавил:

— Отец Петр, тебе сейчас это может показаться странным, но тебе предстоит стать настоятелем в этом храме совсем скоро. Запрет с тебя снимут. Я не смогу тебя учить, да ты и не хотел бы, чтобы тебя кто‑то учил. Книжные знания у тебя есть, жизненные придут. А в отношении Эльзы – тебе предстоит помочь ей найти путь ко Христу – это твой крест…

И, увидев, какими ревностью и гневом вспыхнули глаза Даши, добавил: — О, она будет совсем иной! Внешне особенно… Да и не Эльза ее будут звать…

Гнев Свинчутки

Борух Никанорович никогда не позволял себе эмоций внешне, но расправа с провинившимися была жестокой, милосердия супергерой не знал. В его кабинете навытяжку стояли Лепрекон и какая‑то дряхлая старушка.

— Что же, Черномор Карлович, — вкрадчиво начал Свинчутка с такими интонациями, что даже этот злобный гном затрепетал, — как вы осмелились на такую вещь без моего разрешения?

— Мы хотели сделать сюрприз… доказать…

— Сюрприз? Хороший сюрприз! Я только что из того мира, в который вам еще предстоит попасть, совсем в ином качестве заметьте! Там шестьсот шестьдесят шесть совещаний уже прошло на разных уровнях из‑за вашей самодеятельности!

— Но вы же положительно смотрели на возможность человеческих жертвоприношений! – попробовал оправдываться Лепрекон.

— Разве таких? Разве, чтобы это был мученик за Христа? Не, ну вот идиоты! – Свинчутка сокрушенно покачал головой. – Итак, что вы сделали. Вы, по вашему мнению заманили, а на деле он пришел добровольно, Григория Александровича в вашу ритуальную рощу, сказав, что речь о жизни и смерти Элизабет. Кстати, духи, которые нужны друидам, теперь в этой роще жить не смогут долго… Но это я уже к слову… Его связали, били, а он не сопротивлялся, а потом одна дура, которой еще большие дураки сказали, что она станет вновь вечно двадцатилетней после того, как умоется кровью того, кто у нее молодость отнял, втыкает ему нож Мерлина (кто придумывает такие названия!), целясь в сердце, а попадая в поджелудочную! И что делает Григорий Александрович, умирая? Он не говорит, что прощает и тому подобное, что можно было бы истолковать двояко; он прямо молится о том, чтобы им в вечности быть вместе с Элизабет… А за нее там еще один ходатай нашелся – некий Иоанн, сэр Джон, в прошлом…

Свинчутка пристально посмотрел на старушку:

— Ну что, Елизавета Ивановна, вас теперь и не узнать…

— Почему Ивановна? – тихо спросила та.

— Так по вашему новому российскому паспорту, который я оформил. В честь сэра Джона, так сказать. Да уж, постарались вы на славу: не на двадцать лет помолодели, а постарели почти на тридцать… Но вы не наша, вы теперь принадлежите Григорию Александровичу; впрочем, у вас есть свободная воля. И я очень надеюсь, что вы взбунтуетесь, и вернетесь ко мне. Но вы ведь знаете, что я зову вас, чтобы издеваться над вами, а тот вами жил… Впрочем, возможно, это и дает шанс, что вы вновь захотите мне служить? Если я вообще вас возьму…

— Борух Никанорович, но ведь вы же договорились, что его не признают мучеником, что не будет канонизации, — умоляюще пробормотал Леперекон, еще надеявшийся на помилование.

— Не будет, согласен. Три или четыре известных церковных публициста напишут статьи о том, что Григорий Александрович умер от пакреонекроза, вызванного жизнью в излишествах. Но что толку от этих писак в вечности? Кстати, когда я ему на нейтральной территории, куда он приходил для переговоров со мной, сказал, что мы сделали так, он улыбнулся и сказал: «Лишь бы у Лизы все было хорошо!» Какая гадость! Так что сэр Лепрекон, вы отправляетесь на пятьсот лет на каторжные работы в рудники Мории – таков мой приговор!

И на шее Черномора Карловича вдруг появилась колодка, на руках и ногах кандалы. Надели их сущности, которых не видел никто из находившихся в комнате, кроме Свинчутки. А потом они вместе с осужденным Лепреконом телепортировались к месту исполнения наказания.

— Там, кстати, в интернате, будет священником вместо Григория Александровича твой Петечка, — язвительно сказал Борух Никанорович Элизабет. – Приди к нему и спой: «Полюби меня такой, какая я есть!» И не забудь рассказать про Руслана и Людмилу Пушкина, про волшебницу Наину, которой добивался ее поклонник, а она потом пришла к нему состарившись, а он ее отверг и тем разбудил зло в ее сердце…

Старушка молчала, внутри у нее было все пусто. Она не знала больше ничего.

— Так что, Елизавета Ивановна, Эльзы Рудольфовны больше нет. Свое имущество, по примеру Черномора Карловича, она передала мне по дарственной, что было очень благоразумно. Так вот к чему интернат: вы теперь там будете работать санитаркой – такое вот развлечение…

Когда дверь за Элизабет закрылась, Свинчутка достал из стола золотой, украшенный бриллиантами диплом, и в который раз стал его рассматривать.

— Диплом главного маршала сил тьмы! Круто!

В голове главного маршала витала одна мысль, ставшая его мучением, с того момента, как он получил данный диплом: ему очень захотелось им подтереться. Но сущности, которые диплом вручали, помня об экспериментах с долларами, предупредили Боруха Никаноровича, что, учитывая то, из какой консистенции он состоит, подтеревшись этим волшебным дипломом, Свинчутка просто себя сотрет… Поэтому теперь его страшно мучила необходимость принять решения стоит оно того или нет…

***

Елизавета Ивановна, ничего не видя, спотыкаясь брела по дороге:

— Теперь у меня нет никого и ничего, ради чего стоило бы жить, я совсем одна! – прошептала она.

— Ты никогда не будешь одна! – услышала она вдруг.

Рядом с ней был отец Григорий.

Content

Федотов Алексей Александрович Сломанный мир