Валентин Рунов

Легендарный Корнилов. «Не человек, а стихия»

© Рунов В. А., 2014

© ООО «Издательство «Яуза», 2014

© ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Вступление

В литературе, посвященной началу Гражданской войны в России, личности генерала Лавра Георгиевича Корнилова уделяется особое внимание. И это неспроста. В августе 1917 года Временным правительством он был объявлен мятежником, в декабре того же года он возглавил Добровольческую армию, ставшую первым ополотом белогвардейщины в борьбе с советской властью. В начале Гражданской войны корниловцами называли всех противников большевиков и беспощадно расправлялись с ними.

Сами события Гражданской войны, особенно ее начала, в советской литературе трактовались исключительно односторонне, под углом побед советской власти. В конце 80-х годов и в постсоветский период с невиданной силой начали перекраивать историю, воспевая белое движение. В качестве национальных героев начали называть имена А. И. Деникина, А. В. Колчака, А. М. Каледина, М. В. Алексеева и, конечно же, Л. Г. Корнилова. В то же время фундаментальных исследований деятельности этих военачальников в отечественной литературе не было. И предприимчивые издатели начали просто публиковать книги, вышедшие в различное время за рубежом. Однако эти книги писали, как правило, эмигранты, проигравшие борьбу с большевиками в годы Гражданской войны. Каждый из них, прежде всего, искал оправдание себе. Поэтому, как и от советских писателей, объективных оценок от них добиться было очень трудно.

За книгу о Л. Г. Корнилове я взялся по нескольким причинам.

В 1982 году, поступив на учебу в Военную академию имени М. В. Фрунзе и имея склонность к военной истории, я был зачислен в особую группу, занимавшуюся углубленным изучением истории военного искусства. В те годы ежегодно на учебу в академию принимали около 400 человек, а в группу военных историков – 15 человек. В этой группе мы учились три года, слушая лекции лучших в то время военных историков, периодически выезжая на места сражений, работая в архивах и военном отделе библиотеки им. В. И. Ленина. Кроме того, в самой Военной академии им. М. В. Фрунзе находилась огромная библиотека, в фонды которой были включены издания бывшей Николаевкой академии Генерального штаба, часть библиотек императорского Главного штаба и Генерального штаба.

Я окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе в 1985 году и для дальнейшего прохождения службы был направлен в город Свердловск (ныне Екатеринбург). Знатокам отечественной истории известно, что в 1918 году именно в этот город была переведена с Петрограда бывшая Николаевская академия Генерального штаба, а затем и привезена семья Николая II. Поэтому вполне естественно, что, оказавшись в Свердловске, я использовал все местные ресурсы для пополнения своих исторических знаний. В частности, мне удалось познакомиться с В. П. Орловым, отец которого в 1918 году проживал в Новочеркасске и, будучи по профессии телеграфистом, неоднократно встречался с Л. Г. Корниловым, М. В. Алексеевым, А. И. Деникиным, А. М. Калединым и другими лидерами белого движения. В 1919 году семья Орловых с Дона уехала на Урал и таким образом избежала уничтожения.

В 1987 году я вернулся на кафедру истории военного искусства Военной академии имени М. В. Фрунзе, но уже в качестве преподавателя. Работая на этой кафедре, я близко познакомился и даже сдружился с другим ее преподавателем, Ю. Н. Гордеевым. Это было на рубеже 80–90-х годов. В то время Юрий Николаевич вел раздел дисциплины, связанный с военной историей России до 1917 года и работал над книгой о А. И. Деникине. Во время работы над этой книгой он познакомился со многими людьми, в том числе и с детьми русских эмигрантов. Один из них подарил Гордееву «Вестник первопроходника» – самиздатовский сборник Калифорнийского общества участников 1-го Кубанского генерала Корнилова похода, выпущенный в 1968 году по случаю 50-летия гибели Л. Г. Корнилова. В этот отпечатанный на пишущей машинке сборник вошли воспоминания о Л. Г. Корнилове многих людей, лично знавших генерала, а также другие материалы по данной тематике. Я, плотно занимаясь военной историей более 30 лет, этого сборника в других местах (библиотеки, архивы) не видел.

После 1991 года, когда рухнул Советский Союз и развалились Вооруженные силы СССР, система военного издательства также оказалась на грани развала. Книга, подготовленная Ю. Н. Гордеевым, оказалась никому не нужной. Мне с большим трудом удалось найти для ее издания средства у одного новоявленного бизнесмена, и книга «Генерал Деникин» увидела свет. В знак благодарности Юрий Николаевич подарил мне «Вестник первопроходника», и я получил доступ к многим уникальным материалам, связанным с жизнью и деятельностью Л. Г. Корнилова.

В 90-е годы, продолжая преподавательскую деятельность на кафедре истории военного искусства военной академии имени М. В. Фрунзе (с 1998 года – Общевойсковая академия), я защитил диссертацию и начал активно работать над книгами по военно-исторической тематике. На сегодняшний день их издано более 40, в том числе 8 книг по истории Первой мировой и Гражданской войн.

Немаловажную роль сыграл и тот факт, что в последние годы по разным причинам удалось трижды побывать в Новочеркасске. Мне показали все достопримечательности этого города – столицы войска Донского. Затем я проехал по маршруту Новочеркасск, Старочеркасск, Аксай, Ростов-на-Дону, Ставрополь, Краснодар, имея в виду путь, пройденный частями Добровольческой армии под руководством Л. Г. Корнилова.

И вот теперь, работая над книгой о Л. Г. Корнилове, я решил объединить в ней всю ранее собранную мной информацию и включить материалы с «Вестника первопроходника». При этом я решил пойти несколько дальше. Обладая определенными знаниями в области оперативного искусства и тактики, я рискнул дать оценку действиям Л. Г. Корнилова как командира дивизии, командующего армией, фронтом, Верховного главнокомандующего. Безусловно, кто-то, владеющий дополнительным материалом, может не согласиться с этими моими оценками. Понимая это, я всегда буду рад выслушать любые аргументированные доводы и мнения.

Глава первая

Начало пути

Корни

Лавр Георгиевич Корнилов, родился 18 (30) августа 1870 года в Усть-Каменогорске Семипалатинской губернии, но детство провел в станице Каркалинской. По сведениям краеведа Юрия Попова, эта станица, расположенная на расстоянии 330 верст от Павлодара, 720 верст до Омска, была основана небольшой группой сибирских казаков в 1827 году. Среди ее первых жителей был и Николай Герасимович Корнилов, который из-за знаний казахского языка выступал в качестве переводчика. В Каркалинскую он пришел с молодой женой, они построили дом, родили десять детей. Известно, что с 1849 по 1853 год Николай Корнилов состоял толмачом при султане Каркалинского округа Кунабае Ускенбаеве, за что был пожалован несколькими скаковыми лошадьми и стадом баранов.

Четыре сына Николая Герасимовича пошли по стопам отца. Но больше других преуспел старший – Егор (Григорий, Георгий). Начав свою карьеру писарем и переводчиком с казахского языка, он затем прошел обучение в классе восточных языков при Омском батальоне и был направлен волостным писарем в родную станицу. Вскоре после этого он женился на Прасковье Ильинишне Хлыковской – казачке Кокпектинской станицы, в венах которой текла не только калмыцкая, но и польская кровь. Ее предки были высланы в Сибирь после польского восстания 1831 года и, обжившись здесь, со временем превратились в казаков.

Вскоре Егор Николаевич получил чин коллежского регистратора. Произошло это не без влияния идей ученого-этнографа Г. Н. Потанина, убежденного сторонника сибирского «областничества», противника самодержавия. В 1869 году он получил должность письмоводителя при городской полиции в Усть-Каменогорске и купил небольшой домик на берегу Иртыша, где и родился Лавр.

По другой версии Лари (первоначальное имя) родился в станице Семикаракорской (по-калмыцки Семинкеерк) Всевеликого войска Донского. При этом якобы его настоящим отцом был крещеный калмык, погонщик Гильджир Дельдинов, который то ли умер, то ли был убит казаками в молодые годы. После этого мать Лари уехала на жительство к своему брату Георгию Корнилову в город Верный Семипалатинской губернии. Здесь оформили новые документы, и ребенок стал Лавром. Но у данной версии слишком много неясностей, поэтому остановимся на первой, которая была признана официальной.

В 1872 году Егор Корнилов с семьей вернулся в Каркалинскую станицу, а их дом в Усть-Каменогорске был передан женской гимназии. К то время Каркалинская станица была уже достаточно крупным административным центром. В ней имелись церковь, двухклассное городское приходское училище, почтовая станция, три кузницы, кожевенный завод, водяная мукомольная мельница. Численность населения достигала 860 человек.

Кроме пяти братьев, у Лавра было две сестры, Вера и Анна. Лавр нежно любил сестру Веру; «он был на последнем курсе в училище, когда эта труженица умерла, – вспоминала Анна. – Смерть ее тяжело отозвалась на Лавре. Сестра служила в нашей семье связующим звеном нового поколения со старым».

Лавр Корнилов – кадет Сибирского кадетского корпуса (1888 г.).

Первоначальное образование Лавр получил в местной приходской школе. Семья была большая, и ему приходилось помогать много и дома, и в поле.

Он находил время однако и учиться. По словам сестры, на Лавра «с детства смотрели как на особенного ребенка, возлагали на него большие надежды».

В 1882 году, когда Лавр окончил начальное училище, семья перебралась в пограничный город Зайсан, где отец определился на службу переводчиком. По воспоминаниям сестры, в Зайсане «детские игры были окончательно заброшены, и все интересы сосредоточились около военных. Эта обстановка усилила у брата любовь к военной службе, походам и маневрам».

Лавр начал готовиться к поступлению в Сибирский кадетский корпус, причем сразу во 2-й класс. Учителей не было, лишь один молодой поручик провел с ним несколько уроков по математике, в основном же пришлось готовиться самостоятельно. Он много читал, приставал к различным людям с вопросами и вскоре в округе начал слыть «грамотеем».

Выбор профессии

Летом 1883 года Лавр сдал экзамены в кадетский корпус по всем предметам успешно, кроме французского языка (в киргизской степи негде было взять хороших репетиторов). Но, уже оказавшись в корпусе, Лавр и в этом деле проявил завидную настойчивость и через год добился того, что и по французскому ему была поставлена отличная оценка.

Однако за поведение Лавр Георгиевич получал сравнительно низкие баллы, вследствие неприятной истории, произошедшей между ним и одним из офицеров училища, который позволил себе обидную бестактность в адрес Корнилова и неожиданно получил от гордого юнкера отпор. «Офицер был взбешен и уже сделал резкое движение, но невозмутимый юноша, сохраняя внешне ледяное спокойствие, опустил руку на эфес шпаги, давая понять, что за свою честь намерен стоять до конца. Увидевший это начальник училища генерал Чернявский немедленно отозвал офицера». Учитывая таланты и всеобщее уважение, которым пользовался Корнилов, этот проступок был ему прощен.

Кадетские годы Лавру запомнились редкими поездками домой, ограниченностью в средствах. Сестра отмечала, что «подростком он был очень застенчив, туго сходился с людьми и выглядел даже угрюмым. Уйдут его товарищи и братишка на детский вечер, а Лавр усаживается за задачи или читает про какое-нибудь путешествие и получает не меньшее удовольствие». Перелом наступил только в старшем классе, когда вокруг Лавра и Анны сложился небольшой кружок ровесников, гимназисток и кадет. «Брат перестал дичиться, полюбил общество, танцы, стал таким веселым, остроумным собеседником».

Помня свои неудачи с иностранным языком, он усиленно занимался и в 7-м классе сделал полный перевод французского романа «Поль и Виргиния». Одновременно начал изучать восточные языки, быстро в этом деле раскрыв свои способности. К киргизскому, с детства знакомому, добавился монгольский, на который для практики Лавр перевел учебник по физике. Корнилов продолжал изучать языки и в последующем. К тридцати годам он овладел английским, французским, немецким, татарским и персидским языками.

Чтение литературы раскрывало юноше разные стороны реальной жизни. Роман «Что делать?» Чернышевского к Лавру Корнилову не попал, но зато он «глубоко перепахал» малоизвестный роман А. А. Потехина «Крушинский». По сюжету, мещанин Крушинский получил высшее медицинское образование, полюбил девушку из дворянской семьи, однако ему отказали из-за «низшего происхождения». «Судьба Крушинского подсказывала Лавру, что и ему со временем придется много бороться с сильными мира сего, чтобы добиться положения без связей, без протекции, только своим умом и энергией», – вспоминала сестра.

Лавр рано понял: если хочешь чего-то добиться в жизни, то надо быть лучшим. В 1889 году кадетский корпус был окончен с отличными аттестациями, следовало думать о продолжении учебы. Он хотел поступать в Михайловское артиллерийское училище, но отец не одобрял его намерение, и настаивал на Николаевском инженерном.

К этому времени доходы отца сократились, он не мог оплачивать Анне выпускной класс гимназии и помогать Лавру. В последний год пребывания в кадетском корпусе Лавр, чтобы продолжить обучение и помочь сестре, даже давал уроки математики отстающим товарищам. Это было его первым заработком. Небольшой доход приносили и гонорары за статьи в журнале «Природа и охота», которые он писал под вымышленным именем.

В августе 1889 года Корнилов стал юнкером Михайловского артиллерийского училища. С поступлением в училище для Корнилова началась самостоятельная жизнь. Нужно было не только зарабатывать на существование, но и помогать родителям. Интерес к военной науке и твердое сознание того, что только собственными усилиями можно добиться успехов, формировали характер юнкера; он отлично учился и в марте 1890 года стал унтер-офицером, а на последнем курсе, в ноябре 1891 года, получил звание портупей-юнкера.

Е. Семенова в своей работе «Фаталист» об этом периоде жизни Е. Г. Корнилова пишет: «…В тринадцать лет Корнилов отправляется в Омск и поступает в Сибирский кадетский корпус, являвшийся шестым из 30 существовавших в то время и первым провинциальным. По итогам первого года обучения Корнилов выходит в число лучших учеников. Его оценки по всем предметам колеблются от 10 до 12 баллов из 12 максимально возможных. Директор корпуса генерал Пороховщиков указывал в аттестации на юного кадета: «Развит, способности хорошие, в классе внимателен и заботлив, очень прилежен… Скромен, правдив, послушен, очень бережлив, в манерах угловат. К старшим почтителен, товарищами очень любим, с прислугою обходителен». В заключительной аттестации по прошествии пяти лет можно будет прочесть также: «Скромен, откровенен, правдив. Трудолюбив и постоянно с охотою помогает товарищам в занятиях. Серьёзен. Послушен и строго исполнителен. (…) К родным относится с любовью и часто пишет им письма. Со старшими почтителен и приветлив. Товарищами очень любим и оказывает на них доброе влияние…»

Выпускная аттестация гласила: «Тих, скромен, добр, трудолюбив, послушен, исполнителен, приветлив, но вследствие недостаточной воспитанности кажется грубоватым… Будучи очень самолюбивым, любознательным, серьезно относится к наукам и военному делу, он обещает быть хорошим офицером. Дисциплинарных взысканий не было».

4 августа 1892 года Лавр Корнилов надел офицерские погоны. Несмотря на открывавшуюся перед ним перспективную, но и весьма дорогую, службу в гвардии, молодой подпоручик отправился в Туркестанский военный округ. В сентябре того же года началась его служба в Ташкенте, в 5-й батарее Туркестанской артиллерийской бригады. Как и для всех молодых офицеров, проходила она с обычными строевыми занятиями, дежурствами и смотрами. В свободное время Лавр практиковал «пробу пера» – сочинял эпическую поэму о предводителе киргизского восстания Кенисаре-батыре, которая так и осталась незавершенной.

Он выдержал все тяготы службы, получил чин поручика и через два года подал документы для поступления в Николаевскую академию Генерального штаба.

Академия Генерального штаба

Николаевская академия Генерального штаба в то время была основным высшим военно-учебным заведением. Она была создана по личному указу императора Николая I в 1832 году для подготовки штабных работников высшего тактического звена управления (дивизия, корпус). В числе ее преподавателей были такие известные военные специалисты, как А. И. Макшеев, Н. Н. Обручев, Н. П. Глиноецкий, В. М. Аничков, Г. А. Леер, Д. Ф. Масловский.

В академию принимали офицеров, окончивших военные училища, получивших определенный опыт строевой службы и успешно сдавших вступительные экзамены. После двух лет учебы основная часть слушателей, показавших только хорошие знания по основным предметам обучения, направлялась в войска. И лишь немногим, получившим отличные оценки, было предоставлено право обучаться еще год, получая специальные знания и навыки, в том числе и в области организации и ведения агентурной разведки.

Поступить в эту академию в то время было очень не просто. При поступлении офицеры должны были сдавать воинские уставы.

Знак выпускника Николаевской академии Генерального штаба.

В основе сдачи воинских уставов лежали уставы как Строевые, так и общие. Строевой устав пехотной и кавалерийской службы рассматривал подготовку одиночного солдата, взвода, роты (эскадрона), батальона. В Уставе артиллерийской службы были изложены основы подготовки орудийных расчетов, артиллерийских батарей и дивизионов. При сдаче общих уставов нужно было показать глубокие знания о порядке внутренней, гарнизонной служб. Для определения уровня тактической подготовки абитуриенты проверялись по знаниям тактики и наставления для действий войск в бою из всех видов оружия. Также сдавались экзамены по материальной части артиллерии, фортификации, математике, военной администрации, политической истории (всеобщей и российской), географии, русскому, немецкому и французскому языкам. В качестве дополнительных зачетов проверялись навыки по топографическому черчению и верховой езде. Безусловно, сдать все эти экзамены было очень не просто.

Лавр Корнилов для поступления в академию готовился основательно, не только уделяя этому делу личное время, но и приспосабливая служебное время для закрепления теоретических знаний. Он обратился к командиру полка за разрешением присутствовать на занятиях в подразделениях кавалерии, артиллерии и саперов. Затем, по согласованию с начальником штаба полка, Лавр Георгиевич помогал офицерам штаба готовить графические документы для проведения полковых маневров. Для закрепления теоретических знаний Корнилов объединился с другим офицером, также готовившимся для поступления в академию. Вечерами они, предварительно изучив определенный раздел того или другого предмета, докладывали друг другу, проверяя таким образом полученные знания.

Мытарства поступающих в академию штаба начинались с проверочных экзаменов при окружных штабах. Просеивание этих контингентов выражалось такими приблизительно цифрами: держало экзамен при округах 1500 офицеров, к экзаменам в академию допускалось 400–500, а поступало 140–150 человек.

Тем не менее вступительные экзамены в академию Л. Г. Корнилов сдал успешно. Правда, поступление в академию еще вовсе не означало ее успешного окончания. В процессе учебы из-за неуспеваемости и по другим причинам примерно каждый десятый офицер покидал это учебное заведение. Трудности в учебе создавались и по другим причинам.

Военная политика, проводимая при Александре III, отличалась своей косностью. Она сделала невозможной дальнейшую плодотворную деятельность военного министра Д. А. Милютина, который в знак протеста против реакционного курса правительства подал в отставку. На его место был назначен генерал П. С. Ванновский, человек ординарного ума и скромного образования (кадетский корпус), да к тому же весьма грубый, который возглавлял военное ведомство 17 лет.

Об этом времени профессор Николаевской академии Генерального штаба А. Ф. Редигер писал: «…все это время в военном ведомстве царил страшный застой… последствия этого застоя были ужасны. Людей, неспособных и дряхлых, не увольняли, назначения шли по старшинству, способные люди не выдвигались, а когда добирались до высших должностей, они уже мало отличались от окружающей массы посредственностей. Этой ужасной системой объясняется и ужасный состав начальствующих лиц как к концу царствования Александра III, так и впоследствии…».

Вполне понятно, что при таком высшем руководстве Академия нормально развиваться не могла. Правда, немалые усилия для спасения ее научных и учебных традиций предпринимал начальник Генерального штаба генерал Н. Н. Обручев, который по мере возможности стремился продолжить реформы, начатые Д. А. Милютиным и М. И. Драгомировым. Но ему это не всегда удавалось, так как со второй половины 80-х годов все преобразовательные идеи М. И. Драгомирова воспринимались в верхах с большим недоверием и, как правило, блокировались.

Начальник академии генерал-лейтенант Г. А. Леер, несмотря на то что долгое время трудился в этом военно-учебном заведении на преподавательских должностях, не имел практического командного или штабного опыта в войсках. Зато он исключительно хорошо ориентировался в настроениях императорского двора и официально поддерживаемых военно-научных кругов, имел обширные знакомства среди столичного генералитета. Это позволяло ему вести в академии внутреннюю политику, угодную правительству. Он пересмотрел свое отношение к обучению слушателей в угоду академизму. Больше внимания стали уделять математике и астрономии в ущерб стратегии и тактике. Бытовали протекционизм и интриганство.

О данном периоде жизни Николаевской академии Генерального штаба ее воспитанник (в последующем генерал-майор) А. А. Самойло, который учился в этом военно-учебном заведении в период с 1895 по 1898 год, в своих воспоминаниях писал: «Академия находилась как бы под боком у гвардии, великих князей, военной и всякой иной аристократии. Обширная сеть из протекций, родственных связей, дружеских отношений, знакомств, интриг и прямой подлости была связана с поступлением в академию и обучением в ней. Здесь расцветали и разносились по всей армии чувства, не имевшие ничего общего с крепкой товарищеской спайкой, доверием и уважением к Генеральному штабу как «мозгу» армии».

Другой слушатель академии того периода, А. И. Деникин, в своей книге «Путь русского офицера» писал: «Академия в мое время, то есть в конце девяностых годов, переживала кризис… Мы изучали военную историю с древнейших времен, но у нас не было курса по последней русско-турецкой войне 1877–1878 годов… Трижды менялись взгляды на Академию – то как на специальную школу комплектования Генерального штаба, то, одновременно, и как на военный университет… Из «военного университета», однако, ничего не вышло».

Командование академии грубо вмешивалось в личную жизнь слушателей. Так, например, разрешение на вступление в брак слушателю давал начальник Академии под тем предлогом, что он несет личную ответственность за то, чтобы невеста была «пристойной». Это нередко приводило к душевным драмам, под влиянием которых даже происходили самоубийства офицеров.

В целом же период командования академией Г. А. Леером оценивается современниками, как время застоя. Высшие военачальники – в основном участники русско-турецкой войны, пропагандировали только ее парадные стороны, умалчивая о недостатках, избегая анализа неудачных боев.

Приход к власти в 1894 году Николая II мало изменил обстановку. Новый император чтил своего покойного отца и его соратников. Высший генералитет служил пожизненно, всячески препятствуя продвижению всего нового. Академия должна была подстраиваться под эти условия.

Жизнь слушателей академии была сложной также и по причине безденежья (81 рубль в месяц), которое они постоянно ощущали, живя в Петербурге.

Слушатели академии считались кандидатами в представители высшей военной элиты Российской империи. На этом основании они имели возможность неоднократно видеть императора Николая II и его семью в самой различной обстановке.

Учась в академии, Лавр Георгиевич впервые увидел императора при открытии офицерского Собрания гвардии, армии и флота, заложенного еще повелением императора Александра III. В тот день, по случаю присутствия императора Николай II, великих князей и представителей высшего генералитета, громадный зал был переполнен.

С речью выступил профессор академии Генерального штаба полковник Золотарев. Он воздал хвалу основателю Собрания, а затем заговорил о внутренней политике Александра III. Собравшиеся офицеры, далеко не все довольные консервативной политикой императора, слушали эту речь в напряженном молчании.

Но вот лектор перешел к внешней политике. Очертив в резкой форме «унизительную для русского достоинства, крайне вредную и убыточную для интересов России пронемецкую политику предшественников Александра III», Золотарев поставил в большую заслугу последнему установление лозунга – «Россия для русских», отказ от всех обязательств в отношении германского императора и возвращение себе свободы действий по отношению к другим западным державам». Услышав это, первые ряды зашевелились. Послышался глухой шепот неодобрения, задвигались демонстративно стулья, на лицах собравшихся появились саркастические улыбки, и вообще, высшие сановники всеми способами проявляли свое негодование по адресу докладчика. Корнилов был удивлен таким ярким германофильством среди сановной знати, а также тем, как она держала себя в присутствии государя. Но когда Золотарев закончил свою речь, государь подошел к нему и в теплых выражениях поблагодарил за «беспристрастную и правдивую характеристику» назревшего момента…

В Зимнем дворце давались периодически балы в тесном кругу высшей родовой и служебной знати, на которые также приглашали и слушателей Николаевской академии Генерального штаба. Особенно это практиковалось при проведении первого бала, который означал открытие бального сезона. Накануне бала Гофмаршальская служба императора рассылала приглашения для офицеров петербургского гарнизона и в военные академии. В частности, Академия Генерального штаба получала порядка 20–25 приглашений.

Лавр Георгиевич в числе других стал гостем такого бала. Всего на нем было около полторы тысячи гостей. В начале бала придворные чины, быстро скользя по паркету, привычными жестами очистили в середине грандиозного зала обширный круг, раздвинулись портьеры, и из соседней гостиной под звуки полонеза вышли попарно государь, государыня и члены царской семьи, обходя живую стену круга и приветливо кивая гостям. Затем государь с государыней уселись в соседней открытой гостиной, наблюдая за танцами и беседуя с приглашенными в гостиную лицами. Танцы шли внутри круга. При этом, по придворному этикету, все остальные гости стояли, так как стулья в зале отсутствовали.

Корнилов и несколько его товарищей из провинциальных офицеров, впервые оказавшиеся в Зимнем дворце, в смятении держались вместе. На них обстановка бала производила впечатление своей невиданной феерией, грандиозностью и импозантностью залы, блеском мундиров военных и гражданских чинов, роскошью дамских костюмов.

Офицеров не особенно интересовали танцы. Пододвинувшись к гостиной, они с нескрываемым любопытством наблюдали за тем, что там происходит. А в промежутке между своими наблюдениями они отдавали посильную дань царскому шампанскому, переходя от одного «прохладительного буфета» к другому.

После окончания танцев все приглашенные поднялись на верхний этаж, где в ряде зал был сервирован ужин. За царским столом и в соседней зале рассаживались по особому списку, за всеми прочими – свободно, без чинов. Ужин был сытный, но без излишеств. Спиртное также пили мало, всего несколько традиционных тостов за отечество, во славу русского оружия и за членов царственного дома Романовых.

Перед окончанием ужина, во время кофе, государь, также по традиции, ходил по проходам, специально оставленным в зале. При этом он останавливался перед некоторыми столиками и беседовал с кем-либо из присутствующих.

Корнилова удивила доступность Зимнего дворца. При входе во дворец охрана пропустила офицеров, даже не проверив их удостоверений личности. Еще более доступен бывал Зимний дворец ежегодно 26 ноября, в день праздника святого Георгия и основания Николаевской академии Генерального штаба. Тогда приглашались на молебен и к царскому завтраку все находившиеся в Петербурге кавалеры ордена, а также большая группа преподавателей и слушателей академии. Во дворце проводили «Высочайший выход».

Корнилов несколько раз бывал на этих «выходах». Среди рядов офицеров из внутренних покоев в дворцовую церковь проходила процессия из ветеранов Крымской, русско-турецкой войн, кавказских и туркестанских походов – живая история России в лиц ах. В конце процессии шел государь и обе государыни.

На эти «высочайшие выходы» имели доступ офицеры Николаевской и других военных академий. И не было случая, чтобы во время церемоний произошли какие-либо непредвиденные обстоятельства, несмотря на то что в то время различными революционерами была буквально наполнена Россия.

Во время учебы Лавра Георгиевича в академии ее слушатели, так же как и офицеры армии, интереса к политике не проявляли. Так, А. И. Деникин, также учившийся в то время, в своих мемуарах писал: «Мне никогда не приходилось слышать о существовании в Академии политических кружков или об участии слушателей ее в конспиративных организациях. Задолго до нашего выпуска… тогдашний начальник Академии генерал Драгомиров, беседуя по этому поводу с академистами, сказал им:

– Я с вами говорю, как с людьми, обязанными иметь свои собственные убеждения. Вы можете поступать в какие угодно политические партии. Но прежде чем поступить, снимите мундир. Нельзя одновременно служить своему царю и его врагам. Этой традиции, без сомнения, придерживались и позднейшие поколения академистов».

Одновременно с Л. Г. Корниловым в Николаевской академии Генерального штаба учились такие в последующем известные люди, как М. Д. Бонч-Бруевич, названный уже выше А. И. Деникин, годом старше его были А. С. Лукомский и И. Г. Эрдели, годом младше – А. Е. Снесарев.

Лавр Георгиевич умел извлекать уроки из печального опыта других и неустанно готовился по всем предметам обучения. По выпуску из академии Корнилов опять первый: малая серебряная медаль, чин капитана досрочно, фамилия – на почетной мраморной доске академии. «Скромный и застенчивый армейский артиллерийский офицер, худощавый, небольшого роста, с монгольским лицом, был мало заметен в академии и только во время экзаменов сразу выделился блестящими успехами по всем наукам», – вспоминал однокашник Корнилова по академии генерал русской армии Африкан Петрович Богаевский.

Во время учебы в академии изменилась и личная жизнь Лавра Георгиевича. Несмотря на замкнутость характера и известную отчужденность от петербургского общества, на одном из званых вечеров он познакомился с дочерью титулярного советника В. Марковина, 22-летней Таисией, и вскоре женился. «Жена его, хорошенькая маленькая женщина, – вспоминала А. Г. Корнилова, – была из большой семьи и очень скучала в Петербурге. Все свои свободные минуты брат посвящал жене и временами занимался с ней французским языком. Оба мечтали иметь большую семью. Средства их были очень ограничены. 20-го делали подсчет и, если оставались лишки, шли покупать халву – любимое лакомство Таи, и позволяли себе пойти в театр».

В 1898 году должен был состояться очередной выпуск из Николаевской академии Генерального штаба. По результатам выпускных экзаменов 28 апреля на собрании профессоров и преподавателей Академии, высших чинов Военного министерства и Генерального штаба были рассмотрены результаты занятий офицеров, окончивших дополнительный курс. Заседание определило представить на утверждение императора награждение наиболее отличившихся, в том числе и штабс-капитана Туркестанской артиллерийской бригады Л. Г. Корнилова, завершившего курс академии лучшим, с малой серебряной медалью и занесением его имени на мраморную доску в конференц-зале.

Накануне, на основании существовавшего в то время закона, были составлены и опубликованы списки окончивших курс по старшинству баллов. Окончательным считался средний балл, который определялся по двум показателям: за теоретический двухлетний курс и за три диссертации. На основании выведенного среднего балла около 50 офицеров, среди которых был и капитан Л. Г. Корнилов, причислялись к корпусу Генерального штаба. Остальным, также около 50 человек, предстояло вернуться в свои части.

Офицеров, причисленных к Генеральному штабу, пригласили в академию, от имени ее начальника поздравили с причислением, после чего начались практические занятия по службе Генерального штаба, длившиеся две недели. За это же время выпускники должны были завершить в Петербурге все свои дела, и приготовиться к отъезду в места последующей службы.

Выпуск из военных академий, в том числе и Николаевской академии, также был обставлен очень торжественно. В частности, все они были приглашены на личную аудиенцию к императору в Царское Село. Для этого был даже подан специальный поезд.

В Царскосельском дворце офицеров построили в одну линию вдоль залы в порядке списка по старшинству. На правом фланге отдельно стояли офицеры, причисленные к Генеральному штабу.

Ждали долго. Наконец по рядам раздалась тихая команда:

– Господа офицеры!

Вытянулся и замер дворцовый арап, стоявший у двери, откуда ожидалось появление императора.

Вошел государь.

По природе своей человек застенчивый, он, по-видимому, испытывал немалое смущение во время такого большого приема. Перед ним стояло нескольких сот офицеров, и каждому из них ему предстояло задать несколько вопросов, сказать что-либо приветливое…

Подойдя к Корнилову, Николай II задал несколько традиционных вопросов о его предыдущей службе. Лавр Георгиевич ответил также готовыми трафаретными фразами. Но в это время сопровождавший царя военный министр Куропаткин, наклонившись, что-то шепнул Николаю II на ухо. Тот остановился, несколько пристальнее и даже с определенным интересом посмотрел на Корнилова и, больше не сказав ни слова, пошел дальше. Позже Лавр Георгиевич не раз строил догадки в отношении того, что мог сказать императору военный министр, но ответа не находил.

Несмотря на ряд недостатков, академия в плане профессиональной подготовки офицера значила очень много. Так, тот же А. И. Деникин писал: «Говоря об отрицательных сторонах Академии, я должен, однако, сказать по совести, что вынес все же из стен ее чувство искренней признательности к нашей alma mater, невзирая на все ее недочеты, на все мои мытарства, о которых речь впереди. Загромождая нередко курсы несущественным и ненужным, отставая подчас от жизни в прикладном искусстве, она все же расширяла неизмеримо кругозор наш, давала метод, критерий к познанию военного дела, вооружила весьма серьезно тех, кто хотел продолжать работать и учиться в жизни. Ибо главный учитель все-таки жизнь».

Возвращение в Туркестан

Пожалуй, не только офицеры «из простых», но и потомственные дворяне с титулами и поместьями сочли бы это звездным часом. Лучшие выпускники академии пользовались преимуществом при выборе дальнейшего места службы. Корнилов выбрал Туркестан. И не Ташкент, уже довольно обжитый к тому времени русскими, а беспокойную границу с Афганистаном.

В октябре 1898 года Лавр Георгиевич с молодой супругой выехал в Ташкент. Они сошли на одной из железнодорожных станций, не доехав 100 верст до этого города. Корнилов решил показать супруге Туркестанский край, и с этой целью устроил в качестве свадебного путешествия трехдневный переход на верблюдах по пустыне.

В ноябре 1898 года Корнилов получил назначение в небольшой город Керки у урочища Термез, в распоряжение начальника 1-й Туркестанской линейной бригады генерал-майора М. Е. Ионова, известного исследователя Центральной Азии, совершившего поразительную по смелости экспедицию через неисследованные районы Памира. Лавр Георгиевич хорошо знал, что в строевых частях офицеры к выпускникам Николаевской академии Генерального штаба относятся неуважительно, считая их выскочками и называя между собой «моментами». Поэтому, прибыв на место службы, капитан-генштабист сразу же начал проявлять большую служебную активность.

Это было время острых англо-русских противоречий. Центральная Азия всерьез рассматривалась стратегами обоих государств как возможное место будущих сражений. Также англичане уделяли чрезвычайно важное внимание Афганистану – кратчайшему пути для продвижения России к Индии. Афганская армия ими усиленно вооружалась, а вдоль русской границы воздвигались крепости и укрепления. Поэтому не удивительно, что русским Генеральным штабом была поставлена задача – проникнуть в тайны англо-афганских приготовлений.

Существовали и приграничные трения между правительствами России и Афганистана. Перед самым приездом Корнилова в бригаду русскими войсками был отбит у афганцев важный стратегический пункт на берегу Аму-Дарьи – город Термез, древняя столица Бактрии. Прямо против Термеза, на другом берегу Аму, находился Мазари-Шариф, центр Афганского Гиндукуша. Здесь, у входа на перевалы Гиндукуша, для прикрытия путей через Бамьян на Кабул афганцы поспешно строили крепость Дейдади и целую сеть мелких опорных пунктов. «Мне, – позже вспоминал генерал Ионов, – страстно хотелось выяснить характер работ, предпринятых афганцами и, по возможности, характеристики воздвигнутых ими укреплений. Однако крепость находилась в 50 верстах от берега в глубине афганской территории, афганцы были бдительны и неумолимы к нашим разведчикам и сведений об укреплениях мы не имели».

По прибытии Корнилова Ионов посетовал ему на недоступность Дейдади для русской разведки. Лавр Георгиевич воспринял слова начальника как сигнал к действиям. После очередной неудачной попытки добыть информацию, используя разведчиков из «туземцев», он под каким-то предлогом просил у Иванова разрешения на три дня в отпуск.

Понимая несовершенство традиционных способов сбора разведывательной информации через завербованных афганцев и таджиков, которые нередко являлись двойными агентами, Корнилов решил самостоятельно предпринять рискованное путешествие.

Л. Г. Корнилов во время выполнения разведывательных заданий.

В январе 1899 года Лавр Георгиевич с двумя спутниками-афганцами, предварительно выбрив голову, подстриг усы, высоко подогнав стремена, он на утлом плоту из надутых козьих бурдюков за несколько верст от Термеза переправился на афганский берег. Высадился маленький отряд у небольшого торгового городка Чушка-Гузарь, где пересел на лошадей, купленных в ближайшем селении. На рассвете Корнилову и его спутникам удалось достичь крепости, но разглядеть ее в утреннем полумраке было невозможно. Но, подъезжая к крепости, Лавр Георгиевич заметил у самой крепостной стены чайхану, где сидели караульные афганские солдаты. Корнилов, испытывая судьбу, повел своих спутников внутрь и приказал подать завтрак. Он решает ждать до полного рассвета, чтобы лучше изучить профиль крепости.

Уже совсем рассвело, когда к ним подъехал афганский офицер, наблюдавший за крепостным районом. Корнилов объяснил свой приезд в Дейдади желанием поступить во вновь формируемый эмиром Абдурахманом Туркестанский конный полк. Офицер поверил ему. Корнилов получил возможность не только подъехать к стенам крепости, но и сделать несколько фотографических снимков укреплений. После этого он составил подробный план местности, а также добыл книгу афганского эмира «Джихад».

На третий день после отъезда Корнилова в «отпуск» он вошел в кабинет генерала Ионова в и протянул ему фотографии и чертежи каких-то укреплений.

– Это Дейдади, – объяснил он удивленному генералу. Иванов только развел руками и тут же приказал отправить ценные бумаги и фотографии в Ташкент.

В Российском государственном Военно-историческом архиве, в фонде Генерального штаба, до сих пор хранятся редкие документы – подлинные карты и планы, привезенные Корниловым из Афганистана. Благодаря Лавру Георгиевичу в руках русского командования оказались карты и снимки не только Дейдади, но и планы укреплений Шор-Тепе, крепости Тахтапуль, чертежи афганских воинских казарм, места расположения крепостной артиллерии. В пути следования Корнилов провел съемку дорог от переправ через пограничную реку к Дейдади, привез описание характера укреплений и анализ пропускных возможностей коммуникаций, обзор приграничной северной области Афганистана.

Несколько позже полученные Корниловым материалы легли в основу русских военных приготовлений на границах Туркестана, а разведка крепости Дейдади, как вспоминал генерал И. Романовский, «разбиралась в войсках как пример тщательно спланированной операции, и прибывших на службу в Туркестан офицеров специально знакомили с этой чрезвычайно опасной экспедицией».

Несмотря на то что экспедиция Корнилова завершилась успешно, Лавр Георгиевич был обвинен в том, что предварительно не нашел нужным доложить о своих намерениях начальнику. Также он был обвинен в том, что, отправляясь в разведку, оформил фиктивный отпуск на три дня. Поэтому предпринятая Корниловом разведка в глазах высокого начальства отдавала «авантюрой» в духе романов Майн Рида. На основании этого руководство Главного штаба не утвердило представление командующего округом о награждении «слишком молодого» капитана орденом Владимира 4-й степени, на том основании, что внеочередное награждение возможно только за «военные заслуги». Более того, «Корнилову было указано на недопустимость подобных действий впредь, а генералу Ионову объявили выговор за то, что рискует способными офицерами».

И все же заслуги Л. Г. Корнилова были отмечены переводом его в августе 1899 года на должность старшего адъютанта штаба Туркестанского округа. Однако штабная служба продолжалась недолго. Обстановка на границе с Афганистаном была весьма напряженной, и снова потребовались его способности разведчика. Поэтому летом 1899 года Корнилов работал над изучением района южнее Кушки – направления на Меймань и Герат. В этом деле ему помогали один казак и несколько туркмен, принятых на русскую военную службу. Также в то время по приказанию командующего Туркестанского военного округа Корнилов часто выезжал в малоизученный регион Патта-Гиссарь и Чубек для осмотра и уточнения пограничной полосы.

В октябре 1899 года Корнилов выехал сначала в Асхабад для участия в разработке оперативных мер на случай войны с Великобританией, а затем получил задание составить стратегический очерк Восточного Туркестана (Кашгарии), в отношении которого на топографических картах Генерального штаба имелось слишком много «белых» пятен.

Начало нового века Корнилов встретил в Кашгаре, у ворот Индии, в самом центре борьбы за сферы влияния между Великобританией и Россией. Несмотря на то что Лавр Георгиевич официально являлся частным лицом, начальство решило, что свои действия он должен согласовывать с российским консулом Н. Ф. Петровским.

Корнилов составил схему почтового сообщения между Ошем и Памиром, написал ряд рапортов, содержащих сведения о положении дел в Кашгарии. Не раз под видом купца Лавр Георгиевич проникал в самые отдаленные места. Итогом работы стала монография «Кашгария, или Восточный Туркестан. Опыт военно-стратегического описания», которая была издана в Ташкенте в 1903 году. Это исследование до сих пор считается одним из наиболее полных описаний данной территории.

В Кашгаре Корнилову впервые пришлось столкнуться с таким явлением, как народный бунт. Под влиянием слухов о «боксерском восстании» в Китае местное население собиралось разгромить иностранные консульства. Узнав об этом, Корнилов заявил в рапорте на имя окружного генерал-квартирмейстера о необходимости ввести русские войска и подавить малейшие беспорядки. Более того, он даже предложил конкретный план действий в виде отдельной войсковой операции. При этом он сослался на опыт подавления Наполеоном восстания роялистов в Париже в октябре 1795 года. Но представители российских властей не только отказались от его услуг, но и составили специальную докладную, назвав в ней Лавра Георгиевича «несостоятельным Буонапартом».

Здесь же произошел конфликт с консулом Н. Ф. Петровским, заявившим о нарушениях Корнилова в отчетности, а также о предоставлении им недостоверных сведений. Последнее звучало как упрек в непрофессионализме Лавра Георгиевича, что его особенно возмутило. Судить о том, кто был прав, весьма трудно. У консула был богатый опыт разведывательной работы, а Корнилов упрямо доказывал правильность собственных методов. Тем не менее из штаба округа в адрес последнего пришло указание «улучшить сбор и проверку сведений о Кашгарии и всеми сведениями политического характера обязательно делиться с консулом».

Но Корнилов упрямо стоял на своем. Обидевшись, он подал рапорт о невозможности совместной работы с Петровским. Это было вполне в его духе: принципиальный до мелочей, он не терпел попыток «учить» его там, где он сознавал себя профессионалом. Вполне понятно, что дальнейшая работа Кашгаре в таких условиях стала невозможной.

Тем не менее командующий Туркестанским округом достойно оценил работу Лавра Георгиевича. Вернувшись в Ташкент, Корнилов получил свой первый орден – Станислава 3-й степени, чин подполковника и должность штаб-офицера для поручений при штабе округа. Он праздновал победу над своими недругами и завистниками. Но праздник был испорчен болезнью и другими причинами. Донимали усталость, болезнь глаз от яркого горного солнца и лёссовой пыли, а также недовольство из-за пристрастной, как казалось, критики его работы в качестве разведчика.

Орден Св. Станислава.

В июле 1901 года Корнилов вернулся в Ташкент, где издает собранные материалы в книге «Кашгария и Восточный Туркестан», напечатанной «средствами Туркестанского военного округа».

За работу в Восточном Китае он награжден орденом Св. Станислава 3-й степени и уже через месяц, 3 сентября 1901 года, согласно «секретному письму начальника Главного штаба командирован в пределы Персии».

Русскому Главному штабу требовались сведения о провинциях восточной Персии – Харасане и Сеистане. Россия на рубеже веков активно проникала в Персию, стараясь противостоять английскому влиянию, добиваясь выгодных условий для своей торговли и промышленности. Персия становится сферой влияния России и зоной ее интересов. Кроме того, Российская империя готовилась к постройке железной дороги через Персию и устройству порта в Шехбаре на побережье Персидского залива с «различными укреплениями и флотом».

Для выполнения очередной разведывательной задачи небольшой отряд Корнилова, состоявший из двух казаков и двух туркмен, должен был пройти по знойной пустыне, населенной воинственными племенами, почти четыре тысячи верст. При этом Лавр Георгиевич был обязан собрать военно-экономические материалы, составить карты Северной Персии, а также добыть исчерпывающие сведения о положении страны.

Эта экспедиция продолжалась семь месяцев. Лошадей у разведчиков почти не осталось, припасов крайне мало. Основной багаж составляли оружие, инструменты и дневники.

Путь из Сеистана до Мешхеда вдоль Афгано-Персидской границы был неимоверно тяжким. Отряд медленно продвигался через необъятное пространство раскаленных степей. Персы называли эту пустыню «Дашти-Наумед» – «степь отчаяния». Лишь немногие английские исследователи предпринимали неудачные попытки проникнуть в глубинные районы пустыни, поэтому на картах начала ХХ века почти вся «Дашти-Наумед» все еще была представлена большим белым пятном с надписью «неисследованные земли».

Первым европейцем, решившимся пересечь пустыню с юга на север, стал Л. Г. Корнилов. В пути следования отряда воду находили в редких колодцах, припасов постоянно не хватало. Пищу отряда составляли лишь мучные лепешки. Посуду бросили в самом начале пути и лепешки пекли прямо на угольях. Силы лошадей и людей убывали с каждым днем. Из за слабости были оставлены палатки и многая необходимая утварь. Но дневники, карты и собранные образцы Корнилов упрямо вез с собой. Результатом этой экспедиции стал богатый материал об этнографии народов Северной Персии, дорогах, прилегающих к русско-персидской границе, сведения об отношении племен Персии к Российской империи, состоянии персидской армии и ее пограничных укреплениях.

Итак, и эта разведывательная экспедиция была проведена успешно, свидетельством чего стали труды Л. Г. Корнилова: «Историческая справка по вопросу о границах Хоросана с владениями России и Афганистана» и «Нушки-Сеистанская дорога». Выводы, к которым пришел тогда Лавр Георгиевич, подтверждали готовность Великобритании к расширению своего влияния на Персию и среднеазиатские районы Российской империи. В связи с этим возникала потенциальная военная угроза, которая требовала укрепления среднеазиатских границ Российской империи.

Все долгие месяцы экспедиции Корнилов продолжал изучать язык, культуру и традиции персов. Любовь к этой стране он сохранил на всю свою жизнь. Как вспоминал адъютант Хан Хаджиев, Корнилов часто интересно и увлекательно рассказывал сцены и картины нравов из персидской истории, вспоминал произведения персидских поэтов, декламируя большие отрывки на прекрасном персидском языке, переводя их после слушателям».

Л. Г. Корнилов также любил и Туркестан, его историю, древние обычаи. Как вспоминал генерал Е. Н. Мартынов, позже служивший с Корниловым в Маньчжурии, «по собственным его, Корнилова, признаниям он вообще не переносил Европу и лучше всего чувствовал себя с азиатами».

В годы службы в Туркестане Корнилов был частым гостем в далеких «туземных» селениях. Его неудержимо влекла загадочная, полная тайн жизнь Востока. И это были не только слова. Корнилов знал девять языков народов русского Туркестана и Центральной Азии.

В октябре 1902 года Л. Г. Корнилов «отбывал ценз» для звания штаб-офицера в должности командира роты 1-го Туркестанского стрелкового батальона. Несмотря на то что строевая служба была недолгой, Лавр Георгиевич успел отличиться тем, что начал учить своих подчиненных ведению боевых действий в пустыне методом многосуточных рейдов отдельных разрозненных отрядов.

В ноябре 1903 года Л. Г. Корнилов выехал в Индию с целью изучения оборонительной линии по реке Инд и организации Индо-Британской армии. Это была, пожалуй, самая безопасная из всех его командировок. Благодаря прошлым поездкам по Афганистану и Кашгарии Корнилов был хорошо известен британской разведке, и ему не было смысла скрываться. К тому же среди английского руководства он уже пользовался определенным авторитетом. Поэтому английские офицеры показывали Корнилову все, что не вызывало у них опасений, приглашали на смотры, парады, знакомили с жизнью гарнизонов, хотя при этом и пристально следили за каждым его шагом.

На полях Маньчжурии

Важным этапом военной биографии Л. Г. Корнилова стала русско-японская война. 27 января 1904 года все офицеры Петербургского гарнизона собрались в залах Зимнего дворца к высочайшему выходу на молебствие о даровании победы русскому оружию. Настроение у большинства было приподнятое. И лишь немногие понимали, в какую трудную войну ввязалась Россия.

Командующим войсками, предназначенными для действий в Маньчжурии, был назначен военный министр А. Н. Куропаткин – человек, безусловно, грамотный, имевший боевой опыт, но не имевший практики командования столь крупными объединениями во время войны. Когда он появился в зале Зимнего дворца, его встретили аплодисментами, и, как пишет военный корреспондент капитан Берг, «имя Куропаткина было у всех на устах». В то же время он отмечал, что сам военный министр был не радостен. «Он шел своей обычной тяжелой походкой, пасмурный, с опущенной вниз головой. В толпе говорили, что сегодня утром, когда стали известны в Петербурге события роковой порт-артурской ночи, он представил государю список лиц, которым могло быть вверено главное начальствование нашими военными силами в войне с Японией. Говорили, что в этом списке свое имя он поставил последним». Но Николай II выбрал именно его.

Полковник Л. Г. Корнилов во время русско-японской войны 1904–1905 гг.

Дело в том, что боевая репутация Куропаткина стояла очень высоко, гораздо выше репутации военного министра и военного администратора. «В той порывистости, с которой, будучи на этом посту, он переходил от одного вопроса к другому, в той массе работы, которую он задавал главным управлениям военного министерства, требуя от них обширных справок то по одному вопросу, то по другому, видели не только большое трудолюбие и энергию, но и порыв к живому ратному делу… Говорили, что он тяготился канцелярским делом, неоднократно просил уволить его с поста военного министра и дать ему разработать план войны, которая угрожала России не далее как через пять лет. И все верили, что он сделает это превосходно…»

Авторитет Куропаткина повысили большие Курские маневры 1902 года, в которых он действовал в качестве командующего Южной армией. Он нанес поражение армии Московской, что укрепило мнение о военном таланте Куропаткина. Один из военных корреспондентов писал:

«Пишущему эти строки пришлось быть на Курских маневрах в той же роли официального военного корреспондента, в какой он отбыл русско-японскую войну, и вместе с Московской армией испытать все неудачи последней. Вместе с большинством офицеров этой армии восхищался он планами Куропаткина, энергией, с которою велся им маневр, и той верностью глаза, с которою он соображал и наносил нам удары в наиболее чувствительные места. Помню, как энергично, как быстро велась им атака в сражении под Костровной, закончившим маневр. Как быстро мы, штаб Московской армии, должны были рассыпаться с пригорка, с которого наблюдали за ходом боя и который оказался неожиданно для нас центром стремления атакующего. А когда по окончании маневра мы стали обмениваться впечатлениями, мы наслушались немало рассказов о той простоте, с которою жил Куропаткин на маневрах, о том неустанном труде, который он нес, подавая пример всему штабу…»

8 февраля 1904 года последовало официальное назначение А. Н. Куропаткина командующим Маньчжурской армией, а 4 октября того же года Алексей Николаевич назначается главнокомандующим вооруженными силами Дальнего Востока. К этому времени японские войска овладели стратегической инициативой. Проиграно было сражение у реки Ялу, при Цзинь-чжоу, Ляоюане. Обе стороны, понеся тяжелые потери во встречном сражении у Шахэ, вынуждены были перейти к обороне. Впервые в мировой военной практике образовался сплошной фронт обороны протяженностью свыше 60 км. Борьба приняла позиционный характер.

Обстановка для русских особенно осложнилась после сдачи генералами А. М. Стесселем и А. В. Фоком Порт-Артура 20 декабря 1904 года (2 января 1905 года по н. с.). Последующая попытка генерала Куропаткина выиграть сражение под Сандепу до подхода 3-й японской армии не увенчалась успехом из-за просчетов в применении сил и средств. Отступила русская армия и после поражения под Мукденом. Все грехи в русско-японской войне, похоже, списали на генерала Куропаткина, и он был снят с поста главнокомандующего. А сама война закончилась позорным для России Портсмутским мирным договором.

Крест за оборону Порт-Артура.

С началом русско-японской войны Корнилов был вызван в Петербург. Но вместо направления в действующую армию он получил назначение на должность штабного столоначальника. Но штабное «счастье» его не прельщало, и он начал добиваться отправки в Маньчжурию. Согласно аттестации подполковника Корнилова на 1904 год, у него «здоровье – хорошее, умственные способности – выдающиеся, нравственные качества – очень хорошие… воли твердой, трудолюбив и при большом честолюбии… вследствие прекрасных способностей, а равно большого самолюбия справится с всякими делами».

В сентябре 1904 года Корнилов был назначен штаб-офицером при управлении 1-й стрелковой бригады Сводно-стрелкового корпуса, с которой и вступил в Маньчжурию.

Корпус прибыл на фронт в конце 1904 года. Бригада Корнилова участвовала в боях при Сандепу и генеральной битве под Мукденом в январе – феврале 1905 года.

Боевое крещение Лавра Георгиевича состоялось под Сандепу. Эта операция была разработана командующим 2-й маньчжурской армией генерал-адъютантом Оскар-Фердинандом Гриппенбергом. План операции был подготовлен в расчете на переход в наступление всех трех русских армий, находившихся в распоряжении главнокомандующего – генерал-адъютанта А. Н. Куропаткина. Но пассивное руководство действиями русских армий генералом Куропаткиным, который не решился не только ввести полностью в дело 1-ю и 3-ю армию, но и в самый ответственный момент остановил наступление 2-й армии, обратило почти выигранное русскими войсками сражение в поражение.

Медаль в память русско-японской войны 1904–1905 гг.

Грамотным и отважным военачальником подполковник Корнилов проявил себя в битве под Мукденом. В жестоких, кровопролитных атаках, по свидетельству сослуживцев, Лавр Георгиевич был в первых рядах. При атаке у деревни Вазые 25 февраля 1905 года Корнилову пришлось заменить растерявшегося командира бригады. Большая часть бригады, считавшаяся погибшей, с честью вышла из безнадежного положения, вынеся большое количество раненых. В своем докладе Корнилов указывал, что «1, 2 и 3-й полки, несмотря на крайнее утомление, большие потери, понесенные в предшествующих боях, недостаток в офицерах… и, наконец, несмотря на панику, охватившую части разных полков, отходивших по этой же дороге, держались на занятой позиции с непоколебимою твердостью под убийственным огнем пулеметов, шимоз и пехоты противника, ясно осознавая необходимость держаться для спасения других».

За этот подвиг Корнилов получил орден Георгия 4-й степени и был произведен в полковники. Нужно отметить, что в то время полковничий чин давал его обладателю права потомственного дворянства, этот статус офицер Корнилов заслужил далеко не сразу.

Накануне большой войны

Вернувшись из Маньчжурии, Корнилов был назначен делопроизводителем 1-го отделения 2-го оберквартирмейстера Главного управления Генерального штаба, отвечавшего за разведывательную службу в южных округах. В этой должности он предпринял ряд инспекционных поездок на Кавказ и в Туркестан. Опираясь на приобретенный опыт, Корнилов добился реорганизации курсов восточных языков в Ташкенте для «обеспечения округа строевыми офицерами, знающими главнейшие языки туземного населения края и соседних стран».

В это время изменились и условия жизни семьи Лавра Георгиевича. Семья проживала в собственной квартире, не особенно экономила в средствах. Подрастали дети – дочь Наташа, сыновья Дима и Юрий.

Появление на свет первого сына принесло огромную радость Лавру и Таисии. Но вдруг последовал тяжелый удар. Накануне 1907 года Дмитрий вдруг заболел менингитом и умер. По словам сестры, «брат дни и ночи не отходил от больного ребенка; он был неутешен в своем горе; привязанность к Диме у него доходила до обожания».

Неприятности преследовали семью Корниловых. В том же 1906 году скончался отец Лавра Георгиевича. В то время его родители проживали в своем доме в Кокпехтах, который в 1902 году помог приобрести им сын. Все последующие годы Корнилов постоянно материально помогал родителям. И вот отца не стало. После его кончины в Петербург переехала мать Лавра Георгиевича, не видевшая его 15 лет. Но столичная суета оказалась для нее слишком тяжелой после тихого уклада провинциальной жизни. Недолго погостив в столице, она снова вернулась в Кокпекты, где и скончалась в 1909 году.

Л. Г. Корнилов в русской миссии в Китае (1907 г.).

Семейные заботы требовали времени. Постоянные, длительные командировки лишь иногда позволяли Лавру Георгиевичу быть в семейном кругу. В эти дни он помогал маленькой Наташе с математикой и французским языком.

Жена стойко переносила все невзгоды офицерской жизни. По воспоминаниям сестры Лавра Георгиевича, Таисия «всю свою жизнь приспособила к укладу натуры брата. Все хозяйственные заботы лежали исключительно на ней». Но сам Корнилов, по ее мнению, «не мог сократить ради семьи свою широкую, могучую натуру… не мог отказаться от государственной работы, родина для него была выше семьи».

Чуть больше года продолжался «петербургский период» в жизни Корнилова. Штабная служба Лавра Георгиевича явно тяготила, и он подал «дерзкий» рапорт о том, что «вследствие отсутствия работы он не считает свое дальнейшее пребывание в Управлении Генерального штаба полезным для родины и просит дать ему другое назначение». «Дерзость» полковнику простили и, согласно предписанию 1-го обер-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба генерал-майора М. В. Алексеева, полковника Корнилова с января 1907 года направили военным агентом в Пекин.

В то время в Китае шли серьезные реформы, в результате которых эта страна все решительнее заявляла о себе в Азии. В книге «Вооруженные силы Китая» Л. Г. Корнилов отмечал, что военно-экономический потенциал страны еще далеко не использован, а людские резервы огромны: «Будучи еще слишком молодой и находясь в периоде своего формирования, армия Китая обнаруживает еще много недостатков, но… представляет уже серьезную боевую силу, с существованием которой приходится считаться как с вероятным противником».

Л. Г. Корнилов среди представителей дипломатических миссий. Китай (1907 г.)

Но и на этот раз не обошлось без скандала. В Пекине вспыхнул конфликт Корнилова с чиновниками Министерства иностранных дел. Первый секретарь посольства Б. К. Арсеньев обвинил военного агента в отсутствии информации о работе разведки в Китае, самоуправстве и нарушениях дипломатического этикета. Корнилов заявил о невозможности согласовывать каждый шаг с вышестоящими инстанциями и намерении работать самостоятельно. Таким образом, повторился конфликт, подобный кашгарскому. Но на этот раз Корнилов продолжил службу в Пекине, а Арсеньев был отозван из Китая в Россию.

Летом 1910 года, сдав должность военного агента, Корнилов по собственной инициативе поехал в Россию через Монголию и Восточный Туркестан. Общая протяженность такого маршрута достигала 6 тысяч верст. В пути следования опытный взгляд разведчика отметил слабость китайских гарнизонов на юго-восточной границе России и враждебное отношение монгольских князей к китайским чиновникам. Поехал самостоятельно он еще и потому, что этот путь проходил через знакомые Кашгар и Зайсан, где Корнилов надеялся повстречаться с родными.

В декабре 1910 года Корнилов вернулся в Петербург, где получил назначение на должность командира 8-го пехотного Эстляндского полка. Этот полк входил в состав Варшавского военного округа и прикрывал крепость Новогеоргиевск. Но и в этой должности Лавр Георгиевич проработал не долго. В Генеральном штабе за ним закрепился авторитет знатока азиатского региона. Поэтому командующий Заамурским округом пограничной стражи генерал-лейтенант Е. И. Мартынов (сослуживец еще по русско-японской войне) предложил Корнилову генерал-майорскую должность с жалованьем в 14 тысяч рублей в год в Корпусе пограничной стражи, которая в то время состояла в ведении Министерства финансов.

Полковник Л. Г. Корнилов во время поездки в Китай (1907 г.).

Он согласился и был переведен в Заамурский округ пограничной стражи с назначением командиром 2-го отряда, состоявшего из двух пехотных и трех конных полков. Казалось, уйдут в прошлое бесконечные командировки и явится, наконец, семейный покой и служебная стабильность.

26 декабря 1911 года Л. Г. Корнилов был произведен в генерал-майоры и отправился в Харбин. «Я прокомандовал Отрядом, что соответствует дивизии, почти два года, – писал он позднее сестре, – и чувствовал себя отлично: обстановка самая военная, отряд большой – пять полков военного состава, в том числе три конных, хорошее содержание и отличная квартира».

Л. Г. Корнилов в период службы в Заамурском округе пограничной стражи (1912 г.).

Однако и там покой длился недолго. «В конце 1913 года у нас в округе начались проблемы по части довольствия войск, стали кормить всякою дрянью, – говорится далее в письме Лавра Георгиевича. – Я начал настаивать, чтобы довольствие войск было поставлено на других основаниях, по крайней мере у меня в отряде. Мартынов поручил мне произвести расследование… В результате открылась такая вопиющая картина воровства, взяточничества и подлогов, что нужно было посадить на скамью подсудимых все хозяйственное управление округа во главе с помощником начальника округа генералом Савицким. Но последний оказался интимным другом премьер-министра Коковцова (он же министр финансов и шеф корпуса пограничной стражи. – Авт.) и генерала Пыхачева, которые во избежание раскрытия еще более скандальных дел потушили дело. В результате Мартынова убрали, а я, несмотря на заманчивые предложения Пыхачева, плюнул на пограничную стражу и подал рапорт о переводе в армию». В довершение этого эпизода нужно сказать, что высочайшее повеление о прекращении следственного производства последовало в феврале 1913 года. Несмотря на это, командующий войсками округа генерал Мартынов подал в отставку и, сняв мундир, опубликовал некоторые материалы следствия, за что был предан суду.

Генерал-майор Л. Г. Корнилов был возвращен в военное ведомство с назначением командиром 1-й бригады 9-й Сибирской стрелковой дивизии, расквартированной на острове Русский во Владивостоке. «Лично я здешними местами очень доволен, – писал он. – Тяжеловато, но зато приволье и дело живое; у нас, несмотря на суровые холода, всю зиму шли маневры, боевые стрельбы и пр., а я до всего этого большой охотник». И несколько ниже: «Условия весьма тяжелые, занимаем небольшую квартирку в недостроенном доме, квартира сырая, климат здесь суровый, крайне резкий. Таиса и Юрка стали болеть».

Лавр Георгиевич начал хлопотать о переводе в Европейскую Россию. Такая возможность появилась в начале 1914 года. Были предложения продолжить работу в Главном управлении Генерального штаба. «Но в канцелярию меня не особенно тянет», – признавался он, а строевую должность не предлагали.

Через несколько месяцев после этого письма началась Первая мировая война, резко поменявшая все планы и саму жизнь.

Глава вторая

Превратности судьбы

В Карпатах

19 июля 1914 года, в день объявления Германией войны России, генерал-майор Корнилов в соответствии с мобилизационным предписанием убыл на Юго-Западный фронт. Проехав через всю страну от берегов Тихого океана до Карпат, он в августе того же года прибыл на театр военных действий и вступил в командование 2-й бригадой 49-й пехотной дивизии.

В декабре 1914 года Лавр Георгиевич получил назначение на должность командира 48-й пехотной дивизии 24-го корпуса 8-й армии. Корпусом командовал генерал от кавалерии Афанасий Андреевич Цуриков. Это был хорошо подготовленный, грамотный в военном отношении офицер. Он окончил Николаевское кавалерийское училище и Николаевскую академию Генерального штаба. После окончания академии командовал кавалерийскими полком, бригадой и дивизий. 24-й пехотный корпус под свое командование получил в январе 1914 года, и за оставшиеся до начала войны месяцы успел провести ряд мероприятий по боевому сколачиванию его соединений. В то же время, как кавалерийский начальник, Афанасий Андреевич с определенным пренебрежением относился к пехоте, плохо знал ее тактику и явно недооценивал боевые возможности. Проблема усугублялась и тем обстоятельством, что командующий 8-й армией генерал от кавалерии А. А. Брусилов был также чисто кавалерийским военачальником и в связи с маневренным характером начала Первой мировой войны основную ставку делал на кавалерию.

Л. К. Корнилов – начальник 48-й пехотной дивизии (1914 г.).

Доверенная под командование Л. А. Корнилову 48-я дивизия была пехотной. В ее составе находились овеянные славой Румянцева и Суворова 189-й Измаильский, 190-й Очаковский, 191-й Ларго-Кагульский и 192-й Рымникский полки. Но так как пехота могла передвигаться только пешим порядком, то маневренность этого соединения, по сравнению с кавалерией, была намного ниже. Тем не менее, ведя наступление в рамках Галицийской битвы, 20 августа соединения 24-го корпуса заняли город Галич.

Правда, командующий 8-й армией генерал А. А. Брусилов в своих мемуарах указывает другую дату. Он пишет: «22 августа мною было получено донесение командира 24-го корпуса, что сильно укрепленный Галич без всякого сопротивления был им взят с захватом всей тяжелой артиллерии и разных запасов, которые были там сосредоточенны». Возможно, это время потребовалось для того, чтобы доставить это донесение со штаба корпуса в Боброк, где в то время располагался штаб 8-й армии?

После этого войска 8-й армии, выдвинутые к западу от Львова, заняли исходное положение для штурма Гродекской позиции. 24-му корпусу было приказано, оставив небольшой гарнизон в Галиче, остальными силами форсированным маршем двигаться на соединение с остальными войсками армии для занятия района на ее левом фланге. Его головные части попутно принимали участие во взятии Миколаева (24 августа), и к 27 августа весь корпус успел занять исходное положение для наступления в указанном районе.

К 28 августа обстановка в полосе 8-й армии складывалась следующим образом. Противник, отступавший от Львова, остановился на Гродековской позиции на правом берегу Верешицы. К тому времени с глубины территории Австро-Венгрии к этой позиции противником были выдвинуты резервы и переброшены войска с других направлений. Однако о составе и численности этих войск русскому командованию известно не было.

О том, как развивались события, позже А. А. Брусилов писал: «Я считал, однако, что подкрепления должны были быть серьезными и что противник… вероятно, сам перейдет в наступление. Являлся вопрос, при подобной обстановке переходить ли мне в наступление или принять оборонительный бой. По моему неизменному правилу, которого я держался до конца кампании, поскольку это было хотя мало-мальски возможно, я решил перейти в решительное наступление. С рассвета 28 августа, зная, что противник, по всей вероятности, обладает значительно большими силами, чем я, и сам может перейти в наступление, я решил двинуть свои войска, ибо считал для себя более выгодным втянуться во встречный бой…

В действительности австрийцы того же 28 августа тоже перешли в наступление, и получился тот встречный бой, который я и предвидел. На всем фронте 8-й армии силы противника, по сравнению с нашими, оказались подавляющими, а кроме того, он значительно превосходил нас количеством тяжелой артиллерии. На всем фронте с рассвета завязался жестокий бой… В первый день сражения … на левом фланге против 24-го корпуса были направлены главные силы противника. К вечеру выяснилось, что потери наши велики, вперед продвинуться сколько-нибудь значительно мы не могли, и все корпусные командиры доносили, что окапываются, причем некоторые из них прибавляли, что сомневаются в возможности удержаться на месте против подавляющих сил противника… По взятым пленным можно было считать, что против 8-й армии находится не менее семи корпусов, то есть почти вдвое больше сил, чем те, которыми я располагал. В частности 24-й корпус, упиравшийся своим левым флангом в Миколаев… значительно вылез вперед и охватывался австрийцами».

Итак, проведем краткий разбор действий командующего 8-й армией генерала А. А. Брусилова накануне и 28 августа. По сухой логике военного искусства он допустил грубейшую ошибку. Зная о превосходстве противника в силах и средствах и готовности его вести наступление, тем не менее Брусилов решил свои соединения бросить во встречный бой. Но, как известно, во встречном бою победу одерживает тот, кто лучше знает обстановку и имеет превосходство в силах и средствах. Такую ошибку мог допустить только кавалерист Брусилов, делавший ставку на высокоманевренные действия, в том числе и в случае отхода. Но пехота на такие действия не была способна. Таким образом, не обладая нужными факторами для достижения успеха во встречном бою и приняв подобное решение, Брусилов заранее обрекал свои войска на поражение.

Опираясь на мемуары А. А. Брусилова, посмотрим, как развивались события в дальнейшем. На следующий день он приказал войскам правого фланга и центра армии оставаться на своих местах, а левому флангу и особенно 48-й пехотной дивизии Л. Г. Корнилова «отойти с таким расчетом, чтобы занять высоты севернее Миколаева». На помощь 24-му корпусу с района Стрия была направлена Вторая сводная казачья дивизия.

Предстояли напряженные оборонительные бои, ведение которых требовало напряжения всех сил и средств. Но в ночь на 29 августа Брусилов получил телеграмму от командующего Юго-Западным фронтом генерала Н. И. Иванова, «что тратить боевые припасы, в особенности артиллерийские снаряды, следует очень осторожно, ибо в запасе их мало».

В 3 часа 29 августа в штаб к Брусилову прибыл начальник штаба 24-го корпуса генерал-майор Трегубов с просьбой разрешить 24-й пехотной дивизии остаться на занимаемых ею позициях и не отходить на высоты севернее Миколаева. К тому времени телефонная связь между штабами 8-й армии и 24-го армейского корпуса была нарушена, и Брусилов не знал о событиях, происходивших в полосе этого соединения. Поэтому, выслушав предложения Трегубова, он в первую очередь спросил его о том, почему командир корпуса не выполнил приказ командующего армией, полученный им еще в 21 час 28 августа. «На это мне начальник штаба корпуса ответил, что он диспозицию (приказ командующего армией. – Авт.) генералу Цурикову не докладывал, а приехал по просьбе начальника (48-й. – Авт.) дивизии генерала Корнилова». Услышав такой ответ, А. А. Брусилов «за совершенное преступление на поле сражения» снял Трегубова с занимаемой должности и пообещал предать его суду. При этом он приказан генералу Баиову немедленно выехать в 24-й корпус и принять должность начальника его штаба.

В этот день, 29 августа, левый фланг 8-й армии «к сожалению, потерпел крушение. 48-я пехотная дивизия была охвачена с юга, отброшена за реку Шерик в полном беспорядке и потеряла 26 орудий. (реально – 17 орудий. – Авт.). Неприятель на этом фланге продолжал наступление, и если бы ему удалось продвинуться восточнее Миколаева с достаточными силами, очевидно, что армия была бы поставлена в критическое положение».

По приказу Брусилова в район Миколаева также была направлена 12-я кавалерийская дивизия генерала А. М. Каледина. Чтобы остановить наступление противника, Каледин приказал спешиться трем полкам и занять оборону. Но так как даже эти силы не могли остановить наступление австрийцев, то Каледин решился на крайнюю меру и приказал контратаковать их в конном строю силами своего резерва (семь эскадронов). «Эта контратака спасла положение, – пишет Брусилов. – Наступавшие австрийцы в полном беспорядке ринулись назад и затем ограничились стрельбой на месте, но уже в наступление более не переходили». Но и в этом случае он не удержался от того, чтобы не упрекнуть генерала Каледина в том, «что он вначале спешил семнадцать эскадронов». По мнению командующего 8-й армией, лучше было бы, «выбрав момент, атаковать австрийцев всеми 24-мя эскадронами в конном строю».

Поздно вечером 30 августа австрийцы вновь перешли в наступление, «но далеко не решительное и более шумное, чем сильное». Это наступление, как выяснилось позже, было только имитацией накануне предстоящего отхода. В ночь с 30 на 31 августа противник начал отход в западном направлении. Войска 8-й армии, обессиленные предыдущими боями, не имели сил для преследования врага.

Тяжелые бои в полосе Юго-Западного фронта и его 8-й армии продолжались. 6 сентября противник нанес очередной удар по 24-му стрелковому корпусу, в состав которого входила и 48-я пехотная дивизия. Упираясь левым флангом в Миколаев, правым флангом корпус выдвинулся вперед и был охвачен австрийцами. Их атаки следовали одна за другой. Создалась угроза прорыва обороны на фланге 48-й дивизии. В этот момент генерал Корнилов лично повел в контратаку последний свой резерв – пехотный батальон, усиленный пулеметной командой. На короткое время он остановил противника. Но вскоре вновь обойденная 48-я дивизия вынуждена была отойти, оставив неприятелю пленных и орудия.

Неудачные действия дивизии генерал А. И. Деникин, командовавший в то время соседней 4-й бригадой, в мемуарах объясняет тем, «что дивизия и ранее не отличалась устойчивостью. Очень скоро, – продолжает он, – в руках Корнилова она стала прекрасной боевой частью». В последующем, командуя взаимодействующими соединениями, генералы неоднократно встречались. И тогда уже Антон Иванович Деникин отметил такие черты Корнилова, как «умение воспитывать войска, личную его храбрость, которая страшно импонировала войскам и создавала ей среди них большую популярность, наконец, – высокое соблюдение воинской этики в отношении соратников – свойство, против которого часто грешили многие начальники».

В ноябре 1914 года 48-я пехотная дивизия генерала Л. Г. Корнилова пробилась в Венгрию. Бок о бок с ней действовала и 4-я стрелковая бригада генерала А. И. Деникина. Думается, что если бы их прорыв развили главные силы 8-й армии, то результат проходившей тогда Галицийской битвы был бы куда более значителен. Но прорыв Корнилова и Деникина не смог поддержать командир 2-й Сводной казачьей дивизии генерал Павлов, шедший за ними во втором эшелоне армии. Вместо того чтобы, вырвавшись на оперативный простор Венгерской равнины, с ходу взять слабо прикрытый Будапешт, а затем создать непосредственную угрозу Вене, соединения 8-й армии по приказу генерала Н. И. Иванова повернули на север. В итоге инициатива в Венгрии была утеряна. Опомнившиеся австрийцы и пришедшие им на помощь германцы дружно навалились на дивизию Корнилова и бригаду Деникина.

Австрийцы на Ужокском перевале

Вечером 27 ноября поступил приказ на отход 48-й дивизии в северо-западном направлении. Ей пришлось отступать по единственно свободной крутой горной дороге, занесенной снегом. Австрийцы перерезали путь у местечка Сины. Чтобы дать возможность своей артиллерии пройти через селение, Корнилов, собрав до батальона пехоты, повел его в контратаку. На другой день дивизия прорвалась из кольца окружения, не оставив противнику ни одного орудия и приведя с собой более двух тысяч пленных.

Позже об этих событиях генерал А. И. Деникин писал следующим образом: «Ген. Брусилов питал враждебные чувства к ген. Корнилову… В своих воспоминаниях, написанных при большевиках, Брусилов возвел на 24-й корпус и в особенности на Корнилова несправедливые обвинения. 24-му корпусу якобы было приказано им «не спускаться с перевалов». Корнилов же «из-за жажды отличиться и горячего темперамента… по своему обыкновению, не исполнил приказа своего корпусного командира и, увлекшись преследованием, попал в Гуменное, где был окружен и с большим трудом пробился обратно, потеряв 2 тысячи пленными, всю артиллерию и часть обоза»… Брусилов, по его словам, хотел предать Корнилова военному суду, но по просьбе командира корпуса генерала Цурикова ограничился выговором в приказе… им обоим».

Оценивая сложившуюся ситуацию, А. И. Деникин считал, что причина поражения дивизии Корнилова заключалась в том, что «войска 24-го корпуса проникли глубоко в расположение противника… Операция сулила большой успех, но над ней уже нависла катастрофа. Движение дивизии Корнилова почему-то ничем не было обеспечено с востока, с этой стороны чем дальше уходил, тем больше угрожал ему удар во фланг и тыл… Опасность положения 48-й дивизии сознавал и Цуриков и снесся с Брусиловым по телефону в ночь на 23 ноября. Брусилов в этом разговоре неожиданно заявил, что движение на Гуменное вовсе не входит в его расчеты, и приказал было отозвать дивизию обратно на перевал, но после взволнованного доклада Цурикова решение свое отменил. И Корнилову приказано было занять Гуменное. Но Брусилов и теперь ничего не предпринял для обеспечения этого движения с фланга. Между тем у него были свободные части за Ростокским перевалом и на соседнем Ужокском перевале (восточнее), которые можно было вовремя использовать. Наконец, за 48-й дивизией шла конная дивизия (2 казачьих полка), которая почти не принимала участие в операции, и, несмотря на многочисленные просьбы Цурикова, не была ему подчинена.

И австрийцы обрушились с востока… 24 ноября дивизия Корнилова была отрезана от Росток… 25 ноября Гуменное было атаковано с запада.

По приказу армии, передав Гуменное подошедшим на помощь частям 49-й дивизии, Корнилов тремя полками вступил в бой с полуторами дивизиями противника у Такошан. 26 и 27 шли тяжелые бои. Командир корпуса, считая положение безнадежным, просил Брусилова об отводе дивизии по свободной еще горной дороге на северо-запад. Но получил отказ. 48-я дивизия, уже почти в полном окружении, изнемогала в неравном и непрерывном бою…

Пленные австрийцы у русского костра.

27-го вечером пришел, наконец, приказ корпусного командования – 48-й дивизии отходить на северо-запад. Отходить пришлось по ужасной, крутой горной дороге, занесенной снегом, но единственной свободной. Во время этого отступления австрийцы вышли наперерез у местечка Сины, надо было принять бой на улицах его и, чтобы выиграть время для пропуска через селение своей артиллерии, Корнилов, собрав все, что было под рукой, какие-то случайные команды и роту саперов, лично повел их в контратаку. На другой день дивизия выбилась, наконец, из кольца, не оставив противнику ни одного орудия (потеряны были только два зарядных ящика) и приведя с собой более 2000 плоенных».

Два военачальника, два совершенно противоположных взгляда. Одно пишет Брусилов, находившийся в сотне километров от места боев, и время его «Воспоминаний» относится к советскому периоду, другое – А. И. Деникин, непосредственный участник боевых действий, во время работы над своими мемуарами находившейся в эмиграции в Париже. Кому верить – не ясно?

Последний бой

К началу 1915 года Россия на фронтах Первой мировой войны потеряла 1,35 миллиона человек убитыми, ранеными и пленными из 5,5 миллиона, которые у нее были до начала войны. Русские артиллерийские батареи молчали из-за нехватки снарядов.

В таких условиях Россия решила предпринять в некотором смысле контр-действия. Ставка Верховного главнокомандующего на 1915 год планировала ведение широких наступательных операций. Первоначальный план, разработанный генерал-квартирмейстером Ставки генералом Ю. Н. Даниловым, предусматривал ведение наступательных операций на северо-западном направлении в сторону Восточной Пруссии с последующим переносом направления главного удара на Берлин. На юго-западном направлении планировалась оборона.

Однако такой план кампании 1915 года вызвал серьезные разногласия в высшем командовании российской действующей армии. С резкими возражениями выступили командующий Юго-Западным фронтом генерал Н. И. Иванов и его начальник штаба генерал М. В. Алексеев. Они полагали, что в интересах России следует, прежде всего, разгромить Австро-Венгрию. По их мнению, путь на Берлин лежал не через Восточную Пруссию, а через венгерские равнины и Вену.

Ставка Верховного главнокомандующего не проявила твердости в своем решении. Был найден компромиссный вариант: готовить одновременный удар и против Восточной Пруссии, и против Австро-Венгрии. Между тем такое наступление по двум расходящимся направлениям не соответствовало реальным возможностям российской армии.

К началу января 1915 года армии левого крыла Юго-Западного фронта занимали растянутое положение вдоль Карпатского хребта. Они вели оборонительные бои с австрийскими войсками, прикрывавшими пути на Венгерскую равнину.

В начале 1915 года в полосе Юго-Западного фронта русское командование начало готовить прорыв вражеской обороны в Карпатах силами 8-й армии генерала А. А. Брусилова. Неприятель, в свою очередь, для предстоящего наступления перебрасывал сюда войска с сербского фронта и с левого берега Вислы. В помощь Австро-Венгрии Германия в Карпаты направила около 90 тысяч человек. В полосе от Самбора до румынской границы против двух российских корпусов было сосредоточено до семи с половиной австро-германских. «По соотношению сил и степени их готовности, – писал А. М. Зайончковский, – участь Карпатской операции предрешалась уже не в пользу русских».

9 (22) – 11 (24) января германо-австрийские войска перешли в наступление в полосе Юго-Западного фронта от Буковины до Мезолабурча, нанося два удара: один от Ужгорода на Амбар, другой – от Мункача (Мукачев) на Стрий. Они намеревались, преодолев Карпаты, выйти на линию Перемышль, Стрий и затем продвигаться в направлении Львова.

Командующий Юго-Западным фронтом генерал Н. И. Иванов отдал директиву 8-й армии, усиленной 22-м корпусом, сдерживая противника частью сил восточнее Ужокского перевала, главными силами наступать на Гуменное и Ужгород, нанося главный удар во фланг и тыл австро-венграм, продвинувшимся на Самбор.

Весь январь и февраль 1915 года в заснеженных Карпатах шли ожесточенные кровопролитные бои. Армии генерала А. А. Брусилова пришлось оставить предгорья Карпат и отойти к Пруту и Днестру. Вновь сформированная 9-я российская армия (командующий генерал от кавалерии П. А. Лечицкий) пришла на помощь 8-й армии, и наступавший противник был остановлен.

К марту 1915 года боевые действия в Карпатах приобрели характер фронтального противостояния двух сторон, которое время от времени нарушалось проведением частных операций.

В январе 1915 года 48-я дивизия заняла главный карпатский гребень на линии Альзопагон – Фельзадор и закрепилась на достигнутом рубеже. В феврале Корнилов был произведен в генерал-лейтенанты. Его имя получило широкую известность в армейской среде.

В то же время боевые действия в Карпатах происходили в крайне сложных условиях. Сильный мороз, снег – по грудь. Наступать в таких условиях было практически невозможно, и обе стороны перешли к обороне, ограничиваясь перестрелкой.

Но любому затишью на войне непременно приходит конец. 2-я германская армия генерала Августа фон Макензена в составе десяти дивизий при 700 орудиях перешла в наступление в полосе 3-й русской армии (командующий генерал Радко Дмитриев), в которой имелось немногим более пяти дивизий и 160 орудий. Вскоре фронт 3-й армии был прорван в районе Горлицы. В связи с продвижением противника в глубину угроза нависла над правым флангом 8-й армии, где оборонялся 24-й корпус генерала А. А. Цурикова и 48-я пехотная дивизия генерала Л. Г. Корнилова.

В апреле 1915 года 48-я дивизия занимала укрепленные позиции левого боевого участка 24-го корпуса в тридцати километрах юго-западнее Дуклы. Справа находилась 49-я дивизия этого же корпуса, слева 12-я дивизия 12-го корпуса. В последних числах апреля германские и австрийские войска под общим руководством фельдмаршала Августа Макензена, разгромив главные силы 3-й русской армии, вышли во фланг и тыл 24-го корпуса. Вскоре после этого дивизия Корнилова была разгромлена, а сам он попал в плен. При этом официальная версия их выглядела примерно так: «В апреле 1915 года, прикрывая отступление Брусилова из-за Карпат силами одной своей «Стальной» дивизии, генерал Корнилов, взявший на себя в момент гибели дивизии личное командование одним из батальонов, был дважды ранен в руку и ногу и в числе всего лишь 7 уцелевших бойцов батальона, в течение четырех суток до конца пытавшихся прорваться к своим, в итоге (после упорного штыкового боя) попал в австрийский плен».

На самом деле события развивались следующим образом.

Угроза, нависшая над его правым флангом, вынудила генерала Цурикова отдать приказ на отступление. В первой половине суток 23 апреля 48-я дивизия, оставив двадцатикилометровый укрепленный рубеж, отошла на 25–30 километров, заняв необорудованный в инженерном отношении рубеж. Поздно вечером Лавр Георгиевич получил новый приказ об отходе дивизии на рубеж Рогл – Сенява, отстоящий в 15–20 километрах. Командир корпуса уехал в тыл, предоставив организацию отхода соединений командирам дивизий.

Объективно говоря, 48-я дивизия вполне могла избежать окружения. Но Корнилов, не имея информации от соседей, неправильно оценил обстановку. Вместо того чтобы быстрее выполнить полученный приказ, он предавался иллюзиям о переходе в наступление во фланг группировки противника, теснившей части соседней 49-й дивизии. Тем временем бригада 2-го германского корпуса, используя отход 49-й дивизии, уже заняла господствующие высоты на путях отхода частей 48-й пехотной дивизии.

Генерал Корнилов приказал 192-му полку, двум батальонам 190-го и батальону 189-го полков отбросить противника. Но атака, проведенная без поддержки огня артиллерии, не удалась. Наступающие, понеся тяжелые потери, залегли и окопались. Утром 24 апреля Корнилов послал командиру корпуса в Кросно следующее донесение: «Положение дивизии очень тяжелое, настоятельно необходимо содействие со стороны 49-й дивизии и 12-го корпуса». Но генерал Цуриков получил это донесение лишь вечером этого дня и никаких мер предпринять не успел.

Уже к полудню 24 апреля Лавру Георгиевичу стало ясно, что в случае дальнейшего промедления с отходом дивизии дело может принять дурной оборот. Поэтому он приказал артиллерийской бригаде выдвигаться через Мшану и Тилову на Дуклу, а оттуда через Ясионку и Любатовку на Ивонич. Однако при подходе к Мшану выяснилось, что в Тилове немцы. Тут же было отправлено новое донесение командиру корпуса. Артиллерийская бригада под командованием полковника Трофимова стала вести огонь по врагу. Вскоре для ее поддержки прибыл 189-й пехотный полк. Но во время развертывания для атаки он попал под мощный огонь пулеметов со стороны Мшаны. Солдаты в панике бросились в лес. Через несколько часов австрийцы пленили около трех тысяч человек.

К 18 часам немецкие войска заняли Дукл, а передовые части австрийцев – Тржициану. Кольцо окружения сомкнулось. Капитуляция в таких условиях была бы вполне естественной. Никто бы в те годы не стал бы судить командира дивизии за то, что он не желает губить понапрасну людей. Но Корнилов не был бы Корниловым, если бы не попытался вырваться из кольца окружения.

В наступивших сумерках дивизия пошла на прорыв. Удача улыбнулась только 191-му полку и батальону 190-го полка. Прикрывавший отход батальон 192-го Рымникского полка полег почти полностью. Однако были сохранены знамена всех полков.

С рассветом огонь противника обрушился на оставшиеся в окружении подразделения со всех сторон. Русские отчаянно отбивались. На предложение немецкого парламентера сдаться генерал Корнилов ответил, что он не может этого сделать без разрешения на то старшего командира. После этого он, предварительно в приказе по соединению сложив с себя командование дивизией, с группой офицеров штаба скрылся в лесах.

Информация о бегстве командира быстро распространилась среди остатков 48-й пехотной дивизии. Вскоре почти три с половиной тысячи солдат и офицеров оставшихся в живых, сдались немцам. Сам Корнилов, раненый в руку и ногу, и те семь человек, что ушли с ним, несколько суток без пищи и медикаментов блуждали по горам, надеясь перейти линию фронта. 28 апреля их, совершенно обессилевших, также взяли в плен австрийцы. На следующий день австрийские газеты сообщили: «Вчера нашими славными войсками взят в плен тяжело раненый генерал Корнилов, начальник 48-й пехотной дивизии».

Действия 48-й дивизии, несмотря на печальный исход, были высоко оценены командующим войсками Юго-Западного фронта генералом И. И. Ивановым, который обратился в вышестоящие инстанции с ходатайством о награждении доблестно сражавшихся частей дивизии и особенно ее командира. В частности, всем нижним чинам были жалованы Георгиевские кресты, а отличившимся в боях офицерам – ордена Святого Георгия 4-й степени.

Георгиевское оружие «За храбрость».

Но непосредственный начальник Корнилова командир корпуса генерал А. А. Цуриков считал Лавра Георгиевича ответственным за гибель 48-й дивизии и требовал суда над ним. Правда, его голос был не услышан из за дифирамбов, которые пел Корнилову генерал Иванов.

Иванов не только не слышал какие-либо отрицательные моменты о действиях Л. Г. Корнилова, но и умышленно глушил их. Так, в деле Оперативного отделения Управления генерал-квартирмейстера Юго-Западного фронта (ч. II, стр. 146) была впоследствии обнаружена следующая телеграмма командующего Н. И. Иванова, отправленная им 26 апреля во Львов генералу Половцеву. Она гласила: «Прошу принять самые решительные меры по содержанию передаваемой ниже относительно генерала Поповича-Липовац, части телеграммы начальника штаба 3-й армии, который сообщает следующее: «Раненый в бедро генерал Попович-Липовац эвакуировался во Львов и с пути прислал телеграмму панического содержания, в которой изображает бой 48-й дивизии в весьма субъективной окраске страждущего от ран человека. Крайне необходимо принять меры к тому, чтобы во Львове его рассказы не произвели вредного впечатления и весь прекрасный бой этой дивизии не получил бы одностороннего освещения».

При этом нужно заметить, что черногорец Попович-Липовац, кавалер четырех солдатских и офицерского георгиевских крестов, старший адъютант (начальник штаба. – Авт.) пехотной бригады корниловской дивизии, по всей видимости пытался высказать какую-то правду о бое 48-й дивизии. Но эта правда тогда была уже никому не нужна.

Впоследствии не был услышан и другой человек – генерал-майор Генерального штаба Е. И. Мартынов, который в книге «Корнилов. История попытки переворота» так описывает данные события.

При общем отступлении русских армий под ударами Макензена 48-я дивизия имела полную возможность отойти и погибла лишь вследствие безобразного управления войсками со стороны командира корпуса Цурикова, и особенно самого Корнилова, который неверно оценивал обстановку, не исполнял приказаний, не поддерживал связи с соседней 49-й дивизией, не сумел организовать отступательное движение, а главное, неоднократно менял свои решения и терял время. Из состава 48-й дивизии заблаговременно отступили Ларго-Кагульский полк и батальон очаковцев, а также были сохранены знамена всех полков, отправленные со своим прикрытием в обоз второго разряда. Остальные части дивизии были окружены австрийскими и германскими войсками к югу от местечка Дукла.

Днем 23 апреля австрийцы захватили врасплох 48-ю артиллерийскую бригаду, стоявшую в резервном порядке между деревнями Мшана и Тилова, при этом спаслось только пять орудий, вывезенных взбесившимися лошадьми. Затем вечером того же дня близ деревни Тилова после беспорядочного сопротивления было взято австрийцами из состава 48-й дивизии около 3 тысяч пленных.

В заключение Мартынов пишет так: «7 мая (24 апреля) остатки этой дивизии появились на высоте Хировагора, перед войсками генерала фон-Эммиха. На предложение немецкого парламентера сдаться начальник дивизии ответил, что он не может этого сделать, сложил с себя командование и исчез со своим штабом в лесах. Вслед за этим 3 500 человек сдались корпусу Эммиха. После четырехдневного блуждания в Карпатах генерал Корнилов 12 мая (29 апреля) со всем своим штабом также сдался одной австрийской войсковой части».

Примерно то же самое в книге «На трудном перевале» пишет бывший военный министр Временного правительства А. И. Верховский. Он отмечает, что сам Корнилов с группой штабных офицеров бежал в горы, но через несколько дней, изголодавшись, спустился вниз и был захвачен в плен австрийским разъездом. Генерал Иванов пытался найти хоть что-нибудь, что было бы похоже на подвиг и могло бы поддержать дух войск. Сознательно искажая правду, он прославил Корнилова и его дивизию за их мужественное поведение в бою. Из Корнилова сделали героя на смех и удивление тем, кто знал, в чем заключался этот «подвиг».

Не исключено, что эти утверждения недалеки от истины. Известно, что по факту дуклинской катастрофы специальной комиссией было начато следствие. Но оно прекратилось после возвращения Лавра Георгиевича из плена.

28 апреля 1915 года, спустя всего несколько дней после гибели дивизии и до получения каких-либо материалов расследования этого случая, император Николай II подписал Указ о награждении генерала Корнилова за эти бои орденом Святого Георгия 3-й степени.

Плен

В плену Корнилов был первоначально помещен в замок Нейгенбах, близ Вены, а затем перевезен в Венгрию, в замок князя Эстергази в селении Лека. Несмотря на прекрасный уход и лечение, раны заживали медленно. До конца своей жизни генерал прихрамывал, а его левая рука работала очень плохо.

Плен для генерала в те годы сегодня может показаться чуть ли не курортом. Неплохое питание, медицинский уход, возможность пользоваться услугами денщика, делать покупки. В принципе можно было бы и вовсе получить свободу, дав подписку о дальнейшем неучастии в боевых действиях. Но Лавр Корнилов имел твердые понятия о чести и воинском долге. Он страшно томился в плену, рвался к боевой деятельности. К тому же не давало покоя его неудовлетворенное честолюбие. Лавр Георгиевич не мог смириться с тем, что в возрасте 45 лет пришел конец его военной карьеры.

Русские солдаты в австрийском плену.

…Замок Лека был очень хорошо охраняем. Вместе с Корниловым в нем находился и возвратившийся на службу с началом войны генерал Е. И. Мартынов, разведывательный планер которого был сбит противником над Львовом. Пленных генералов периодически посещали главнокомандующий венгерской армией эрцгерцог Иосиф и другие высшие чины Венгерской армии, которые считали своим долгом лично познакомиться с русскими генералами и высказать им свое уважение, как мужественным солдатам.

Однажды, прогуливаясь по селению Лека, Лавр Георгиевич увидел идущую строем группу солдат 48-й дивизии в сопровождении нескольких австрийских конвоиров. Он приказал конвоирам остановить строй, и обратился с приветствием к бывшим своим подчиненным. После этого солдаты бросились к своему командиру, начали обнимать его, а затем подбрасывать на руках. Конвоиры молча смотрели на это, не вмешиваясь.

Пленный Л. Г. Корнилов беседует с главнокомандующим Венгерской армией эрцгерцогом Иосифом Габсбурским.

Вначале в госпитале, а потом уже в крепости Корнилов занимался совершенствованием своего немецкого языка, а также изучал быт и нравы австрийской армии. И в этом деле австрийское командование пошло ему навстречу. В обучение Корнилову был выделен солдат – бывший учитель немецкого языка, а также офицер-австриец, который знакомил Лавра Георгиевича с состоянием австрийской армии.

Едва оправившись от ран, генералы Корнилов и Мартынов решили бежать. План был и прост, и сложен. Решили вместе с находившимся в плену русским военным авиатором Васильевым захватить стоявший в поле недалеко от селения аэроплан и на нем совершить побег. Благо в дневное время в селение им разрешалось выходить без охраны, а стоявший в поле аэроплан охранялся одним солдатом из инвалидной команды. Но эта попытка не удалась по той причине, что о ней стало известно и другим русским офицерам, содержавшимся в замке, и кто-то из них сообщил об этом австрийскому командованию.

Весной 1916 года пленники снова задумали бежать, но теперь уже пешим порядком. Для безопасного передвижения по стране нужны были документы. Решили подкупить кастеляна замка. Однако тот доложил обо всем своему начальнику. Австрийский полковник произвел дознание и конфисковал найденный в комнате Мартынова штатский костюм. Корнилов же остался в стороне, благодаря тому, что его имя при разговоре с кастеляном не упоминалось. После этого инцидента охрана была усилена. Побег из замка Лека стал практически невозможным.

Л. Г. Корнилов в плену.

Корнилову стало известно, что у нескольких русских офицеров, находившихся в лагере в селении Кассек, имеются надежные документы. Лавр Георгиевич задумал совершить побег из лагеря-госпиталя, расположенного в Кассеке. Для того чтобы попасть туда, он почти перестал есть, пил крепко заваренный чай-чефир, вызывая тем самым частое сердцебиение. В июне 1916 года его наконец-то положили в кассекский госпиталь. Спустя некоторое время был послан туда же и его вестовой Дмитрий Цесарский. В госпитале работал русский врач Гутковский, и Лавр Георгиевич посвятил его в свои планы. Через него Корнилову удалось за двадцать тысяч крон золотом договориться с фельдшером чехом Францом Мрняком, который взялся добыть нужные документы и довести Лавра Георгиевича до железнодорожной станции Карасбеш, откуда тот поездом планировал добраться до румынской границы (напомню, что Румыния была союзницей России во время Первой мировой войны, но в июле 1916 года она еще в войне не участвовала).

И вот 29 июля 1916 года в форме австрийского ландштурмиста, с соответствующими поддельными документами, в сопровождении Мрняка Лавр Георгиевич среди белого дня покинул замок Нейгенбах. Доктор Гутковский и другие русские офицеры тщательно скрывали побег генерала. Денщик Корнилова Д. Цесарский лег в его кровать и укрывшись с головой, изображал спящего.

Хватились Корнилова лишь через несколько дней. Во время отпевания умершего в лагере русского офицера генерал не явился на ритуальную церемонию, а такое отношение к памяти боевого товарища считалось чрезвычайным происшествием. Также оказалось, что чех Мрняк перед свои уходом написал письмо своему отцу, но почему-то забыл его отправить, и это письмо было найдено.

К тому времени беглецы уже достигли по железной дороге станции Карансебаш, откуда они должны были пешком добираться до румынской границы. Уйдя в горы, Корнилов и Мрняк переоделись в штатское платье, которое они до сих пор носили в своих ранцах, и начали выдвижение к границе. При этом они шли медленно, избегая патрулей и застав, сторонясь проезжих дорог, питаясь кореньями и лесными ягодами.

Около села Барло измученный голодом чех не выдержал и решил зайти в этот населенный пункт в поисках пищи. Корнилов остался его ждать в лесу. Но Мрняку не повезло. На улице села он был остановлен жандармами, которые уже знали о побеге из замка Нейгенбах. Его судили и приговорили к смертной казни через повешение, но впоследствии наказание было заменено заключением в тюрьме на двадцать пять лет.

Австрийцы, поняв, что Корнилов скрывается где-то поблизости, начали прочесывать местность. Но Лавр Георгиевич смог ускользнуть от погони. На несколько дней он нашел приют и помощь в шалаше пастуха-славянина, который и довел его до границы, а также указал наиболее удобный участок для ее преодоления, которым пользовались контрабандисты.

В ночь 18 августа Л. Г. Корнилов перешел австро-румынскую границу и уже не таясь начал движение по территории этой страны. В то время полиция Румынии, в частности, была занята и тем, что отлавливала на территории страны русских и австрийских дезертиров, не желавших сражаться на фронтах Первой мировой войны и искавших спасения в нейтральных сопредельных странах. Время от времени пойманных дезертиров для установления их личности под конвоем провожали в специальные фильтрационные лагеря.

Плакат «Помощь пленным» периода Первой мировой войны.

Корнилов также не избежал такой участи. Он был задержан румынскими полицейскими и включен в группу дезертиров. 28 августа эта группа прибыла в румынский город Турну-Северян, где находилась центральная комендатура.

Очевидцы так описывают последующие события. «Ранним утром 28 августа 1916 года на запыленную площадь румынского городка Турну-Северян пригнали группу русских солдат, то ли бежавших из австрийского плена, то ли дезертиров. Изможденные, оборванные, босые, они выглядели усталыми и угрюмыми. Вышедший к ним русский штабс-капитан объявил, что Румыния только что вступила в войну с Германией и Австро-Венгрией и что после проверки все они будут переданы в формирующуюся здесь часть для отправки на фронт.

Он уже было собирался уходить, как вдруг от строя отделился небольшого роста, тощий, заросший рыжеватой щетиной пленный. Подойдя к офицеру, он резким охрипшим голосом крикнул:

– Постойте! Я скажу, кто я!

«Наверное офицер – подумал капитан. Нехорошо я эдак – всех сразу под одну гребенку…»

– Вы офицер? – спросил он как можно участливее. – В каком чине?

Человек стоял перед ним покачиваясь, и спазматические, булькающие звуки вырывались у него из горла. Наконец он овладел собой и громко произнес:

– Я генерал-лейтенант Корнилов! Дайте мне приют!

31 августа Л. Г. Корнилов был уже в Бухаресте, оттуда через Киев выехал в Могилев. В Ставке его принял царь, вручив ранее пожалованный орден Святого Георгия 3-й степени. Всего в австрийском плену Лавр Георгиевич пробыл 1 год, 3 месяца и 19 дней.

Бежавший из плена командир дивизии стал весьма популярен в России, он даже вызвал взрыв национальной гордости. Репортеры всех мастей брали у Лавра Георгиевича интервью. Его портреты печатались в иллюстрированных журналах. В Петрограде Корнилова чествовали юнкера Михайловского училища, которое Лавр Георгиевич когда-то закончил. Один из них прочитал в его честь стихи собственного сочинения. Сибирские казаки из станицы Каркалинской, к которой был приписан Корнилов, прислали земляку золотой нательный крест.

Конец трудного года

В сентябре 1916 года генерал-лейтенант Л. Г. Корнилов отбыл из Петербурга вновь на Юго-Западный фронт, но уже с повышением в должности: ему доверили 25-й армейский корпус, входивший в состав Особой армии. В то время этим фронтом уже командовал А. А. Брусилов, а Особой армией – генерал от кавалерии В. И. Гурко.

Особая армия была сформирована 26 июня 1916 года из частей и соединений стратегического резерва Ставки Верховного главнокомандующего в полосе Юго-Западного фронта в составе 1-го и 30-го армейских и 5-го кавалерийского корпусов. Затем в ее состав был включен и 25-й армейский корпус. Название «Особой» она получила из суеверных опасений потому, чтобы не являться «13-й». Командовал армией генерал от кавалерии В. М. Безобразов.

Орден Святого Георгия 3-й степени, врученный Л. Г. Корнилову после побега из плена.

По сформировании Особая армия заняла место между 3-й армией Западного и 8-й Юго-Западного фронтов. Летом 1916 года она участвовала в наступлении Юго-Западного фронта (Брусиловский прорыв). Тогда ей была поставлена задача наступать на Ковель с юга. Наступление вылилось в ряд безуспешных попыток овладеть сильно укрепленными позициями, расположенными в болотистых дефиле реки Стохода. 30 июля Особую армию переподчинили Западному фронту с прежней задачей – наступать на Ковель. Однако командование фронта неоднократно переносило сроки наступления, и в начале сентября ввиду бесперспективности дальнейших усилий на этом направлении операция была отменена.

В августе 1916 года в командование армией вступил генерал от кавалерии В. И. Гурко. 10 ноября того же года на этом посту он был сменен генералом от инфантерии П. С. Балуевым, который занимал должность командующего армией с приставкой «врио».

25-й корпус, который принял Л. Г. Корнилов, состоял из 3-й гренадерской и 46-й пехотной дивизий, 46-й артиллерийской бригады, 25-го отдельного мортирного дивизиона и 25-го отдельного саперного батальона, а также ряда отдельных подразделений (искровой и воздухоплавательной рот) и других тыловых учреждений. Начальником штаба корпуса был генерал-майор В. А. Карликов.

Приняв корпус, Лавр Георгиевич сразу же начал для знакомства объезжать подчиненные ему части, знакомясь с их командирами и личным составом. При этом он видел, что по сравнению с весной 1915 года состояние войск сильно ухудшилось. В строю подразделений все чаще встречались пожилые люди, призванные из резерва. Среди офицеров, особенно младших, было много лиц, окончивших школы прапорщиков военного времени.

Вернувшись в штаб корпуса, Лавр Георгиевич начал расспрашивать своего начальника штаба о боевых возможностях подчиненных ему войск.

– Не могу вас ничем порадовать, – развел руками Карликов. – С каждым днем по частям происшествий все больше. На позициях время от времени появляются какие-то «темные» люди, которые ведут агитацию против войны. Командиры дивизий назначают специальные отряды, для поимки этих агитаторов, но пока эти меры себя не оправдали.

– И при прежнем командире корпуса Юрии Никифоровиче Данилове тоже так было?

– Все началось после свертывания наступательной операции Юго-Западного фронта. Во время наступления солдаты прибодрились, думали, скоро конец войне.

А на деле вышло совсем по-другому.

– Вы, Вячеслав Александрович, не должны оправдывать расхлябанность солдат никакими обстоятельствами, – сказал Корнилов. – Наша задача в кратчайшее время сделать корпус, способный вести наступление.

Но шли дни, и перемен к лучшему не происходило. Обескровленная, измотанная боями и лишениями русская армия, практически состоявшая из крестьян, оторванных от своих хозяйств, не хотела воевать. А тут еще всякие неприятные слухи, доходившие до окопов из Петрограда.

Конец 1916 года для России был тяжелым.

К концу 1916 года в России, как и в других странах, в связи с небывалой по масштабам войной ухудшалась экономическая ситуация. В результате мобилизаций в армию в семи губерниях Нечерноземья без работников-мужчин осталось 33 % хозяйств. Вообще, в целом, российская экономика значительно уступала в техническом вооружении зарубежным: по количеству лошадиных сил германская промышленность превосходила российскую в 13 раз, французская – в 10 раз. То, что за рубежом производилось при помощи техники, в России большей частью изготовлялось руками, а их не хватало, так как армия и военное производство изъяло из экономики и сельского хозяйства миллионы рабочих рук.

Частично компенсировать нехватку рабочих рук удалось благодаря массовому переходу к менее трудоемким производственным процессам, а также массовому привлечению военнопленных к полевым работам. Так, на работы среди сельских производителей привлекалось до 500 тысяч пленных немцев и австрийцев.

Стремительно росли цены, которые к концу 1916 года по сравнению с довоенным выросли более чем в три раза, существенно опережая рост доходов населения.

В то же время рабочий класс, в отличие от крестьянства, не бедствовал. В начале 1917 года квалифицированный столичный рабочий на оборонном заводе получал примерно пять рублей в день, а чернорабочий – три рубля, при том, что фунт черного хлеба стоил 5 копеек, говядины – 40 копеек, сливочного масла – 50 копеек. И все эти продукты были в продаже. Правда, с августа 1916 года сахар продавался только по карточкам.

Хлеб также был. Урожай зерновых хлебов в 1916 году дал 444 миллиона пудов излишка. Кроме того, запасы прошлых лет составляли около 500 миллионов пудов. Мясного скота, а также картофеля и овощей в стране было достаточно. Однако все эти запасы находились в отдаленных областях империи, откуда при нехватке подвижного состава на железных дорогах их нелегко было вывезти. Поэтому третий год войны был наиболее трудным в продовольственном отношении.

При том, что хлеб в целом в стране был, на склады он не пошел, оставшись в деревнях. Запасы в 65 миллионов пудов, оставшиеся от 1915 года, не только не были восполнены, но, наоборот, резко уменьшились. В декабре 1916 года правительство в лице нового министра земледелия, председателя Особого совещания по продовольствию Александра Риттиха вынуждено было пойти на крайнюю меру – ввести обязательную поставку хлеба в казну по твердой цене согласно разверстке. Разверстку хлеба в количестве 772 миллиона пудов предполагалось произвести подворно.

29 ноября 1916 года управляющий министерства земледелия Александр Риттих подписал постановление «О разверстке зерновых хлебов и фуража, приобретаемых для потребностей, связанных с обороной», которое было опубликовано 2 декабря 1916 года. Сроки на доведение размеров разверстки устанавливались крайне сжатые: до 8 декабря ее требования должны были выполнить губернии, к 14 декабря – уезды, к 20 декабря – волости и экономии, к 24 декабря – села. Вполне понятно, что эти меры селом были встречены негативно, как и попытки ввести в конце 1916 года твердые цены на продовольствие, которые деревня сочла заниженными.

В декабре 1916 года российское правительство попыталось конфисковать хлеб из сельских «запасных магазинов», где крестьянские общины хранили запас на случай голода, но эта мера была отменена после ряда народных столкновений с полицией.

Экономические трудности больно били по снабжению войск: в декабре 1916 года нормы для солдат на фронте были уменьшены с трех фунтов хлеба в день до двух, в прифронтовой полосе – до полутора фунтов. Резко сократилось снабжение кавалерии и конной артиллерии овсом. В декабре план по закупкам продовольствия для действующей армии выполнен всего на 52 процента, также армия недополучила 67 процентов других продовольственных грузов.

Правда, с аналогичными экономическими проблемами пришлось столкнуться всем воюющим державам.

Так, посевные площади в Германии к 1917 году сократились на 16 процентов, во Франции – на 33, а в Британии, наоборот, увеличились на 12,8 процента.

Положение германской экономики особо усугубляется британской морской блокадой. Уже в 1914–1915 годах Германия вводит продразверстку, государственную хлебную и картофельную монополию. В 1916 году там были введены карточки на масло, жиры, мясные продукты, картофель, на покупку одежды. С осени 1916 года, в связи со снижением урожая картофеля, его стали заменять брюквой, ставшей едва ли не единственным доступным продуктом питания для трудящихся. Голодную зиму 1916/17 года немецкий народ прозвал «брюквенной зимой».

6 декабря в Германии вступает в силу так называемый закон о вспомогательной отечественной службе: все мужчины в возрасте от 17 до 60 лет, не занятые в армии или в промышленности, сельском или лесном хозяйстве, обязаны были поступать на работу в военную промышленность. Можно сказать, что с этого дня Германия перешла в режим тотальной войны – абсолютно все должны были воевать, на фронте или в тылу.

Частое отсутствие императора в столице не способствовало и политическому единству общества, в том числе и его высших слоев. В ноябре – декабре 1916 высшая аристократия начинает обсуждать предполагаемое свержение Николая II с заменой его на одного из великих князей, скорее всего Николая Николаевича. 2 декабря Великий князь Павел Александрович, после царской опалы на Николая Михайловича возглавивший «великокняжескую фронду», от имени семейного совета Романовых потребовал от Николая II введения конституции.

Не в лучшем состоянии были и дела на фронтах. В частности, на Румынском фронте в развернувшемся сражении за Бухарест германо-болгарские войска к 3 декабря нанесли поражение румынам. В ходе обороны столицы страны французский генерал Бертло, направленный французским главнокомандующим Жозефом Жоффром, безуспешно попытался организовать контрудар с фланга, подобный тому, который спас Париж во время Битвы на Марне в 1914 году. Энергичный Бертло истратил последние резервы румынской армии, не сумев оказать Центральным державам какого-либо серьезного сопротивления. 6 декабря войска Четверного союза вошли в Бухарест. При отступлении румынские войска потеряли около 90 тысяч убитыми, ранеными и пленными, 124 орудия и 115 пулеметов. Отход румын в Молдавию прикрывали 3-й (командующий граф Келлер) и 4-й (командующий Хан Алиев) конные корпуса. Временной столицей Румынии стал город Яссы. Правда, 19–21 декабря в боях у Путны фланговые части российских 9-й и 4-й армий (24-й корпус, 14-я дивизия) сумели остановить наступление германских войск 9-й армии, пытавшихся ударить в стык этих армий.

Перед лицом тотальной катастрофы русское командование направило подкрепления, чтобы помешать наступлению Макензена на юг России. В декабре 1916 года в русской армии был создан Румынский фронт (командующий Сахаров). В него вошли остатки румынских войск, а также Дунайская, 6-я, 4-я и 9-я русские армии. Таким образом румынская армия была разбита, территория страны оккупирована, а российской армии пришлось выделять дополнительные средства для того, чтобы закрыть участок нового образовавшегося Румынского фронта.

В ходе Рождественского сражения (сражение при Рымнике-Сарате) 7-й, 30-й корпуса 4-й русской армии, а также остатки румынских войск в ходе упорных боев были к 28 декабря отброшены на Серет. При этом потери российских войск составили около 40 тысяч человек, из которых до 10 тысяч – пленными. В частности, в 7-м российском корпусе эти бои считались самыми тяжелыми за всю войну.

Общее положение не спасло и наступление Юго-Западного фронта, впоследствии названное Брусиловским прорывом. На его первом этапе (июнь – июль 1916 года) наступательные операции имели успех, но на втором (август – октябрь 1916 года) российские войска терпели поражения, и все попытки перейти в наступление войсками Центральных держав были отбиты. Потери российской армии в ходе этих безуспешных сражений, инициированных А. А. Брусиловым, составили 750 тысяч человек, причем полегли на полях сражений лучшие части, которые восстановить Российская империя оказалась не в силах.

9 декабря 1916 года в России Государственный совет встает в оппозицию к Николаю II, заявляя о том, что «предостерегает царя против гибельного действия закулисных влияний», имея в виду Распутина.

В России к 1917 году А. Ф. Керенский был уже довольно известным политиком, также возглавлявшим фракцию «трудовиков» в Государственной думе IV созыва. В своей думской речи 16 декабря 1916 года он фактически призывает к свержению самодержавия, после чего императрица Александра Федоровна заявила, что «Керенского следует повесить».

Распутин. Карикатура начала 1917 г.

До революции Керенский был под наблюдением Охранного отделения под кличкой «Скорый» из-за привычки бегать по улицам, на ходу запрыгивая в трамвай и спрыгивая обратно, и для слежки за ним полиции приходилось нанимать извозчика. С 1915 года Александр Федорович также являлся Генеральным секретарем Верховного совета Великого Востока народов России, масонской организации, вышедшей из Великого Востока Франции. Но Великий Восток народов России не признавался другими масонскими послушаниями как масонская организация, так как приоритетной задачей для себя ставил политическую активность. Керенский в своих воспоминаниях писал: «Предложение о вступлении в масоны я получил в 1912 году, сразу же после избрания в IV Думу. После серьезных размышлений я пришел к выводу, что мои собственные цели совпадают с целями общества, и принял это предложение. Следует подчеркнуть, что общество, в которое я вступил, было не совсем обычной масонской организацией. Необычным прежде всего было то, что общество разорвало все связи с зарубежными организациями и допускало в свои ряды женщин. Далее, были ликвидированы сложный ритуал и масонская система степеней; была сохранена лишь непременная внутренняя дисциплина, гарантировавшая высокие моральные качества членов и их способность хранить тайну. Не велись никакие письменные отчеты, не составлялись списки членов ложи. Такое поддержание секретности не приводило к утечке информации о целях и структуре общества. Изучая в Гуверовском институте циркуляры Департамента полиции, я не обнаружил в них никаких данных о существовании нашего общества, даже в тех двух циркулярах, которые касаются меня лично».

Л. Г. Корнилов, конечно, не был масоном. Но масонство проникло в ряды высших военачальников русской императорской армии. По некоторым данным масонами был генерал М. В. Алексеев и многие другие. Так, на могиле генерала А. М. Зайончковского (Новодевичьий монастырь), который либо ничем себя не проявлял, занимая «придвоные» должности, либо, имея значительное превосходство в силах, был в боевых условиях бит в Румынии, установлен любопытный монумент, про который ходит слух, что это некий символ принадлежности к масонской ложе.

В конце 1916 года член Госсовета Владимир Гурко, родной брат генерала Василия Гурко, обращается к Николаю II с запиской о приближающемся исчерпании Россией мобилизационных ресурсов. Им были предложены такие меры, как «постепенное привлечение к военной службе инородцев, к тому законом ныне не обязанных», «возвращение на заводы квалифицированных рабочих с заменою их соответствующим числом подлежащих освидетельствованию и признанных годными для несения военной службы белобилетников» и «бережливое расходование человеческого материала в боях». 2 (22) декабря с аналогичной запиской к врид начальника штаба Верховного главнокомандующего генералу Василию Гурко обращается военный министр Шуваев. Он пишет: «Принимая во внимание, что для пополнения потерь в армии штаб Верховного главнокомандующего признает необходимым высылку ежемесячно в среднем 300 000 человек, можно сказать, что имеющихся в распоряжении Военного министерства контингентов хватит для продолжения войны лишь в течение 6–9 месяцев». К 1917 году общие потери Российской империи в Первой мировой войне составили порядка 2,5 миллиона солдат (убитых в бою, пропавших без вести, умерших от ран и болезней, умерших в плену) и не менее 1 миллиона мирных жителей.

27 декабря 1916 года получил отставку председатель Совета министров А. Трепов, и в тот же день главой правительства безо всяких консультаций с думскими лидерами Николай II назначил Н. Голицына. За 1916 год Николай II сменил четырех председателей Совета министров (И. Горемыкина, Б. Штюрмера, А. Трепова и кн. Н. Голицына), четырех министров внутренних дел (А. Хвостова, Б. Штюрмера, А. Хвостова и А. Протопопова), трех министров иностранных дел (С. Сазонова, Б. Штюрмера и Н. Покровского), двух военных министров (А. Поливанова, Д. Шуваева) и трех министров юстиции (А. Хвостова, А. Макарова и Н. Добровольского).

С декабря 1916 года в придворной и политической среде ожидался «переворот» в той или иной форме, возможное отречение императора в пользу Цесаревича Алексея при регентстве великого князя Михаила Александровича.

В ночь с 16 на 17 (29/30) декабря был убит Григорий Распутин (Новых). Позднее спикер Государственной думы Родзянко выскажется по этому поводу, что это было началом революции. На стороне убийцы Распутина Дмитрия Павловича выступил ряд членов императорской фамилии, обратившихся к царю с коллективным письмом, прося большего снисхождения к этому человеку. После убийства Распутина взгляды «фронды» становились все более решительными. Французский посол в Петрограде Морис Палеолог в своем дневнике сделал запись, утверждавшую, что великие князья Кирилл, Борис, Андрей Владимировичи и Гавриил Константинович открыто обсуждают перспективы дворцового переворота с целью воцарения великого князя Николая Николаевича. К новому 1917 году отношения царя и императрицы с остальными членами императорской фамилии настолько испортились, и они даже собирались проигнорировать традиционный Новогодний прием.

Председатель российской Госдумы Родзянко просит царя об отставке министра внутренних дел Протопопова под предлогом его «психической ненормальности», на что Николай II замечает: «Ну, наверное, он сошел с ума после того, как я назначил его министром».

В Туркестане продолжалось восстание под руководством А. Иманова и А. Жанбосынова. Россия морально проигрывала «битву за Среднюю Азию». Как указывал депутат Государственной думы кадет Василий Степанов, восстание и его подавление создали «глубокую рытвину между местным населением и властью, превратив их в два враждебных лагеря, и в то же время привели к интенсивному росту национального самосознания народов края».

Глава третья

На волне революции

Агония самодержавия

Наступивший новый 1917 год не принес России долгожданного покоя. Уже 9 января в Петрограде по случаю годовщины Кровавого воскресенья 1905 года прошла манифестация, в которой приняли участие до 50 тысяч рабочих. Власти отреагировали на это «должным образом». Для предупреждения беспорядков в столице 5 февраля был создан особый военный округ под командованием генерала С. С. Хабалова, известного участием в подавлении революции 1905 года.

Страну раскачивали изнутри. 14 февраля открылась очередная сессия Государственной думы, на которой депутаты потребовали отставки неспособных министров. В этот день в Петрограде бастовало уже 80 тысяч рабочих.

22 февраля Николай II выехал из Царского Села в Ставку. В Могилеве его встречал генерал М. В. Алексеев, вернувшийся к исполнению обязанностей начальника штаба после болезни. Доклад о положении дел на фронтах продолжался около часа. Верховный скучал по семье и не был настроен на работу. «Пусто показалось в доме без Алексея (сына)», – записал он в тот день в своем дневнике.

Ставка. Николай II, генералы М. В. Алексеев и М. С. Пустовойтенко.

Февраль 1917 г.

К вечеру 23 февраля в Ставку поступили сведения о том, что в Петрограде толпы народа запрудили улицы, требуя хлеба. Слух о введении хлебных карточек взволновал жителей города. В следующие дни характер уличных скопищ стал видоизменяться. Волнения широко охватили заводы. На улицы выходили рабочие. Среди них появились агитаторы. Из народных толп стали выкрикивать лозунги: «Долой самодержавие! Долой войну!» Появились красные флаги, носившие аналогичные надписи. Распевались революционные песни.

В это время император жил привычной для него жизнью Ставки и переживаниями за семью. 24 февраля в своем дневнике он пишет: «В 10.30 пришел к докладу, который кончился к 12 часам. Перед завтраком принесли мне от имени бельгийского короля Военный крест. Погода была неприятная – метель. Погулял немного в садике. Читал и писал. Вчера Ольга и Алексей заболели корью, а сегодня Татьяна последовала их примеру».

В ночь на 25 февраля в Петрограде были проведены многочисленные аресты, подлившие еще больше масла в огонь. Как доносил в Ставку командующий войсками Петроградского военного округа генерал С. С. Хабалов, число бастовавших исчислялось в двести пятьдесят тысяч человек.

В полдень 25 февраля император получил от Александры Федоровны телеграмму: «Я очень встревожена положением в городе…», писала она. Спустя час поступило сообщение от М. В. Родзянко: «Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт, продовольствие и топливо пришли в полное расстройство. Растет общее недовольство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца».

Прошло не менее получаса и в Ставку пришла новая телеграмма от М. В. Родзянко. Она была рассчитана, прежде всего, на генерала М. В. Алексеева, но копии ее были адресованы командующим войсками фронтов. Телеграмма гласила: «Обстановка настоятельно требует передачи власти лицу…, которому будет поручено составить правительство, пользующееся доверием всего населения». В данной телеграмме Родзянко просил военных руководителей высказаться по этому вопросу.

В ответ на полученные донесения император направил в столицу телеграмму, требуя прекратить беспорядки. Утром 26 февраля войска в разных местах Петрограда открыли огонь по возбужденным народным толпам.

24 февраля (9 марта) в Петрограде начались столкновения демонстрантов, которые несли лозунги «Долой самодержавие!» и «Долой войну!», с полицией. Со следующего дня эта забастовка приобрела всеобщий характер. Казаки, направленные для разгона демонстрантов, несмотря на приказ, не решаются открывать огонь.

Тучи сгущались…

27 февраля утром председатель Государственной думы обратился к государю с очередной телеграммой: «Положение ухудшается, надо принять немедленно меры, ибо завтра будет уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба родины и династии».

«Первые сообщения о происшедшей революции, – писал в те дни А. Ф. Керенский, – Николай II воспринял спокойно. Неизбежные беспорядки в связи с разрывом с Думой предусматривались в его плане восстановления абсолютизма, а командующий специальными вооруженными силами, дислоцированными в Петрограде, генерал Хабалов заверил царя, что «войска выполнят свой долг». Действительно, несколько гвардейских кавалерийских полков, отозванных с фронта, как это и обещал царь перед отъездом 22 февраля в Ставку, уже двигались в направлении столицы».

Тревожные сигналы со столицы поступали один за другим. «Трудно думать, – отмечал генерал А. И. Деникин, – что и в этот день государь не отдавал себе ясного отчета в катастрофическом положении». Но «он – слабовольный и нерешительный человек – искал малейшего предлога, чтобы отдалить час решения… Во всяком случае, новое внушительное представление генерала Алексеева, поддержанное ответными телеграммами командующих на призыв Родзянко, не имело успеха».

Утром 27 февраля к царю обратился его брат, великий князь Михаил Александрович, умоляя государя прекратить беспорядки, назначив такого премьер-министра, который будет пользоваться доверием Думы и общественности. Однако Николай II в весьма резкой форме посоветовал великому князю не вмешиваться не в свои дела. Он приказал генералу С. С. Хабалову использовать все имеющиеся в его распоряжении средства для подавления бунта. В тот же день император отдал приказ генералу Н. И. Иванову отправиться в Царское Село.

Сам государь, обеспокоенный участью своей семьи, утром 28 февраля поехал в Царское Село, не приняв никакого определенного решения. Оставшийся во главе Ставки генерал Алексеев, как считал А. И. Деникин, «не обладал достаточной твердостью, властностью и влиянием, чтобы заставить государя решиться на тот шаг, необходимость которого осознавалась даже императрицей».

На следующий день на узловой станции Дно, через которую шел путь в Царское Село, комиссар по железнодорожному транспорту Бубликов распорядился остановить императорский поезд, а также состав с его свитой. Узнав, что путь через станцию Дно закрыт, царь после лихорадочных консультаций с приближенными приказал отправить состав в Псков, где находился штаб командующего Северным фронтом генерала Н. В. Рузского. Путь в этом направлении был еще свободен.

1 марта в 7.30 вечера Николай II прибыл в Псков, где его встретил генерал Н. В. Рузский с офицерами своего штаба. По свидетельству очевидцев, «во время этой нелегкой поездки царь не проявлял никаких признаков нервозности или раздражения. В этом и не было ничего удивительного, ибо ему была всегда свойственна какая-то странная способность равнодушно воспринимать внешние события. Спустя час он заслушал в своем личном вагоне доклады генерала Рузского и начальника штаба фронта о происшедших за время его поездки событиях. Они никоим образом не изменили состояния его духа.

В 11.30 вечера генерал Рузский передал царю только что полученную телеграмму от генерала Алексеева.

В ней начальник штаба Ставки сообщал о растущей опасности анархии, распространяющейся по всей стране, дальнейшей деморализации армии и невозможности продолжать войну в сложившейся ситуации. В телеграмме также говорилось о необходимости опубликовать официальное заявление, желательно в форме манифеста, которое внесло бы хоть какое-то успокоение в умы людей, и провозгласить создание «внушающего доверие» кабинета министров, поручив его формирование председателю Думы. Алексеев умолял царя безотлагательно опубликовать такой манифест и предлагал свой проект документа.

Прочитав телеграмму и выслушав соображения генерала Рузского, царь согласился обнародовать манифест. Немедленно по принятии этого решения он направил генералу Иванову телеграмму, в которой потребовал не предпринимать до его прибытия никаких акций. Тогда же Николай II распорядился о возвращении на фронт всех частей, направленных в Петроград для подавления мятежа силой оружия.

Подводя итоги прошедшего первого весеннего дня, Верховный главнокомандующий по своему обыкновению сделал запись в дневнике. Сжато описав маршрут движения и отметив факт встречи с генералом Рузским, он позволил себе огорчиться. «Стыд и позор! – сокрушался император. – Доехать до Царского не удалось. А мыслями и чувствами все время там! Как бедной Аликс должно быть тягостно одной переживать все эти события! Помоги нам Господь!»

Предпринятые императором шаги и надежда на Бога не дали ожидаемых результатов. События развивались стремительно.

1 марта в столице началось формирование Временного правительства во главе с князем Г. Е. Львовым.

Днем в Ставку доставили копии телеграфных лент переговоров генерала Рузского с Родзянко, не приехавшего на встречу с императором во Псков. Ознакомившись с текстом, генерал Алексеев составил на имя командующего войсками фронтов телеграмму, которая приобрела поистине историческое значение в последующих событиях в России. В ней излагалась общая обстановка, так как она была обрисована М. В. Родзянко в разговоре с Рузским, приводилось мнение председателя Государственной думы о том, что спокойствие в стране, а следовательно, и возможность продолжения войны могут быть достигнуты только при условии отречения императора Николая II от престола в пользу его сына, при регенстве великого князя Михаила Александровича.

«Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения, – писал М. В. Алексеев. – Необходимо спасти действующую армию от развала, продолжить до конца борьбу с внешним врагом, спасти независимость России и судьбу династии. Это нужно поставить на первом плане, хотя бы ценой уступок. Если вы разделяете этот взгляд, – обращался к военным руководителям Михаил Васильевич, – то не благоволите ли вы телеграфировать весьма спешно свою верноподданническую просьбу его величеству, известив меня».

Эти телеграммы были разосланы 2 марта. Ответы командующих фронтами были почти одинаковыми. Командующие Кавказским фронтом великий князь Николай Николаевич, Юго-Западным фронтом генерал А. А. Брусилов и Западным фронтом генерал А. Е. Эверта в разных выражениях просили императора принять решение, высказанное председателем Государственной думы, признавая его единственным, могущим спасти Россию, династию и армию. Несколько позднее были получены телеграммы от командующего Румынским фронтом и Балтийским флотом.

Утром того дня генерал Рузский довел до императора содержание его разговора с Родзянко. По его словам положение складывалось так, что спасти его могло только отречение. После некоторых колебаний император согласился. Из Ставки тут же прислали проект манифеста об отречении. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин.

О том, как состоялось подписание этого исторического документа, рассказывал в своих мемуарах Ю. Н. Данилов: «В хорошо знакомом мне зеленоватом салоне, – писал он, – за небольшим четырехугольным столом, придвинутым к стене, сидели с одной стороны государь, а по другую сторону лицом ко входу А. И. Гучков и В. В. Шульгин. Тут же, если не ошибаюсь, сидел или стоял, точно призрак в тумане, 78-летний старик – граф Фредерикс…

На государе был все тот же серый бешмет и сбоку на ремне висел длинный кинжал. Депутаты были одеты по-дорожному, в пиджаках, и имели «помятый» вид… Очевидно, на них отразились предыдущие бессонные ночи, путешествия и волнения… Особенно устало выглядел Шульгин, к тому же, как казалось, менее владевший собою… Воспаленные глаза, плохо выбритые щеки, съехавший несколько на сторону галстук вокруг умятого в дороге воротничка…

Генерал Рузский и я при входе молча поклонились. Главнокомандующий присел у стола, а я поместился поодаль – на угловом диване. Вся мебель гостиной была сдвинута со своих обычных мест к стенам вагона, и посредине образовалось довольно свободное пространство.

Кончал говорить Гучков. Его ровный мягкий голос произносил тихо, но отчетливо роковые слова, выражавшие мысль о неизбежности отречения государя в пользу цесаревича Алексея при регенстве Великого князя Михаила Александровича…

– К чему эти переживания вновь, – подумал я, упустив из виду, что депутатам неизвестно решение государя, уже принятое днем, за много часов до их приезда».

В это время плавная речь Гучкова была перебита голосом государя.

– Сегодня в 3 часа дня я уже принял решение о собственном отречении, которое и остается неизменным. Вначале я полагал передать престол моему сыну Алексею, но затем, обдумав положение, переменил свое решение и ныне отрекаюсь за себя и своего сына в пользу моего брата Михаила… Я желал бы сохранить сына при себе и вы, конечно, поймете, – произнес он, волнуясь, те чувства, кои мною руководят в данном желании».

Содержание последних слов было для генерала Рузского и меня полной неожиданностью! Мы переглянулись, но, очевидно, ни он, ни тем более я не могли вмешаться в разговор, который велся между государем и членами законодательных палат и при котором мы лишь присутствовали в качестве свидетелей.

К немалому моему удивлению, против решения, объявленного государем, не протестовал ни Гучков, ни Шульгин…»

Сам Николай по итогам дня записал в дневнике: «…В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман!»

Итак, время императорской России навсегда было закончено. К власти в России приходит Временное правительство во главе с князем Г. Е. Львовым. Министром иностранных дел назначается П. Н. Милюков, министром юстиции А. Ф. Керенский, военным и морским министром А. И. Гучков.

Новые назначения

2 марта по просьбе председателя Государственной думы М. В. Родзянко Николай II одновременно с отречением от престола подписывает приказ о назначении генерала Л. Г. Корнилова командующим Петроградским военным округом. Это означало, что генерал не только принял сторону Временного правительства, но и выступил в качестве врага самодержавия. О том, каковы были в тот период политические взгляды Лавра Георгиевича, в своих воспоминаниях В. Б. Станкевич пишет: «В исполнительном комитете он говорил, что является противником царского режима. Я не думаю, чтобы Корнилов унизился до притворства. Несомненно, он сочувствовал реформаторским стремлениям. Но также несомненно, что он не был демократом, в смысле предоставить власть народу: как всякий старый военный, он всегда был подозрительно настороже по отношению к солдату и «народу» вообще: народ славный, что и говорить, но надо за ним присматривать, не то он избалуется, распустится. Против царского строя он был именно потому, что власть начинала терять свой серьезный, деловитый характер. Хозяин был из вон рук плох и нужен был новый хозяин, более толковый и практичный».

Деятельность первого «революционного» командующего Петроградским военным округом пришлось начать с «акции», о которой он потом не любил вспоминать, но которую не очень-то склонны были забыть некоторые монархисты. Через три дня после приезда в Петроград (8 марта) Корнилов в сопровождении группы офицеров своего штаба прибыл в Царское Село и арестовал императрицу Александру Федоровну (арестованный Николай II в это время находился на пути из Могилева в Царское Село). В интервью петроградским газетам Лавр Георгиевич говорил, что он действовал по указанию военного министра А. И. Гучкова, который руководствовался определенным политическим расчетом, так как арест императрицы командующим военным округом должен был произвести, по его мнению, на солдатскую массу впечатление полного разрыва нового командования со старым режимом.

Л. Г. Корнилов – командующий войсками Петроградского военного округа.

Став командующим войсками Петроградского военного округа, Лавр Георгиевич оказался в положении человека, который за все несет ответственность, но не может принять какого-либо самостоятельного решения. Знаменитый «Приказ № 1» Петроградского совета связал его по рукам и ногам. Он отменял отдание воинской чести и титулование. Генерал перестал быть «вашим превосходительством». Солдат не являлся больше «нижним чином» и получил права, которыми революция успела наделить население страны. Наконец, во всех частях выбирались комитеты и депутаты в местные Советы. Приказ оговаривал, что в «своих политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам».

Но Корнилов вскоре понял, что теперь офицерам будет очень трудно подчинять своей воле и держать в повиновении вооруженных людей. Страна теряла армию и начинала падать в пропасть. «Никто не желал нести службу, дисциплина упала до нуля, офицеры не могли сказать слова без риска угодить на штыки, – писал он. – Митинги и пьянство – вот что составляло быт петроградского военного округа. Двоевластие – Петросовет и Временное правительство путаются в собственных распоряжениях, никто не желает исполнять их, кругом сущая анархия».

Корнилов по просьбе Временного правительства попробовал пресечь вспыхнувшие в столице беспорядки традиционным способом борьбы с мятежами. Он вывел в центр города сохранивших дисциплину юнкеров Михайловского артиллерийского училища. Но некоторыми членами Временного правительства это было воспринято как очевидная угроза применения оружия против разгулявшихся тыловиков. Его одернули: «Нельзя – ведь у нас свобода!».

23 апреля Лавр Георгиевич направил военному министру рапорт с просьбой вернуть его в действующую армию. А. И. Гучков посчитал целесообразным назначить его на должность командующего войсками Северного фронта, освободившуюся после увольнения генерала Н. В. Рузского. Однако Верховный главнокомандующий генерал М. В. Алексеев категорически возражал против такого решения, сославшись на недостаточный командный стаж Корнилова и «неудобство обходить старших начальников – более опытных и знакомых с фронтом, как, например, генерала А. Драгомирова». В итоге 29 апреля А. И. Гучков подал в отставку «из-за полного неподчинения ему армии», а в начале мая Корнилов получил назначение на должность командующего 8-й армии Юго-Западного фронта.

Л. Г. Корнилов, апрель 1917 г.

«Знакомство нового командующего с личным составом началось с того, – вспоминал впоследствии офицер разведывательного отдела штаба этой армии капитан М. О. Неженцев, – что построенные части резерва устроили митинг и на все доводы о необходимости наступления указывали на ненужность продолжения «буржуазной» войны, ведомой «милитарищиками»… Когда генерал Корнилов, после двухчасовой бесплодной беседы, измученный нравственно и физически, отправился в окопы, здесь ему представилась картина, какую вряд ли мог предвидеть любой воин эпохи. Мы вошли в систему укреплений, где линии окопов обеих сторон разъединялись, или, вернее сказать, были связаны проволочными заграждениями…

Появление генерала Корнилова было приветствуемо… группой германских офицеров, нагло рассматривавших командующего русской армией. За ними стояло несколько прусских солдат… Генерал взял у меня бинокль и, выйдя на бруствер, начал рассматривать район будущих боевых столкновений. На чье-то замечание, как бы пруссаки не застрелили русского командующего, последний ответил: «Я был бы бесконечно счастлив – быть может хоть это отрезвило бы наших солдат и прервало постыдное братание».

Митинг братания на фронте.

На участке соседнего полка командующий армией был встречен… бравурным маршем германского егерского полка, к оркестру которого потянулись наши «братальщики» – солдаты. Генерал со словами – «это измена!» – повернулся к стоящему рядом с ним офицеру, приказав передать «братальщикам» обеих сторон, что если немедленно не прекратится позорнейшее явление, он откроет огонь из орудий. Дисциплинированные германцы прекратили игру… и пошли к своей лини окопов, по-видимому, устыдившись мерзкого зрелища. А наши солдаты еще долго митинговали, жалуясь на «притеснения контрреволюционными начальниками их свободы».

В Петрограде генерал Корнилов познакомился с сыном русского адмирала В. С. Завойко, которому было 42 года. Он закончил Царскосельский лицей, перепродажей польских земель быстро нажил значительное состояние и сделался собственником крупного имения в Подольской губернии. Позже Завойко направил свою деятельность на нефтяные сделки и банковские операции. Создав хороший капитал, после Февральской революции он, отлично владевший пером, начал издавать в столице еженедельный журнал «Свобода в борьбе». Корнилову нравились его публикации. После встречи с Лавром Георгиевичем Завойко зачислился добровольцем в одну из дивизий, но реально он остался при штабе 8-й армии в качестве ординарца Корнилова. Лавр Георгиевич поручал ему составление тех документов, которые требовали литературного изложения материала. Влияние Завойко распространялось, конечно, и на политическое содержание документов. Вскоре он сделался буквально правой рукой генерала Корнилова и стал организатором его рекламы в стране.

Через несколько дней после вступления Корнилова в должность на его стол легла записка капитана М. О. Неженцева. В ней излагались соображения «о причинах, пассивности армии и мерах противодействия ей». Корнилов вызвал капитана на беседу. Поблескивая стеклами пенсне, щурясь и «по-гвардейски» растягивая слова, офицер увлечение развивал свои планы спасения армии. В результате главное, что он предлагал – решительные меры, исходящие от «верховной власти» и разумное проявление инициативы «снизу». Корнилова захватили эти идеи. В 20-х числах мая Неженцев начал формирование 1-го ударного полка, названного «корниловским», с тем чтобы тот своим примером внес перелом в настроение на фронте. В стальных касках, с черно-красными погонами, с эмблемой на рукаве, изображавшей череп над скрещенными мечами, корниловцы одним своим видом должны были наводить страх на тех, кто подвергся влиянию «анархии» и «разложения». Фактически же им отводилась роль преторианцев командующего армией.

Такую же роль стал играть и так называемый Текинский полк, состоявший главным образом из туркмен. Текинцы превратились в его личный конвой. В белых папахах и малиновых халатах, с огромными кинжалами на поясе, они производили достаточно грозное впечатление.

Генерал Алексеев

После перемены власти в стране в условиях ведения войны остро встал вопрос о назначении нового Верховного главнокомандующего. Некоторое время этот вопрос оставался как бы открытым, так как эту должность временно исполнял генерал М. В. Алексеев. Но так долго продолжаться не могло. В связи с событиями последних дней в Ставку со всех фронтов и армий постоянно поступали различные вопросы, решение которых требовало единоличной власти.

Придя к власти при поддержке М. В. Алексеева, Временное правительство, безусловно, в качестве кандидата на пост Верховного поддерживало его кандидатуру. Но Временный комитет Государственной думы на этот счет имел свое мнение, и предлагал кандидатуру генерала А. А. Брусилова. В обоснование этого предложения 18 марта Родзянко отправил министру-председателю Временного правительства князю Г. Е. Львову письмо, в котором давался нелестный для Михаила Васильевича отзыв, и делался вывод о том, что он по ряду моментов не подходит для поста Верховного главнокомандующего. И уже утром следующего дня Временный комитет думы рассмотрел этот вопрос, и постановил: «Признать, что в интересах успешного ведения войны представляется мерой неотложной освобождение генерала Алексеева от обязанностей верховного главнокомандующего, что желательным кандидатом (по рекомендации Родзянко) является генерал Брусилов». При этом подчеркивалось, что «общее руководство ведением войны, за исключением стратегии, управления и командования всеми сухопутными и морскими силами, должно быть сосредоточено в руках Временного правительства».

Однако Временное правительство твердо стояло за кандидатуру генерала М. В. Алексеева. Причин этому было несколько. Главной из них было то, что сказывалась достаточно продолжительная по времени совместная работа многих членов будущего Временного правительства с Алексеевым, как начальником штаба Верховного, доказавшим свою преданность в деле отречения императора. Кроме того, это было и своего рода противодействие мнению председателя Думы, о плохих взаимоотношениях которого с Алексеевым было известно в правительственных кругах.

Окончательное решение, конечно, могло быть принято в узком кругу заинтересованных лиц. Но время было другое, и для того чтобы придать своему кандидату видимость «всенародно избранного» вождя, было решено поиграть в демократию и провести широкий опрос мнений. С этой целью военный и морской министр Временного правительства А. И. Гучков направил всем командующим войсками фронтов и армий следующую телеграмму: «Временное правительство, прежде чем окончательно решить вопрос об утверждении верховным главнокомандующим генерала Алексеева, обращается к вам с просьбой сообщить вполне откровенно и незамедлительно ваше мнение об этой кандидатуре».

Генерал М. В. Алексеев.

Фронтовой генералитет, целиком занятий оперативными вопросами, был слишком далек от той большой политики, которая в то время «варилась» в Петрограде.

При этом командующие фронтами и армиями хорошо понимали значимость жесткого и непрерывного управления войсками, а также то, что осуществлять такое управление может далеко не каждый человек. Поэтому большинство генералов ответило на запрос военного министра полным согласием. Но нашлись и такие, которые не только уклонились от прямого ответа, но и высказали определенные опасения. Так, весьма уклончиво позвучал ответ генерала В. Н. Рузского, который прислал телеграмму следующего содержания: «По моему мнению, выбор верховного должен быть сделан волею правительства. Принадлежа к составу действующей армии, высказываться по этому вопросу для себя считаю невозможным». Командующий 1-й армией генерал от кавалерии А. И. Литвинов писал: «Наилучшей комбинацией было бы назначение Верховным главнокомандующим генерала Рузского, а генерала Алексеева его начальником штаба. Если это невозможно, то желательно назначение генерала Алексеева Верховным». Командующий 10-й армией генерал от инфантерии В. Н. Горбатовский ответил: «Затрудняясь указать на другое лицо, вынужден остановиться на Алексееве». «По своим знаниям подходит вполне, – телеграфировал генерал А. А. Брусилов, – но обладает важным недостатком для военачальника – отсутствие силы воли и здоровья после перенесенной тяжелой болезни». Интересен в плане нейтральности, но с определенным подтекстом, ответ командующего 6-й армии генерала от инфантерии С. А. Цурикова: «Генерала Алексеева непосредственно знаю мало. В общем управлении операциями русских армий за последние полтора года трудно усмотреть какой-либо определенный, настойчиво проводимый стратегический план, но чем это обусловливалось и в какой мере к этому причастен генерал Алексеев, судить не имею данных…». Командующий 5-й армией генерал А. М. Драгомиров высказал опасение, что «вряд ли генерал Алексеев способен воодушевить армию, вызвать на лихорадочный подъем», но затем резюмировал: «затрудняюсь указать кого-либо другого, способного стать всеми признанным вождем народной армии». Командующий 2-й армией генерал от инфантерии Ю. Н. Данилов был еще более категоричен. Он ответил, что признает генерала Алексеева «отменным начальником штаба Верховного главнокомандующего. Но боевой репутации в войсках генерал Алексеев не имеет и имя его среди них популярностью не пользуется».

Верховный главнокомандующий генерал М. В. Алексеев объезжает войска.

Таким образом, этим опросом уже Временным правительством было положено начало тому «демократическому» процессу в формировании командных кадров, который в конце концов привел к выборности командиров их подчиненными, солдатским самосудам и анархии. Но тогда, в марте 1917 года, это явление было новым и казалось многообещающим. Правительство якобы предоставляло право военным самим выбрать себе Верховного главнокомандующего, а значит – разделить с ним ответственность в случае неудач на фронте. За собой же оно только оставляло право контроля и спроса без личной ответственности за случившееся.

После дискуссии в правительственных и парламентских кругах, опроса мнений высшего военного руководства ничто не мешало Временному правительству назначить генерала М. В. Алексеева первым демократично избранным Верховным главнокомандующим, поставив его во главе многомиллионной воюющей российской армии, уже зараженной вирусом революции и разложения.

Временное правительство.

Для официального назначения на должность генерал М. В. Алексеев был приглашен в Петроград, где он должен был предстать перед членами Временного правительства и депутатами Государственной думы для того, чтобы получить указания в отношении дальнейших действий. Л. Г. Корнилову было поручено организовать его встречу, размещение и сопровождение.

Лавр Георгиевич встретил Михаила Васильевича на вокзале, где в соответствии с рангом прибывшего заранее были построены почетный караул и военный оркестр. Правда, с последним возникла неувязка. Обычно при встрече Верховного играли «Боже, царя храни». Теперь же никто толком не знал, что надлежит играть в таких случаях. Посоветовавшись накоротке, решили сыграть отрывок из оперы «Иван Сусанин».

Весь тот день Корнилов провел рядом с Алексеевым, и впервые получил возможность близко познакомиться с этим человеком. Интерес его к Михаилу Васильевичу был не случайный. В определенной степени командующий войсками Петроградского военного округа подчинялся Верховному главнокомандующему и напрямую зависел от него. Во-вторых, из распространявшиеся информации Корнилов достаточно многого знал о личности Алексеева, и в определенной степени даже видел в нем родственную душу. Два эти фактора были слишком важными для того, чтобы ими пренебрегать в столь смутное время.

По своему происхождению М. В. Алексеев как нельзя лучше отвечал тем требованиям, которые выдвигали демократы к высшим руководителям революционного общества. Он происходил из самых низов российского общества – был сыном солдата, который в результате многолетней службы получил офицерский чин. Сам Михаил Васильевич родился 3 (13) ноября 1857 года в одной из заброшенных деревень Тверской губернии. Но затем, как сын офицера, он смог закончить Тверскую классическую гимназию, Московское юнкерское пехотное училище и Николаевскую академию Генерального штаба.

По служебной линии Алексеев также прошел достаточно тернистый путь. Буквально сразу же после окончания юнкерского училища он попал на войну с турками, и за личную храбрость был удостоен первых боевых наград. В период русско-японской войны генерал-майор М. В. Алексеев уже был генерал-квартирмейстером 3-й Маньчжурской армии. Таким образом, он имел боевой опыт как на тактическом, так и на оперативном уровнях.

Послужной список Алексеева в мирное время также был достаточно внушительным. Он преподавал в Николаевском кавалерийском училище, был начальником штаба армейского корпуса, а с 1895 года – начальником одного из отделов Главного штаба. В последней должности, как отмечал один из его сослуживцев генерал Александр Сергеевич Лукомский, «он стал постоянным участником и ближайшим помощником генерала Ф. Ф. Палицына (в то время начальника Главного штаба) на всех полевых поездках… Отличаясь громадной работоспособностью, Алексеев являлся образцом, по которому старались равняться и другие участники полевых поездок». В это же время Михаил Васильевич параллельно преподавал в Николаевской академии Генерального штаба. С 1906 года в течение последующих пяти лет М. В. Алексеев вначале занимал должность обер-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба, затем был назначен начальником штаба Киевского военного округа. Перед самой войной он был назначен командиром 13-го армейского корпуса.

Первая мировая война для немолодого уже М. В. Алексеева стала очередным трамплином для его служебного роста. В марте 1915 года, после ухода по болезни генерала Рузского, он ненадолго был назначен командующим Северо-Западным фронтом. А в августе того же года по личному указанию императора занял должность начальника штаба Верховного главнокомандующего. Позже о нем генерал Ю. Н. Данилов в своих мемуарах писал: «Генерал Алексеев – человек рассудительный, достаточно спокойный и вполне подготовленный… к широкой стратегической работе. Он пользовался в армии вполне заслуженной репутацией человека больших знаний и огромной личной трудоспособности. Происходя из скромной трудовой семьи, Михаил Васильевич проложил себе дорогу на верхи армии необыкновенной добросовестностью и неутомимой энергией. Его уважали и любили за простоту обращения и общую благожелательность…» Такого же мнения об Алексееве был и генерал Н. Н. Головин. Он отмечал, что «в армии популярность его распространялась главным образом на офицерские круги. Командный состав видел в нем наиболее знающего из всех русских генералов руководителя, а армейские офицеры – своего брата, вышедшего на высшие ступени иерархии исключительно благодаря личным заслугам».

Правда, многие офицеры, хорошо знавшие Алексеева по совместной службе, считали, что Михаил Васильевич не лишен и отдельных недостатков. Так, тот же Ю. Н. Данилов писал, что «если нужно говорить непременно о недостатках, присущих всякой человеческой природе, то в числе таковых я бы, прежде всего, отметил у генерала Алексеева недостаточное развитие волевых качеств… Внешность его также мало соответствовала высокому положению. Сутуловатый, с косым взглядом из-под очков, вправленных в простую металлическую оправу, с несколько нервной речью, в которой нередко слышны повторявшиеся слова, он производил впечатление скорее профессора, чем крупного военного и государственного деятеля… Его характеру не чужда была некоторая нетерпимость к чужим мнениям, недоверие к работе своих сотрудников и привычка окружать себя безмолвными помощниками. Наличие этих недостатков сказывалось у генерала Алексеева тем отчетливее, чем расширялась область его деятельности…».

Почти полтора года, являясь начальником штаба Ставки, генерал М. В. Алексеев тесно работал с императором, вступившим в должность Верховного главнокомандующего. Как дисциплинированный служака, он добросовестно выполнял свои обязанности, во всем помогая Николаю II управлять войсками. В то же время отношения между этими двумя людьми складывались не просто. Император всегда видел в Алексееве, не смотря на его высокую должность, своего верноподданного, обязанного беспрекословно выполнять указания свыше, не задумываясь об их эффективности. Алексеев же смотрел на Верховного главнокомандующего с точки зрения его умения ставить реальные цели и обеспечивать их достижение при наименьших потерях сил и средств. Поэтому того тесного единства, которое было столь необходимым в условиях ведения тяжелой войны, между этими людьми не было.

Корнилову был известен и один очень показательный эпизод, который произошел между Алексеевым и императрицей и который еще больше испортил отношения между Верховным главнокомандующим и его начальником штаба. Так, однажды летом 1916 года, во время очередного приезда императрицы в Ставку Верховного главнокомандующего В Могилев, после официального обеда императрица взяла под руку Алексеева и, гуляя с ним по саду, завела разговор о Распутине. К тому времени уже было известно о разногласиях между «старцем» и генералом. Поэтому императрица, несколько волнуясь, начала горячо убеждать Михаила Васильевича, что он не прав в своих отношениях к Распутину, что «старец – чудный и святой человек», что он горячо и безвозмездно привязан к их семье, а главное, что его посещение Ставки «принесет ей военное счастье».

Алексеев, терпеливо выслушав ее монолог, сухо ответил, что для него этот вопрос – давно решенный. И что, если Распутин появится в Ставке, он немедленно оставит пост начальника штаба.

– Это ваше окончательное решение? – переспросила императрица.

– Да, несомненно! – ответил генерал.

Императрица резко оборвала разговор и ушла, не простившись с Алексеевым.

Этот разговор, по признанию самого Михаила Васильевича, привел к ухудшению отношения к нему государя. По мнению современников, «отношения эти, по внешним проявлениям не оставлявшие желать ничего лучшего, не носили характера ни интимной близости, ни дружбы, ни даже исключительного доверия… Но в вопросах управления армией государь всецело доверялся Алексееву».

Таким образом, по ряду свидетельств компетентных современников, являясь начальником штаба Ставки, Алексеев, по сути, осуществлял оперативное управление войсками, производил планирование операций и уже готовые решения и директивы предлагал императору на утверждение. А так как Верховный с готовностью принимал такую помощь своего начальника штаба, то весьма скоро Михаил Васильевич стал напрямую работать с командующими фронтами и армиями, принимая многие решения самостоятельно.

В то же время о недовольстве Алексеева действиями Николая II как Верховного главнокомандующего стало известно лидерам оппозиции, которая сложилась в Государственной думе к концу 1916 года. В то время лидеры оппозиции лихорадочно искали поддержки среди военных. В Могилев под различными предлогами зачастили Гучков, Коновалов, Демидов и другие, где они непременно имели встречи с Алексеевым. Все это, в конечном счете, породило слухи о заговоре против Николая II и причастности к нему начальника штаба Верховного. Безусловно, что Корнилов, который в то время был слишком незначительной фигурой на арене борьбы за власть, ничего не знал ни о разногласиях между императором и Алексеевым, ни об интригах оппозиции.

Но, по всей видимости, заговор все же был. Так, военный корреспондент при Ставке Верховного главнокомандующего М. К. Лемке, весьма неплохо информированный о происходящих там событиях, писал в одном из своих писем: «Очевидно, что-то зреет… Недаром есть такие приезжающие, о целях появления которых ничего не удается узнать, а часто даже и фамилию не установишь, имею основание думать, что Алексеев долго не выдержит своей роли… По некоторым обмолвкам Пустовойтенко (генерал-крартирмейстер штаба Ставки. – Авт.) видно, что между Гучковым, Коноваловым, Крымовым и Алексеевым зреет какая-то конспирация, какой-то заговор, которому не чужд еще кто-то».

О зреющем тогда заговоре пишет в своих мемуарах и А. Ф. Керенский. «Он намечался на 13 или 10 ноября. Его разработали князь Львов и генерал Алексеев. Они пришли к твердому выводу, что необходимо покончить с влиянием царицы на государя, положив тем самым конец давлению, которое через нее оказывала на царя клика Распутина. В заранее намеченное ими время Алексеев и Львов надеялись убедить царя отослать императрицу в Крым или в Англию…

Всю эту историю, – отмечает Керенский, – рассказал мне мой друг В. Вырубов, родственник и сподвижник Львова, который в начале ноября посетил Алексеева, чтобы утвердить дату проведения операции. Генерал Алексеев, которого я тоже хорошо знал, был человек очень осторожный, в чем я и сам убедился позднее. Не произнося ни слова, он встал из-за стола, подошел к висевшему на стене календарю и стал отрывать один листок за другим, пока не дошел до 16 ноября».

Таким образом, не приходится сомневаться, что в конце 1916 года существовал заговор против Николая II и что генерал Алексеев если не был в числе активных заговорщиков, то хорошо знал об их планах. То, что он в корне не пресек заговор, а также все последующие действия Михаила Васильевича в конце февраля – начале марта 1917 года, свидетельствует о роли и месте этого человека в подготовке и осуществлении Февральской революции.

Когда генерал М. В. Алексеев вступил в должность Верховного главнокомандующего, для него настало время решать другие задачи – укрепление новой власти и успешное завершение войны. При этом Временное правительство и новый Верховный понимали, что воспитанное многими поколениями промонархическое сознание высшего офицерства переломить будет не просто. Поэтому в качестве первоочередной меры предусматривалась замена некоторых командующих фронтами и армиями.

19 марта военный министр Временного правительства А. И. Гучков прислал Михаилу Васильевичу письмо, в котором указывалось, что одной из серьезных причин военных неудач «являлась также неподготовленность высшего командного состава армии», при подборе которого «не только не искали, но боялись людей с большими дарованиями, сильным характером, твердой волей и крепкими убеждениями. Совершенно естественно, что такое пренебрежение к моральной стороне дела должно было привести страну к тяжкому кризису, а, может быть, и к катастрофе», – делал вывод военный министр.

Чтобы исправить сложившееся положение, Гучков предлагал «установить отныне в отношении действующей армии один непреложный принцип: представление самого свободного и широкого движения всем даровитым офицерам, мало стесняясь со старшинством и совершенно не считаясь с другими, посторонними делу соображениями. Лишь люди, исполненные истинного патриотизма, одаренные крупными талантами, люди с сильным характером должны иметь доступ к тем ответственным постам, от которых зависит судьба армии и страны, – предупреждал Александр Иванович.

В качестве первой неотложной меры военный министр предлагал немедленно начать «обновление» высшего командного состава армии. «Такая мера, проведенная быстро и беспощадно, вызовет в войсках доверие к своим вождям, а в стране укрепит доверие к армии и веру в победу» – утверждал он.

По всему видно, что Алексеев полностью разделял мнение Гучкова. Так, вслед за первым в тот же день в Ставке было получено второе письмо от военного министра, адресованное лично Михаилу Васильевичу. В нем он писал: «На основании оценок, сделанных мною по согласованию с Вами… из состава главнокомандующих фронтами должен быть удален главнокомандующий Западным фронтом генерал от инфантерии Эверт, о чем я с Вами говорил в первый же день моего вступления в управление Военным министерством.

Из состава командующих армиями должны быть удалены командующие: 1-й армией генерал от кавалерии Литвинов, 3-й армией генерал от инфантерии Леш, 10-й армией генерал от инфантерии Горбатовский, 11-й армией генерал от инфантерии Баландин, помощник главнокомандующего Румынским фронтом генерал от кавалерии Сахаров». Далее следовал весьма объемный список подлежащих замене. В него вошли 3 начальника штаба фронтов, 8 начальников штабов армий и 24 командира корпуса. В результате такой «чистки» действующая армия должна была лишиться в короткое время около половины высшего командного состава. На вакантные должности были предложены военачальники, оказавшиеся лояльными к Временному правительству в период Февральской революции.

20 марта министр-председатель Временного правительства князь Г. Е. Львов, ознакомившись с планом обновления командного состава, подписанным Гучковым и Алексеевым, написал последнему: «Обращаюсь в Вам с убедительной просьбой привести в исполнение указанные меры в кратчайший срок. Мне представляется, что недельный срок был бы вполне достаточен». Вслед за тем из Петрограда в Ставку прибыло еще одно секретное письмо, в котором содержался список подлежащих увольнению командиров дивизий.

Алексеев решительно и с исключительной твердостью приступил и исполнению этих директив Временного правительства. Генералы зачастую увольнялись с должностей их непосредственными начальниками с самыми жесткими формулировками. Так, по требованию Алексеева новый командующий Западным фронтом генерал В. И. Гурко 23 марта направил командующему 3-й армией генералу Лешу телеграмму следующего содержания: «Усматривая из обстановки дела 21 марта в 3-м армейском корпусе Ваше и комкора 3 Янушевского служебное несоответствие занимаемым должностям, считаю своим долгом отчислить Вас от должности командарма 3, а генерала Янушевского – от должности комкора 3 с назначением обоих в резерв чинов штаба Минского военного округа».

Многими увольняемыми такое к ним отношение было воспринято, как незаслуженное наказание. 25 марта генерал Леш обратился с телеграммой к Алексееву: «Прошу Вас разрешить мне явиться к Вам ради моей почти тридцатилетней боевой службы. Твердо решил просить об увольнении меня в отставку. Но прошу расследованием моих действий снять с меня крайне обидное отчисление по несоответствию». Ответ Верховного был лаконичен: «Никакого иного решения, не зная подробностей, принять не могу».

Процесс «чистки» армии проходил стремительно и неумолимо. Гучкову было доложено, что по состоянию на 12 апреля были сняты со своих должностей 2 командующих фронтами, 6 командующих армиями, 32 командира корпуса, 40 командиров дивизий и 17 командиров бригад. Это было больше половины высших командных чинов действующей армии.

Масштабы и стремительность «чистки» испугали Временное правительство, оказавшееся засыпанным жалобами обиженных и письмами ходатаев. В конце апреля Гучков обратился к Алексееву с просьбой пересмотреть вопрос об увольнении некоторых генералов, в том числе бывшего командира 46-го армейского корпуса генерала Истомина, ссылаясь на то, что «многие офицеры корпуса ходатайствуют о его возвращении, указывая на многие положительные данные». Ответ Алексеева военному министру был весьма категоричен. «Генерал Истомин был в числе первых генералов, намеченных Вами к увольнению от службы, – писал Михаил Васильевич. – Я ничего не возражал, зная слабые стороны этого генерала. Если теперь начать рассматривать вопрос, то все время и внимание высших начальников будет поглощено рассмотрением причин увольнения 120 генералов.

20 апреля я излагал Совету министров, что выборное начало снизу просачивается двумя путями: насильственным устранением и дискредитированием неугодных и строгих и уважительными отзывами и просьбами оставить предназначенных к уходу, но желательных подчиненным. Только определенность решений и незыблемость раз отданного распоряжения помогут авторитету власти. Прошу дело оставить без последствий и никаких расследований не производить, раз высшая власть признала этого или другого начальника нежелательным».

Кадровые перемены коснулись и Ставки Верховного главнокомандующего. К концу марта 1917 года должность первого генерал-квартирмейстера вместо генерала Лукомского занял генерал Юзефович, второго генерал-квартирмейстера – генерал Марков. На посту генерал-инспектора артиллерии великого князя Сергея Михайловича заменил генерал Ханжин.

Изменения, происшедшие за последний месяц в Ставке, конечно же сказывались на характере работы. Объем же решаемых задач все возрастал – надвигался срок, намеченный межсоюзной конференцией, а также перехода русских войск в наступление. Положение же в армии и на флоте было крайне сложным, и это прекрасно понимали в Могилеве.

Обострились к тому же, взаимоотношения с союзниками. Причиной этого стала телеграмма вновь назначенного главнокомандующего французской армии генерала Нивеля. «По соглашению с высшим английским командованием, – писал он, – я назначил на 8 апреля (по новому стилю) начало совместного наступления на Западном фронте. Этот срок не может быть отложен.

На совещании в Шантильи 15 и 16 ноября – напоминали русским – было решено, что союзные армии будут стремиться в 1917 году сломить неприятельские силы путем единовременного наступления на всех фронтах с применением максимального количества средств, какое только сможет ввести в дело каждая армия. Я введу для наступления на Западном фронте все силы французской армии, так как буду добиваться решительных результатов, достижения которых в данный период войны нельзя откладывать.

Вследствие этого прошу вас, – делался генералом Нивелем вывод, – начать наступление русских войск около первых или средних чисел апреля (по новому стилю). Совершенно необходимо, чтобы ваши и наши операции начались одновременно (в пределах нескольких дней), иначе неприятель сохранит за собой свободу распоряжения резервами, достаточно значительными для того, чтобы остановить с самого начала одно за другим наши наступления… Должен добавить, что никогда положение не будет столь благоприятным для (русских) войск, так как почти все наличные немецкие силы находятся на нашем фронте, и число их растет здесь с каждым днем!»

В кратком ответе генерал Алексеев указал на невозможность выполнения предложенного французским главнокомандующим плана, подчеркнул определенную некорректность тона телеграммы. В весьма сдержанной манере он постарался объяснить генералу Нивелю опасность, которую представляет для всех союзников чрезмерная поспешность общего наступления.

Спустя трое суток была получена новая телеграмма. Генерал Нивель настаивал на немедленном наступлении русских войск, весьма нравоучительно добавив, что «в настоящее время лучшим решением в интересах операций коалиций и, в частности, принимая во внимание общее духовное состояние русской армии, был бы возможен скорый переход ее к наступательным действиям».

Это новое требование и развязная ссылка на психологическое состояние русской армии привели Михаила Васильевича буквально в ярость. 2 апреля он направил военному министру следующее сообщение: «Если успокоение, признаки коего имеются, наступит скоро, если удастся вернуть боевое значение Балтийского флота, то, кто бы ни был верховным, он сделает все возможное в нашей обстановке, чтобы приковать к себе силы противника, ныне находящиеся на нашем фронте… Но ранее начала мая нельзя приступить даже к частным ударам, так как весна только что начинается, снег обильный и ростепель будет выходящей из ряда обычных».

Однако «генеральное наступление» на западном фронте уже началось. И события развивались там в основном так, как предсказывал Алексеев. Чрезмерно пылкий генерал Нивель допустил явный просчет, английская и французская армии попали в западню. На севере англичане не смогли преодолеть германские оборонительные укрепления и, продвинувшись всего на несколько миль, были остановлены, неся тяжелые потери. В Шампани французская армия также потерпела сокрушительное поражение, потеряв огромное число убитыми. Еще более тяжелыми были, пожалуй, последствия психологические. В ряде корпусов солдаты стали проявлять все большее недовольство офицерами, все шире распространялась антивоенная пропаганда, усилились требования немедленного заключения мира. Напряжение достигло высшей точки, когда два корпуса, взбунтовавшись, начали поход на Париж. 15 мая генерал Нивель был снят с поста главнокомандующего и заменен генералом Петеном.

В середине апреля Алексеев направил военному министру развернутый доклад. В нем, нарисовав безотрадную картину армии и флота, он сделал вывод о необходимости отсрочить наступление на несколько месяцев, придерживаясь до июня – июля строго оборонительного плана действий. Правительство, однако, не согласилось с предложениями Верховного главнокомандующего. Запросили мнения командующих фронтами. Генерал Рузский считал целесообразным ограничиться обороной, командующие же Западным и Юго-Западным фронтами высказались за активные действия. Суждения подчиненных повлияли на решение генерала Алексеева: он отдал директиву на подготовку наступления. Главный удар предполагалось нанести в полосе Юго-Западного фронта.

В двадцатых числах апреля Временное правительство решило заслушать военное руководство о подготовке к предстоящему наступлению. О том, как проходило это совещание, весьма красочно рассказывает генерал Ю. Н. Данилов, тогда исполнявший обязанности командующего войсками Северного фронта.

«В столице в это время было неспокойно, – отмечал он. – Волнения происходили на почве толкования только что обнародованной ноты министра иностранных дел П. Н. Милюкова, трактовавшей вопрос о «целях» войны. Нота эта, подтверждавшая стремление России продолжать войну, вызвала сильное возбуждение среди наших левых кругов, которые использовали ее как предлог для довольно серьезных демонстраций, враждебных Временному правительству.

Явившись в дом военного министра на Мойке, я получил предложение от А. И. Гучкова, вышедшего ко мне в приемную из своего кабинета, сделать доклад по вопросу, вызвавшему мой приезд в столицу, на заседании Временного правительства. А. И. Гучков в этот период хворал и не выходил из дому. Он, по нездоровью, встретил меня в домашней куртке и мягких сапогах. Извинившись за свой внешний вид, объясняемый нездоровьем, А. И. Гучков предупредил меня, что заседание Временного правительства будет происходить у него на квартире и что часть членов уже собралась у него в кабинете.

– Там же, – добавил он, – и генерал Алексеев, только что прибывший из Ставки.

Войдя в кабинет, я сделал общий поклон и отдельно поздоровался с М. В. Алексеевым, подошедшим ко мне. Вслед за ним подошли и другие, из числа коих некоторых я совсем не знал. Я сразу был засыпан вопросами о том, что делается на фронте.

Члены Временного правительства собирались медленно, и, беседуя с ними, я никак не мог уловить момент, когда собственно частные разговоры перешли в стадию официального заседания…

Перейдя к столу, я закончил свой доклад о печальном положении армий Северного фронта, в смысле их настроений и боеспособности.

– Александр Федорович, – обратился кто-то из слушавших меня к Керенскому с вопросом, – нет ли у вас людей, чтобы послать успокоить войска фронта?

Хорошо бы, если бы эти люди поговорили в одном, другом месте и урезонили бы войска, – пояснил этот кто-то свою мысль.

Я не расслышал ответа, так как он не мог меня интересовать в силу безнадежности предлагавшейся меры. «Какая вера в силу и значение слова!.. Новые бесконечные разговоры на убийственных разлагающих митингах, вместо серьезных, хорошо продуманных мер строгости», – печально подумал я.

Рядом со мной, поникнув седой головой, слушал мой грустный доклад верховный главнокомандующий русской армией генерал Алексеев. К нему подошел один из министров.

– Михаил Васильевич, – сказал он, – меня гложет мысль о необходимости использования в интересах России обещаний наших западных союзников в отношении Константинополя и проливов. Ведь весь смысл войны и принесенных жертв в том, чтобы приблизиться к разрешению этой важнейшей для нашей Родины внешней проблемы. Нельзя ли выделить для этой задачи два-три корпуса войск?

Мне осталось не совсем ясным, как предполагалось использовать эти корпуса. Но какой оптимизм и какое незнакомство с действительным положением на фронте звучало в словах этого министра!

– Вы слышали только что доклад о состоянии армий Северного фронта, – ответил М. В. Алексеев. – В таком же положении находятся войска и на остальных фронтах. Что касается Черноморского флота, то он сохранился не многим больше, чем Балтийский. При этих условиях ни о каких десантных операциях думать не приходится. Нам, глубокоуважаемый Павел Николаевич, «не до жиру, быть бы только живу», – закончил свою мысль генерал Алексеев.

Да, подумал я, хаос, неосведомленность, безволие и бессилие. Такая власть, подменяющая дело словами, обречена на падение…»

1 мая 1917 года генерал Алексеев вызвал в Ставку командующих войсками фронтов, флотов, некоторых командующих армиями. Вопрос, по сути дела, стоял один – о готовности войск к предстоящему наступлению.

Выступившие на совещании генералы Брусилов, Гурко, Драгомиров, Щербачев и другие отметили резкое падение дисциплины, нередкие случаи отказа солдат выполнять приказы командиров, неповиновения офицерам. Касаясь вопроса об отношении солдат к Временному правительству, командующие фронтами были вынуждены признать, что солдаты на правительство не надеются, «для них все в Совете рабочих и солдатских депутатов». Поэтому участники совещания, признавая необходимость наступления на фронте, тем не менее высказали убеждение, что в настоящее время, то есть в мае, армия не готова сколько-нибудь успешно осуществить наступательные операции. К такому выводу они пришли не только из-за низкого морального состояния солдатских масс, но также учитывая недостаточную подготовленность войск в чисто военном отношении. По мнению командующих, провести наступление можно было в лучшем случае в июне 1917 года.

На совещании был рассмотрен также вопрос об отношении с союзниками, которые настойчиво требовали, особенно после провала весеннего англо-французского наступления на Западном фронте, скорейшего проведения русской армией наступательных операций. Генерал Алексеев проинформировал присутствовавших о заявлении союзного командования, что если в ближайшее время русская Ставка не сможет организовать наступление, то в дальнейшем Россия может остаться без поддержки союзников».

Участники совещания ознакомились также с двумя секретными сообщениями от поверенного в делах России в Швейцарии. В первом из них говорилось, что между правительствами Англии, Франции, Италии и Японии состоялся обмен мнениями по вопросу о дальнейших действиях союзников в случае неспособности русской армии осуществить крупную наступательную операцию. «Обмен мнений, – указывалось в сообщении, – привел будто бы к следующему решению: если русская армия не сможет или не захочет начать наступление, то Япония пошлет на Европейский театр, на Итальянский и Французский фронты миллионную армию и будет вести войну до полного поражения Германии».

За этот вклад в победу Япония получала бы права на владение Маньчжурией, а Россия должна была бы уступить ей Уссурийский край. «В случае успеха этой комбинации, – говорилось в сообщении, – окончание войны ожидалось не позднее осени 1917 года». Во втором донесении того же поверенного в делах в Берке сообщалось: «Один из видных членов японской миссии в частной беседе заявил, что если Россия заключит сепаратный мир, то Япония нападет на Россию».

Совещание решило, что генерал Алексеев и командующие войсками фронтов должны выехать в Петроград, чтобы там согласовать вопросы подготовки наступательных операций с Временным правительством.

«Выехали экстренным поездом, – вспоминал А. А. Брусилов. – Утром 3 мая прибыли в Петроград. На вокзале нас ждал новый военный министр. Гучков ушел в отставку, его заменил А. Ф. Керенский. Вместе с ним приехавших встречал и командующий Петроградским военным округом генерал Л. Г. Корнилов. Увиденное наводило на печальные мысли: солдаты почетного караула, невзирая на команду, продолжали стоять вольно, на приветствие Алексеева отвечали вяло, как бы с усмешкой, прошли небрежно, как бы из снисхождения к такому лицу, как верховный главнокомандующий…

Поразил и вид города. Не существовало более чиновного, строгого, казенного Петербурга. Все кипело, шумело, волновалось».

Совещание высшего военного руководства началось в полдень на квартире Львова в доме на Театральной площади.

Первым выступил Михаил Васильевич. Он подробно охарактеризовал военно-стратегическое положение, раскрыл планы Ставки. Остановился на положении в армии.

– Армия на краю гибели. Еще шаг и она будет ввергнута в бездну, увлечет за собой Россию и ее свободы. Возврата не будет. Виновны в этом все. Мы сделали все возможное, отдаем и теперь все силы, чтобы оздоровить армию. Мы верим Керенскому, что он вложит все силы ума, влияния и характера, чтобы помочь нам. Но этого недостаточно. Должны помочь и те, кто разлагал армию своими приказами и директивами, четко разъяснив их суть.

Армия – организм хрупкий. В ней должна быть твердая власть. Мешать лицам, издающим приказы, не должен никто. Мы все отдаем себя Родине. Если мы виноваты, предавайте нас суду, но не вмешивайтесь в наши дела, отданные приказы… Материальные недостатки мы переживем. Духовные не требуют немедленного лечения. Если в течение ближайшего месяца мы не выздоровеем, то потеряем престиж в международных делах…

Выступили все командующие, дополнив и развив мысли, высказанные генералом Алексеевым. После обеда продолжили работу до одиннадцати часов вечера. Свое видение вопросов высказали Львов, Церетелли, Керенский. На следующий день в Мариинском дворце собрались послушать генералов министры, часть членов Государственной думы, депутаты Петроградского совета.

Лето 1917 г. Студенческая милиция.

7 мая открылся Всероссийский съезд офицеров армии и флота. Он высказался за поддержку Временного правительства, за продолжение войны, за наступление на фронте, за ограничение деятельности войсковых комитетов. На съезде выступил и Верховный главнокомандующий.

«В воззваниях, в приказах, на столбцах повседневной печати мы часто встречаем короткую фразу: «Отечество в опасности», – подчеркнул генерал Алексеев. – Мы слишком привыкли к этой фразе. Мы как будто читаем старую летопись о днях давно минувших и не вдумываемся в грозный смысл этой короткой фразы. Но, господа, это, к сожалению, тяжелая правда. Россия погибает. Она стоит на краю пропасти. Еще несколько толчков вперед, и она всей тяжестью рухнет в эту пропасть. Враг занял восьмую часть ее территории. Его не подкупишь утопической фразой: «мир без аннексий и контрибуций». Он откровенно говорит, что не оставит нашу землю. Он протягивает свою жадную лапу, туда, где еще никогда не был неприятельский солдат – на богатую Волынь, Подолию, Киевскую землю, на весь правый берег нашего Днепра.

А мы на что? Разве допустит до этого русская армия? Разве мы не вышвырнем этого дерзкого врага из нашей страны, а уже потом предоставим дипломатии заключить мир с аннексией или без аннексии?

Будем откровенны – продолжал Михаил Васильевич – упал воинский дух русской армии. Еще вчера грозная и могучая, она стоит сейчас в каком-то роковом бессилии перед врагом. Прежняя традиционная верность Родине сменилась стремлением к миру и покою. Вместо деятельности в ней заговорили низменные инстинкты и жажда сохранения жизни. Где та сильная власть, о которой горюет наше государство? Где та мощная власть, которая заставила бы каждого гражданина нести честно долг перед Родиной? Нам говорят, что скоро будет, но пока ее нет.

Где любовь к Родине? Где патриотизм? Написали на нашем знамени великое слово «братство», но его не начертали в сердцах и умах. Классовая рознь бушует среди нас. Целые классы, честно выполнявшие свой долг перед Родиной, взяты под подозрение, и на этой почве возникла глубокая пропасть между двумя частями русской армии – офицерами и солдатами.

И вот в такие минуты собрался первый съезд офицеров русской армии. Думаю, что нельзя выбрать более удобного и неотложного момента для того, чтобы единение водворилось в нашей семье, чтобы общая дружная семья образовалась из корпуса русских офицеров, способная подумать, как вдохнуть порыв в наши сердца, ибо без порыва – нет победы, без победы – нет спасения, нет горячо любимой России…

Согрейте же ваш труд любовью к Родине и сердечным расположением к солдату, наметьте пути, как приподнять нравственный и умственный склад солдат, для того чтобы они сделались искренними и сердечными вашими товарищами. Устраните ту рознь, какая искусственно посеяна в нашей семье. В настоящее время – это общая болезнь – хотели бы всех граждан России поставить на платформы и платформочки, чтобы инспекторским оком посмотреть, сколько стоит на каждой из них.

Мы все должны, – заключил верховный главнокомандующий, – объединиться на одной великой платформе: Россия в опасности. Нам надо, как членам великой армии, спасать ее. Пусть эта платформа объединит вас и даст силы к работе, которая обеспечит в итоге победу над врагом Отечества».

Произнесенная речь, в которой вылилась тревога за судьбы армии, послужила прологом к уходу генерала Алексеева с занимаемого поста. На следующий же день в левой печати началась кампания против Верховного главнокомандующего. Временное правительство сочло необходимым отстранить Михаила Васильевича от руководства армией и флотом, переместив его на пост главного военного советника при правительстве. Начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал А. И. Деникин так описывал происшедшее:

«Уснувшего Верховного разбудил генерал-квартирмейстер Юзефович и вручил ему телеграмму. Старый вождь был потрясен до глубины души, из глаз его потекли слезы… – Пошляки! Рассчитали как прислугу. Со сцены, – продолжает Антон Иванович, – временно сошел крупный государственный и военный деятель, в числе добродетелей или недостатков которого была безупречная лояльность в отношении Временного правительства…»

На следующий день в ходе заседания Совета рабочих и солдатских депутатов на вопрос, как реагировало Временное правительство на речь Верховного главнокомандующего на офицерском съезде, Керенский ответил, что генерал Алексеев уволен и что он (Керенский) придерживается принципа ответственности руководителя за слова и действия. Присутствующие одобрили решение Временного правительства.

Правда, тогда же почти во всех газетах появилось несколько иное официальное сообщение. В «Петроградских ведомостях», например, наряду с информацией о замене верховного главнокомандующего подчеркивалось, что, «несмотря на естественную усталость генерала Алексеева и необходимость отдохнуть от напряженных трудов, было признано все же невозможным лишиться столь ценного сотрудника, исключительно опытного и талантливого руководителя, почему он и назначен ныне в распоряжение Временного правительства».

Михаил Васильевич простился с армией следующими словами приказа:

«Почти три года вместе с вами я шел по тернистому пути русской армии к военной славе. Переживал светлой радостью ваши славные подвиги. Болел душою в тяжкие дни наших неудач. Но шел с твердой верой в Промысел Божий, в высокое призвание русского народа, в доблесть русского воина. И теперь, когда дрогнули устои военной мощи, я храню ту же веру. Без нее не стоило бы жить.

Низкий поклон вам, мои боевые соратники. Всем, кто честно исполнил свой долг. Всем, в ком бьется сердце любовью к Родине. Всем, кто в дни народной смуты сохранил решимость не давать на растерзание родную землю.

Низкий поклон от старого солдата и бывшего вашего Главнокомандующего.

Не поминайте лихом!»

Много добрых слов о деятельности бывшего верховного главнокомандующего было высказано его сослуживцами на прощальном вечере в Могилеве. Зачитали прощальный адрес. «Ваше имя, – отмечалось в нем, – навсегда останется чистым и незапятнанным, как неутомимого труженика, отдавшего всего себя делу служения родной армии… На темном фоне прошлого и разрухи настоящего Вы находили в себе гражданское мужество прямо и честно идти против произвола, восставать против лжи, лести, угодничества, бороться с анархией в стране и с развалом в рядах ее защитников».

Так закончилось время первого «демократически» избранного Верховного главнокомандующего, власть которого над армией и флотом продолжалась около двух месяцев. За это время Алексеев не успел проявить ни организаторских, ни тем более полководческих дарований. Зато он стал исполнительной машиной в руках Временного правительства, произвел по его приказу «чистку» в армии, чем только способствовал ее развалу.

Генерал Брусилов

В ночь на 22 мая новым Верховным главнокомандующим был назначен генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов. К тому времени это был достаточно опытный и заслуженный военачальник. В молодости он участвовал в русско-турецкой войне 1877–1878 гг. и «за отличие, проявленное в боях с турками», был награжден орденами Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом, Св. Анны 3-й и Св. Станислава 2-й степени, а также досрочно произведен в штабс-капитаны.

Генерал А. А. Брусилов.

Но на этом его боевой опыт долго не пополнялся. В 1883 году Брусилов окончил Офицерскую кавалерийскую школу и был оставлен в ней вначале в качестве преподавателя верховой езды, а затем – начальника основного отдела (по-современному – факультета) эскадронных и сотенных командиров. В новой должности он также хорошо себя зарекомендовал и был замечен главным инспектором кавалерии великим князем Николаем Николаевичем. В 1902 году Алексей Алексеевич возглавил Офицерскую кавалерийскую школу. И только в апреле 1906 года А. А. Брусилов был назначен командиром гвардейской кавалерийской дивизии, в 1908 году – командиром армейского корпуса.

Правда, в начале Первой мировой войны А. А. Брусилов принял командование над 8-й армией Юго-Западного фронта, которая отличилась в Галицийской битве. После этого в военных кругах России укрепилось мнение о Брусилове как о талантливом военачальнике, способном правильно оценить обстановку, разгадать замысел врага и упреждать его действия. За успешное руководство войсками он был награжден орденом Св. Георгия 4-й и 3-й степени.

Затем были другие бои, и не только успешные. Меньше чем за полтора года войны Брусилов овладел навыками командования армией в различных видах боевой деятельности. Разработанные и проведенные им наступательные и оборонительные операции были чужды шаблону, свойственному многим высшим военачальникам русской армии того периода. Он стремился к инициативным, решительным действиям, навязывая свою волю противнику, используя все возможное для достижения хотя бы частного успеха. Войска в свою очередь старались добросовестно выполнять поставленные задачи, веря в полководческий талант своего командующего.

17 марта 1916 года генерал Н. И. Иванов был отстранен от должности командующего Юго-Западным фронтом, как не справившийся с обязанностями, а вместо него на эту должность был назначен А. А. Брусилов. Именно в этой должности при подготовке и в ходе наступления Юго-Западного фронта (май – июль 1916 года) наиболее полно раскрылся его полководческий талант. Позже это наступление советские историки называли «Брусиловский прорыв». Операция продолжалась более ста дней. Итоги ее поистине огромны. Австро-венгерская армия в Галиции и Буковине потерпела полное поражение. Ее потери составили примерно 1,5 миллиона человек. Только пленными русские войска взяли 8924 офицера и 408 тысяч солдат. Были захвачены 581 орудие и 1795 пулеметов. Потери же самих русских войск составили 500 тысяч человек, то есть в три раза меньше, чем у противника.

Чтобы ликвидировать прорыв, военное командование держав Центрального блока вынуждено было снять с Западного и Итальянского фронтов 34 пехотные и кавалерийские дивизии. Это облегчило положение французов под Верденом и итальянцев в Третино. По этому поводу английский историк Лиддел Гард однажды высказался: «Россия пожертвовала собой ради своих союзников, и несправедливо забывать, что союзники за это являются неоплатными должниками».

Непосредственным результатом операции Юго-Западного фронта стал отказ Румынии от нейтралитета и присоединение ее к Антанте. «Брусиловское наступление, – отмечали германские военные историки, – оказалось самым тяжелым потрясением, которое выпадало до того на долю австро-венгерского войска. Скованное почти на всем фронте русским наступлением, оно очутилось теперь лицом к лицу с новым противником – Румынией, который, казалось, был готов, наступая через Трансильванию и далее в сердце Венгрии, нанести империи Габсбургов смертельный удар».

Бесспорно, Брусиловский прорыв стал ярким событием в истории Первой мировой войны. «По сравнению с надеждами, возлагавшимися на этот фронт весной 1916 года, его наступление превзошло все ожидания. Он выполнил данную ему задачу – спасти Италию от разгрома и выхода ее из войны, а кроме того, облегчил положение французов и англичан на их фронте, заставил Румынию стать на нашу сторону и расстроил все планы и предположения австро-германцев на этот год». В то же время Алексей Алексеевич считал, что возможности русских войск до конца этим наступлением исчерпаны не были, и видел причины незавершенности операции: «Если бы у нас был настоящий верховный вождь и все главнокомандующие действовали по его указу, то мои армии, не встречая достаточно сильного противодействия, настолько выдвинулись бы вперед, и стратегическое положение врага было бы столь тяжелое, что даже без боя ему пришлось бы отходить к своим границам, и ход войны принял бы совершенно другой оборот, а ее конец значительно бы ускорился».

Но император и Верховный главнокомандующий не поняли истинных заслуг Брусилова. За проведенную операцию командующий Юго-Западным фронтом получил только Георгиевское оружие, украшенное бриллиантами. Это было значительно меньше того, на что он имел право рассчитывать. Заветной мечтой Алексея Алексеевича был орден Св. Георгия 2-й степени, который с начала войны получили великий князья Николай Николаевич, генералы Н. И. Иванов и Н. В. Рузский. Брусилов явно был обижен на Николая II за недооценку его вклада в победы русского оружия и постепенно начал терять прежнюю верность монарху.

11 марта 1917 года штаб Юго-Западного фронта, находившийся тогда в Бердичеве, присягал Временному правительству. Первым слова присяги произнес командующий Юго-Западным фронтом генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов. Но отличиться в качестве талантливого военачальника весной 1917 года ему не удалось.

26 мая генерал А. А. Брусилов был назначен Верховным главнокомандующим. При вступлении в эту должность его программа действий была ясна и проста. Так, в письме брату Борису Алексеевичу он пишет: «Одно тут чрезвычайно тяжелое – это грандиозная ответственность перед Россией. Ответственности вообще не боюсь, да и личных целей не имею и славы не ищу, но от всей души желаю и имею лишь одну цель – спасти Россию от развала, неминуемого в случае проигрыша войны… У меня глубокая внутренняя убежденность, что мы победим и с честью выйдем из этой титанической борьбы. В таком тяжелом положении Россия еще никогда не была, но чувствую, что мы выйдем из него обновленными и крепкими и все устроится хорошо. Старое правительство действовало безумно и довело нас до края гибели, и это безумие простить ему нельзя. Затхлая и невыносимая гнусная атмосфера старого режима исчезла, нужно, чтобы путем революции народилась новая, свежая, свободная и разумная Россия с ее лучезарным будущим. Теперь же Россия больна, но этого пугаться не нужно, ибо ее здоровый организм вынесет эту болезнь, необходимую для ее развития».

Но А. А. Брусилов был ярым сторонником Временного правительства. В своем первом приказе новый Верховный главнокомандующий призвал войска «сплотиться вокруг красного стяга с девизом «Свобода, равенство и братство» и броситься на врага, «навсегда сокрушив германский милитаризм, угнетающий народы всего мира». В то же время, прикрываясь словами «свобода», «революция», Брусилов делал все возможное для того, чтобы укрепить дисциплину в армии для победоносного наступления. Он требует беспрекословного исполнения приказов, выступает против митингов и собраний, дает согласие на восстановление полевых судов и применение оружия в случае неисполнения приказа начальника.

Архивные документы свидетельствуют о том, что Брусилов принимал крутые меры против большевиков и их влияния в армии. Еще будучи главнокомандующим Юго-Западным фронтом, в своей директиве от 4 марта 1917 года он требовал предания военно-полевому суду делегаций от рабочих партий, появлявшихся в тылу его фронта. Позже он просит Временное правительство прислать на фронт своих комиссаров и делегатов съезда Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов для агитационной деятельности против большевистского влияния. Он требует признать пропаганду большевиков за прекращение войны государственной изменой и применения за это суровой кары не только в районе действующей армии, но и в тылу.

Несмотря на несомненный военный талант и все предпринятые организаторские меры, полководческая деятельность Брусилова на посту Верховного главнокомандующего была короткой по времени и незавидной по результатам.

По разработанному Брусиловым плану 18 июня войска Юго-Западного фронта перешли в наступление. Однако развить его в фронтовую операцию не смогли. Только войска 8-й армии под командованием генерала Л. Г. Корнилова на третий день наступления заняли Галич, а на следующий день Калуш. Однако после этого солдаты замитинговали и дальше наступать отказались.

Воспользовавшись паузой, 6 июля германское командование нанесло контрудар, и русские войска начали отступление, которое сразу же переросло в паническое бегство. Одновременно заглохло и имевшее на первых порах успех наступление Румынского фронта.

Л. Г. Корнилов – командующий 8-й армией Юго-Западного фронта (июнь 1917 г.).

Брусилов предпринял попытку поднять в наступление войска Северного и Западного фронтов, но безрезультатно. Солдаты не хотели идти в бой. Соединения 5-й армии, как доложили Верховному, после исключительно эффективной артиллерийской подготовки все-таки двинулись в атаку, прошли церемониальным маршем две-три линии окопов противника, побывали на его батареях, сняли прицелы с орудий, а затем вернулись в свои окопы. Подобные случаи, совершенно не вписывающиеся в правила ведения войны, имели место и на других участках фронта. Нередко офицеры, пытавшиеся остановить своих подчиненных, расстреливались на месте.

Июньское наступление, на которое Временное правительство и сам Алексей Алексеевич возлагали такие надежды, потерпело полную неудачу. Оно дорого обошлось русской армии. Было убито, ранено и пленено около двух тысяч офицеров, более пятидесяти тысяч солдат. Так бесславно закончилась единственная крупная стратегическая операция, которой руководил А. А. Брусилов в качестве Верховного главнокомандующего.

Решение Временного правительства о восстановлении смертной казни, подтвержденное приказом Брусилова от 12 июля 1917 года, уже не могло спасти положение на фронте. Эта явно запоздавшая мера еще больше подорвала авторитет Верховного, чем немедленно воспользовались оппозиционные партии. Дни Брусилова в Ставке были сочтены. По-видимому, он понимал это и покорно ждал неизбежного. Но случилось так, что тихо и незаметно уйти не удалось.

16 июля в Ставке ждали гостей из Петрограда. «В 9 часов утра, – вспоминал генерал Лукомский, – по телефону сообщили, что подходит экстренный поезд, в котором едет господин Керенский… Генерал Брусилов решил на вокзал не ехать. Он послал встречать Керенского генерала для поручений, который должен был доложить, что Верховный главнокомандующий извиняется, что не встретил, что у него срочная работа… Впоследствии мне передавали, что господин Керенский, ожидавший почетный караул и торжественную встречу, был страшно обозлен и возмущен тем, что генерал Брусилов осмелился даже не приехать его встретить. В присутствии ехавших с ним он заявил: «При царе эти генералы не посмели бы себе так нагло держаться…»

Цель приезда высшему командному составу армии Александр Федорович объяснил сам:

– Настоящее совещание созвано по моей инициативе. Временному правительству необходимо выяснить следующие три вопроса: военно-стратегическую обстановку, дабы иметь возможность своевременно подготовить население к событиям ближайшего будущего; общую обстановку, чтобы быть ориентированным при предъявлении требований и просьб к союзникам и, наконец, Временное правительство должно знать, какими мерами, по мнению присутствующих, можно восстановить боеспособность армии, то есть разработать организационно-военные вопросы. Я как председатель хотел бы выслушать от лиц, опытных в военном деле, объективные выводы из рассмотрения указанных вопросов. Считаю своим моральным и нравственным долгом выразить глубокую уверенность, что мы объединены единой мыслью спасти Родину и не отдавать завоевания, сделанные русским народом.

Затем слово было предоставлено Верховному главнокомандующему. Брусилов понимал, что Керенский приехал в Ставку не столько строить планы на будущее, сколько попытаться свалить с себя вину за последние военные неудачи на армию, ее командование. У Алексея Алексеевича почти не оставалось сомнения в том, что в числе главных виновников будет назван он сам, за чем последует неминуемое смещение его с должности. Поэтому он решил в последний раз воспользоваться своим правом и повести заседание так, чтобы всем стало ясно, кто истинный виновник бед, постигших русскую армию и само государство:

– Прежде всего, во исполнение указаний председателя Совета министров, я доложу положение на фронте, в зависимости от чего моим предшественником генералом Алексеевым и были распределены силы и средства. Когда я вступил в верховное командование, я никаких перемен не делал. Но произошла одна крупная перемена: войска, а главным образом пехота стала к этому времени менее боеспособна, дисциплина, безусловно, пала настолько сильно, что нельзя было заставить войска ни обучаться, ни работать по укреплению позиций и плацдармов. Вследствие этого наступление мы начали не в мае, а значительно позже. Однако для производства такового были приняты все меры. Сам военный министр ездил на фронт и много помог делу, объясняя войскам необходимость наступления.

Но поскольку начальствующие лица власти никакой не имели, поэтому надо было обратиться к агитаторам Совета рабочих и солдатских депутатов. Комиссары также работали, и работа их также имела хорошие последствия. Наконец, армейские комитеты проявили усиленную и плодотворную деятельность, многие из них даже ходили с войсками в атаку и проливали кровь. Тем не менее дисциплина в войсках не восстановилась, а без дисциплины и авторитета начальников успеха в нынешних длительных боях достигать невозможно. Там, где была сильная артиллерия, где была могучая подготовка, там был прорыв. Но затем он выдохся, и войска при нажиме противника, и даже без него, возвращались на свои позиции…

Похороны жертв революции (ноябрь 1917 г.).

Что делать для того, чтобы исправить положение? Прежде всего, надо восстановить боеспособность армии, так как без этого никакие предложения, никакие решения не будут иметь значения. Чтобы вернуть боеспособность армии, надо дисциплинировать ее. Прежнюю дисциплину полностью восстановить нельзя и теперь желательно обсудить меры, которые могли бы поднять дисциплину и авторитет начальников и сделать войска послушными. Ведь теперь надо сутки и более, чтобы уговорить части идти выручать товарищей. Во время последних боев войска торговались, митинговали целыми сутками и иногда выносили решение не идти на помощь соседним частям. В результате – полная неудача. Без всяких разговоров, при малейшем нажиме, дивизии разбегались, не слушая ни уговоров, ни угроз.

Все это происходит от того, что начальники, от ротного командира до главнокомандующего, не имеют власти. Работа же комитетов и комиссаров не удалась, так как они заменить начальников не могут. История указывает, что есть предел свободе армии, перейдя который армия превращается в скверную милицию, необученную, непослушную и выходящую из рук начальников. Поэтому, рассматривая поставленные три вопроса, считаю, что первым вопросом должны стать меры, необходимые для восстановления боеспособности армии…

Вслед за Верховным главнокомандующим выступили командующие фронтами. Все единогласно ратовали за то, что армии, прежде всего, необходима дисциплина, для поддержания которой допустимы самые строгие меры. Было высказано мнение о необходимости устранения комитетов и комиссаров, подрывающих в войсках единоначалие.

Слово попросил комиссар Юго-Западного фронта Борис Савинков:

– Я, как и все, так же люблю Родину, но я не могу согласиться с мнением господина командующего Западным фронтом и господина командующего Северным фронтом. Господин командующий Западным фронтом сказал, что надо упразднить, за ненадобностью, а может быть, за вредность комитеты. Однако следует заметить, что члены войсковых организаций неоднократно сами шли в бой и погибали. Много они делали и в деле эвакуации, когда начальствующие лица не всегда и везде делали нужные распоряжения. Нельзя отрицать того, что войсковые организации приносят несомненную пользу, следят за хозяйственной частью, объясняют солдатам с демократической точки зрения явления общественной жизни. В то же время я не приветствую их вмешательство в оперативные вопросы и в отношении смещения начальников. Конечно, необходимо установить их круг ведения, и раз будет такое разграничение, то тогда войсковые организации ничего, кроме пользы, принести не могут…

Не могу также согласиться с господином командующим Западным фронтом относительно комиссаров. Русская армия – армия демократическая, республиканская. Высший же командный состав назначен еще старым правительством. Не будь этого, я первым бы утверждал, что комиссары должны быть отменены при первой возможности, но при указанных обстоятельствах в настоящее время без них обойтись нельзя. Солдаты, часто не доверяя начальникам, доверяют комиссарам. Комиссары, это не третьи лица, которые часто дают возможность сглаживать разногласия и недоразумения, происходящие между двумя сторонами. В армии, пока в России есть революционная власть, должны быть глаза и уши у этой власти…

Я присоединяюсь к мнению о необходимости восстановления дисциплинарной власти начальников, но наступило ли для этого время? В бою результат от принятия этой меры будет небольшой, а волнения будут огромные, и эта мера встретит противодействие солдат. В то же время введение смертной казни признаю необходимым на театре военных действий, но не только против солдат, но и против начальников.

Л. Г. Корнилов и Б. В. Савинков.

Брусилов терпеливо выслушал Савинкова, выступившего следом за ним генералов Лукомского, Алексеева, Рузского. Дискуссия явно затягивалась, и по тому, как Керенский нервно вертел в руке карандаш, было видно, что сказанное военными ему не нравилось. Но Алексей Алексеевич меньше всего заботился о самолюбии главы правительства, которое, взяв власть в стране, не могло ею эффективно распорядиться. Он снова взял слово:

– Не может быть двух мнений относительно необходимости иметь строгую дисциплину. Пример – Германия, окруженная врагами, а как держится и только благодаря дисциплине. Конечно не в том дело, что будет у нас республика или монархия, дисциплина все равно необходима, без нее армии нет. Оставлю в стороне причины разложения нашей армии. Но скажу, что вся беда России в том, что армия недисциплинированна. На фронте у нас армии нет, в тылу – тоже. Затруднения, испытанные Временным правительством в Петрограде, все бедствия внутри России имеют одну причину – отсутствие у нас армии.

Неудовольствие в стране, неуспехи на фронте происходят от того, что у нас нет дисциплины. Вот у меня в руках телеграмма, полученная из Горок. В ней сообщается о грабежах, которые там чинят солдаты. Мирные жители просят оградить их от бесчинств серых банд. А эти самые банды на фронте бегут перед слабым противником. В сущности, они хорошие люди. Но необразованных, неразвитых людей нельзя сразу сделать разумными гражданами. Их надо привести к послушанию. Даже в Соединенных Штатах существуют такие суровые меры, как распинание солдата на земле наподобие Андреевского креста, сажание на цепь. Сама по себе война явление жестокое, неестественное. Поэтому жестокими, неестественными мерами надо заставить солдата слушаться.

Как завести у нас дисциплину? Начальникам должна быть дана дисциплинированная власть. Солдаты должны слушаться своего боевого начальника, иначе мы никогда войны не выиграем и даже не удержим нашего теперешнего положения. Дисциплину надо ввести не только на фронте, но и в тылу. Недоверие всегда было и будет. Но вообще доверие солдат к офицерам было. Теперь же солдаты заподозрили, что офицеры хотят отнять у них права. Их окрестили «буржуями». Но по существу офицер не буржуй, он самый настоящий пролетарий. Офицеры были более революционны, чем солдаты, которые стали революционными из-за посулов земли и воли. Повторяю, может быть правительство не хотело так остро ставить вопрос, но так вышло. Я много служил в армии и знаю, что раньше недоверия к офицерам не было.

Брусилов наблюдал за реакцией присутствующих. Военные, соглашаясь, кивали головами. Министр иностранных дел Терещенко сидел неподвижно, поджав губы, явно не понимая до конца того, о чем идет речь. Керенский уже не нервничал. Он был откровенно зол и едва сдерживался, чтобы не обрушиться на Брусилова со встречными обвинениями. Алексей Алексеевич продолжал:

– Итак, дисциплина в армии должна быть восстановлена. Власть начальникам должна быть дана. Что же касается до войсковых комитетов, то их уничтожить нельзя. Но комитеты должны быть подчинены начальникам, которые могут, в случае надобности, их разогнать.

Комиссариат желателен в настоящее время, только нужно определить размеры власти комиссаров. Долгом чести считаю отметить полезную работу комиссара Юго-Западного фронта. Потом, может быть, надо будет уничтожить комиссаров, но пока они нужны. Сами начальники просят о комиссарах и агитаторах, но заменить начальников они не могут и должны помогать им…

И еще я хотел бы сказать о следующем. Нет такой армии в мире, где младший не отдавал бы чести старшему. Отдание чести – это известный привет людей одной и той же корпорации. Для нашего простонародья не отдать честь кому-нибудь – значит, «плевать» на него. Конечно, если оба лица в штатском, то об отдании чести нечего и говорить. Но не отдавать чести, когда оба в военном, – недопустимо…

Керенский не выдержал. Вскочил с места, заходил по комнате. Затем остановился у стола и заговорил отрывисто, громко:

– Конечно, все имеет свои отрицательные стороны. Сейчас все имеет ненормальный характер. Можно ли сейчас сделать поворот во всем? Нет, нельзя. Ответственность всех так переплетается, что разделить всех на группы натравливающих и натравливаемых нельзя. Кто не может примириться с новым порядком, пусть не насилует себя и пусть уходит.

Произнося последние слова, он выразительно посмотрел на генералов и дольше всего на Брусилова…

Совещание закончилось поздно ночью. Керенский сразу же уехал в Петроград. А в 11 часов утра 19 июля А. А. Брусилов получил телеграмму следующего содержания: «Временное правительство поставило назначить вас в распоряжение правительства. Верховным главнокомандующим назначен генерал Корнилов. Вам надлежит, не ожидая прибытия генерала Корнилова, сдать временное командование наштаверху[1]. О времени выезда прошу телеграфировать. Министр-председатель, военный и морской министр Керенский».

Л. Г. Корнилов по службе в период Первой мировой войны мало соприкасался с А. А. Брусиловым. Тем не менее осенью 1916 года, будучи назначенным командиром 25-го пехотного корпуса Особой армии, он также подчинялся и А. А. Брусилову, как командующему Юго-Западнм фронтом. Вновь ненадолго он встретился с Алексеем Алексеевичем уже в мае 1917 года, являясь командующим 8-й армией Юго-Западного фронта.

В качестве командующего армией Л. Г. Корнилов сумел в короткие сроки восстановить боеспособность этого объединения. Это выявилось довольно скоро. 18 июня 1917 года Юго-Западный фронт перешел в наступление. На направлении главного удара наступали 7-я и 11-я армии. Но эти армии смогли продвинуться лишь на глубину до двух километров, после чего их наступление было оставлено противником. Кроме того, личный состав этих армий, распропагандированный агитаторами различных «демократов», решил дальше не двигаться.

Спустя три дня в наступление перешла 8-я армия, которая по замыслу командующего фронтом должна была наносить только вспомогательный удар. Но ее командование смогло не только составить грамотный план операции, но и должным образом мобилизовать личный состав. Преодолевая сильное сопротивление противника, армия Л. Г. Корнилова за шесть дней наступления продвинулась на 18–20 километров и овладела городом Калушом. В плен было взято 800 офицеров и 36 тысяч солдат, захвачено 127 орудий и минометов, 403 пулемета. При этом сами войска армии потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести 14 800 человек.

Положение на Юго-Западном фронте становилось катастрофическим. Командующий фронтом генерал А. Е. Гутор практически потерял управление войсками. Было решено пойти на крайнюю меру – сменить командующего. Нужен был не только грамотный, но, прежде всего, волевой и популярный в армии генерал. Выбор пал на Л. Г. Корнилова.

Корнилов делал все возможное для того, чтобы остановить отступление армий Юго-Западного фронта. Но это ему удавалось с большим трудом. Так, 11-я армия, имевшая превосходство над противником, отступала в беспорядке. Начали отступать и соединения правого фланга 7-й армии.

Корнилов требовал исключительных мер для восстановления дисциплины. Чтобы обосновать свои требования, он направил Верховному главнокомандующему, председателю Совета министров и военному министру телеграмму следующего содержания: «От слов нужно переходить к делам… Вся ответственность ляжет на тех, кто словами думают править на тех полях, где царит смерть и позор предательства, малодушия и себялюбия».

Лавр Георгиевич ищет любые пути для наведения порядка. Из юнкеров создаются особые отряды для борьбы с дезертирами и мародерами. От правительства требуется введение смертной казни на фронте. В ряде случаев смертные приговоры приводятся в исполнение за подписью командующего фронтом.

Таким образом, за недолгий срок пребывания в должности командующего фронтом генерал Л. Г. Корнилов все же успел сделать некоторые положительные дела. Он принял под свое командование фронт, войска которого довольно быстро отступали, и сумел замедлить темпы их отступления. Проявив личную волю и высокие организаторские способности, пойдя на крайние меры, он сохранил вверенные ему армии и, прежде всего, 11-ю армию, как боевую единицу. В результате этого определенный им конечный рубеж отхода войск в последующем стал рубежом стабилизации Юго-Западного фронта.

Верховный

И все же положение на фронтах оставалось крайне тяжелым. Генерал А. А. Брусилов обвинял в этом Временное правительство, которое, по выражению одного из современников «держало руль мертвыми руками». Но А. Ф. Керенский, вместо того чтобы искать недостатки в своем правлении, снова пошел по пути мены Верховных главнокомандующих.

19 июля 1917 года постановлением Временного правительства генерал Л. Г. Корнилов был назначен на пост Верховного главнокомандующего вооруженных сил России. Столь неожиданное для многих военачальников назначение Корнилова на высший пост стало следствием того, что ему покровительствовал новый глава Временного правительства А. Ф. Керенский, который увидел в нем решительного человека, способного поддержать порядок в армии в экстремальной ситуации любыми средствами. «Смелый в бою, честный в долге, правдивый в жизни и еще десяток подобных эпитетов: так говорили о нем в прессе и так воспринимали его военные, – писал Александр Федорович. – Все эти качества в их гармоничном сочетании, соединенные с серьезностью и даже некоторой торжественностью его духовного склада, придавали ему обаяние и непререкаемый личный авторитет, привлекали общее внимание и доверие».

Л. Г. Корнилов – Верховный главнокомандующий (июль 1917 г.).

Также кандидату Корнилова поддерживал Б. В. Савинков. В связи с новым назначением генерала Борис Викторович писал: «Отношение генерала Корнилова к вопросу о смертной казни… его ясное понимание причин Тарнопольского разгрома, его хладнокровие в самые трудные и тяжкие дни, его твердость в борьбе с «большевизмом», наконец, его примерное гражданское мужество, поселили во мне чувство глубокого к нему уважения и укрепили уверенность, что именно генерал Корнилов призван реорганизовать нашу армию… Я был счастлив этим назначением. Дело возрождения русской армии вручалось человеку, непреклонная воля которого и прямота действий служила залогом успеха…»

Но должность Верховного главнокомандующего требовала решать вопросы не только военного управления, но и политического характера. Но с политикой было плохо. Либерально-демократическое Временное правительство, с июля возглавляемое Керенским, зашло в тупик. Многие министры все явственнее сознавали, что «держат руль мертвыми руками». Керенский с горечью и тоской говорил: «Мне трудно потому, что я борюсь с большевиками левыми и большевиками правыми, а от меня требуют, чтобы я опирался на тех или других… Я хочу идти посередине…»

Есть информация о том, что на должность Верховного главнокомандующего Лавр Георгиевич согласился, лишь получив заверение Временного правительства о полном невмешательстве того в его оперативные распоряжения, в назначения высшего командного состава, а также подтверждение права на проведение жесткой линии на фронте и в тылу, признание его ответственности не перед правительством, а «… перед собственной совестью и всем народом». Правда, последнее вызывает большие сомнения, так как сильно «попахивает» личной диктатурой, на которую правительство, даже Временное, едва бы согласилось.

Временное правительство активно вмешивалось в жизнь армии. По этой причине еще до прибытия Корнилова в Ставку между ним и Временным правительством возник конфликт. Он был вызван тем, что Временное правительство выдвинуло на должность командующего Юго-Западным фронтом генерала В. А. Черемисова. Корнилов усмотрел в этом нарушение субординации, полагая, что это назначение возможно только по его представлению или после предварительного запроса. Более того, он заявил, что не желает управлять войсками, если Юго-Западным фронтом будет командовать генерал, который в тяжелые дни отступления на посту командующего 8-й армией не проявил хладнокровия и высокого непоколебимого духа.

Лето 1917 г.

Временное правительство же располагало другой информацией. Ему докладывали, что своей профессиональной подготовке Черемисов стоял не ниже Корнилова. Но при этом он обладал умением ладить с комиссарами и комитетами, а во время Калушинского наступления проявил способность увлекать солдатские массы. Получалось, что Корнилов умышленно сдерживает служебный рост преданного новой власти генерала, не желая в его лице иметь опасного конкурента.

Конфликт набирал силу. Керенский, оберегая авторитет государственной власти, искал возможность оставить в силе уже опубликованный указ. Корнилов же, не получив ответа на свое требование, не вступал в должность Верховного. Лишь на исходе четвертых суток оба пошли на уступки при условии, «чтобы генерал Черемисов был допущен к исполнению обязанностей командующего Юго-Западным фронтом, впредь до дальнейших распоряжений». Этот компромисс стал возможен потому, что Главковерх Корнилов был нужен Керенскому как сильная личность, способная помочь стабилизировать политическую ситуацию, парализовать левоэкстремистские движения в стране и прежде всего в армии. Но и Керенский также нужен был Корнилову. Как глава правительства, он «легализовал» бы жесткие действия Верховного главнокомандующего по наведению порядка, установлению твердой власти. Ситуация складывалась так, что часть пути эти люди должны были пройти вместе.

Революционные отряды на улицах Петрограда (июль 1917 г.).

Л. Г. Корнилов и А. М. Каледин во время московского совещания.

Вся первая половина августа прошла для Корнилова в напряженном труде по созданию законопроекта об устройстве армии. 3 августа он самовольно прибыл в Петроград, желая сделать лично доклад для Временного правительства о положении на фронте. Корнилов встретился с Керенским в Зимнем дворце и передал министру-председателю доклад с изложением законодательных мер, которые, на его взгляд, необходимо выполнить немедленно. По мнению Лавра Георгиевича, Временное правительство, во-первых, должно признать свою вину в унижении, оскорблении, сознательном лишении прав и значимости офицерского состава. Во-вторых, оно должно передать функцию военного законотворчества в руки Верховного главнокомандующего. В-третьих, «…изгнать из армии всякую политику, уничтожить право митингов…», отменить декларацию прав солдата, распустить войсковые комитеты, отозвать комиссаров.

Заседание в Зимнем дворце описал Б. Савинков. «Керенский сидел в обычной позе с рукой за бортом френча, Авксентьев ерошил рукой волосы, а министр земледелия Чернов чистил нос.

Во время доклада Керенский передал генералу Корнилову записку, чтобы он был осторожнее и не выдавал военных тайн, так как среди присутствующих есть люди ненадежные».

Пробыв в Петрограде день, не встретив взаимопонимания и определив обстановку в столице как враждебную, Лавр Георгиевич вернулся в Ставку. Но требования Корнилова стали известны газетчикам. Левые раньше других почувствовали надвигавшуюся угрозу со стороны Главкома и их пресса развернула против него шумную кампанию.

В Могилев Л. Г. Корнилов поехал через Москву, где в те дни проходило Государственное совещание. 13 августа генерала Корнилова встречали на Александровском (ныне Белорусском) вокзале в Москве. Приезд Верховного главнокомандующего был обставлен торжественно. На перроне выстроился с развернутым знаменем и хором музыки почетный караул от Александровского военного училища. На левом его фланге встала команда женщин-юнкеров. Далее расположились депутации союза офицеров армии и флота, союза георгиевских кавалеров, союза казачьих войск, союза воинов, бежавших их плена, 6-й школы прапорщиков, женского батальона смерти. Среди встречавших были атаман Донского войска Каледин, генералы Зайончковский и Яковлев, городской голова Руднев, члены Государственной думы Родичев, князь Мансырев, Ханенко и Щепкин, комиссар Временного правительства в Москве Кишкин.

Встреча Л. Г. Корнилов в Москве (август 1917 г.).

Как только поезд остановился, из него выскочили текинцы и выстроились в две шеренги. Пройдя между ними, Корнилов начал обход почетного караула, депутаций и представлявшихся лиц. Весь его путь был усыпан цветами. После короткого митинга офицеры с криками «Ура Корнилову!» подняли генерала и на руках вынесли на площадь, где он приветствовал восторженных москвичей. Автомобиль оказался весь завален цветами, которые Лавр Георгиевич приказал убрать.

– Я не тенор, и цветов мне не нужно, – заявил он. – Если вы хотите украсить автомобиль, то украшайте его Георгиевским флагом, на что я имею право как главнокомандующий.

У часовни Иверской Божией Матери Корнилов приказал остановиться и пошел помолиться.

Во время пребывания в Москве.

Первый день совещания прошел в речах Керенского и других членов Временного правительства. Министр-председатель театрально кричал с трибуны:

– Под колесницу великой России я брошу свое истерзанное сердце!

Делового разговора не получалось.

На следующий день Лавру Георгиевичу предоставили слово.

«Низенькая, приземистая, но крепкая фигура человека с калмыцкой физиономией, с острым, пронизывающим взглядом маленьких черных глаз, в которых вспыхивали злые огоньки, появилась на эстраде, – вспоминал П. Н. Милюков. – Почти весь зал встал, бурными аплодисментами приветствуя Верховного. Не поднялась только относительно немногочисленная левая сторона. С первых скамей туда яростно кричали: «Хамы! Встаньте». Оттуда неслось презрительное: «Холопы!» Председательствующему с трудом удалось восстановить тишину в зале…»

Свою речь Корнилов начал в минорных тонах, заявив слушателям, что русской армии, какой она была раньше, больше не существует. Для того чтобы обеспечить защиту страны от решительного и агрессивного врага, он в который уже раз потребовал восстановить дисциплину, поднять престиж офицеров, улучшить их материальное положение, упорядочить работу комитетов и навести порядок в тылу.

– Я ни одной минуты не сомневаюсь, – отметил генерал в заключение, – что эти меры будут приняты безотлагательно. Но невозможно допустить, чтобы решимость проведения в жизнь этих мер каждый раз совершалась под давлением поражений и уступок отечественной территории. Если решительные меры для поднятия дисциплины на фронте последовали как результат Тарнопольского разгрома и утраты Галиции и Буковины, то нельзя допустить, чтобы порядок на железных дорогах был восстановлен ценою уступки противнику Молдавии и Бессарабии.

Я верю в гений русского народа, я верю в разум русского народа и я верю в спасение страны, – убеждал присутствующих Лавр Георгиевич. – Я верю в светлое будущее нашей Родины и я верю в то, что боеспособность нашей армии, ее былая слава будут восстановлены. Но я заявляю, что времени терять нельзя, что нельзя терять ни одной минуты. Нужны решимость и твердое, непреклонное проведение намеченных мер». Керенский делал вид, что доволен речью Корнилова, но и он, и генерал скрывали свои истинные чувства. Керенский опасался того, что Корнилов на волне популярности тут же организует против него военный заговор. А Корнилов, не успевший договориться с поддерживающими его партиями и движениями, боялся получить отставку. Словом, борьба двух кандидатов в диктаторы началась.

Государственное совещание, закрывшееся в ночь на 18 августа, не решило главных проблем страны и армии. Последняя перестала быть решающей силой, и в сложившемся состоянии вряд ли поддержала бы выступление против Временного правительства. Высший командный состав, хотя и был недоволен Керенским и желал его отставки, все же больше думал о своем благополучии и не хотел рисковать. Да и сказочно быстрое возвышение Корнилова породило зависть. Проявилось немало тайных недоброжелателей. Большая же часть обер– и штаб-офицеров сочувствовала программе Корнилова и готова была пойти за ним, но не имела прежней власти над солдатами. Солдаты, получив после Февральской революции определенные свободы, не желали снова попасть в ежовые рукавицы к очередному правителю. В результате складывалась «патовая» ситуация, переломить которую могли только исключительные меры. Об этом Лавр Георгиевич думал все чаще.

Пока Председатель Временного правительства и Верховный главнокомандующий занимались политическими вопросами, враг делал свое дело. В конце июля германское командование приступило к переброске своих войск с Румынского и Юго-Восточного фронтов в район Риги, где полным ходом шла подготовка к наступлению.

На рассвете 19 августа 8-я германская армия под ураганный огонь 500 батарей обрушилась под Икскюлем на 18-й корпус генерала В. Г. Болдырева, прорвала его оборону и к полудню перебросила свои авангарды за Двину. Германский генерал Э. Гутьер стремился перехватить путь отступления 12-й армии и поймать в мешок левобережные корпуса. И только отчаянные контратаки немногих стойких частей 18-го и правобережного 21-го армейских корпусов воспрепятствовали этому плану. Командующий армией генерал-лейтенант Д. П. Парский, с трудом сдерживая на правом берегу прорвавшихся немцев, отдал приказ об эвакуации Риги.

20 августа 6-й и 2-й Сибирские корпуса, оставив плацдарм, хлынули беспорядочной толпой через Ригу на север безо всякого давления противника. Разложившиеся части 18-го корпуса бежали за Двину. Немногие, еще сохранявшие порядок, как могли прикрывали это бегство, стремясь удержать неприятеля. Но их сил явно не хватало. Это было, по сути дела, бегство всей 12-й армии. 21 августа торжествующий неприятель вступил в Ригу.

12-я армия катилась на север под прикрытием спешенной конницы, которая вела арьергардные бои. Бежали так быстро, что 23 августа соприкосновение с противником было потеряно. 25 августа жалкие остатки 12 армии собрались на Венденских позициях. Потери были огромные. Так, начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал от инфантерии В. Н. Клембовский их определил в 25 тысяч человек, в том числе 15 тысяч пленными и пропавшими без вести. Правда, несколько позже командующий 12-й армией генерал Д. П. Парский доложил о потере 18 тысяч человек, в том числе 8 тысяч пленными. Из немецких документов следует, что в ходе боев в районе Риги было захвачено 8900 пленных, 262 орудия, 45 минометов и 150 пулеметов. Число убитых солдат противника немцами не указывалось, но потери самих германских войск определялись порядка 5 тысяч человек.

Вполне понятно, что на фоне этих событий возвращение Корнилова в Ставку было безрадостным. К тревожным сводкам с фронтов прибавилось сообщение о катастрофе в Казани, где взорвался большой оружейный склад. Было уничтожено огромное количество военного снаряжения, более тысячи пулеметов. Падала воинская дисциплина. Телеграф принес весть о том, что командира одного из корпусов генерала П. Гиршфельда, у которого в результате ранения были ампутированы обе руки, солдаты закололи штыками. Правительственный комиссар Р. Линде, призывавший солдат к выполнению боевых приказов, был также убит.

Это был горький итог деятельности Л. Г. Корнилова на посту Верховного главнокомандующего, на который он стремительно выдвинулся на волне революции, которая параллельно так же стремительно разрушала и русскую армию. По своей профессиональной подготовке Лавр Георгиевич не был готов к этой должности, поэтому как о Верховном главнокомандующем, о нем можно сказать немного. В частности, о полководческих качествах Лавра Георгиевича остались у современников весьма скромные мнения. Так, генерал А. А. Брусилов, которому довольно долгое время был подчинен Корнилов, решительно отказывает ему в каком-либо полководческом таланте. «Если бы не было революции, – пишет Алексей Алексеевич в своих воспоминаниях, – Корнилов, добившись звания командира корпуса, спокойно доживал бы свой век в каком-нибудь корпусном штабе».

Эта брусиловксая оценка, в общем-то, достаточно объективна, хотя нельзя не отменить существовавшую между двумя генералами личную неприязнь. Забегая несколько вперед, скажу, что мнение Брусилова о своем подчиненном особенно настойчиво пропагандировалось после того, как Корнилов в июле 1917 года сменил Брусилова на посту Верховного главнокомандующего. Свою отставку Алексей Алексеевич считал во многом результатом интриги Корнилова и его тогдашнего «друга», управляющего военным министерством Б. В. Савинкова. Намек на это содержался в обидчивом письме Брусилова в «Биржевые ведомости», посланном после того, как газета поместила заметку, приветствующую назначение Лавра Георгиевича Верховным главнокомандующим. Тем не менее Российская история сложилась так, что на определенном ее отрезке огромная военная машина оказалась в руках человека, попытавшегося использовать ее не только в военных, но и в политических целях.

Глава четвертая

Корниловкий мятеж

Игра «втемную»

Армия стремительно разлагалась, и каждый упущенный день мог привести к катастрофе. После рижской катастрофы бесславная летопись российской демократии обогатилась новой позорной страницей. Но Временное правительство не находило в себе сил для того, чтобы противостоять надвигавшемуся хаосу.

Корнилов все больше убеждался в необходимости установления в стране военной диктатуры и заранее готовился к этому. Идея эта не была случайной. Уже в апреле 1917 года среди недовольных новым порядком офицеров приобрела популярность идея установления военной диктатуры. Весной 1917 года в стране образовалось множество военных организаций, среди которых к середине лета наиболее влиятельными были Военная лига, Союз георгиевских кавалеров (штаб-квартиры находились в Петрограде) и созданный при Ставке в Могилеве Союз офицеров армии и флота. Устремления военных поддерживали и некоторые гражданские организации, в том числе Общество экономического возрождения России во главе с А. И. Гучковым и А. И. Путиловым и Республиканский центр, создавший даже собственный военный отдел, для координации действий различных офицерских организаций.

Важную роль в будущих событиях августа 1917 года, связанных с именем генерала Корнилова, сыграло проведенное на квартире у московского городского комиссара, члена ЦК кадетской партии Н. М. Кишкина по инициативе М. В. Родзянко частное совещание членов партий кадетов и октябристов и бывших членов Комитета Государственной думы П. Н. Милюкова, В. А. Маклакова, И. Шингарева, С. И. Шидловского, Н. В. Савича. На нем прозвучали доклады представителей «Союза офицеров» полковников Новосильцева и Пронина по «программе Корнилова», в которых докладчики заявляли о необходимости «общественной поддержки» генерала. По воспоминаниям Савича эти доклады производили впечатление «неожиданно наивных и по-детски необдуманных». «Нам стало ясно, что все, решительно все в этой авантюре не продумано и не подготовлено, есть только болтовня и добрые намерения». Выступившие от партии кадетов П. Н. Милюков и князь Г. Н. Трубецкой говорили о важности и в то же время о невозможности военной диктатуры, если она не будет поддержана массами. В результате складывалось впечатление, что кадеты поддерживают Корнилова. Однако об ошибочности подобной уверенности говорил Новосильцеву Маклаков: «Я боюсь, что мы провоцируем Корнилова». Накануне совещания с публичными обращениями поддержки Главковерху выступили также «Союз офицеров», «Союз Георгиевских кавалеров», «Союз казачьих войск», съезд несоциалистических организаций и другие. Историк В. Ж. Цветков констатирует, что все это вселяло в Корнилова уверенность в сочувствии ему не только генералитета и политиков, но также офицерства и солдат.

30 июля на совещании с участием министров путей сообщения и продовольствия генерал Л. Г. Корнилов заявил: «Для окончания войны миром, достойным великой, свободной России, нам необходимо иметь три армии: армию в окопах, непосредственно ведущую бой, армию в тылу – в мастерских и заводах, изготовляющую для армии фронта все ей необходимое, и армию железнодорожную, подвозящую это к фронту». Далее он, не вдаваясь в вопрос о том, какие меры необходимы для оздоровления рабочих и железнодорожных составляющих и предоставляя разобраться в этом специалистам, заметил, что «для правильной работы этих армий они должны быть подчинены той же железной дисциплине, которая устанавливается для армии фронта».

3 августа генерал Корнилов представил записку Керенскому, подготовленную специально для доклада Временному правительству. В ней говорилось о необходимости немедленного проведения следующих главных мероприятий:

– введение на всей территории России в отношении тыловых войск и населения юрисдикции военно-революционных судов, с применением смертной казни за ряд тягчайших преступлений, преимущественно военных;

– восстановление дисциплинарной власти военных начальников;

– введение в узкие рамки деятельности комитетов и установления их ответственности перед законом.

Керенский, ознакомившись с этой запиской и выразив предварительно свое принципиальное согласие с мерами, предлагавшимися Корниловым, уговорил генерала не представлять записки правительству непосредственно в этот день, мотивируя это пожелание желательностью завершения аналогичной работы Военного министерства для взаимного согласования проектов. Однако уже на следующий день 4 августа копия записки генерала Корнилова оказалась в распоряжении газеты «Известия», начавшей печатание выдержек из корниловской записки, одновременно с чем началась и широкая кампания по травле верховного командования.

А. Ф. Керенский.

11 августа, в беседе со своим начальником штаба генералом Лукомским, Корнилов пояснил, что эти акции необходимы ввиду ожидаемого восстания большевиков и что «пора немецких ставленников и шпионов во главе с Лениным повесить, а Совет рабочих и солдатских депутатов разогнать, да разогнать так, чтобы он нигде и не собрался».

Пока происходили все эти события, глава Временного правительства А. Ф. Керенский в это время был целиком занят другими проблемами. Планы генерала Л. Г. Корнилова навести в стране и на фронте порядок посредством военной диктатуры не давали ему покоя. Н. В. Стариков считает, что Керенскому необходимо было «заставить армию выступить против разрушения страны, объявить ее мятежной силой и тогда уже разгромить ее высшие эшелоны. Чтобы военные решились выступить против Временного правительства, у них должен быть вождь. Поэтому Керенский выдвинул Корнилова».

Смотр войск Л. Г. Корниловым.

Итак, вопрос о власти для Керенского в конце августа 1917 года оказался намного важнее вопроса о безопасности страны. Не устраивала его и идея создания директории в составе Корнилова, Керенского и заместителя военного и морского министра, петроградского генерал-губернатора Бориса Савинкова. Причина была самой банальной – Керенский и Корнилов не смогли договориться, кому в этом «триумвирате» занять председательское место, то есть быть диктатором России. Первым претендентом на эту роль выступал, конечно, А. Ф. Керенский, для которого вопрос «возглавления» был всем, но Корнилов утверждал, что в данной ситуации положение может спасти только армия, «которая ему доверяет».

Корнилов, безусловно, ничего не знал о дворцовых интригах, которые плелись в Петрограде, и продолжал подготовку к смене власти. Ближайшим помощником Верховного главнокомандующего по службе в это тяжелое время оказался генерал А. С. Лукомский, назначенный несколько недель назад на должность начальника штаба Ставки. Они знали друг друга давно, еще по совместной учебе в Николаевской академии Генерального штаба. Александр Сергеевич характеризовался сослуживцами как человек независимых взглядов, хороший военный специалист и прекрасный организатор.

Лукомский знал о подготовке переворота, и, желая помочь Корнилову, обратился к нему с предложением поручить подготовку военной составляющей этого дела ему, поскольку «все надо хорошенько обдумать, постараться предусмотреть все случайности и сделать так, чтобы бить наверняка». Выслушав начальника штаба, Лавр Георгиевич ответил:

– Я уже кое-что подготовил и, по моим указаниям полковник Лебедев и капитан Роженко разрабатывают все детали. У вас, как у начальника штаба, достаточно других задач по управлению войсками. Потому уж поверьте, что я лично за всем присмотрю, и все будет сделано, как следует.

В столь вежливой форме опытный и осторожный администратор был оставлен в стороне от подготовки переворота видимо потому, что генерал Корнилов был совершенно уверен в успехе задуманного. В Ставке заблаговременно отпечатались воззвания, с которыми Верховный главнокомандующий предполагал обратиться к населению и армии, извещая их о смене власти.

Выступление намечалось на день празднования полугодовщины революции, то есть 27 августа, когда в Петрограде ожидались демонстрации рабочих. Под предлогом наведения порядка должен был быть разогнан Совет рабочих и солдатских депутатов, а также арестовано Временное правительство. Для осуществления этого плана, как пишет А. И. Деникин, еще 20 августа Керенский, по докладу Савинкова, соглашается на «объявление Петрограда и его окрестностей на военном положении и на прибытие в Петроград военного корпуса для реального осуществления этого положения, то есть для борьбы с большевиками».

В двадцатых числах в столицу заблаговременно направлялись 3-й конный корпус и Кавказская «туземная» дивизия, которую за глаза называли «дикой». В последующем эти соединения должны были составить основу отдельной Петроградской армии, подчиненной непосредственно Ставке.

Передвижение этих войск было начато по решению Временного правительства и с согласия самого А. Ф. Керенского. Но в договоренности Корнилова с Савинковым обсуждалась отправка туда корпуса регулярной кавалерии во главе с «либеральным» командиром. Одновременно из Финляндии на Петроград двигался кавалерийский корпус генерал-майора А. Н. Долгорукова.

Корнилов и его помощники не рассчитывали встретить серьезное сопротивление при выполнении своего замысла. Деникин объяснял это опытом подавления предыдущих восстаний. Он считал, что «с трусливой, распропагандированной толпой, которую представлял собой Петроградский гарнизон, и с неорганизованным городским пролетариатом может справиться очень небольшая дисциплинированная и понимающая ясно свои задачи часть».

От Временного правительства свои намерения Корнилов замаскировал идеей немедленной «расчистки» Петрограда – удалением из города запасных частей, совершенно разложившихся не столько под влиянием большевистской пропаганды, сколько от «демократической» вседозволенности. Пьянство, бесчинство и грабежи «революционных» солдат не находили никакого отпора со стороны опереточной милиции, состоявшей из студентов, гимназистов и курсисток. Официальная власть не могла своими силами покончить с беспорядками, поэтому вынуждена была обращаться за помощью к армии.

Но Керенский еще больше боялся потерять власть, и поэтому готов был затеять с Корниловым двойную игру, главной целью которой ставил недопущение установления диктатуры Верховного.

А. Ф. Керенский и Л. Г. Корнилов.

Из архивных документов следует, что 23 августа Корнилов пригласил Керенского в Ставку, чтобы лично договориться с ним обо всех необходимых подробностях будущего государственного устройства. Однако Александр Федорович вновь проявил колебание и уклонился от личной встречи.

24 августа по приказу Керенского в Ставку прибыл обер-прокурор Синода В. Н. Львов с тремя вариантами создания «сильной власти». Согласно первому главенство сохранится за Керенским, при котором сформируется новое правительство. По второму варианту создается небольшое правительство в составе трех-четырех лиц (в число их должен войти и Верховный главнокомандующий). И, наконец, по третьему варианту власть сосредоточивается в руках Верховного главнокомандующего.

По словам участников это встречи, генерал Корнилов сразу же заявил Львову, что «необходимо учреждение диктатуры при обязательном участии Керенского и что он, Корнилов, готов подчиниться кому укажут». Но затем, обсудив все варианты, Корнилов остановился на третьем, правда, с некоторыми дополнениями. Их Львов, вернувшись в Петроград 26 августа, передал Керенскому соответствующую записку и доложил ему следующим образом: «Первое – генерал Корнилов предлагает объявить Петроград на военном положении. Второе – он требует передать всю власть, военную и гражданскую, в руки Верховного главнокомандующего. Третье условие Корнилова – отставка всех министров, не исключая и министра-председателя, и передача временного управления министерствами товарищам (заместителям) министров впредь до образования кабинета Верховным главнокомандующим.

В Ставке. Л. Г. Корнилов и Н. Н. Духонин.

Правда, по этому вопросу имеется и другая информация. Керенский во время посещения его Львовым для чего-то спрятал за занавеской в своем кабинете помощника начальника милиции Булавинского. Булавинский свидетельствует, что записка была прочтена Львову и последний подтвердил содержание ее, а на вопрос, «каковы были причины и мотивы, которые заставили генерала Корнилова требовать, чтобы Керенский и Савинков приехали в Ставку», он не дал ответа. Видимо, было необходимо доказать немедленно формальную связь между Львовым и Корниловым настолько ясно, чтобы Временное правительство было в состоянии принять решительные меры в тот же вечер… заставив Львова повторить в присутствии третьего лица весь его разговор с Керенским.

Князь Львов категорически отрицал версию Керенского. Он показал: «Никакого ультимативного требования Корнилов мне не предъявлял. У нас была простая беседа, во время которой обсуждались разные пожелания в смысле усиления власти. Эти пожелания я и высказал Керенскому. Никакого ультимативного требования (ему) я не предъявлял и не мог предъявить, а он потребовал, чтобы я изложил свои мысли на бумаге. Я это сделал. Я не успел даже прочесть написанную мною бумагу, как он, Керенский, вырвал ее у меня и положил в карман».

Только теперь Керенский понял, какую он допустил ошибку, согласившись на переброску в Петроград 3-го конного корпуса и «дикой» дивизии. Становилось очевидным, что в случае неисполнения предъявленных через Львова требований Корнилов, пользуясь вооруженной силой, свергнет Временное правительство и учредит военную диктатуру. Но, заблаговременно раскрыв свои планы, Корнилов тем самым дал Временному правительству возможность помешать их осуществлению.

Керенский решил воспользоваться оплошностью соперника и покончить с ним.

Вечером 26 августа на заседании правительства Керенский квалифицировал действия Верховного главнокомандующего как «мятеж». Однако Временное правительство не приняло сторону Керенского. Во время произошедшего бурного совещания Александр Федорович требовал себе «диктаторских полномочий» для подавления «мятежа», однако другие министры выступали против этого и настаивали на мирном урегулировании.

Александр Федорович несколько раз хлопал дверью, угрожал, что раз министры его не поддерживают, то он «уйдет к Советам».

27 августа Керенский распускает кабинет и самочинно присваивает себе «диктаторские полномочия». Он потребовал от командующего войском Северного фронта задерживать все воинские эшелоны, следующие в столицу, и направлять их обратно в пункты прежней дислокации.

Содержание приказа Керенского стало известно Корнилову. На телеграмме он наложил резолюцию: «Приказания этого – не исполнять – двигать войска к Петрограду».

Утром 27 августа в экстренных выпусках некоторых столичных газет Корнилов был назван государственным изменником. Лавр Георгиевич ответил на это заявлением, которое было разослано циркулярной телеграммой по линиям железных дорог всем начальствующим лицам и учреждениям:

«Русские люди! Великая наша Родина умирает. Близок час кончины. Вынужденный выступить открыто, я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство, под давлением большинства Советов, действует в полном согласии с планами германского генерального штаба и одновременно с предстоящей высадкой вражеских сил на Рижском побережье убивает армию и потрясает страну внутри.

Тяжелое сознание неминуемой гибели страны повелевает мне в эти грозные минуты призвать всех русских людей к спасению умирающей Родины. Все, у кого бьется в груди русское сердце, все кто верит в Бога, идите в храмы, молите Господа Бога об объявлении величайшего чуда, спасения родимой земли!

Я, генерал Корнилов, сын казака-крестьянина, заявляю всем и каждому, что мне лично ничего не надо, кроме сохранения Великой России, и клянусь довести народ путем победы над врагом до Учредительного собрания, на котором он сам решит свои судьбы и выберет уклад своей новой государственной жизни. Предать же Россию в руки ее исконного врага – германского племени и сделать русский народ рабами немцев я не в силах и предпочитаю умереть на поле чести и брани, чтобы не видеть позора и срама русской земли.

Русский народ, в твоих руках жизнь твоей Родины!»

На следующий день Корнилов получил от Керенского распоряжение немедленно сдать должность генералу Лукомскому и прибыть в Петроград. Лавр Георгиевич решил не подчиняться этому приказу, и выступил с «Обращением к народу»:

«…Долг солдата, самопожертвование гражданина Свободной России и беззаветная любовь к Родине заставили меня в эти грозные минуты бытия отечества не подчиниться приказанию Временного правительства, – писал он в нем. – Я заявляю всему народу русскому, что предпочитаю смерть устранению меня от должности Верховного».

Лукомский также отказался выполнить приказ Керенского о временном принятии должности Верховного главнокомандующего. «Считаю долгом совести, имея в виду лишь пользу Родины, заявить, что теперь остановить начавшееся с вашего же одобрения дело невозможно, и это поведет лишь к гражданской войне, окончательному разложению армии и позорному сепаратному миру, следствием чего, конечно, не будет закрепление завоеваний революции, – писал он Керенскому. – Ради спасения России вам необходимо идти с генералом Корниловым, а не смещать его. Смещение генерала Корнилова ведет за собой ужасы, которых Россия еще не переживала. Я лично не могу принять на себя ответственности за армию, хотя бы на короткое время, и не считаю возможным принимать должность от генерала Корнилова, ибо за этим последует взрыв в армии, который погубит Россию».

Выступление генерала Корнилова поддержал Союз офицеров, петроградские офицерские организации, донской атаман генерал А. М. Каледин. Командующие четырьмя фронтами объявили о своей солидарности с Верховным главнокомандующим. На его стороне была основная масса офицерского корпуса русской армии.

Но Керенский упрямо вел свою линию. 30 августа было принято заявление Временного правительства. «Мятеж генерала Корнилова подавлен, – говорилось в нем. – Но велика смута, внесенная им в ряды армии и страны. И снова велика опасность, угрожающая судьбе родины и ее свободе. Считая нужным положить предел внешней неопределенности государственного строя, памятуя единодушное и восторженное признание республиканской идеи, которое сказалось на Московском государственном совещании, Временное правительство объявляет, что государственный порядок, которым управляет Российское государство, есть порядок республиканский, и провозглашает Российскую Республику.

Временное правительство своей главной задачей считает восстановление государственного порядка и боеспособности армии. Убежденное в том, что только сосредоточение всех живых сил страны может вывести родину из того тяжелого положения, в котором она находится, Временное правительство будет стремиться к расширению своего состава путем привлечения в свои ряды представителей всех тех элементов, кто вечные и общие интересы родины ставит выше временных и частных интересов отдельных партий или классов. Временное правительство не сомневается в том, что эта задача будет им исполнена в течение ближайших дней».

В тот же день главой Российской Республики был назначен А. Ф. Керенский. Он же стал Верховным главнокомандующим ее сухопутных и морских сил.

Решившись на крайнюю меру, Керенский объявил Корнилова мятежником и предупредил большевиков об угрозе военного переворота. Те отреагировали немедленно. Навстречу войскам были высланы сотни агитаторов, которые уговаривали солдат «не идти в угоду генералам против своего народа и не губить свобод, добытых с таким трудом тогда, когда война вот-вот будет закончена и настанет время пользоваться их благами». И их усилия не пропали даром.

Войска не пошли на Петроград. Вместо них туда направился лично генерал А. М. Крымов. Он ехал в столицу, оставив корпус в окрестностях Луги, по приглашению Керенского, которое было передано ему через его приятеля полковника Самарина, занимавшего должность помощника начальника кабинета Керенского (Через несколько дней после этого, 4 сентября, полковник Самарин за отличие по службе был произведен в генерал-майоры и назначен командующим войсками Иркутского военного округа). Подробности разговора между Крымовым и Керенским до нас не дошли. По свидетельствам очевидцев, из-за дверей кабинета Керенского доносился гневный голос генерала Крымова, обличавшего министра-председателя в предательстве «дела России».

Крымов, как и Корнилов, оказался обманутым Керенским. Уйдя от Керенского, он выстрелом из револьвера смертельно ранил себя в грудь. Через несколько часов в Николаевском военном госпитале, под площадную брань и издевательства революционной демократии в лице госпитальных фельдшеров и прислуги, срывавшей с раненого повязки, Крымов, приходивший изредка в сознание, умер.

Перед самоубийством Крымов написал письмо, которое отправил в Могилев с адъютантом для передачи Верховному главнокомандующему. Его содержание также осталось неизвестным, так как Корнилов уничтожил это письмо по прочтении. Вероятно, оно содержало мало лестных слов в адрес Верховного главнокомандующего, допустившего разглашение планов заговорщиков и лично не возглавившего поход на Петроград.

«Мне не раз приходилось слышать упреки по адресу Корнилова, – позже писал генерал А. И. Деникин, – что он сам лично не стал во главе войск, шедших на Петроград и не использовал своего огромного личного обаяния, которое так вдохновляло полки на поле сражения… По-видимому, и войсковые части разделяли этот взгляд. По крайней мере, в хронике Корниловского ударного полка читаем: «Настроение корниловцев было настолько приподнятое, что, прикажи им генерал идти с ним на Петроград, много было шансов, что взяли бы. Корниловцы увлекли бы за собой и других… Но почему-то генерал Корнилов, первоначально решившись, казалось, все поставить на карту, внезапно заколебался и, остановившись на полпути, не захотел рискнуть своим последним козырем – Корниловским и Текинским полками.

Интересно, что и сам Корнилов впоследствии считал крупной своей ошибкой то обстоятельство, что он не выехал к войскам… Несомненно появление Корнилова с двумя надежными полками решило бы участь Петрограда. Но оно вряд ли было выполнимо технически: не говоря уже о том, что с выходом полков из Ставки весь драгоценный аппарат ее попал бы в руки местных советов, предстояло передвинуть могилевские эшелоны, исправляя пути, местами, вероятно, с боем – на протяжении 650 верст. 26-го Корнилов ждал приезда Керенского и Савинкова; 27-го вел переговоры в надежде на мирный исход, а с вечера этого дня пути во многих местах были разобраны и бывшие впереди эшелоны Туземной дивизии и 3-го конного корпуса безнадежно застряли, разбросанные на огромном протяжении железнодорожных линий, ведущих к Петрограду. Было только две возможности: не ведя переговоров, передав временное командование генералу Лукомскому, выехать 27-го с одним эшелоном на Петроград или позже перелететь на аэроплане в район Луги, рискуя, впрочем, в том и другом случае вместо «своих» попасть к чужим, так как с Крымовым всякая связь была прервана».

Ситуация для Корнилова ухудшалась с каждым часом. Было получено известие о том, что по распоряжению комитетов арестованы командующий Юго-Западным фронтом генерал Деникин, его начальник штаба генерал Марков, а также некоторые офицеры. Не исполнявший приказаний Временного правительства командующий Северным фронтом генерал Клембовский был заменен генералом Бонч-Бруевичем. Командующий Западным фронтом генерал Балуев и помощник командующего Румынским фронтом генерал Щербачев прислали телеграммы с выражением верности Временному правительству.

Таким образом, почти в одночасье Корнилов остался в одиночестве, лишившись многих коллег. В эти трудные минуты жизни рядом оказалась лишь жена, верный друг и соратник. Таисия Владимировна нашла такие слова, которые убедили Лавра Георгиевича в том, что он не имеет права бросить тысячи офицеров, поверивших ему, что следует продолжить борьбу.

Временное правительство решило обезвредить Ставку. Был создан карательный отряд. После настойчивых заявлений различных общественных организаций и политических фракций Керенский попросил генерала Алексеева, назначаемого в Ставку начальником штаба вместо Лукомского, уговорить Корнилова сдать должность Верховного главнокомандующего.

Узнав об этом, Лавр Георгиевич собрал совещание. У присутствующих генералов и офицеров настроение было боевое. Каратели не вызывали опасений. Прозвучали предложения расстрелять на подходе правительственные войска и предъявить Временному правительству ультиматум. Категорически против таких действий выступил генерал Лукомский: «После первого отряда будет прислан новый, а продолжение сопротивления отрежет Ставку от фронта и прекратится управление удерживающими его войсками. Если поступим так, как хотим мы, то это будет на руку Керенскому, поскольку тогда действительно будет совершено преступление перед Родиной и только будет подтверждено, что Керенский, объявляя нас предателями, был прав. Надо покориться и требовать суда, в ходе которого выяснится, что мы действительно хотели спасти армию и Родину.

– Вы правы, Александр Сергеевич, – подвел итог Корнилов, оценив реакцию присутствующих. Дальнейшее сопротивление было бы глупо и преступно. Пойдите на телеграф, заявите, что я и вы подчинимся генералу Алексееву, и ему в Ставке не угрожают никакие неприятности…»

Пост верховного главнокомандующего занял Керенский. По его приказу Корнилов был арестован. Эта же участь постигла Лукомского, Романовского, полковника Плющевского-Плющика.

Прибывшая 2 сентября в Могилев Чрезвычайная следственная комиссия (председатель – главный военно-морской прокурор Н. М. Шабловский и члены: военные юристы полковники А. Р. Раунах, Украинцев, судебный следователь Колоколов, представители Центрального исполнительного комитета совета рабочих и солдатских депутатов М. И. Либер и В. Н. Крохмаль, а также совета союза казачьих войск В. А. Харламов) продолжила аресты. Под стражу были взяты офицеры Генерального штаба Сахаров, Пронин и Роженко, весь наличный состав Главного комитета союза офицеров армии и флота. По ее распоряжению генерал Корнилов и другие арестованные содержались в гостинице «Метрополь», охраняемой двойным караулом.

После первых допросов Лавру Георгиевичу предложили письменно изложить показания. Через четыре дня «Объяснительная записка генерала Корнилова» была напечатана в газете «Общее дело».

Уже 5 сентября доклад по делу Корнилова был готов. В нем отмечалось: «Постановлением Временного правительства от 29 августа генерал Корнилов предан суду за мятеж. Принимая во внимание, что в уголовных законах отсутствует юридическое определение мятежа, комиссия обсудила вопрос о возможности предания генерала Корнилова военно-революционному суду.

Согласно постановлению Временного правительства об учреждении военно-полевых судов от 12 июля сего года, генерал Корнилов мог бы быть предан этому суду лишь в случае предъявления ему обвинений в военной или государственной измене или в явном восстании.

Обвинение в государственной измене могло бы иметь место лишь при наличии у генерала Корнилова намерения способствовать или благоприятствовать неприятелю в его военных или враждебных против России действиях или при допущении им таких деяний, которые бы могли способствовать неприятелю в его военных операциях. В добытом комиссией материале данных, изобличающих генерала Корнилова в намерении способствовать неприятелю, совершенно не имеется. Напротив, из обзора всех его распоряжений, относящихся к соответствующему периоду времени, и его объяснений следует, что все его действия имели своей целью успешную борьбу с неприятелем.

Что касается обвинения генерала Корнилова в измене при наличии эвентуального умысла, то комиссия полагает, что такое могло бы иметь место при условии фактического ослабления им фронта взятием с него войск для внутренней борьбы в Петрограде и оставления им армий без оперативного руководства в последних числах августа.

При исследовании этого вопроса оказалось: для направления на Петроград были предназначены 3-й конный корпус и Курляндский уланский полк; гарнизон Могилева был усилен Корниловским ударным полком и двумя Польскими легионами. Из имеющихся в деле официальных документов видно, что 3-й конный корпус был двинут к Петрограду по требованию Временного правительства; Корниловский ударный полк был взят не с фронта, а с тыла из Проскурова во время его укомплектования;

Польские легионы взяты также с тыла, а уланский полк, по имеющимся сведениям, посылался по указанию управляющего делами военного министерства Савинкова.

Что же касается вопроса об оставлении армий без оперативного руководства, то такое руководство продолжалось непрерывно, за исключением Румынского фронта, который 30 августа сам прервал связь со Ставкой по распоряжению военно-революционного комитета этого фронта. Таким образом, для обвинения генерала Корнилова в измене не имеется данных.

Вторым основанием для предания генерала Корнилова военно-революционному суду могло бы быть обвинение его в явном восстании…

Как видно из положения 110-й статьи в Воинском уставе о наказаниях, находящейся в главе о нарушении воинского чинопочитания и подчиненности, – статьей этой предусматриваются нарушения, направленные против воинской дисциплины. Хотя, согласно 20-й статьи Положения о полевом управлении войск в военное время, Верховный главнокомандующий и находится в исключительном и непосредственном подчинении Временному правительству, однако, комиссия полагает, что это подчинение является только политическим, и дисциплинарных отношений – в смысле воинском – между ними не существует. Такой взгляд подтверждается и самим наименованием «Верховный главнокомандующий».

Таким образом, действия бывшего Верховного главнокомандующего генерала Корнилова, направленные на изменение существующего государственного строя в России и на смещение органов Верховной государственной власти, должны быть квалифицированы не по 108-й статье Уголовного уложения, а по 100-й статье Уголовного уложения (Речь идет о насильственном посягательстве на изменение в России или какой-либо ее части установленного основными государственными законами образа правления). Высшая мера наказания в этом преступлении – бессрочная каторга.

…Ввиду изложенного и на точном основании закона от 12 июля 1917 года об учреждении военно-революционных судов дело о генерале Корнилове военно-революционному суду не подсудно. Не подсудно оно и военно-окружному или корпусному суду ввиду того, что город Могилев не находится в войсковом районе театра военных действий, а подлежит на общем основании направлению в суд гражданского ведомства после производства предварительного следствия».

Итак, попытка государственного переворота, предпринятая Л. Г. Корниловым в конце августа 1917 года, провалилась. И Керенским, и большевиками он был признан контрреволюционным, а сам Лавр Георгиевич объявлен вне закона. Правда, суд не смог предъявить ему каких-либо существенных обвинений.

Развернутую оценку деятельности Корнилова в этот период дает один из его ближайших соратников генерал-лейтенант А. И. Деникин. Он писал:

«Политический облик Корнилова остается для многих неясным. Вокруг этого вопроса плетутся легенды, черпая свое обоснование в характере того окружения, которое не раз творило его именем свою волю. Верно одно: Корнилов не был ни социалистом, ни реакционером. Но напрасно было бы в пределах этих широких рамок искать какого-либо партийного штампа. Подобно преобладающей массе офицерства и командного состава, он был далек и чужд всякого партийного догматизма; по взглядам, убеждениям примыкал к широким слоям либеральной демократа; быть может, не углублял в своем сознании мотивов ее политических и социальных расхождений и не придавал большого значения тем из них, которые выходили за пределы профессиональных интересов армии.

Корнилова-правителя история не знает. Но Корнилова – Верховного главнокомандующего мы знаем. Этот Корнилов имел более чем другие военачальники смелости и мужества подать свой голос за растлеваемую армию и поруганное офицерство. Он мог поддерживать правительства и Львова и Керенского, независимо от сочувствия или не сочувствия направлению их политики, если бы она вольно и невольно не клонилась по его убеждению к явному разрушению страны. Он отнесся бы совершенно отрицательно в принципе, но вероятно не поднял бы оружия даже и против однородного социалистического правительства, если бы такое появилось у власти и, более того, проявило сознательное отношение к национальным интересам страны. Корнилов не желал идти «ни на какие авантюры с Романовыми», считая, что «они слишком дискредитировали себя в глазах русского народа»; но на заданный ему мною вопрос – что, если Учредительное Собрание выскажется за монархию и восстановит павшую династию? – он ответил без колебания:

– Подчинюсь и уйду.

Но Корнилов не может мириться с тем, что «будущее народа – в слабых безвольных руках», что армия разлагается, страна стремительно идет в пропасть и, «как истинный сын русского народа», в неравной борьбе без колебания и без сомнения «несет в жертву Родине самое большое, что он имеет – свою жизнь». Этой, по крайней мере, непреложной истины не могут отрицать ни друзья, ни враги его».

Но напомню, что это оценка А. И. Деникина, который был одним из ближайших соратников Л. Г. Корнилова. Керенский и его ближайшее окружение видели в Лавре Георгиевиче будущего диктатора России, и боялись этого. Другой его соратник, Е. Н. Мартынов, пишет о нем следующее: «В общем-то заурядный генерал. Став Верховным главнокомандующим, превратился в русского «Кавеньяка».

И все же надо признать, что движение, которое олицетворял собой генерал Л. Г. Корнилов, было в России 1917 года единственной силой, способной «предотвратить катастрофу» армии и государства, и поэтому закономерно вызвало воодушевление и подъем духа в среде русского офицерства. Современный историк С. В. Волков отмечает, что, заявив в своем манифесте о том, что Временное правительство «идет за большевистским Советом и потому фактически является шайкой германских наймитов», генерал Корнилов как раз выразил то, что «и так чувствовали и в чем успели убедиться на своей участи офицеры».

После августовских дней в обиходе в народе и в армии появилось новое слово – «корниловцы», произносимое, по словам генерала А. И. Деникина, либо с гордостью, либо с возмущением, однако в любом случае выражавшее резкий протест против существовавшего режима и его политики – «керенщины».

В октябре 1917 года прессой была открыта кампания по реабилитации генерала Корнилова и его сподвижников. Белевский в это время говорил: «Нас называют корниловцами. Мы не шли за Корниловым, ибо мы идем не за людьми, а за принципами. Но поскольку Корнилов искренне желал спасти Россию, – этому желанию мы сочувствовали».

Гораздо прямее и смелее высказывался в те дни И. А. Ильин: Он писал: «Теперь в России есть только две партии: партия развала и партия порядка. У партии развала – вождь Александр Керенский. Вождем же партии порядка должен был быть генерал Корнилов. Не суждено было, чтобы партия порядка получила своего вождя. Партия развала об этом постаралась».

9 сентября 1917 года подали в отставку в знак солидарности с генералом Корниловым министры-кадеты. Победа Керенского в этом противостоянии стала прелюдией большевизма, ибо она означала победу Советов, которые все в большей и большей степени оказывались захваченными большевиками и с которыми правительство Керенского было способно вести лишь соглашательскую политику.

Историк русской революции С. П. Мельгунов отмечает повсеместное развитие большевистских ячеек после неудачи августовского выступления и отмечает, что меры, пусть и вынужденные, что были предприняты правительством Керенского для ликвидации корниловского движения, нанесли смертельный удар идее коалиционного правительства и развязали руки «безответственным демагогам» из лагеря большевиков, призванных Керенским для борьбы против Корнилова.

Л. Д. Троцкий подтверждает выводы С. П. Мельгунова и А. И. Деникина. Он пишет: «После корниловских дней открылась для советов новая глава. Хотя у соглашателей все еще оставалось немало гнилых местечек, особенно в гарнизоне, но Петроградский Совет обнаружил столь резкий большевистский крен, что удивил оба лагеря: и правый и левый. В ночь на 1 сентября, под председательством все того же Чхеидзе, Совет проголосовал за власть рабочих и крестьян. Рядовые члены соглашательских фракций почти сплошь поддержали резолюцию большевиков».

В результате призыва большевиков с правительственной трибуны для противодействия корниловцам, им официально была предоставлена возможность вооружаться. По свидетельству Урицкого, в руки петроградского пролетариата попало до 40 тысяч винтовок. Также в эти дни в рабочих районах началось усиленное формирование отрядов красной гвардии, о разоружении которой после ликвидации корниловского выступления не могло идти и речи. Это оружие и было использовано большевиками против Временного правительства менее чем через 2 месяца – в октябре 1917 года.

Н. В. Стариков писал: «Корниловский мятеж» – это стопроцентная заслуга Александра Федоровича, его сценарий, его драматургия. В действительности никакого мятежа не было: группа патриотов-генералов пыталась спасти страну по просьбе… Керенского, а потом была им оклеветана и предана».

Генерал Романовский – один из быховских узников – говорил впоследствии: «Могут расстрелять Корнилова, отправить на каторгу его соучастников, но «корниловщина» в России не погибнет, так как «корниловщина» – это любовь к Родине, желание спасти Россию, а эти высокие побуждения не забросать никакой грязью, не втоптать никаким ненавистникам России».

В 1937 году, спустя 20 лет после описываемых событий, другой их участник – И. Л. Солоневич писал в «Голосе России», что результатом провала заговора генерала Корнилова стала власть Сталина над Россией, а также следующим образом характеризовал противостояние между Керенским и Корниловым: «Генерала Л. Г. Корнилова можно обвинять только в одном: в том, что заговор его не удался. Но генералу Корнилову удалось нечто иное. Он не делал изысканных жестов и не произносил патетических речей, он также не бежал в бабьей юбке и не оставлял на произвол судьбы людей, которые ему верили. Он пошел до конца. И конец этот он нашел в бою»

Вопреки утверждениям некоторых историков, генерал Корнилов никогда, ни до своего августовского выступления, ни во время него – ни официально, ни в частных беседах и разговорах не ставил определенной «политической программы». По всей вероятности он ее просто не имел, как не имел (наряду с Керенским) прямых социальных и политических лозунгов. Документ, известный в истории под названием «Корниловская программа», стал результатом уже более позднего коллективного творчества быховских узников – лиц, заключенных в Быховскую тюрьму вместе с генералом Корниловым по обвинению в поддержке его после неудачи Корниловского выступления. По словам генерала Деникина – соавтора этой программы, она нужна была как исправление «пробела прошлого» – необходимости объявления строго деловой программы по удержанию страны от окончательного развала и падения.

Эта программа после ее составления была утверждена генералом Корниловым и появилась в печати без даты и под видом программы одного из прошлых его выступлений. В ней предусматривалось:

1) Установление правительственной власти, совершенно независимой от всяких безответственных организаций – впредь до Учредительного собрания.

2) Установление на местах органов власти и суда, независимых от самочинных организаций.

3) Война в полном единении с союзниками до заключения скорейшего мира, обеспечивающего достояние и жизненные интересы России.

4) Создание боеспособной армии и организованного тыла – без политики, без вмешательства комитетов и комиссаров и с твердой дисциплиной.

5) Обеспечение жизнедеятельности страны и армии путем упорядочения транспорта и восстановления продуктивности работы фабрик и заводов; упорядочение продовольственного дела привлечением к нему кооперативов и торгового аппарата, регулируемых правительством.

6) Разрешение основных государственных, национальных и социальных вопросов откладывается до Учредительного собрания.

Но это была игра уже после того, как опустился занавес и которая не могла изменить ход истории.

Главковерх Керенский

После смещения Л. Г. Корнилова 30 августа 1917 года впервые в отечественной истории пост Верховного главнокомандующего Российских вооруженных сил занял человек, никогда не служивший ни в армии, ни на флоте, не имевший ни военного образования, и, естественно, не принимавший непосредственного участия ни в одном из сражений и боев. Им стал тридцатишестилетний адвокат и буржуазный политический деятель, активный член, а затем и глава (министр-председатель) Временного правительства Александр Федорович Керенский.

«А. Ф. Керенский – фигура очень яркая и красочная, – писал генерал от инфантерии Ю. Н. Данилов. – Лицо, игравшее в истории России после мартовского периода роль весьма большую… Он стал тем единственным человеком, которому удалось приобрести и сохранить хотя бы видимость какого-либо авторитета над бушевавшей революционной стихией».

По мнению другого русского историка А. А. Керсновского, «когда трагически сложившаяся обстановка потребовала от главы Временного правительства и Верховного главнокомандующего выбора между Корниловым и Лениным, Керенский выбрал последнего… Конечно, Керенский не одобрял Ленина, возмущался его «аморальностью», негодовал на его братоубийственную проповедь… Но это были только частности. И тот и другой поклонялись революции. Один воскуривал ей фимиам, другой приносил ей кровавые жертвы. Они говорили на одном и том же языке. Разница была лишь в акцентах. В итоге Керенский предпочел своего Ленина чужому Корнилову, и отдал Ленину Россию на растерзание. В выборе между Россией и революцией он не колебался, ставя выше революции самого себя».

Посещение А. Ф. Керенским войск действующей армии.

Керенский по большому счету не любил армию, и даже будучи Верховным главнокомандующим очень мало занимался ее делами. Все свое время он посвящал вопросами государственного устройства Российской Республики. Важное место в решении этой задачи заняло Совещание, проведенное в последний день сентября. В нем приняли участие представители «Демократического совета», члены партии кадетов, профсоюзов, групп промышленников и Центрального союза кооперативов. «Открывая заседание, – писал Керенский, – я сообщил о нашем плане восстановления коалиции и создания консультативного органа – Временного совета республики, который функционировал бы до созыва Учредительного собрания. Я указал, что на нынешней критической стадии нам следует заниматься не столько разработкой новой программы, сколько немедленным формированием нового кабинета на основе баланса политических сил в стране, и на следующий же день опубликовать фамилии министров. После продолжительных и довольно бурных дебатов мое предложение было принято. На следующий день был опубликован новый состав правительства. Помимо членов тех партий, которые входили в коалицию до 27 августа, в состав нового кабинета вошли два представителя от профсоюзов и группы промышленников. В декларации по случаю провозглашения республики и создания Директории Временное правительство заявляло, что оно будет стремиться к расширению своего состава за счет представителей тех элементов, которые ставят интересы отечества выше временных и частных интересов отдельных партий и классов; Временное правительство также не сомневается, что достигнет этой цели в самом ближайшем будущем».

Тем временем события развертывались стремительно. На Керенского надвигался новый враг – большевики, которые еще совсем недавно помогли Александру Федоровичу справиться с Корниловым. За большевиками смутно угадывались силы, для которых Россия и весь ее народ были не больше, чем разменные пешки в мировой политической игре. И Керенский был также пешкой, уже сыгравшей свою роль и совершенно лишней на доске истории.

С 23 октября начались революционные выступления рабочих в столице и в ряде других городов страны. Ночь с 24 на 25 октября прошла в напряженном ожидании. Керенский ждал прибытия с фронта воинских частей, вызванных через Ставку. К утру они так и не прибыли. Центральная телефонная станция, почтамт и большинство правительственных зданий оказались заняты отрядами Красной гвардии. Зимний дворец находился в полной изоляции: с ним не было даже телефонной связи. На всех улицах вокруг Зимнего дворца патрули Красной гвардии. Все контрольно-пропускные посты на подступах к Петрограду вдоль дорог к Царскому Селу, Гатчине и Пскову были тоже заняты большевиками.

После краткого совещания небольшой группы министров было принято решение, что Верховный главнокомандующий направится встречать эшелоны с войсками. Керенский решил ехать через город в автомобиле. Такие поездки совершались постоянно, и к ним все привыкли. Но в последний момент, когда помощник командующего Петроградским военным округом, адъютант и Керенский были готовы отправиться в путь, прибыли представители английского и американского посольств и предложили выехать из города в автомобиле под американским флагом. Александр Федорович поблагодарил союзников за их предложение, однако заметил, что главе правительства не пристало ехать по улицам русской столицы под прикрытием американского флага.

О последующих событиях повествует в своих мемуарах сам Керенский.

«Попрощавшись с Коноваловым и Кишкиным, оставшимися в Петрограде, я тронулся в путь. Впереди сидели водитель и адъютант, я – в своей обычной полувоенной форме – сзади. Рядом со мной сидел помощник командующего войсками Петроградского округа Кузьмин, напротив нас – еще два адъютанта. Такой расчет полностью оправдался. Мое появление на улицах охваченного восстанием города было столь неожиданно, что караулы не успевали на это отреагировать надлежащим образом. Многие из «революционных» стражей вытягивались по стойке «смирно» и отдавали мне честь!

Выехав за пределы города, водитель нажал на акселератор, и мы вихрем понеслись по дороге. Видимо, ему чудилось, будто кто-то уже донес Ленину и Троцкому о моем отъезде.

У контрольно-пропускного пункта у Московской заставы нас обстреляли, тем не менее мы благополучно прибыли в Гатчину. Несмотря на попытку задержать нас там, мы и Гатчину миновали благополучно. К ночи мы добрались до Пскова, где размещалась Ставка главнокомандующего Северным фронтом. Чтобы чувствовать себя в полной безопасности, мы устроились на частной квартире моего шурина генерал-квартирмейстера Барановского. По моему приглашению на квартиру прибыл командующий генерал Черемисов, который, однако, как выяснилось, уже начал «флиртовать» с большевиками. Движение войск к Петрограду, о котором я распорядился, было остановлено по его приказу. После довольно резкого разговора генерал Черемисов удалился. У нас не было никаких сомнений, что он сообщит новым хозяевам положения о моем прибытии во Псков. А потому нам ничего не оставалось, как ехать дальше, в сторону фронта.

В маленьком городке Острове располагался 3-й Конный казачий корпус. Именно этому подразделению под командованием генерала Крымова надлежало в сентябре захватить столицу. В разговоре со мной Черемисов сообщил, что новый командующий 3-м корпусом генерал Краснов, находясь во Пскове, пытался установить со мной связь. Я поинтересовался, где Краснов находится в настоящее время, и получил ответ, что он возвратился в Остров. Мы решили немедленно отправиться в Остров и, если не найдем там Краснова, выехать в Могилев, чтобы встретиться в Ставке с начальником штаба Верховного главнокомандования генералом Духониным.

Позже я узнал, что Духонин дважды пытался установить со мной связь по телефону, однако Черемисов воспрепятствовал этому».

К утру 26 октября Керенский и генерал П. Н. Краснов уже были в штабе 3-го Конного корпуса в Острове. Вся «боевая мощь» этого корпуса состояла из 500–600 казаков и 12 пушек. Все остальные части были отправлены на фронт и в район Петрограда. Тем не менее Керенский решился с этими силами двинуться на Петроград, рассчитывая, что к нему присоединятся и другие части.

С рассвета следующего дня отряд без единого выстрела вошел в Гатчину. Решили идти на Царское Село и оттуда немедленно двинуться на Петроград, где ожидалась помощь верных Временному правительству подразделений, направленных по приказу генерала Духонина, офицеров и курсантов кадетских корпусов, отрядов боевиков партии эсеров. Царское Село также удалось захватить, но уже с определенными трудностями и с большой задержкой по времени…

Финальный акт борьбы А. Ф. Керенского за власть над страной и армией разыгрался 30 октября вблизи знаменитой Пулковской обсерватории. Так называемые Пулковские высоты были в руках кронштадских матросов. В распоряжении Керенского имелись 700 казаков, бронепоезд, пехотный полк, только что прибывший с фронта, и несколько полевых орудий.

Едва артиллерия открыла огонь, революционные солдаты Петроградского гарнизона оставили свои позиции, Казаки бросились за ними в погоню. Однако правый фланг большевиков, где находились кронштадские матросы, не дрогнул. После продолжительной перестрелки, не имея сил закрепиться на столь широком фронте, правительственные войска отошли к Гатчине. 31 октября генерал Краснов направил делегацию казаков в Красное Село для переговоров с большевиками о перемирии. Они проводились в Гатчине в нижнем зале дворца. Неблагоприятный исход этих переговоров (бывшего главу государства и Верховного главнокомандующего казаки «обменивали» на право по домам), вынудил Керенского переодеться в матросскую форму и бежать из Гатчины. После этого его значение как Верховного главнокомандующего больше ни в чем не проявлялось.

Почти полтора месяца бывший Верховный главнокомандующий прятался на одном из близлежащих хуторов. Здесь он прочитал в газете «Известия» сообщение, что армейским организациям предписывается принять меры для немедленного ареста Керенского и доставки его в Петроград, а всякое ему пособничество будет караться как тяжкое государственное преступление.

Позже А. Ф. Керенский писал: «Мои гонители искали меня повсюду. Им и в голову не пришло, что я скрываюсь у них под самым носом, между Гатчиной и Лугой, а не где-то на Дону или в Сибири. А мне тем временем ничего не оставалось, как затаиться, занявшись, насколько это возможно, изменением своей внешности. Я отрастил бороду и усы. Бороденка была жиденькая, она кустилась лишь на щеках, оставляя открытыми подбородок и всю нижнюю часть лица. И все же в очках, со взъерошенными патлами я по прошествии 40 дней вполне сходил за студента-нигилиста 60-х годов прошлого века».

Из своего убежища, основываясь на информации из регулярно получаемых газет, бывший министр-председатель и Верховный главнокомандующий обратился с открытым письмом к русскому народу, которое было опубликовано 22 ноября 1917 года в газете «Дело народа». В нем он писал следующее:

«Опомнитесь! Разве вы не видите, что воспользовались простотой вашей и бесстыдно обманули вас? Вам в три дня обещали дать мир с германцами, а теперь о нем молят предатели. Зато все лицо земли русской залили братской кровью, вас сделали убийцами, опричниками. С гордостью может поднять свою голову Николай II. Поистине никогда в его время не совершалось таких ужасов. Опричники Малюты Скуратова – и их превзошли опричники Льва Троцкого. Вам обещали хлеб, а страшный голод уже начинает свое царство свободы, и дети ваши скоро поймут, кто их губит. Вам обещали царство свободы, царство трудолюбивого народа. Где же эта свобода? Она поругана, опозорена. Шайка безумцев, проходимцев и предателей душит свободу, предает революцию, губит родину нашу. Опомнитесь все, у кого еще осталась совесть, кто еще остался человеком!

Девальвированные русские деньги «керенки».

Будьте гражданами, не добивайте собственными руками родины и революции, за которую восемь месяцев боролись! Оставьте безумцев и предателей! Вернитесь к народу, вернитесь на службу родине и революции! Это говорю вам я – Керенский! Керенский, которого вожди ваши ославили «контрреволюционером» и «корниловцем», но которого корниловцы хотели передать в руки дезертира Дыбенки и тех, кто с ним. Восемь долгих месяцев, по воле революции и демократии, я охранял свободу народа и будущее счастье трудящихся масс. Я вместе с лучшими людьми привел к дверям Учредительного собрания. Только теперь, когда царствует насилие и ужас ленинского произвола – его с Троцким диктатура, – только теперь и слепым стало ясно, что в то время, когда я был у власти, была действительная свобода и действительно правила демократия, уважая свободу каждого, отстаивая равенство всех и стремясь к братству трудящихся. Опомнитесь же, а то будет поздно и погибнет государство наше. Голод, безработица разрушат счастье семей ваших, и снова вы вернетесь под ярмо рабства. Опомнитесь же!»

К концу пребывания на хуторе Керенского стала настойчиво преследовать мысль сделать попытку добраться к открытию Учредительного собрания в Петроград. Ему казалось, что это его последний шанс сказать стране и народу свое мнение о создавшемся положении. Помогли друзья. Они довезли его на санях в Новгород, затем в Бологое, откуда на поезде Александр Федорович доехал до Петрограда, где извозчик доставил его по условленному адресу.

«Учредительное собрание, – писал Керенский, – должно было открыться 5 января 1918 года, и, казалось, все идет по намеченному мною плану. Через три дня я надеялся быть в Таврическом дворце, на открытии собрания. 2 января меня посетил член фракции эсеров в Учредительном собрании Зензинов. Завязавшаяся беседа, поначалу очень дружеская, вскоре обернулась ожесточенным спором. Я и сегодня с болью вспоминаю тот разговор. Я сказал ему, что считаю своим долгом присутствовать на открытии Учредительного собрания. Хотя у меня и не было приглашения в Таврический дворец, я рассчитывал, изменив внешность, пройти по билету какого-нибудь малоизвестного депутата из провинции. Я рассчитывал на помощь в получении такого билета, самонадеянно думая, что мои друзья в Учредительном собрании позаботятся обо мне. Но они наотрез отказались».

Несмотря на создавшиеся сложности, Керенский не терял надежды на то, что ему удастся проникнуть в Таврический дворец. Однако 5 января столица выглядела так, словно в ней ввели осадное положение. За несколько дней до этого большевики создали так называемый Чрезвычайный штаб. Район вокруг Таврического дворца был отдан в ведение большевистского коменданта Г. Благонравова. Сам дворец был окружен вооруженными до зубов войсками, кронштадскими матросами и латышскими стрелками, часть которых расположилась внутри здания. Все улицы, ведущие ко дворцу, были перекрыты.

Ранним утром следующего дня Учредительное собрание было разогнано большевиками. Мечта Александра Федоровича выступить с его трибуны не сбылась. Его пребывание в Петрограде стало бессмысленным, и он покинул столицу.

Некоторое время Керенский проживал в Финляндии, но в начале марта возвращается в Петроград. Там он завершает работу над книгой по материалам Чрезвычайной комиссии по расследованию корниловского дела. Весной 1918 года Александр Федорович переезжает в Москву, где уже летом выходит в свет его книга «Дело Корнилова».

В Москве, куда переехало и советское правительство, Александр Федорович встретился с Екатериной Константиновной Брешко-Брешковской – «бабушкой русской революции», одной из организаторов и лидеров партии эсеров, в 1870-х годах (она родилась в 1844 году) участницей «хождения в народ», 22 года проведшей в тюрьме, на каторге и ссылке, участницей революции 1905 года, после Февральской революции 1917 года поддерживающей Временное правительство. После беседы с ней он вступил в нелегальную организацию «Союз возрождения России», основным пунктом программы которой было «создание правительства национального единства на самой широкой основе и восстановление в сотрудничестве с западными союзниками России фронт боевых действий против Германии». По заданию Исполкома «Союза» Керенский был командирован вначале в Англию, затем во Францию. В конце мая, покидая Россию, Александр Федорович едва ли думал о том, что прощается с родиной навсегда.

Поиски сообщников

После подавления мятежа и ареста Корнилова Керенский направил все свои силы на поиски его сообщников. При этом его взоры в первую очередь были обращены к Дону, где правил Войсковой круг во главе с выборным атаманом Алексеем Максимовичем Калединым.

30 августа, на подъезде к родной Усть-Хоперской станице, Каледин был встречен окружным атаманом Усть-Медведицкого округа. который лично доставил ему срочную телеграмму из Новочеркасска. По мере чтения лицо Алексея Максимовича становилось все мрачнее. Телеграмма была от Богаевского. Она гласила: «Керенским генерал Корнилов объявлен вне закона. Ваше присутствие в Новочеркасске необходимо».

– Эх, зря так поторопился. Рано выступил… – тихо сказал Каледин, пряча телеграмму в карман. – А мы же продолжим свое дело, – добавил он и подал знак вознице трогать дальше.

Посетив родную станицу и нанеся визит окружному атаману, на следующий день, как и предусматривалось планом поездки, Алексей Максимович прибыл на станцию Обливскую, где его должен был ждать поезд. Однако такового не оказалось. Прождав сутки, Каледин принял решение ехать в Новочеркасск на лошадях. В пути следования он посетил станицу Константиновскую, где провел смотр находившихся там казачьих подразделений, а затем выступил перед войсками и населением с небольшой речью. По окончании выступления адъютант вручил ему новую телеграмму, поступившую непосредственно из Петрограда. Она гласила: «Всем, всем, всем! Где бы ни находился атаман Каледин – немедленно его арестовать и доставить в Москву. Керенский».

– Вот и до меня добрались, – горько заметил атаман и, больше не говоря никому ни слова, сел в приготовленный для него автомобиль, который направился в Новочеркасск.

Каледин не знал, как встретит его столица Донской области, куда уже безусловно поступила телеграмма о его аресте. Но даже в это тяжелое время у Алексея Максимовича даже не возникало мысли о возможности не только уклониться от ответственности, но даже о том, чтобы скрыться на время, чтобы разобраться в происходящем. Он смело ехал туда, где должна была решиться его судьба, и решать ее должны были те, кто избрал его на высокую должность. В глубине души Каледин рассчитывал, что члены Войскового круга и рядовые казаки не дадут в обиду своего первого выборного Войскового атамана.

Он не ошибся. Телеграмма Временного правительства в Новочеркасске была встречена с недоверием. Президиум Войскового круга на экстренном совещании решил прежде всего обеспечить неприкосновенность Каледина, а затем уж разбираться в выдвинутых против него обвинениях. На подъезде к городу автомобиль Каледина был встречен взводом конных казаков, выделенных для его охраны. Узнав об этом, Алексей Максимович немного повеселел.

– Спасибо за заботу и преданность, станичники, но атаман на Донской земле в охране не нуждается! – заявил он.

На окраине города Каледин был остановлен огромной толпой, состоявшей из агрессивно настроенных солдат двух запасных пехотных батальонов, которую с трудом сдерживали две сотни конных казаков. Только благодаря последним, автомобиль смог преодолеть этот заслон и доставить Войскового атамана в его резиденцию. Здесь уже начали собираться на заседание члены Донского правительства. Они встретили Каледина стоя. В наступившей напряженной тишине необычно громко прозвучал голос Митрофана Богаевского.

– Добро пожаловать, господин Войсковой атаман, в столицу земли войска Донского, откуда с давних времен выдачи нет. Мы тебя выбрали, мы, если потребуется, и сами судить тебя будем. А пока занимай свое место и начинай заседание…

Каледин медленно прошел через весь зал на свое место и сел за стол, на котором лежал атаманский пернач. Он взял его и тут же положил обратно.

– Всем известно, какое обвинение против меня выдвинуто Временным правительством? – спросил громко и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Тяжкое обвинение. Я не виновен. Но пусть это увидят и те, кто нынче сомневается в своем Атамане. Поэтому, согласно древнему казачьему обычаю, до выяснения дела слагаю с себя звание Войскового атамана и отдаюсь на суд ваш, в справедливости которого не сомневаюсь.

Алексей Максимович поклонился собравшимся и покинул зал заседания. Придя домой, он выпил рюмку водки, немного перекусил и ушел в свой кабинет.

Там, устроившись на диване, генерал впервые за несколько последних дней крепко уснул…

Следствие по делу Каледина началось 5 сентября. Оно длилось неделю. После этого Войсковой круг, принявший на себя судебные обязанности, установил полную необоснованность обвинений, выдвинутых Временным правительством против Войскового атамана. В его резолюции, обнародованной во всех средствах массовой информации Донской области, было указано: «Донскому войску, а вместе с ним и всему казачеству нанесено тяжелое оскорбление. Правительство, имевшее возможность проверить нелепые слухи о Каледине, вместо этого предъявило ему обвинение в мятеже, мобилизовало два военных округа. Московский и Казанский, объявило на военном положении города, отстоящие на сотни верст от Дона, отрешило от должности и приказало арестовать избранника Войска на его собственной территории при посредстве вооруженных солдатских команд».

Митинг на фронте.

Эти действия правительства Круг признал «грубым нарушением начал народоправия» и потребовал немедленного восстановления Каледина во всех его правах, срочного опровержения всех сообщений о мятеже на Дону и «безотлагательного расследования виновников ложных сообщений и поспешных мероприятий, на них основанных». Войсковой круг запретил Каледину выезд в Москву для дачи показаний следственной комиссии, назначенной Временным правительством.

В сложившихся условиях Временному правительству не оставалось ничего другого, как согласиться с решением Войскового круга и постараться побыстрее «замять» дело об измене Каледина, которое грозило вылиться в грандиозный скандал между ним и донским казачеством. Для урегулирования этого вопроса новый военный министр генерал А. И. Верховский, получивший столь высокую должность и чин благодаря тому, что был женат на сестре Керенского, в начале октября направил в Новочеркасск генерала Н. Н. Юденича. Авторитет этого генерала – истинного героя боевых действий русских войск на Кавказе в 1913–1916 годах, был настолько высок, что Каледин не мог не прислушаться к его словам. Юденич уполномочен был заявить, что правительство готово пойти навстречу всем законным желаниям казачества и, «признавая ряд допущенных ошибок, считает необходимом устранить все недоразумения, в том числе и печальное недоразумение с генералом Калединым».

Приезд на Дон Юденича был воспринят Калединым и его сторонниками весьма доброжелательно. Алексей Максимович охотно дал показания прибывшей вместе с Юденичем Чрезвычайной следственной комиссии, но уже не в качестве обвиняемого, а в качестве свидетеля. По итогам работы этой комиссии 11 октября Юденич, давая интервью корреспонденту газеты «Вольный Дон», выразил сожаление о том, что «Временное правительство медлит сознаться в своей ошибке», хотя «давно уже убедилось, что бунта на Дону не было». В отчете же военному министру генерал Юденич подчеркнул, что «находит настоятельно необходимым: издать акт о реабилитации генерала Каледина и восстановление его во всех правах; признать полную правомочность создаваемых казаками органов самоуправления; немедленно вывести из казачьих областей все армейские части, присутствие коих нервирует население и окрыляет большевиков». Он делал вывод, что «проведение этих мер желательно завершить к открытию 20 октября съезда в Киеве».

Книга А. Ф. Керенского «Дело Корнилова», 1918 г.

17 октября в Зимнем дворце донская делегация была принята Керенским. Ему вручили памятную записку Войскового правительства, в которой говорилось о непричастности Каледина и донского казачества к корниловскому мятежу и выражалась просьба об их реабилитации. Керенский обещал делегации по окончании судебного следствия немедленно сделать официальное правительственное заявление об инциденте с казачеством. Он признал события на Дону, связанные с мятежом, «тяжелым и печальным недоразумением, которое было следствием панического состояния умов на юге».

На следующий день донская делегация посетила военного министра. Она добивалась санкции на вывод запасных пехотных полков с Дона на фронт, сведения казаков в крупные соединения, настаивала на необходимости иметь в пределах Донской области в распоряжении Войскового атамана не менее трех казачьих дивизий. Верховский ответил, что Временное правительство уже сделало распоряжение о сведении казаков в крупные соединения и обещал принять меры к выводу пехоты из Дона. Одновременно он написал Шабловскому, председателю Чрезвычайной следственной комиссии, работавшей по делу Корнилова в Петрограде: «Прошу сообщить, есть ли какие данные к предъявлению обвинения генералу Каледину, так как с политической точки зрения, выяснившейся работой генерала Юденича, весьма важно в срочном порядке восстановление всех прав и полная реабилитация генерала Каледина, если к тому не встречается препятствий с юридической точки зрения».

23 октября комиссией было вынесено постановление о непричастности А. М. Каледина к корниловскому мятежу. Так, наконец, был исчерпан инцидент между Калединым и Керенским, который, безусловно, помешал обоим более качественно подготовиться к надвигавшимся октябрьским событиям.

Глава пятая

На переломе

Смена верховных

Узнав о мятеже Корнилова, Алексеев покинул загородную дачу и прибыл в Петроград. Здесь царил полный развал власти. Шли непрерывные сборища и совещания, свидетельствующие о подавленности и нерешительности руководителей. Михаил Васильевич лихорадочно искал выхода из образовавшегося кризиса мирным путем. Ночь на 30 августа послужила поворотным пунктом этого поиска. Получив сообщение о подписании Керенским указа об отчислении от должностей и предании суду «за мятеж генерала Корнилова и старших его сподвижников», генерал Алексеев дал согласие занять должность начальника штаба Верховного главнокомандующего, в права которого вступал Керенский.

В два часа ночи состоялся разговор по телефону между Алексеевым и Корниловым. Михаил Васильевич сообщал о принятом «после тяжкой внутренней борьбы на свою седую голову бесчестия» – назначении начальником штаба Керенского, обусловливая это тем, что «переход к новому управлению должен совершиться преемственно и безболезненно», для того чтобы «в корне расшатанный организм армии не испытал еще одного толчка, последствия которого могут быть роковыми…» Время для этого действительно назрело. Еще до состоявшегося разговора генералом Лукомским была заготовлена телеграмма Временному правительству. В ней указывалось «на недопустимость перерыва руководства операциями на фронтах и на необходимость немедленного приезда в Ставку генерала Алексеева», который, «с одной стороны, мог бы принять на себя руководство по оперативной части, с другой – стал бы лицом, могущим всесторонне осветить обстановку…» Корнилов в этом случае обещал свою лояльность, выдвигая три условия: объявления о создании «сильного и не подверженного влиянию безответственных организаций правительства», прекращения арестов генералов и офицеров, а также распространения воззваний, «порочащих его имя и искажающих действительность».

Петроград. Расстрел демонстрации (июль 1917 г.).

31 августа в Могилеве было объявлено, что «генерал Алексеев едет из Петрограда в Ставку для ведения с Корниловым от имени Временного правительства переговоров». Глубокой ночью, будучи уже в Витебске, Михаил Васильевич дозвонился, наконец, до Ставки.

Состоялся весьма важный для его окончательного решения разговор с оказавшимся у аппарата генералом А. С. Лукомским.

Алексеев. Циркулирующие сплетни и слухи окутывают нежелательным туманом положение дел, а главное вызывают недоумение некоторые распоряжения Петрограда, отдаваемые после моего отъезда оттуда и могущие иметь нежелательные последствия. Поэтому прошу ответить мне на два вопроса. Первый – считаете ли вы, что я следую в Могилев с определенным служебным положением, или же только для переговоров? Второй вопрос – предполагаете ли вы, что с приемом мною руководства армиями дальнейший ход событий будет определяться прибывающей в Могилев 1 или 2 сентября следственной комиссией под председательством главного военного и морского прокурора?

От ответов на эти вопросы будет зависеть мое собственное решение, так как я не могу допустить себе быть простым свидетелем тех событий, которые подготавливаются распоряжениями и которых, безусловно, нужно избежать.

Лукомский. Сегодня вечером генерал Корнилов говорил мне, что он смотрит на Вас, как на лицо, предназначенное на должность начальника штаба Верховного главнокомандующего и предполагал после разговора с Вами, а также ознакомления с рядом документов дать Вам свое окончательное решение…

Я убежден, что ради того, чтобы не прерывать оперативной деятельности и дабы в этом отношении не произошло каких-либо неисправимых несчастий, Вам не будет чиниться никаких препятствий по оперативным распоряжениям…

Алексеев. После тяжелого размышления я вынужден был силой обстоятельств принять назначение, во избежание других решений, которые могли бы отразиться на армии. В решении этом я руководствовался только военной обстановкой, не принимая во внимание других соображений. Но теперь возникает вопрос существенной важности: прибыть в Могилев только для оперативной деятельности, при условии, что остальная жизнь армии будет направляться другой волею, невозможно…

Или с прибытием в Могилев я должен стать ответственным распорядителем по всем частям жизни и службы армии, или совсем не должен принимать должности. В этом отношении не могу допустить никакой неясности и недоговоренности, так как это может повлечь за собой непоправимые последствия.

Лукомский. Для получения мне вполне определенного ответа от генерала Корнилова на Ваши вопросы было бы крайне желательно получить от Вас освещение двух вещей: что делается с Крымовым, решено ли направить сюда что-либо для ликвидации кризиса?

Алексеев. Я задержал сегодня свой отъезд, чтобы дождаться приезда генерала Крымова в Петроград. Видел его и разговаривал с ним. На пути видел бригадных командиров Тузейшой дивизии и читал записку, присланную им от генерала Крымова. Записка говорит об отводе дивизии в район станции Дно и о прибытии начальников дивизий и бригадных командиров в Петроград…

На ваш второй вопрос должен сказать, что при отъезде я заявил, что беру на себя спокойно, без всяких толчков вступить в исполнение обязанностей. При других условиях мое пребывание в Могилеве и недостойно, и недопустимо…

Разговор продолжился после того, как генерал Лукомский, разбудив Корнилова, довел до него полученную информацию.

Лукомский. Генерал Корнилов просит Вас приехать, как полномочного руководителя армии. Вместе с этим он настаивает, чтобы Вы приняли все меры к тому, чтобы никакие войска из других пунктов в Могилев не вводились и к нему не подводились. Со своей стороны генерал Корнилов примет меры, дабы никаких волнений в Могилеве не было…

Таким образом, под утро 1 сентября Корнилов принял решение подчиниться судьбе. Обязанности Верховного главнокомандующего возложил на себя А. Ф. Керенскиий.

В Ставку генерал Алексеев прибыл ранним утром. В пути он узнал, что Витебский и Смоленский комитеты собирают войска. В Орше Михаил Васильевич встретил сводный отряд Западного фронта, выдвигавшийся к Могилеву по личному приказу Керенского. Буквально через несколько минут после прибытия в штаб ему позвонил командующий войсками московского военного округа полковник Верховский: «Сегодня выезжаю в Ставку с крупным вооруженным отрядом… Корнилов, Лукомский, Романовский, Иронии и Сахаров должны быть арестованы немедленно».

В три часа дня позвонил Керенский. В разговоре с ним Алексеев подчеркнул, что создаваемая обстановка усложняет руководство войсками. «Я принял на себя обязательство путем одних переговоров окончить дело. Мне не сделано было даже намека на то, что уже собираются войска для решительных действий против Могилева». Керенский оправдывался, делая это весьма невразумительно.

Тем временем Ставка доживала свои последние дни. Многие ее чины перестали ходить на службу. Днем и ночью толпы народа не покидали небольшую площадь перед зданием, где остановился генерал Алексеев.

Корнилов собрал командиров полков и предупредил их, чтобы личный состав соблюдал полное спокойствие:

– Я не хочу, чтобы пролилась хоть одна капля братской крови. Губернский дом окружили постами георгиевцев, внутренние караулы заняли текинцы.

3 сентября арестованных генерала Корнилова и его ближайших помощников перевели в одну из могилевских гостиниц, а в ночь на 12 сентября отвезли в Старый Быхов, в наскоро приспособленное для заключения здание женской гимназии.

Атмосфера в Ставке становилась невыносимой. Корниловские мероприятия по оздоровлению армии были отброшены. Офицеры находились в мучительном положении. «Я сознаю, – писал Михаил Васильевич, – свое бессилие восстановить в армии хоть тень организации… Керенский рассыпается в любезностях по телефону и перлюстрирует мою корреспонденцию, комиссары препятствуют выполнению моих приказов, судьба Корнилова остается загадочной».

Не достигнув никаких результатов через Керенского, М. В. Алексеев написал письмо редактору «Нового Времени» Б. Суворину, требуя, чтобы немедленно была поднята газетная кампания «против убийства лучших русских людей». Но и этого сделано не было. Тогда Михаил Васильевич, посчитав свое дальнейшее пребывание в Ставке бессмысленным, подал рапорт об отставке с должности начальника штаба Верховного главнокомандующего. В тот же день он направил письмо Милюкову, в котором давалась принципиальная оценка действий Корнилова. В нем, в частности, Алексеев писал:

«Дело Корнилова не было делом кучки авантюристов. Оно опиралось на сочувствие и помощь широких кругов нашей интеллигенции… Цель движения – не изменить существующий государственный строй, а переменить только людей, найти таких, которые могли бы спасти Россию…»

Далее Михаил Васильевич указывал, что выступление Корнилова «не было тайной от членов правительства. Вопрос этот обсуждался с Савинковым, Филенке и через них – с Керенским. Только примитивный военно-революционный суд может скрыть участие этих лиц в предварительных переговорах и соглашении. Савинков уже должен был сознаться печатно в этом.

Движение дивизий 3-го Конного корпуса к Петрограду совершилось по указанию Керенского, переданному Савинковым… Но остановить тогда уже начатое движение войск и бросить дело было невозможно, что генерал Лукомский и высказал в телеграмме от 27 августа Керенскому…

Из-за отказа Керенского… от выступления, имевшего цель создания правительства нового состава… рушилось дело. Участники видимые были объявлены авантюристами, изменниками и мятежниками. Участники невидимые или являлись вершителями судеб и руководителями следствия, или отстранились от всего, отдав около тридцати человек на позор, суд и казнь».

В завершение своего письма Алексеев писал:

«Вы до известной степени знаете, что некоторые круги нашего общества не только жалели, не только сочувствовали идейно, но как могли, помогали Корнилову… Почему же ответить должны только тридцать генералов и офицеров, большая часть которых совсем не может быть ответственной? Пора начать кампанию в печати по этому вопиющему делу. Россия не может допустить готовящегося в самом скором времени преступления по отношению ее лучших доблестных сынов… К следствию привлечены члены Главного Комитета офицерского союза, не принимавшие никакого участия в деле… Почему они заключены под стражу? Почему им грозят тоже военно-революционным судом?

Если честная печать не начнет немедленно энергичного разъяснения дела, настойчивого требования правды и справедливости, то через пять-семь дней наши деятели доведут дело до военно-революционного суда, с тем чтобы в его несовершенных формах утопить истину и скрыть весь ход этого дела. Тогда генерал Корнилов вынужден будет широко развить перед судом всю подготовку, все переговоры с лицами и кругами, их участие, чтобы показать русскому народу, с кем он шел, какие истинные цели он преследовал и как в тяжкую минуту он, покинутый всеми, с малым числом офицеров предстал перед спешным судом, чтобы заплатить своею судьбою за гибнущую родину».

Это письмо М. В. Алексеева, безусловно несколько «тяжелое» по форме, но верное по содержанию, не могло понравиться А. Ф. Керенскому, и Милюков сделал все возможное, чтобы оно не попало на стол Верховного главнокомандующего. Но вполне возможно, что «под сукно» его спрятал и сам Керенский, который в то время для расследования заговора Корнилова уже направил следственную комиссию. По поводу этого документа Керенский, спустя годы, писал следующее: «Я прочитал его (Алексеева. – Авт.) письмо уже после Октябрьской революции… Генерал Алексеев был не только видным и проницательным стратегом, но и хитрым политиком. Он понимал причины провала попытки Ленина захватить в июле власть и последовавшего через два месяца почти мгновенного поражения Корнилова…» Но о причинах корниловского выступления не было сказано ни слова.

Разгром Ставки

12 сентября арестованных перевезли по железной дороге в город Быхов, находившийся в 50 км к югу от Могилева.

25 октября большевики захватили власть в Петрограде, Временное правительство было свергнуто, в 1917 году произошла уже вторая революция. Но после снятия с должности Верховного Л. Г. Корнилова, армия была практически обезглавлена. Керенского, как Верховного, офицерский корпус не воспринимал. Поэтому не удивительно, что в день устранения его от государственной власти на защиту Зимнего дворца встали лишь столичные юнкера и женский батальон смерти, да и то в самом малом числе. Толпы солдат и матросов, которые были направлены на «штурм» Зимнего, сопротивления почти не встретили. Обезоружив и разогнав пинками юнкеров, революционные вожаки очень «озаботились» судьбой женского батальона.

Формирование женского батальона (лето 1917 г.)

После бегства Керенского первым советским Верховным главнокомандующим был назначен большевик-прапорщик Н. В. Крыленко, которому было приказано «взять оставшиеся войска под твердую руку и провести их быстрейшую демобилизацию». Для этого Дыбенко с большим вооруженным отрядом направляется в Могилев.

Николаю Васильевичу Крыленко в то время было всего 32 года. Сын сельского учителя, он окончил гимназию и историко-философский факультет Санкт-Петербургского университета но, еще будучи студентом, в 1904 году он вступил в ряды большевистской партии и начал свою революционную деятельность. За этим последовали арест и ссылка, эмиграция в Швейцарию, знакомство с В. И. Лениным. В 1916 году по велению вождя он возвращается в Россию, где вскоре за революционную деятельность был арестован. Правда, в виде «наказания» Николай Васильевич был направлен в чине прапорщика в действующую армию, где и продолжил свою революционную работу. В первый же день своего назначения на должность Верховного Н. В. Крыленко разослал телеграммы по войскам, предложив солдатам самим немедленно начать переговоры о перемирии с германским и австро-венгерским командованием. Это привело к стихийно возникшему движению «братания», массовому отстранению от должностей, а нередко и физическому уничтожению офицеров и генералов, стремившихся помешать развалу российской армии. И вот этот человек ехал в Могилев для того, чтобы решить судьбу Ставки, которую после исчезновения с политической сцены А. Ф. Керенского возглавил бывший начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал-лейтенант Н. Н. Духонин, а заодно и узников Быхова.

На фоне динамичных событий ноября 1917 года четко вырисовывается новый образ еще одного истинного патриота России, генерала Духонина, имя которого советские историки по политическим причинам долгое время буквально смешивали с грязью. Именно Николай Николаевич в это тяжелое время не только принял на себя командование разваливавшими фронтами, но и предпринял конкретные меры по освобождению быховских узников, заплатив за это своей жизнью.

Братание.

Братание русского солдата с австрийцем.

Незадолго до этого с Духониным в Могилеве встретился М. Д. Бонч-Бруевич, который в это время после смещения с должности командующего войсками Северного фронта приехал туда. Позже в своих мемуарах советского периода он писал:

«Войдя в кабинет Духонина, я… без обиняков спросил:

– Что вам за охота была, Николай Николаевич, принимать должность начальника штаба Ставки при таком верховном, как Керенский?

– Ничего не поделаешь, на этом настаивал Михаил Васильевич, – признался Духонин.

– При чем тут Алексеев? – удивился я. – Вопрос слишком серьезен для того, чтобы решать его в зависимости от желания кого бы то ни было.

– Что вы, что вы! – запротестовал Духонин… – Время ответственное, это верно. Но именно потому, что мы переживаем исторические дни, нельзя руководствоваться личными отношениями, – предупредил он. – Сам Михаил Васильевич готов принести себя в жертву интересам армии и поэтому согласился после провала выступления Корнилова на назначение начальником штаба Ставки. Это назначение спасло не только Ставку от развала, но и Лавра Георгиевича и остальных участников корниловского заговора. Теперь они, слава Богу, в Быхове вне опасности… Но Михаил Васильевич не мог оставаться в Могилеве, – продолжал Николай Николаевич. – Как-никак он был ближайшим помощником отрекшегося государя, и этого ему простить не могут. Поэтому он решил подать в отставку и уехать к себе в Смоленск. Мне же пришлось заменить его на столь ответственном посту…»

А. Ф. Керенский своих мемуарах о Духонине писал: «Духонин был широкомыслящий, откровенный и честный человек, далекий от политических дрязг и махинаций. В отличие от некоторых пожилых офицеров он не занимался сетованием и брюзжанием в адрес «новой системы» и отнюдь не идеализировал старую армию. Он не испытывал ужаса перед солдатскими комитетами и правительственными комиссарами, понимая их необходимость. Более того, ежедневные сводки о положении на фронте, которые он составлял в Ставке, носили взвешенный характер и отражали реальное положение вещей. Он никогда не стремился живописать действующую армию в виде шайки безответственных подонков. В нем не было ничего от старого военного чинуши и солдафона. Он принадлежал к тем молодым офицерам, которые переняли искусство побеждать у Суворова и Петра Великого, а это наряду со многим другим означало, что в своих подчиненных они видели не роботов, а, прежде всего, людей.

Он внес большой вклад в быструю и планомерную реорганизацию армии в соответствии с новыми идеалами. После ряда совещаний в Петрограде и Могилеве, в которых приняли участие не только министр армии и флота, но также главы гражданских ведомств – министры иностранных дел, финансов, связи и продовольствия, – он составил подробный отчет о материальном и политическом положении вооруженных сил. Из отчета следовал один важный вывод: армию следует сократить, реорганизовать и очистить от нелояльных элементов среди офицерского и рядового состава. После этого армия будет в состоянии охранять границы России и, если не предпринимать крупных наступательных операций, защитить ее коренные интересы».

При этом нужно отметить, что сам Николай Николаевич в отношении Керенского имел радикально противоположное мнение. Так, еще в середине октября 1917 года в разговоре с Бонч-Бруевичем он заявил: «Я считаю, что Керенский долго не продержится у власти. И когда это станет очевидным, необходимо как можно скорее включиться в то дело, ради которого Лавр Георгиевич до сих пор торчит в Быхове».

Уже на следующий день после падения Зимнего дворца и ареста Временного правительства Духонин разослал всем командующим фронтами телеграмму, в которой писал, что Ставка решила «всемерно удерживать армию от влияния восставших элементов, оказывая в то же время полную поддержку правительству, во главе которого нужно поставить решительного и авторитетного в войсках человека». Таким человеком он видел Л. Г. Корнилова. Одновременно он отдал приказ командиру 2-й Кубанской дивизии генерал-лейтенанту А. М. Николаеву, в котором он писал: «Возьмите в свои руки охрану железнодорожного узла и телеграфов. На телеграфе установите цензуру, дабы никакие телеграммы большевиков не проходили в войска». Данный приказ по сути дела стал первой антибольшевистской акцией Ставки и лично Духонина, о которой стало известно в Смольном.

Всю последующую неделю Николай Николаевич с помощью телеграфной и телефонной связи пытался направить наиболее надежные части в Петроград и Москву, где все еще продолжались бои. Надежда возлагалась на ударные батальоны и казачество. 28 октября Духонин телеграфировал на Дон атаману А. М. Каледину: «Не найдете ли возможным направить в Москву для содействия правительственным войскам и подавления большевистского восстания отряд казаков с Дона, который, по усмирении восстания в Москве, мог бы пойти на Петроград для поддержания войск генерала Краснова?»

Первые военные антибольшевистские акции Духонина не увенчались успехом. 2-я Кубанская дивизия, на которую возлагался захват Оршанского железнодорожного узла, придя в город, установила связь с местным военно-революционным комитетом и отказалась повиноваться Ставке. Ее командиру и практически всем офицерам во избежание солдатского самосуда пришлось срочно покинуть Оршу, в которой установилась власть большевиков.

1 ноября Духонин получил послание от Корнилова из Быхова. «Вас судьба поставила в такое положение, что от Вас зависит изменить ход событий, принявших гибельное для страны и армии направление, – писал Лавр Георгиевич. – Для Вас наступает минута, когда люди должны или дерзать, или уходить, иначе на них ляжет ответственность за гибель страны и позор за окончательный развал армии… Положение тяжелое, но не безвыходное. Но оно станет таковым, если Вы допустите, что Ставка будет захвачена большевиками, или же добровольно признаете их власть… Предвидя дальнейший ход событий, я думаю, что Вам необходимо безотлагательно принять такие меры, которые, прочно обеспечивая Ставку, создали бы благоприятную обстановку для организации дальнейшей борьбы с надвигающейся анархией».

На следующий день, 2 ноября, Духонин объявил приказом по войскам о своем вступлении в должность Верховного главнокомандующего. В своем первом приказе он писал: «В настоящее время между различными политическими партиями происходят переговоры для формирования нового Временного правительства… В ожидании разрешения кризиса призываю войска фронта спокойно исполнять на позициях свой долг перед Родиной, дабы не дать противнику возможности воспользоваться смутой, разразившейся внутри страны, и еще более углубиться в пределы родной земли».

Николай Николаевич понимал, что главную опасность для страны следует ожидать не столько со стороны фронта, сколько с тыла. Он считал себя обязанным поддержать Временное правительство, как единственный законный орган государственной власти. Для этого требовалось, прежде всего, прекратить беспорядки (так характеризовались революционные выступления) в Петрограде. 3 ноября Духонин приказал командующему армиями Северного фронта В. А. Черемисову сосредоточить в районе Луги части 3-й Финляндской дивизии и 17-го армейского корпуса для последующей их переброски в Петроград. Однако Черемисов проявил свойственную ему осторожность. Прежде чем выполнить приказ Верховного, он запросил по телеграфу начальника псковского гарнизона генерала Триковского о возможности движения эшелонов через Псков на север. Ему ответили, что псковский «гарнизон стоит на непримиримой позиции по вопросу передвижения эшелонов севернее линии станции Псков, усматривая в том развитие контрреволюции… Дальнейшие передвижения, хотя бы только в ближайшие дни, поведут к тяжелым последствиям… В настоящее время даже чисто стратегическое передвижение в районе Петрограда и его окрестностей невозможно».

Тем не менее попытки главкома сосредоточить войска вблизи Петрограда не остались не замеченными в Смольном. 4 ноября в Ставку пришла телеграмма из Петрограда, в которой указывалось, что единственной законной властью, перед которой несет ответственность Верховный главнокомандующий, является Совет народных комиссаров. Телеграмма требовала, «ограничившись вопросами по военной обороне, приостановить все продвижение войск внутри страны, непосредственно не связанное со стратегическими соображениями», и не производить никаких перебросок войск без санкции на то народных комиссаров. 5 ноября народный комиссар по военным делам Н. В. Крыленко потребовал от Духонина немедленно приостановить сосредоточение войск в районе Луги, не санкционированное новым правительством. «Не могу не указать, – предупреждал он главковерха, – что непризнание Вами органов созданной Советской власти и непринятие мер к остановке эшелонов возложит на Вас ответственность за печальные возможные результаты». Это была уже угроза личной ответственности Духонина за антибольшевистскую деятельность. Но осуществить ее, не дискредитировав предварительно генерала перед солдатскими массами, было сложно. Поэтому большевики предприняли очередной провокационный шаг, призванный ослабить власть Верховного главнокомандующего в войсках.

7 ноября Совет народных комиссаров приказал Духонину «обратиться к военным властям неприятельских армий с предложением немедленного приостановления военных действий в целях открытия мирных переговоров». При этом его обязывали непрерывно докладывать в Смольный по прямому проводу о ходе переговоров. Правда, акты о перемирии он имел право подписывать только с предварительного согласия советского правительства. Отдавая этот приказ, большевики понимали, что он идет вразрез с мнениями Верховного главнокомандующего и подавляющего большинства офицеров по вопросу завершения войны, которое было радикально противоположно настроениям солдатских масс. Отказ от переговоров должен был четко определить позицию Верховного главнокомандующего как антибольшевистскую, а, следовательно и «антинародную». После этого его без труда можно было бы объявить врагом солдатских масс и всего трудового народа.

Николай Николаевич осознавал сложность своего положения, и весь день 8 ноября провел в размышлениях. Поздно ночью в Ставке снова зазвонил правительственный телефон. Верховный был приглашен к аппарату. На другом конце провода от имени нового правительства Ленин, Сталин и Крыленко требовали доложить причины задержки переговоров о перемирии с германским командованием. Николай Николаевич повторил свои прежние доводы, добавив, что развалить фронт легко, но воссоздать его в короткие сроки будет невозможно. Он рекомендовал не торопиться с решением столь важного вопроса с тем, чтобы новое правительство лучше разобралось с ситуацией.

На другом конце провода не захотели прислушаться к доводам Верховного. Там судьбы фронта, Ставки и ее руководителя были уже предрешены. В конце разговора Духонин услышал, что он освобождается от должности «за неповиновение предписаниям правительства и за поведение, несущее неслыханные бедствия трудящимся массам всех стран». При этом его обязывали под страхом ответственности по законам военного времени продолжать ведение дел до прибытия в Ставку нового советского главковерха. «Когда мы шли на переговоры с Духониным, мы знали, что мы идем на переговоры с врагом, – писал Ленин, – а когда имеешь дело с врагом, то нельзя откладывать своих действий. Результатов переговоров мы не знали. Но у нас была решимость. Необходимо было принять решение тут же, у прямого провода. В отношении к неповинующемуся генералу меры должны быть приняты немедленно. В войне не дожидаются исхода, а это была война против контрреволюционного генералитета…»

Ночной разговор с лидерами советской власти Духонин расценил по-своему. Через несколько часов после его окончания он телеграфировал бывшему военному министру: «Из поставленных мной ребром вопросов и из полученных ответов я совершенно ясно увидел, что народные комиссары на свой Декрет о мире не получили абсолютно никаких ответов, их, очевидно, не признают. При этом условии они сделали другую попытку к открытию мирных переговоров через посредство главнокомандующего, надеясь на то, что со мной, как законной военной властью, будут разговаривать и противники, и союзники…»

О своей отставке он также имел вполне определенное мнение. В той же телеграмме он писал: «Я считаю, что во временное исполнение должности главковерха я вступил на основании закона, ввиду отсутствия главковерха. Могу сдать эту должность также в том случае, если от нее буду отстранен, новому лицу, на нее назначенному в законном порядке, то есть указом Сената… являющегося высшим блюстителем законности в стране, досель не упраздненным». Из данной переписки видно, что действия Духонина в тот период были вполне осознаны и опирались на нормативные акты, которые новая власть еще не успела официально отменить. При этом Верховного главнокомандующего трудно было доказательно обвинить в контрреволюции, особенно пока его власть еще распространялась на некоторую часть армии. Требовалось, прежде всего, лишить его этой власти, отняв ее руками самих же солдат.

10 ноября в Могилеве стало известно, что большевистское правительство через своих представителей на фронтах разрешило войскам самостоятельно заключать перемирие с противником, не спрашивая на то позволения Ставки. Переговоры могли вести выборные органы, начиная с полковых комитетов, на любых вырабатываемых ими условиях. И только подписание окончательного договора о перемирии правительство оставляло за собой. Подобной практики прекращения войны мировая история до того времени не знала…

Узнав о такой миротворческой инициативе Советов, Духонин был потрясен. «Сегодня они (большевики) распространили радиограмму о том, чтобы полки на позициях сами заключали мир с противником, так как иного другого способа у них нет, – возмущенно телеграфировал он бывшему начальнику Генерального штаба Марушевскому. – Этого рода действия исключают всякого рода понятие о государственности, означают совершенно определенную анархию и могут быть на руку не русскому народу, комиссарами которого именуют себя большевики, а, конечно, только Вильгельму».

Реакция Смольного последовала незамедлительно. Уже вечером того же дня в войсках и даже в Могилеве появились газеты, сообщавшие об отстранении Духонина от должности Верховного главнокомандующего и объявлявшие его вне закона. Это означало, что приказы бывшего генерала не имеют силы, а сам он мог быть арестован или даже убит любым гражданином. Такая формулировка в то смутное время была равнозначна смертному приговору.

Декрет о мире делал свое дело. Власть Ставки стремительно падала, фронт неудержимо разваливался, все, сопротивлявшееся этому процессу, беспощадно уничтожалось. Солдатские массы, казалось, в одночасье сошли с ума, враз забыв обо всем, кроме желания поскорее вернуться домой для дележа помещичьей земли, буржуйских фабрик и заводов, наведения «революционного порядка» в тылу. Правда последний термин каждый понимал по-своему. Поэтому солдаты не расставались с оружием. Войсковые запасы грабились. В штабах царил полный беспорядок. Солдатские комитеты после непродолжительных переговоров с представителями низшего германского командования, а нередко – и без всяких переговоров покидали свои позиции и уходили в тыл, бросая тяжелое вооружение. Германское же командование, пользуясь моментом, начало медленное наступление и фактически без потерь заняло несколько важных оперативно-тактических районов, оставленных некогда грозными для них дивизиями и полками. Остановить наступление врага было некому.

Принятие большевиками Декрета о мире как средства борьбы за власть в условиях продолжавшейся войны было не чем иным, как предательским ударом в спину всем истинным патриотам, в столь тяжелое время обращенным лицом к врагу. По этому поводу командир одного из корпусов Северного фронта генерал А. Будберг еще 28 октября в своем дневнике записал: «Новое правительство товарища Ленина разразилось Декретом о немедленном мире. В другой обстановке над этим можно было бы только посмеяться, но сейчас это гениальный ход для привлечения солдатских масс на свою сторону. Я видел это по настроению в нескольких полках, которые сегодня объехал. Телеграмма Ленина о перемирии на три месяца, а затем мире произвела всюду колоссальное впечатление и вызвала бурную радость. Теперь у нас выбиты последние шансы на спасение фронта. Если бы Керенский лучше знал русский народ, то он обязан был пойти на что угодно, но только вовремя вырвать из рук большевиков этот козырь в смертельной борьбе за Россию. Тут было позволительно, сговорившись предварительно с союзниками, начать тянуть какую-нибудь туманную вихлястую канитель мирного свойства, а за это время провести самые решительные реформы и прежде всего с доверием опереться на командный состав армии». Теперь же, когда большевики бросили в солдатские массы лозунг о мире, Будберг считал, что «у нас нет уже никаких средств для борьбы» с теми, кто дал его массам. «Что мы можем противопоставить громовому эффекту этого объявления? – вопрошал генерал. – Напоминая о долге перед Родиной, о необходимости продолжать войну и выполнить свои обязательства перед союзниками?.. Да разве эти понятия действенны хоть сколько-нибудь для современного состава нашей армии? Нужно быть безнадежно глухим, чтобы в это верить. Сейчас это не только пустые, но и ненавистные для масс слова».

Большевики осенью 1917 года сознательно сделали шаг к развалу фронта, стремясь таким образом завоевать солдатские массы и противопоставить их патриотически настроенному офицерству. Позже по этому поводу Крыленко писал: «Это был, безусловно, правильный шаг, рассчитанный не столько на непосредственные практические результаты от переговоров, сколько на установление полного и беспрекословного господства новой власти на фронте. С момента предоставления этого права (заключения мира) полкам и дивизиям и приказом расправляться со всяким, кто посмеет воспрепятствовать переговорам, дело революции в армии было выиграно».

Между тем Духонин все еще продолжал надеяться на чудо, на то, что русский солдат вспомнит о своем долге перед Родиной и не пустит врага на ее просторы. Он пытался связаться со штабами фронтов и армий с тем, чтобы узнать обстановку и выявить силы, сохранившие верность дисциплине в процессе всеобщего развала. Но его телеграммы либо не достигали цели, либо оставались без ответа.

С каждым часом всем меньше соратников и помощников оставалось около опального генерала. Одни поспешно покидали Могилев, другие затаились по своим квартирам. Ушел в отставку ближайший помощник Верховного генерал Дитерихс, который, однако, не покидал Могилев. С готовыми документами в кармане о «чистой» отставке, повышением в чине и пенсии он по-прежнему выполнял обязанности начальника штаба, уговаривая Николая Николаевича либо покинуть Могилев, либо усилить его защиту. Но тот с одинаковой неприязнью относился как к идее бегства, так и к идее защиты Ставки силой оружия.

– На мне и так грехов лежит много за ослабление фронта, не хватало еще взять на душу грех за пролитие русской крови, – говорил он. – А что касается бегства, то русской армии достаточно примера господина Керенского. Не может кадровый русский генерал, более 30 лет жизни отдавший служению Отечеству, бежать и прятаться от ответственности, как пугливая институтка. Преступлений против России и ее армии я не совершал, в этом не сможет никто меня обвинить. А других обвинений я не боюсь.

Между тем обстановка в Могилеве становилась все более взрывоопасной. Возникла угроза солдатских самосудов над офицерами. Духонин не мог допустить этого. 16 ноября по его приказу в Могилев прибыли 1-й ударный полк подполковника Манакина и сводный ударный отряд под командой полковника Янкевского. Эти шесть отборных батальонов ударников и части постоянной охраны Ставки представляли собой немалую силу, способную решать емкие боевые задачи. Но поставить эти задачи и тем самым положить начало братоубийственной войны, Николай Николаевич не мог.

Нерешительностью Верховного воспользовались его противники. Большевики развернули активную агитацию в ударных батальонах, однако их посланцы были выгнаны из казарм. Тогда за дело принялся Бонч-Бруевич. Он начал убеждать Духонина в недопустимости кровопролития, советуя вывести ударные части из города. По его же совету местными большевиками было организовано постоянное наблюдение за этими войсками, результаты которого регулярно сообщались Крыленко.

19 ноября в Могилев на паровозе прибыл посланный от Крыленко бывший генерал Одинцов. Он встретился с Бонч-Бруевичем, которому поведал о возможности прибытия на следующий день советского главковерха с отрядом. Михаил Дмитриевич поспешил заверить посланца в своей лояльности к новой власти и проинформировал его о том, что сделано для того, чтобы город и Ставка были заняты без боя.

Закончив переговоры, оба генерала направились к Духонину. Оказалось, что Николай Николаевич уже знал об их свидании.

– Ну что, наговорились? – встретил он их вопросом.

– Относительно, – признался Одинцов. – Впрочем, по самому главному вопросу как будто имеется полная ясность. Эшелоны войдут в город без боя, и если только вы не прикажете стрелять ударникам, то удастся избежать насилия как с одной, так и с другой стороны. В частности, Крыленко в этом очень заинтересован.

– Смею вас заверить, что я в том заинтересован не менее, – ответил Духони. – Вы, наверное, обратили внимание, что никаких оборонительных мероприятий в городе не проводится. Но меня волнует судьба могилевского гарнизона. Это честные и преданные России люди, привыкшие выполнять приказы своих командиров. Таких, к сожалению, сейчас осталось очень мало. Я прикажу им оставаться в казармах, но кто сможет гарантировать их безопасность после занятия города большевистскими войсками?

– Я свяжусь с Крыленко и думаю, что необходимые гарантии будут даны на самом высоком уровне, – заверил Одинцов. – Теперь остается обсудить порядок вашей встречи с новым Верховным. Думаю, что Вам, Николай Николаевич, лучше всего дождаться его в своем кабинете, где удобнее всего будет сделать доклад о положении на фронтах.

– Хорошо, – согласился Духонин и, обращаясь к Бонч-Бруевичу, попросил. – Вы очень обяжете меня, Михаил Дмитриевич, если согласитесь присутствовать при моем первом разговоре с этим Крыленко.

Бонч-Бруевич ответил согласием. Официальный разговор был завершен. Одинцов поспешно простился и заторопился на вокзал, где его ждал поезд. Духонин и Бонч-Бруевич остались в кабинете одни и некоторое время молчали.

– Что они со мной сделают? – не выдержав тягостной паузы, спросил Духонин. – Неужели убьют?

– Я думаю, что если завтра все пройдет так, как намечено, то вам придется поехать в Петроград и явиться в распоряжение Совета Народных Комиссаров. Вероятнее всего, вас присоединят к ранее арестованным членам Временного правительства, может быть, даже отдадут под суд. Но, на мой взгляд, это все же лучше, чем, находясь на свободе, считаться объявленным вне закона, – уклончиво ответил Бонч-Бруевич и под каким-то предлогом поспешил откланяться до следующего утра, … чтобы никогда больше не встретиться.

Оставшуюся часть дня Николай Николаевич разбирал служебную документацию, уничтожал некоторые бумаги, составлял оперативные сводки. По его приказу двое офицеров тщательно наносили на карту все известные рубежи соприкосновения войск сторон, другие – составляли сведения о боевом и численном составе фронтов и армий. Духонин считал необходимым подготовить передачу дел в самом лучшем виде, исключая личные амбиции в столь важном вопросе, как защита Отечества. Только убедившись в том, что все сделано так, как нужно, он отпустил своих помощников.

Поздно вечером в кабинете Духонина собрались немногие оставшиеся в Могилеве высшие чины Ставки. Бонч-Бруевича среди них не было. Сказавшись больным, он заперся в своем номере гостиницы. Посовещавшись между собой, собравшиеся начали уговаривать Николая Николаевича покинуть город до прибытия Крыленко. Ему было предложено выехать на Юго-Западный или Румынский фронты, где еще была сильна власть командующих. Однако Николай Николаевич решительно отказался, заявив, что у него осталось еще много незавершенных дел в Ставке…

Всю ночь Духонин провел в своем рабочем кабинете, не сомкнув глаз. Несколько раз его одиночество нарушала жена, которая приносила стакан горячего чая и молча уносила недопитый остывший. Каждый раз Николай Николаевич благодарил Наталью Владимировну за заботу и советовал ей лечь спать. Она обещала, но через час вновь появлялась на пороге со стаканом чая в руке…

Наступило утро рокового дня 20 ноября. Около пяти часов Духонин по телефону вызывал к себе назначенного еще Временным правительством комиссара Северного фронта Станкевича и председателя Общеармейского комитета Перекрестова, находившихся в то время в Ставке. Вскоре они прибыли и, войдя в кабинет, увидели, как сильно за прошедшую ночь внешне изменился генерал. Его лицо было бледным и измученным, взгляд усталый и грустный, а сам весь осунулся и словно постарел на добрый десяток лет.

– Положение, господа, критическое, – тихим голосом констатировал Духонин. – Ставке осталось работать считанные часы. Скоро здесь будет Крыленко с вооруженным отрядом, остановить движение его эшелонов невозможно. Только что я получил телеграмму от командира 1-й Финляндской дивизии, который сообщает, что его соединение решило соблюдать нейтралитет и не препятствовать проезду большевиков в Могилев.

На лучше дело обстоит и в самой Ставке. Полчаса назад меня посетила делегация ударников, которая потребовала немедленного разоружения Георгиевского батальона, обвинив его личный состав в ненадежности и в сговоре с местными большевиками. Также они предложили произвести немедленно арест всех членов войсковых комитетов. Я обещал дать ответ через час, но, оценив обстановку, пришел к выводу, что данная акция практически невыполнима. Поэтому я советую вам немедленно покинуть Ставку, пока еще имеется такая возможность. Боюсь, что вскоре ее не будет.

– А как же вы? – поинтересовался Станкевич.

– Я слишком заметная фигура, чтобы покинуть город незаметно. Кроме того, в моем распоряжении нет никаких средств передвижения, – признался Николай Николаевич. – Со вчерашнего дня весь автомобильный парк Ставки контролируется большевиками Военно-революционного комитета, которые решили не выпускать из Могилева ни одной машины. О поезде и думать нечего. Меня арестуют на первой же станции. Поэтому я решил оставаться на месте до конца и постараться в силу возможности не допустить кровопролития, которое неизбежно в случае моего бегства.

Тем не менее к девяти часам автомобиль для Духонина и его жены был найден. Николай Николаевич почти поддался на уговоры Станкевича и согласился уехать. Но вмешался Дитерихс, который предложил на всякий непредвиденный случай связаться со штабом Румынского фронта и временно передать верховное командование генералу Щербачеву.

– Если вы не сделаете официально и сами, не дай Бог, погибнете или окажетесь в плену большевиков, не назначив преемника, войска останутся без верховного руководства, что усилит анархию и ускорит развал фронта, – убеждал он. – Кроме того, покидая Могилев, необходимо позаботиться о преданных вам ударных частях и решить судьбу быховских узников.

Аргументы оказались вескими. Духонин передал автомобиль в распоряжение Станкевича, который с группой чинов Ставки тут же покинул город. Сам он вернулся в свой кабинет и попытался связаться со штабом Румынского фронта. Ему это так и не удалось. Тогда он направил телеграмму в Быхов с приказом немедленно освободить из-под стражи генералов Корнилова, Деникина, Лукомского, Романовского и других. После этого он вызвал к себе командиров ударных частей и, разъяснив обстановку, приказал немедленно покинуть город, рекомендуя пробираться на Дон к Каледину.

– Но, господин генерал, большевики не пропустят наши эшелоны, – попытался возражать полковник Янкевский. – Кроме того, если уж уходить, то всем вместе. Мы не можем уйти, оставив вас здесь.

– Наоборот, полковник, это единственный аргумент, который поможет вам беспрепятственно покинуть город, – вздохнул Духонин. – Как вы не поймете той простой вещи, что Крыленко сюда едет с целью захвата Ставки в моем лице. Ради этого большевики дадут вам «зеленую улицу» куда угодно. А за заботу обо мне – спасибо. Но не стоит терять времени. Каждая минута дорога.

После ухода ударников Николай Николаевич попросил телефонистку соединить его с гостиничным номером Бонч-Бруевича.

– Михаил Дмитриевич, следуя вашему совету, я решил выслать из города ударные части, но боюсь, что их не пропустят комитетчики, и тогда бой на подступах к Могилеву будет неизбежен, – сообщил он. На другом конце провода некоторое время молчали. Создалось впечатление, что Бонч-Бруевич, прикрыв трубку, советуется с кем-то находившимся рядом. Духонин рассчитывал именно на это. Наконец в трубке послышался голос абонента.

– И хорошо сделали, Николай Николаевич. Мне кажется, что Крыленко так же, как и вы, не желает кровопролития, и прикажет пропустить эшелоны беспрепятственно. Но до меня дошли слухи, что вы распорядились выпустить из-под стражи быховских арестантов. Это правда?

– Да, я это сделал, и по той же причине, стремясь избежать кровопролития, – слукавил Духонин.

– Зачем вы это сделали? – возмутился собеседник. – Вы и так уже окружены ненавистью солдат. Быховские узники ушли бы из тюрьмы и без вас. Ведь их никто толком не охранял, а хозяином в городе являлся сам Лавр Георгиевич. Но выпускать их – это значит самому лезть под топор. Зачем вам нужна эта лишняя ответственность.

– Ничего уже не поделаешь, что сделано, то сделано, – констатировал Николай Николаевич и повесил трубку. Это был последний разговор двух старых знакомых, двух русских генералов, по-разному понимавших свой долг в критические минуты отечественной истории. После него Бонч-Бруевич что называется «лег на дно» в гостиничном номере, дожидаясь смены власти с уверенностью, что для него лично это не обернется трагедией. Так оно и случилось.

Духонин решил остаться верным своему долгу. Подобно капитану тонущего корабля, он до конца оставался на его мостике, руководя спасением команды и наверняка зная, что для него найдется место в переполненных шлюпках. Единственным утешением ему в столь трудное время стало известие о том, что эшелоны с ударниками благополучно покинули город.

Через час в Могилев вошли эшелоны Крыленко. Революционные солдаты и матросы, высыпав из вагонов и построившись в колонны, под гулкие звуки привезенного с собой духового оркестра направились в расположение Ставки. Опережая их, туда же на грузовике, услужливо предоставленном местным комитетом, направилась особая группа матросов, имевшая задачу арестовать Духонина и чинов его штаба. Однако осуществить этот план им не удалось.

Николай Николаевич решил не оставаться в пустом здании Ставки, где он мог стать легкой жертвой солдатского самосуда. Переодевшись в гражданское платье, он приехал на станцию и сам явился к коменданту поезда большевистского главковерха бывшему матросу Гвардейского экипажа Приходько. Тот, явно не готовый к такой встрече, растерялся и пригласил Духонина в вагон, где предложил подождать Крыленко, отъехавшего в город.

Прошло около получаса. Весть о том, что Духонин находится в вагоне Крыленко, непонятным образом распространилась среди солдаты матросов, находившихся на вокзале. Вскоре у вагона начала собираться толпа вооруженных людей, многие из которых уже успели посетить кладовые станционного буфета. Никакого руководства над ними не было, все настойчивее они требовали, чтобы генерал вышел из вагона и «предстал перед революционным народом». И только появление Крыленко на некоторое время охладило их пыл.

Николай Николаевич представился «красному» главковерху.

– Я готов передать вам оперативные документы и письменный доклад о положении дел на фронтах в любое удобное для вас время, но прежде всего хочу, как русский человек другому русскому человеку, высказать некоторые соображения относительно ряда политических вопросов… – начал было он, но осекся, видя, что Крыленко его не слушает.

У вагона вновь собралась толпа, причем значительно больших размеров, чем в первый раз. Особенно много в ней было матросов, преимущественно выпивших и агрессивных. Некоторым из них удалось, оттеснив часового, проникнуть в вагон. Крыленко попытался лично их остановить, но был бесцеремонно отброшен в сторону и прижат к стене. Ситуация полностью вышла из-под контроля.

Духонин, наблюдавший за происходящим, понял, что дальше отсиживаться в вагоне бессмысленно. Он решился на последний, крайне рискованный шаг – попытаться лично успокоить толпу. Николай Николаевич застегнул пальто на все пуговицы, пригладил волосы и направился к выходу со словами: «Пропустите, я генерал Духонин».

Появление генерала в тамбуре было столь неожиданным для столпившихся там матросов, что они расступились и пропустили его к двери. Николай Николаевич встал на верхнюю ступеньку вагона, поднял руку и хриплым от волнения, но достаточно громким голосом объявил:

– Вы хотели видеть генерала Духонина, я перед вами. Я пришел сюда сам, чтобы…

Продолжить речь ему не довелось. Кто-то из находившихся в тамбуре матросов ударом штыка в спину сбросил оратора вниз, под ноги толпе, которая набросилась на него со свирепостью голодной волчьей стаи.

Одни пинали еще живое тело ногами, другие в это время стаскивали с него сапоги и верхнюю одежду. В руках наиболее ловких оказались бумажник и золотые часы…

К утру 21 ноября обстановка в Могилеве несколько нормализовалась. Крыленко удалось силами послушных ему подразделений навести порядок и организовать охрану важнейших объектов в городе и в самой Ставке. По его приказу тело Н. Н. Духонина было перенесено в здание вокзала, немного приведено в порядок и уложено в гроб. Утром следующего гроб под охраной был доставлен на вокзал и направлен для погребения в Киев.

Быховское «сидение»

Корнилов и другие генералы, которые во время октябрьских событий находились под стражей в Быхове, явно не понимали происходивших в стране грандиозных перемен, но они вполне справедливо считали, что всякая очередная смена власти во время войны чревата для страны и армии новыми большими потрясениями. Также они крайне негативно относились к лидерам большевиков и прежде всего к В. И. Ленину, которого считали германским шпионом и организатором солдатских волнений летом 1917 года. Поэтому не удивительно, что быховские узники приняли решение изменить ситуацию в стране путем применения вооруженной силы. Эту силу он видел в создании нов ой добровольческой белой армии, местом формирования которой определялась Область войска Донского. По вопросам организации сопротивления большевикам Корнилов, несмотря на нахождение под арестом, непрерывно переписывался с генералом М. В. Алексеевым и донским атаманом А. М. Калединым, принимал связных от повсеместно возникавших различных монархических и офицерских организаций.

Наружную охрану несла полурота георгиевцев (50 человек) – весьма подверженная влиянию советов; внутреннюю – текинцы, преданные Корнилову. Между ними существовала большая рознь, и текинцы часто ломанным языком говорили георгиевцам:

– Вы – керенские, мы – корниловские. Мы вас резать будем.

Но так как в гарнизоне текинцев было значительно больше, то георгиевцы несли службу исправно и вели себя достаточно корректно.

Неоднократно проходившие через станцию Быхов солдатские эшелоны не раз проявляли намерение расправиться с арестованными. Были случаи высадки и движения их в город. Впрочем, такие неорганизованные попытки быстро ликвидировались польскими частями, расквартированными в городе. Командир польского корпуса генерал Довбор-Мусницкий, считая свои войска на положении иностранных, отдал распоряжение начальнику дивизии – не вмешиваться во «внутренние русские дела» и в распоряжения Ставки. В то же время он приказал не допускать насилия над арестованными и защищать их, при необходимости не стесняясь вступать в бой. И действительно, два-три раза, ввиду выступления проходивших эшелонное, поляки выставляли сильные дежурные части с пулеметами, а начальник дивизии и командир бригады приходили к Корнилову договариваться относительно порядка обороны. Правда, позже, уже в дни октябрьского выступления большевиков, польский гарнизон получил распоряжение об уходе из Быхова, и начальник польской дивизии прибыл в тюрьму к Корнилову и доложил ему об этом.

Таким образом, угроза самосуда все время висела над Быховцами. Различные советские комиссары, а вслед за ним вся левая печать нередко и в весьма строгой форме требовала перевода узников из Быхова и применения к ним каторжного или, по крайней мере, арестантского режима.

Переведенный в Ставку перешедший на службу большевиков генерал М. Д. Бонч-Бруевич, назначенный начальником могилевского гарнизона, на первом же заседании местного совета солдатских и рабочих депутатов сказал зажигательную речь, потребовав удаления текинцев и перевода быховских узников в могилевскую тюрьму. Но Бонч-Бруевич был достаточно известной личностью. Во время революции 1905–1907 годов в печати появился ряд его статей, изданных потом отдельным сборником, в которых он, наряду с проявлением крайних правых воззрений, призывал к бессудному истреблению мятежных элементов. Эту-то книжку Бонч-Бруевича быховцы отыскали и послали могилевскому совету с надписью, приблизительно такого содержания: «Дорогому могилевскому совету от преданного автора». После этого Бонч-Бруевич притих.

Принимались и другие меры воздействия на текинцев с целью удалить их из Быхова. Так, в частности, пришло письмо о том, что Закаспийскую область постиг полный неурожай, и семьям текинцев угрожает небывалый голод, что не соответствовало действительности.

С падением Временного правительства юридическое положение быховцев становилось совершенно неопределенным. Обвинение в покушении на свержение теперь уже не существующего строя принимало совершенно нелепый характер. Но генералы решили без крайней необходимости не оставлять стен Быховской тюрьмы.

Вместе с тем генерал Корнилов приказал Текинскому полку, охранявшему узников, готовиться к походу.

Быхов в начале XX в.

Побег из Быховской тюрьмы не представлял особых затруднений, но он был недопустим по политическим и моральным причинам. Узники считали себя перед страной, народом и армией если не юридически, то морально правыми. Они хотели и ждали суда, желая полной реабилитации, но отнюдь не «амнистии». И когда в начале октября им сообщили, что Керенский заявил, что суда не будет вовсе, это их сильно расстроило.

Побег допускался только в случае окончательного падения власти или перспективы неминуемого самосуда. На этот случай Корнилов и его товарищи обдумывали и обсуждали соответствующий план. В конечном счете были заготовлены револьверы, несколько весьма примитивных фальшивых документов, штатское платье и записаны три-четыре конспиративных адреса.

Вскоре после Октябрьского переворота ряды быховских узников сильно поредели. 27 октября председатель Чрезвычайной комиссии Шабловский своим приказом освободил многих арестованных. К середине ноября в быховской гимназии под арестом оставалось всего лишь пять человек: Корнилов, Лукомский, Романовский, Деникин и Марков.

Здание быховской женской гимназии, где содержались под арестом Л. Г. Корнилов и другие.

Утром 19 ноября в тюрьму прибыл полковник генерального штаба Кусонский и информировал генерала Корнилова о том, что через четыре часа Крыленко приедет в Могилев, который будет сдан Ставкой без боя.

– Генерал Духонин приказал доложить вам, что всем заключенным необходимо тотчас же покинуть Быхов…

Генерал Корнилов пригласил коменданта подполковника Текинского полка Эргардта и отдал приказ немедленно освободить всех арестованных и изготовиться к выступлению. Первыми из ворот тюрьмы, сердечно простившись с Корниловым, вышли генералы Лукомский, Марков, Романовский и Деникин. На квартире коменданта они переоделись и, изменив свой облик, поодиночке различными путями направились в Новочеркасск.

О самом побеге А. И. Деникин пишет:

Узники Быхова: 1. Л. Г. Корнилов, 2. А. И. Деникин, 3. Г. М. Ванновский, 4. И. Г. Эрдели, 5. Е. Ф. Ельстер, 6. А. С. Лукомский, 7. В. Н. Кисляков, 8. И. П. Романовский, 9. С. Л. Марков, 10. М. И. Орлов, 11. Л. Н. Новосильцев, 12. В. М. Пронин, 13. И. Г. Соотс, 14. С. Н. Ряснянский, 15. В. Е. Роженко, 16. А. П. Брагин, 17. И. А. Родионов, 18. Г. Л. Чухин, 19. В. В. Клаценда, 20. С. Ф. Никитин.

«Генерал Корнилов пригласил коменданта, подполковника Текинского полка Эргардта и сказал ему:

– Немедленно освободите генералов. Текинцам изготовиться к выступлению к 12 часам ночи. Я иду с полком.

В смысле безопасности передвижения трудно было определить, который способ лучше: тот ли, который избрал Корнилов, или наш. Во всяком случае далекий зимний поход представлял огромные трудности. Но Корнилов был крепко привязан к Текинцам, оставшимся ему верными до последнего дня, не хотел расставаться с ними и считал своим нравственным долгом идти с ними на Дон, опасаясь, что их иначе постигнет злая участь. Обстоятельство, которое чуть не стоило ему жизни.

Мы простились с Корниловым сердечно и трогательно, условившись встретиться в Новочеркасске. Вышли из ворот тюрьмы, провожаемые против ожидания добрым словом наших тюремщиков георгиевцев, которых не удивило освобождение арестованных, ставшее последнее время частым.

– Дай вам Бог, не поминайте лихом…

На квартире коменданта мы переоделись и резко изменили свой внешний облик.

Лукомский стал великолепным «немецким колонистом», Марков – типичным солдатом, неподражаемо имитировавшим разнузданную манеру «сознательного товарища». Я обратился в «польского помещика». Только Романовский ограничился одной переменой генеральских погон на прапорщичьи.

Лукомский решил ехать прямо на встречу Крыленковским эшелонам – через Могилев – Оршу – Смоленск в предположении, что там искать не будут.

Полковник Кусонский на экстренном паровозе сейчас же продолжал свой путь далее в Киев, исполняя особое поручение, предложил взять с собою двух человек – больше не было места. Я отказался в пользу Романовского и Маркова. Простились. Остался один. Не стоит придумывать сложных комбинаций: взять билет на Кавказ и ехать ближайшим поездом, который уходил по расписанию через пять часов. Решил переждать в штабе польской дивизии. Начальник дивизии весьма любезен. Он получил распоряжение от Довбор-Мусницкого «сохранять нейтралитет», но препятствовать всяким насилиям советских войск и оказать содействие быховцам, если они обратятся за ним. Штаб дивизии выдал мне удостоверение на имя «помощника начальника перевязочного отряда Александра Домбровскаго», случайно нашелся и попутчик – подпоручик Любоконский, ехавший к родным, в отпуск. Этот молодой офицер оказал мне огромную услугу и своим милым обществом, облегчавшим мое самочувствие, и своими заботами обо мне во все время пути.

Поезд опоздал на шесть часов. После томительного ожидания, в половину одиннадцатого мы наконец выехали».

Поздно вечером 19 ноября комендант Быховской тюрьмы сообщил георгиевскому караулу о полученном распоряжении освободить генерала Корнилова, который уезжает на Дон. Солдаты приняли это известие без каких либо сомнений. Офицеры караула капитан Попов и прапорщик Гришин беседовали по этому поводу с георгиевцами и встретили с их стороны сочувствие и доброе отношение к уезжающему.

Текинцы в Быхове.

В полночь караул был выстроен, вышел генерал, простился с солдатами, поблагодарил своих «тюремщиков» за исправное несение службы, выдал в награду 2 тысячи рублей. Они ответили пожеланием счастливого пути и провожали его криками «Ура!». Оба караульных офицера присоединились к текинцам.

В час ночи сонный Быхов был разбужен топотом коней. Текинский полк во главе с генералом Корниловым шел к мосту и, перейдя Днепр, скрылся в ночной тьме.

Некоторое время Корнилов и его отряд шли походным порядком с распущенными знаменами, не скрываясь. Но вскоре на подходе к очередному населенному пункту их начали встречать группы каких-то вооруженных солдат и рабочих. Несколько раз возникали стихийные перестрелки. Депутаты от местных Советов требовали выдачи Корнилова. Так долго продолжаться не могло.

Деникин пишет:

«Со второго дня с большим вниманием слушали с Любоконским потрясающие сведения о бегстве Корнилова и Быховских генералов; вместе с толпой читали расклеенные по некоторым станциям аршинные афиши. Вот одна: «всем, всем»: «Генерал Корнилов бежал из Быхова. Военно-революционный комитет призывает всех сплотиться вокруг комитета, чтобы решительно и беспощадно подавить всякую контрреволюционную попытку». Идем дальше. Другая – председателя «Викжеля», адвоката Малицкаго: «сегодня ночью из Быхова бежал Корнилов сухопутными путями с 400 текинцев. Направился к Жлобину. Предписываю всем железнодорожникам принять все меры к задержанию Корнилова. Об аресте меня уведомить». Какое жандармское рвение у представителя свободной профессии!

Из Могилева навстречу Корнилову двигался четвертый эскадрон текинского полка вместе с командиром полка. Командир полка полковник Кюгельган не сочувствовал походу и не подготовил полк к дальнему переходу. Не было взято ни карт, ни врача, ни фельдшера и ни одного перевязочного пакета… Небольшой колесный обоз, взятый с собой, обслуживался регулярными солдатами, которые после первого же перехода бежали. Но теперь командир полка шел вместе со своими подчиненными, так как знал, что не в силах удержать ни офицеров, ни всадников.

Текинский полк шел всю ночь и весь день, чтобы сразу оторваться от могилевского района. Следуя в общем направлении на юго-восток и заметая следы, полк делал усиленные переходы, преимущественно по ночам, встречая на пути плохо еще замерзшие, с трудными переправами реки и имея впереди ряд железнодорожных линий, на которых ожидалось организованное сопротивление. В попутных деревнях жители разбегались или с ужасом встречали Текинцев, напуганные грабежами и разбоями вооруженных шаек, бороздивших тогда вдоль и поперек Могилевскую губернию. И провожали с удивлением «диких», в первый раз увидев солдат, которые никого не трогают и за все щедро расплачиваются.

В первые семь суток полком было пройдено 300–350 верст, без дневок, по дорогам и без дорог – лесом, подмерзшими болотами и занесенной снежными сугробами целиной, – по двое суток не расседлывали лошадей; из семи ночей провели в походе четыре; шли обыкновенно без надлежащей разведки и охранения, сбивались и кружили; пропадали отсталые, квартирьеры и раненые… Был сильный мороз, гололедица, Всадники приходили в изнеможение от огромных переходов и бессонных ночей; невероятно страдали от холода. Лошади также шли с трудом, отставали и калечились.

На седьмой день похода полк выступил из села Красновичи и уже подходил к деревне Писаревке, имея целью пересечь железную дорогу восточнее станции Унечи. Но появившийся ниоткуда крестьянин, согласившись стать проводником, навел текинцев на большевистскую засаду: поравнявшись с опушкой леса, они были встречены почти в упор ружейным огнем. Полк отошел обратно в Красновичи и оттуда свернул на юго-запад, стремясь обойти Унечи с другой стороны.

Около двух часов дня подразделения полка подошли к линии Московско-Брестской железной дороги около станции Песчаники. Неожиданно из-за поворота появился поезд и из приспособленных «площадок» ударил по колонне огнем пулеметов и орудия. При этом головной эскадрон текинцев повернул круто в сторону и ускакал. В других подразделениях было убито и ранено несколько всадников, под Корниловым была убита лошадь. После этого полк практически рассыпался по местности. Корнилов, возле которого остались командир полка и подполковник Эргардт, отъехали в сторону.

Полк собирали довольно долго. Собрали, построили всадников, доложили Корнилову. Измученные вконец люди, не понимавшие, что творится вокруг, находились в большом волнении.

«Подъехав к сборному пункту полка – рассказывал после один из офицеров, – я увидел такую картину: всадники стояли в беспорядке, плотной кучей; тут же лежало несколько раненых и обессилевших лошадей и на земле сидели и лежали раненые люди. Текинцы страшно пали духом и вели разговор о том, что все равно они окружены, половины полка нет и поэтому нужно сдаться большевикам. На возражение офицеров, что большевики в таком случае расстреляют генерала Корнилова, всадники ответили, что они этого не допустят, и в то же время упорно твердили, что необходимо сдаваться.

Офицеры попросили генерала Корнилова поговорить с всадниками. Корнилов начал говорить о том, что не хочет верить, что текинцы предадут его большевикам. После его слов стихшая было толпа всадников вновь зашумела и из задних рядов раздались крики, что дальше идти нельзя и надо сдаваться.

Тогда генерал Корнилов вторично подошел к всадникам и сказал:

– Я даю вам пять минут на размышление. После чего, если вы все таки решите сдаваться, вы расстреляете сначала меня. Я предпочитаю быть расстрелянным вами, чем сдаться большевикам.

Толпа всадников напряженно затихла; и в тот же момент ротмистр Натансон, без папахи, встав на седло, с поднятой вверх рукой, закричал толпе:

– Текинцы! Неужели вы предадите своего генерала? Не будет этого, не будет!..

Вывели вперед штандарт, за ним пошли все офицеры, начал садиться на коней второй эскадрон, за ним потянулись остальные. Но это не был уже строевой полк – всадники шли вперемешку, толпой, продолжая ворчать. Но все же они шли покорно за своими начальниками. Кружили всю ночь и под утро благополучно пересекли железную дорогу восточнее Унечи».

28 ноября Лавр Георгиевич приказал полку остановиться. Он приказал остаткам полка двигаться самостоятельно, а сам с группой в одиннадцать офицеров и 32 всадников на лучших лошадях пошел на юг на переправу через Десну, в направлении Новгорода-Северска. В пути следования его отряд время от времени натыкался на засады, однажды был окружен, несколько раз был обстрелян и, наконец, 30 ноября пришел в Погар. К тому времени здоровье генерала Корнилова, который чувствовал себя очень плохо еще в день выступления, окончательно испортилось. Сильный холод не давал возможности сидеть на лошади, и последний переход он уже едва шел, все время поддерживаемый под руки кем либо из офицеров.

Считая бесцельным подвергать в дальнейшем риску преданных ему офицеров, Корнилов наотрез отказался от их сопровождения и решил продолжать путь один. В сопровождении офицера и двух всадников он, переодетый в штатское платье, отправился на станцию Холмичи и, простившись с ними, сел в поезд, отправлявшийся на юг. Спустя неделю, после неимоверно трудного путешествия, Лавр Георгиевич поездом приехал в Новочеркасск, где в то время уже находился генерал М. В. Алексеев. Начинался новый этап его яркой жизни…

Глава шестая

Донской белогвардейский триумвират

Новочеркасск

Об обстановке, которая сложилась на территории России в конце 1917 года, А. И. Деникин пишет: «В первые же дни после переворота Совет народных комиссаров издал ряд оглушительных декретов: предложение всем воюющим державам немедленного перемирия на всех фронтах и немедленного открытия переговоров о демократическом мире; о передаче всей земли в распоряжение волостных земельных комитетов; о рабочем контроле в промышленных заведениях; о «равенстве и суверенитете народов России… вплоть до отделения и образования самостоятельных государств»; об отмене судов и законов и т. д.

Однако за смелыми, казалось, до безрассудства действиями новой власти чувствовалась еще полная неуверенность ее в успехе, а в народных массах – недоумение и колебание. В широких кругах не только чисто обывательских, но и зрелых политически царило убеждение, что новый режим – только злокачественный нарыв на теле революции, который очень скоро вскроется, оздоровив наконец немощный, отравленный организм страны…

Новочеркасский кафедральный собор.

Тем временем в стране шла борьба, принявшая наиболее реальные формы в трех ее проявлениях: в центробежном стремлении окраин, в противодействии местных самоуправлений и в сопротивлении и саботаже со стороны городской демократии.

Объявили о своем суверенитете Финляндия и Украина, об автономии – Эстония, Крым, Бессарабия, казачьи области, Закавказье, Сибирь… Киев, Новочеркасск, Екатеринодар, Тифлис заговорили о федерации и коалиционном составе центрального правительства.

Но на практике картина получалась иная. Украина «аннексировала» уже Харьковскую, Екатеринославскую, Херсонскую, часть Таврической губерний; Дон вел тяжбу с Украиной о границах и из-за пустого, в сущности, вопроса Екатерининской ж. дороги обе «высокие стороны» придвигали к «пограничным» пунктам гарнизоны; самоопределившиеся «горские народы» огнем и оружием начали уже разрешать спорные исторические вопросы с Тереком; Тифлис накладывал руку на огромные общегосударственные средства Кавказского фронта…

В народе говорили обо всем: о Боге, о политике, о войне, о Корнилове и Керенском, о рабочем положении и, конечно, о земле и воле. Гораздо меньше о большевиках и новом режиме. Трудно облечь в связные формы тот сумбур мыслей, чувств и речи, который проходили в живом калейдоскопе менявшегося населения поездов и станций.

Какая беспросветная тьма! Слово рассудка ударялось как о каменную стену. Когда начинал говорить какой-либо офицер, учитель или кто-нибудь из «буржуев», к их словам заранее относились с враждебным недоверием. А тут же какой-то по разговору полуинтеллигент в солдатской шинели развивал невероятнейшую систему социализации земли и фабрик. Из путанной, обильно снабженной мудреными словами его речи можно было понять, что «народное добро» будет возвращено «за справедливый выкуп», понимаемый в том смысле, что казна должна выплачивать крестьянам и рабочим чуть ли не за сто прошлых лет их истории и убытки за счет буржуйского состояния и банков».

Генерал же Алексеев прибыл в Новочеркасск накануне своего шестидесятилетия, 2 ноября. Он обосновался в двухэтажном кирпичном доме № 2 по Барачной улице. Михаил Васильевич был преисполнен самых деловых намерений. О его устремлениях свидетельствует разговор при встрече с Калединым на станции в вагоне. Каледин стал жаловаться на сложность положения и недостаток сил.

– Трудновато, Михаил Васильевич, становится. Главное, меня очень беспокоят Ростов и Макеевка. Положим, в Ростове и Таганроге у меня надежные люди, а вот в Макеевке сил не хватает…

– Церемониться нечего, Алексей Максимович. Вы меня извините за откровенность: по-моему, много времени у вас на разговоры уходит, а тут ведь если сделать хорошее кровопускание, то и делу конец!..

Осмотревшись на месте, Алексеев составляет план действий. «Дело спасения государства, – пишет он в послании к генералу М. К. Дитериксу, своему соратнику по Юго-Западному фронту и работе в Ставке, – должно где-либо зародиться и развиваться. Само собой ничего не произойдет…

Только энергичная, честная работа всех сохранивших совесть и способность работать может дать результаты… Слабых мест у нас много, а средств мало. Давайте группировать средства главным образом на юго-востоке, проявим всю энергию, стойкость… Откуда-то должно будет идти спасение от окончательной гибели, политической и экономической. Юго-восток имеет данные дать источники такого спасения. Но его нужно поддержать, спасти самого от потрясений. Вооружимся мужеством, терпением, спокойствием сбора сил и выжиданием…»

Курс донского правительства на автономию потребовал перестройки всей системы войскового и местного управления. В течение одной недели был образован Экономический комитет. Он начал активную работу по созданию Юго-Восточного союза, включавшего Дон, Кубань, Терек, Ставрополье и Причерноморье. Рассматривался вопрос о создании своей денежной системы и многие другие. Все это требовало от Каледина максимального напряжения сил и затрат времени. Некоторые мероприятия осуществлялись с большим трудом, многие так и остались нерешенными, не найдя поддержки со стороны населения, которое стремилось оставаться вне политики.

С приездом на Дон генерала Алексеева положение Каледина стало особенно сложным. Он поддерживал планы Михаила Васильевича по созданию Добровольческой армии. Но обстановка на Дону мало способствовала их реализации. Не только в пролетарских и крестьянских, но и в казачьих массах присутствие на Дону контрреволюционного офицерства вызвало явное опасение и недовольство. Рабочие Ростова и Таганрога грозили выступлением. Степенное казачество, видя большие военные приготовления советской власти, считало, что их причиной является исключительно борьба с пришедшими на Дон белогвардейскими офицерами и генералами, и боялось пострадать в ходе военных действий. Донское крестьянство, узнав о декрете советской власти о земле, опасалось, что донское правительство с опорой на контрреволюционное офицерство не даст хода этому декрету и лишит их возможности поправить материальное положение за счет помещичьих и казачьих земель. Казачья молодежь, развращенная «демократией» на фронте, больше всего боялась укрепления воинской дисциплины, восстановления прежней иерархии воинских чинов, возвращения ее в строй покинутых частей и подразделений и вовлечения в новую войну.

Присутствие на Дону Алексеева и его сторонников в итоге было невыгодно большей части населения области. В таких условиях об открытом сотрудничестве Войскового атамана с Алексеевской организацией не могло быть и речи. Поэтому для помощи добровольцам Алексей Максимович использовал свои личные скудные сбережения, благодаря которым первое время удалось разместить и содержать несколько сотен прибывших в Новочеркасск генералов и офицеров. Кроме того, он всячески поддерживал все еще не потерявший силу среди казачества лозунг «С Дону выдачи нет!», что также способствовало накоплению белогвардейских сил. Но рассчитывать, что под столь примитивной ширмой удастся развернуть целую армию, практически было невозможно. Это прекрасно понимали все. Неизбежен был момент, когда тайное сотрудничество станет явным, что еще больше накалит и без того взрывоопасную обстановку на Дону. И этот день настал.

Между тем М. В. Алексеев с присущей ему энергией занялся созданием офицерской организации, ставшей вскоре ядром Добровольческой армии. «Было трогательно видеть, – вспоминал А. И. Деникин, – как бывший Верховный главнокомандующий, правивший миллионными армиями и распоряжавшийся миллиардным военным бюджетом, теперь бегал, хлопотал и волновался, чтобы достать десяток кроватей, несколько пудов сахару и хоть какую-нибудь ничтожную сумму денег, чтобы приютить, обогреть и накормить бездомных, гонимых людей».

Новочеркасский кадетский корпус.

Домой на Дон (осень 1917 г.).

Люди шли на Дон – офицеры, юнкера, кадеты, гимназисты, солдаты, казаки старших возрастов – сначала поодиночке, затем группами. Уходили из тюрем, из разваливавшихся войсковых частей. Большинство шло на Дон, не имея никакого представления о том, что их ожидает, шли туда, где маяком служили вековые традиции казачьей вольницы. Приходили измученные, оборванные, голодные. Не хватало оружия, боеприпасов – донские склады оказались пустыми. В ноябре прибыл, наконец, Георгиевский полк, точнее его ядро. Спустя месяц – Славянский ударный полк. Появились юнкера Константиновского и Николаевского киевских военных училищ.

20 ноября, решив разоружить стоявших в Новочеркасске два разагитированных большевиками запасных пехотных полка, Каледин впервые обратился за военной помощью к Алексеевской организации. По городу в четком строю прошел хорошо вооруженный офицерский отряд, который успешно выполнил поставленную перед ним задачу. Окружив мятежные казармы и предъявив ультиматум, добровольцы заставили солдат без сопротивления сложить оружие. На следующий день аналогичным образом был разоружен еще один пехотный полк в станице Каменской. Затем последовал приказ Войскового атамана об увольнении солдат этих полков и роспуске их по домам. На некоторое время обстановка в Донской области оказалась под контролем Каледина и Войскового правительства.

6 декабря 1917 года Л. Г. Корнилов, по паспорту Ларион Иванов, беженец из Румынии, прибыл в г. Новочеркасск, где его ждали с тревожным нетерпением семья и соратники. Интересно, что чуть раньше в Ростов-на-Дону приехал бывший диктатор России, бывший Верховный главнокомандующий ее армии и флота переодетый и загримированный А. Ф. Керенский, «прячась и спасаясь от той толпы, которая не так давно еще носила его на руках и величала своим избранником». Так по иронии судьбы примерно одинаково и в одной месте закончили борьбу за власть этих два непримиримых соперника.

Прибыв в Новочеркасск, Л. Г. Корнилов далеко не сразу окунулся в дела активного сопротивления большевикам и формирования Добровольческой армии. Так, А. И. Деникин пишет:

«Под влиянием всякого рода недоразумений Корнилов все еще колебался в окончательном решении. На него угнетающе действовали отсутствие «полной мощи», постоянные трения и препятствия, встречаемые на пути организации армии, скудость средств и ограниченность перспектив.

Извне на Корнилова оказывали давление в двух направлениях: одни считали, что для человека столь крупного «всероссийского» масштаба слишком мелко то дело, которое зарождалось в Новочеркасске, и что ему необходимо временно устраниться с военно-политического горизонта, чтобы впоследствии возглавить широкое национальное движение… Другие звали генерала в Сибирь, на его родину, где «нет самостийных стремлений» и где почва в социальном и бытовом отношении казалась наиболее чуждой большевизму. Наконец, были и просто авантюристы…

Однако мало помалу связь Корн илова с армией укреплялась все более и чем серьезнее, безвыходнее становилось положение, тем больше росла его привязанность к добровольцам и их преклонение перед своим вождем. Его имя сразу заняло центральное место и стало тем нравственным стержнем, вокруг которого группировались все боевые элементы армии…».

Л. Г. Корнилов в Новочеркасске.

И все же, приехав в Новочеркасск Л. Г. Корнилов начал активно помогать М. В. Алексееву с созданием военной организации. Оба генерала постоянно обращались за помощью к Каледину, который не мог находиться в стороне от тех процессов, которые происходили на Дону.

23 ноября (8 декабря) Алексей Максимович принял прибывших в Новочеркасск генералов Деникина и Лукомского. Приезжие были поражены пустынностью и тишиной Атаманского дворца. Войсковой атаман встретил их на пороге своего огромного кабинета, поздоровался, пригласил сесть. Вид Каледина был не из лучших. Осунувшийся, с бесконечно усталыми глазами, он выглядел так, словно был придавлен неизбежно надвигавшимся горем, предотвратить которое нет сил. Он внимательно выслушал Деникина о перспективах развертывания на Дону Добровольческой армии и превращения области в плацдарм борьбы с большевизмом, тяжело вздохнул.

– Поверьте, я всецело на вашей стороне и верю в необходимость совершения задуманного. Но ваши имена, как и имена Корнилова и Маркова, для казачьей массы слишком связаны с попыткой контрреволюционного переворота, – напомнил Алексей Максимович. – Поэтому я рекомендовал бы вам обоим и приезжающему сегодня генералу Маркову пока активно не выступать. Нынче обстановка такая, что вам лучше временно уехать с Дона. Так и мне, и вам будет спокойнее, а главное, так будет лучше для дела.

Прислушавшись к советам Каледина, 26 ноября Деникин и Марков уехали в Екатеринодар, а Лукомский – во Владикавказ. Как показали последующие события, сделали это генералы очень вовремя.

Первые стычки

В ночь на 27 ноября в Ростове-на-Дону произошло выступление большевиков, которые при поддержке отряда черноморских матросов в результате трехдневных боев захватили город. Оттуда в Новочеркасск был направлен ультиматум с требованием признать советскую власть на Дону и передать управление войсками и областью ее представителям. Это был вызов, который Войсковой атаман не мог не принять. С тяжелым сердцем он решил применить военную силу, чтобы восстановить свою власть в Ростове.

Патриотически настроенные военные и жители Новочеркасска, особенно молодежь, отнеслись к решению атамана с энтузиазмом. Один из большевиков, наблюдавший за отправкой войск из Новочеркасска в Ростов, спустя несколько лет писал: «Моим глазам представилось довольно оригинальная картина. По перрону станции суетятся офицеры с погонами в походном обмундировании, вооруженные винтовками, около них вертятся младенцы в черных мундирах с красными погонами и такими же лампасами и с огромными (в сравнении с их ростом) винтовками – это кадеты младших классов, реалисты, гимназисты и студенты Донского политехникума. Все холеные, чистенькие, розовенькие, как конфетки. Все караулы несут в качестве рядовых офицеры и юнкера. На третьем пути стоит готовый к отправке эшелон, битком набитый учащейся молодежью, лихо распевающей: «Всколыхнулся, взволновался православный Тихий Дон» и «Ревела буря». Возле вагонов порхали барышни. На рукавах и груди красные кресты. Со словами утешений раздавали юнцам шоколад, печенье, индивидуальные пакеты. Наконец, третий звонок, свисток, разноголосое «ура», ружейные залпы из вагонов отъезжающих, крики «разобьем сволочь», «сотрем в порошок большевиков». В последнем вагоне довольно стройно запели «Боже царя храни».

Посещение Л. Г. Корниловым первых прибывших в Новочеркасск офицеров.

Алексей Максимович с болью в душе и тревогой в сердце наблюдал за убытием импровизированных воинских отрядов. Не на такую «силу» он рассчитывал, начиная борьбу с большевиками. Надежды возлагались на возвращавшиеся с фронта казаков и части, но они не оправдывались. Казаки, оставив фронт фактически по воле большевиков, не хотели воевать с ними. На заседании войскового правительства Каледин в канун своего отъезда в Ростов заявил:

– Я должен поделиться с вами некоторыми своими сомнениями относительно наших казачьих частей, идущих с фронта. Насколько раньше мы эти части ждали, настолько теперь они вызывают у нас тревогу и беспокойство относительно того, что они с собой принесут. Среди нас есть свидетели недостойного поведения казаков по отношению к присяге. Когда Ростов был занят большевиками, им было предложено присоединиться к войскам, верным Войсковому атаману. Но казаки, посоветовавшись между собой, отвергли это предложение. Они проследовали в Ростов и там разоружились.

Этот факт подтвердил прапорщик Примеров, который во время прибытия в Ростов казаков 17-го Донского полка с остатками 6-го пешего казачьего батальона полковника Потоцкого еще продолжали бой с большевиками в городе. Он рассказывал:

– В то время как мы вели бой, неся большие потери, прибывшие казаки, находясь в нескольких десятках шагов от нас, не помогли нам, а позорно разоружались. Это нельзя понимать иначе, как предательство казачьего братства! – возмущался прапорщик, чудом спасшийся от плена. По его бледным, осунувшимся небритым щекам текли слезы.

Каледин позволил присутствующим выслушать рассказ прапорщика до конца. В зале установилось тягостное молчание. Седые казаки – ветераны и более молодые представители казачьего сословия – все одинаково тяжело переживали случившееся. Войсковой атаман встал, поправил ремни, взял со стола папаху.

Л. Г. Корнилов. Советская карикатура 1918 г.

– Сейчас не время горевать и судачить. Вот возьмем Ростов, тогда и поговорим обо всем основательно. А за то, что в бой пойдут мальчишки, пусть казакам будет стыдно. И не этим, позорно сдавшимся врагу, а тем, которые не сегодня завтра придут на Дон с фронта.

Таким образом, взятие Ростова Каледин рассматривал не только как военную, но и как политическую акцию. С ее помощью он надеялся «пробудить» казачество и показать большевикам свою силу на Дону. Неудачный исход такой операции означал для атамана катастрофу. Поэтому Алексей Максимович вновь обратился за помощью к Алексеевской организации. К Ростову был направлен отряд из 400–500 офицеров и юнкеров.

Войска, собранные для наступления на Ростов, Каледин, разделив на три колонны, вначале двинул на Нахичевань. Туда в ожидании наступления казаков переместился Военно-революционный комитет и были выдвинуты основные силы большевиков. При этом резко ослабло большевистское влияние в четырех запасных пехотных полках, расквартированных в Ростове. Их личный состав отказался сражаться с казаками на стороне Красной Армии. Судьба города была предрешена.

Один из руководителей ростовских большевиков того времени М. П. Жаков так описывает происходившее:

«Утром 2 декабря под покровом густого тумана казаки подошли к нашей линии и напали на застигнутых врасплох рабочих, сестер и санитаров. Еще накануне они обеспечили себе нейтралитет солдат, которые по уговору с казачьими делегатами с ночи ружья составили в козлы и отказались от всякого участия в боях». В тот же день Ростов-на-Дону оказался в руках казаков и добровольцев.

Собрав незначительные силы и сформировав несколько казачьих отрядов, Каледин направил их к Ростову. Они окружили город и одновременной атакой с трех сторон после непродолжительного боя 2 декабря овладели им. Обыватели организовали освободителям торжественную встречу. Автомобиль Каледина был окружен ликующей толпой на Большой Садовой улице. Гремела овация, к атаману тянулись десятки рук. Это ликование толпы показалось Алексею Максимовичу не только неуместным, но даже кощунственным. Он встал и сделал властный жест рукой. Толпа стихла.

– Мне не нужно устраивать оваций, – сказал Каледин, напрягая голос так, чтобы его все слышали. – Я не герой и мой приход не праздник. Не счастливым победителем я въезжаю в ваш город… Была пролита кровь и радоваться нечему. Мне тяжело. И прибыв к вам, я исполняю только свой гражданский долг…

Он прервал фразу, тяжело опустился на селение и сделал знак водителю продолжать движение. Безмолвная, пристыженная толпа покорно расступилась, давая дорогу автомобилю.

На следующий день после взятия Ростова Алексей Максимович вернулся в Новочеркасск, где заседал Войсковой круг. Атамана встретили овациями, которые он решительно прервал. После краткой информации о ростовских событиях он приступил к изложению своей программы дальнейших действий.

Нельзя останавливаться и успокаиваться на ликвидации этих первых выступлений большевиков на Дону. Мы имеем перед собой сильного, умного и коварного противника, который ради достижения политических целей умело воздействует на самые низменные стороны характера простого малограмотного русского человека. Солдатам обещано прекращение войны, крестьянам – земля, рабочим – заводы и имущество зажиточных горожан. Все это рекомендуется получить немедленно, а где требуется – и силой. При таком подходе кровопролитие неизбежно. Оно может прийти и на донскую землю, хотя казачество менее восприимчиво к лозунгам анархии. Но зараза большевизма уже у границ области, – предупреждал он. Затем продолжил:

– Мы начали борьбу с большевиками, и в ней нельзя ограничиваться рамками только родного Дона. Для успешной борьбы мы должны привлечь все силы и широко открыть двери всем противникам большевизма. Только приложив и собрав вокруг себя эти силы, мы можем одержать верх в этой борьбе.

Табличка на доме Парамонова в Ростове, где размещался штаб Л. Г. Корнилова.

Тогда Каледин пока еще не назвал в качестве Алексеевскую организацию, уже дважды оказавшую большие услуги белоказачеству. Он знал, что даже среди членов Войскового казачьего круга есть такие, кто верит в возможность казаков самостоятельно отстоять свою независимость от большевистского центра и, в связи с этим, не желающие ни с кем посторонним делить будущую власть. Нужно было осторожно переубедить их в этом, или же обезопасить весомым коллективным решением. И Каледин – неумелый политик, шел к намеченной цели с солдатской прямотой.

Спустя несколько дней на очередном заседании Войскового круга Алексей Максимович потребовал для себя диктаторских полномочий.

Атамана надо поставить иначе, чем он был до сих пор, – решительно заявил Каледин. – Сейчас исключительный момент. Чтобы справиться со страшно сложным положением, нужна власть сильная не только атамана, но и Войскового правительства. Поэтому предлагаю привлечь к управлению областью также не казачье население, представительство которого в правительстве окажет огромное влияние на позицию не только крестьян, но и рабочих. Конечно, участие в этом правительстве большевиков исключается.

По залу прошел шум. Казакам явно не понравилось предложение атамана. Но Каледин был заранее готов к такой реакции. Повысив голос он продолжал переходя к главному:

Атамана надо поставить вне правительства для гарантии казачества. Поставить его как президента республики с правом останавливать решения объединенного правительства, если они будут вредить интересам края.

Плакат большевиков 1918 г.

Далее в своей речи под предлогом необходимости проведения ряда реформ по военной части он испрашивал для себя права командующего армией с полнотой власти в «отношении личного состава, реорганизации и реформирования частей, единоличного употребления и дислокации воинских частей». В помощь войсковому атаману предлагал учредить должность походного атамана и полевое управление. В завершение заседания Каледин снова напомнил о необходимости единства действий всех антибольшевистских сил, представители которых нашли приют на Дону.

– Нельзя в нашей борьбе с большевизмом отгораживаться от тех, кто к нам пришел, уходя от революционного движения. Эти силы мы должны использовать на благо России. С ними нас связывают самые крепкие узы – узы общей борьбы с общим врагом.

Войсковой круг после непродолжительных прений нашел доводы атамана справедливыми, а предложения – резонными. На заседании 9 декабря он, на основании того, что область «стала в положение, угрожаемое извне», постановил: «Предоставить Войсковому атаману и Войсковому правительству все полномочия по принятию необходимых мер для защиты области включительно до мобилизации всех тех сил войска Донского, которые сочтет нужным мобилизовать Войсковой атаман и Войсковое правительство». Это был первый шаг к превращению области в мощную базу крепнущего «белого» движения.

Возвращение Ростова под атаманскую власть не остановило процесс вползания Дона в гражданскую войну. Более того, после ростовских событий большевики увидели в Каледине прямую угрозу своим завоеваниям.

Вооруженной борьбе предшествовала политическая. Был выдвинут лозунг: «Мир с казаками и война с Калединым!», который должен был внести раскол в ряды казачества. Еще 25 ноября Совет народных комиссаров принял документ «От Совета народных комиссаров трудовым казакам». В нем говорилось о тех благах, которые несет казакам Октябрьская революция, и о противодействии бывшего генералитета прогрессивным преобразованиям. Документ завершался призывом: «Объединяйтесь со всем народом против его врагов. Объявите Каледина, Корнилова, Дутова, Караулова и всех их сообщников врагами народа, изменниками и предателями. Арестуйте их собственными силами и передайте их в руки Советской власти…»

По городам и станицам Донской области пошли агитаторы, неся в массы большевистскую правду.

Каледину и его сторонникам было известно об акциях большевиков. Больше всего атамана возмущали явно несостоятельные лозунги и обещания его противников.

– Хорошо обещать то, что тебе не принадлежит, – однажды сказал он Богаевскому. – Петроградские большевики призывают не верить атаману. Ему был известен один очень показательный случай из биографии Каледина, тогда еще командующего 8-й армией. В конце 1916 года его подчиненный командир 79-й артиллерийской бригады генерал П. П. Сытин предложил для укрепления фронта объявить солдатам, что земля – помещичья, государственная и церковная – будет отдана в собственность крестьян, но исключительно тем, кто находится в Действующей армии. Однако Каледин резко отверг это предложение. Более того, он вычеркнул Сытина из списка кандидатов на должность начальника дивизии. Вследствие генерал Сытин одним из первых перешел на сторону советской власти и в 1918 году был командующим Южным фронтом.

Плакат белых «Кощунства большевиков», 1918 г.

Организованным действиям большевиков требовалось также противопоставить четкую организацию. Предполагалось, что ее ядром станет Добровольческая армия, объединенная казачеством. «Шли долгие переговоры об образовании центра, – вспоминал Б. А. Энгельгардт. – Алексеев предлагал взять в руки финансы и политику, предоставляя формирование армии Корнилову. Однако отношения их не налаживались – уж очень различны были по характеру эти два человека. Алексеев стал даже толковать о территориальном разделении работы: он будет вести формирование на Дону, Корнилов – на Кубани.

Но общественные деятели настаивали на том, чтобы тройка – Алексеев, Корнилов, Каледин – работала дружно, совместно. Представители союзников якобы обещали при таких условиях денежную помощь движению в размере десять миллионов рублей в месяц. Когда я узнал об этом обещании, то невольно связал его с желанием французского посольства весной 1918 года неофициальным путем приобрести 15 млн рублей, с делом, в котором я принимал участие в Петрограде. Родзянко говорил мне, что первый месячный взнос был получен Алексеевым. Помимо того, при содействии Каледина из конторы государственного банка в Ростова-на-Дону было взято до сорока миллионов рублей. Начались формирования».

Между тем советское правительство в спешном порядке мобилизовало значительные силы на разгром калединщины. Из центральных районов России на Дон было направлено около двадцати тысяч красногвардейцев, революционных солдат и матросов. Во главе этих сил был поставлен В. А. Антонов-Овсеенко. План военных действий предусматривал одновременное концентрическое наступление советских войск в центральные районы Дона из Донбасса, Воронежа, Черноморского побережья и Кавказа с целью окружения и уничтожения белоказачьих войск Каледина в районах Новочеркасска и Ростова.

В середине декабря создается Донской гражданский совет – «Всероссийское правительство». Его возглавил триумвират: М. В. Алексеев, А. М. Каледин и Л. Г. Корнилов. На Рождество был обнародован приказ о вступлении генерала Корнилова в командование Добровольческой армией. Ее штаб развернулся в Ростовена-Дону. Начальником штаба назначается генерал А. С. Лукомский.

«Это было тяжелое время для всех, в том числе и генерала Алексеева, – подчеркивал А. П. Богаевский, описывая одну из встреч с Михаилом Васильевичем в то время. – В жарко натопленной комнате сидел он за письменным столом, похудевший, осунувшийся, но все такой же деятельный. Сердечно и тепло встретил он меня, вспомнил недавнее прошлое и перешел к настоящему – формированию Добровольческой армии, святому делу, которому он посвятил остаток своей жизни. Я с грустью слушал старика. Еще так недавно передвигал миллионы людей, одним росчерком пера отправлял их на победу или смерть… В его руках была судьба России. И вот сейчас я увидел его с той же крошечной записной книжечкой в руках, как и в Ставке, и тем же бисерным почерком подсчитывал беленький старичок какие-то цифры. Но как они были жалки! Вместо миллиона солдат – всего несколько сот добровольцев и грошовые суммы, пожертвованные московскими толстосумами на спасение России».

Формирование Добровольческой армии

25 декабря 1917 года в Новочеркасске Корнилов был назначен первым командующим Добровольческой армии. Отличительным знаком этой армии был нашиваемый на рукав угол из лент национальных цветов. Формировался штаб армии, возглавляемый генералом А. С. Лукомским и ведавший всеми организационными, административными, хозяйственными вопросами, а также высшим оперативным руководством армии. Имел свой штаб и генерал Алексеев. Несоответствие численности штабов боевому составу армии резко бросалось в глаза и осуждалось в войсках. Неодобрение вызвали широкий размах, который хотели придать сему начинанию начальники, занимавшие ранее высокие посты и привыкшие к большому масштабу работы, большое число штабных работников, не годившихся к строевой службе, и, конечно, стихийное стремление штабов всех времен к саморазмножению.

Отчасти на этой почве в конце января 1918 года произошло недоразумение между генералом Корниловым и генералом Лукомским, после чего в должность начальника штаба армии вступил генерал Романовский. Лукомский был назначен представителем армии при Донском атамане Каледине.

А. И. Деникин.

М. Г. Дроздовский.

Деникин пишет: «Донская политика привела к тому, что командующий Добровольческой армией, генерал Корнилов жил конспиративно, ходил в штатском платье, и имя его не упоминалось официально в донских учреждениях Донская политика лишила зарождающуюся армию еще одного весьма существенного организационного фактора… Кто знает офицерскую психологию, тому понятно значение приказа. Генералы Алексеев и Корнилов при других условиях могли бы отдать приказ о сборе на Дону всех офицеров русской армии. Такой приказ был бы юридически оспорим, но морально обязателен для огромного большинства офицерства, послужив побуждающим началом для многих слабых духом. Вместо этого распространялись анонимные воззвания и «проспекты» Добровольческой армии. Правда, во второй половине декабря в печати, выходившей на территории советской России, появились довольно точные сведения об армии и ее вождях. Но не было властного приказа, и ослабевшее нравственно офицерство шло уже на сделки с собственной совестью».

Цели, преследуемые Добровольческой армией, впервые были обнародованы в воззвании, изданном 27 декабря. В нем предписывалось:

1. Создание «организованной военной силы, которая могла бы быть противопоставлена надвигающейся анархии и немецко-большевистскому нашествию. При этом говорилось, что добровольческое движение должно быть всеобщим. Снова, как в старину, 300 лет тому назад, вся Россия должна подняться всенародным ополчением на защиту своих оскверненных святынь и своих попранных прав».

2. «Первая непосредственная цель Добровольческой армии – противостоять вооруженному нападению на Юг и Юго-Восток России. Рука об руку с доблестным казачеством, по первому призыву его Круга, его правительства и Войскового атамана, в союзе с областями и народами России, восставшими против немецко-большевистского ига, – все русские люди, собравшиеся на Юге со всех концов нашей Родины, будут защищать до последней капли крови самостоятельность областей, давших им приют и являющихся последним оплотом русской независимости, последней надеждой на восстановление Свободной Великой России.

3. Но рядом с этой целью перед Добровольческой армией ставится и другая цель. «Армия эта должна быть той действенной силой, которая даст возможность русским гражданам осуществить дело государственного строительства Свободной России… Новая армия должна стать на страже гражданской свободы, в условиях которой хозяин земли русской – ее народ – выявить через посредство избранного Учредительного Собрания державную волю свою.

Перед волей этой должны преклониться все классы, партии и отдельные группы населения. Ей одной будет служить создаваемая армия, и все участвующие в ее образовании будут беспрекословно подчиняться законной власти, поставленной этим Учредительным Собранием».

В заключение воззвание призывало «встать в ряды Российской рати… всех, кому дорога многострадальная Родина, чья душа истомилась к ней сыновней болью».

Формирование Добровольческой армии продвигалось довольно медленно. В среднем в день записывались в ее ряды до восьмидесяти человек. Причем солдат было мало. В большинстве это были офицеры, юнкера, студенты, кадеты, и гимназисты старших классов. Каждый из них давал подписку прослужить четыре месяца и обещал беспрекословное повиновение командованию. Состояние казны позволяло оплачивать добровольцев крайне низкими окладами: в январе 1918 года офицер получал 150, солдат – 50 рублей.

А. И. Деникин пишет: «Всенародного ополчения» не вышло. В силу создавшихся условий комплектования, армия в самом зародыше своем таила глубокий органический недостаток, приобретая характер классовый. Нет нужды, что руководители ее вышли из народа, что офицерство в массе своей было демократично, что все движение было чуждо социальных элементов борьбы, что официальный символ веры армии носил все признаки государственности, демократичности и доброжелательства к местным областным образованием… Печать классового отбора легла на армию прочно и давала повод недоброжелателям возбуждать против нее в народной массе недоверие и опасения и противополагать ее цели народным интересам. Было ясно, что при таких условиях Добровольческая армия выполнить своей задачи в общероссийском масштабе не может. Но оставалась надежда, что она в состоянии будет сдержать напор неорганизованного пока еще большевизма и тем даст время окрепнуть здоровой общественности и народному самосознанию, что ее крепкое ядро со временем соединит вокруг себя пока еще инертные или даже враждебные народные силы».

И все же к середине января 1918 года была создана небольшая (всего около пяти тысяч человек), но довольно сильная своим единством взглядов армия. Она включала Корниловский полк, который прибыл на Дон с Юго-Западного фронта, офицерский, юнкерский, георгиевский батальоны, четыре батареи артиллерии, инженерную роту, офицерский эскадрон и роту гвардейских офицеров. Генерал Корнилов считал, что необходимо довести численность армии хотя бы до десяти тысяч человек.

Военное положение в течение всего декабря и первой половины января советское командование оценивало довольно пессимистически. Сводки преувеличивали и силы добровольческой армии, и активность ее намерений. Так, 31 декабря, когда добровольческие части не выходили еще на фронт, а донские митинговали, с Южного фронта доносили: «Положение крайне тревожное. Каледин и Корнилов идут на Харьков и Воронеж… Главнокомандующий просит присылать на помощь отряды красногвардейцев». Комиссар Склянский сообщил Совету народных комиссаров, что Дон мобилизован поголовно, вокруг Ростова собрано пятьдесят тысяч белого войска.

В двадцатых числах января обозначилось наступление советских войск на Ростов и Новочеркасск. С этого времени работа по формированию армии фактически прекратилась. Все кадры были двинуты на фронт. 2-й офицерский батальон по просьбе Каледина направлялся на новочеркасское направление, где казаки отказались от борьбы с большевиками. Рассчитывать же на поддержку иногороднего населения в казачьих областях не приходилось, ибо оно всегда завидовало казачеству, владевшему большим количеством земли, и, становясь на сторону большевиков, оно прежде всего надеялось наравне с казачеством принять участие в дележе помещичьих земель.

В конце января штаб армии, а также большая её часть перешли из Новочеркасска в Ростов. Корнилов, как отмечает Деникин, руководствовался при этом решении следующим: важное харьково-ростовское направление было брошено донцами и принято всецело добровольцами, переезд создавал некоторую оторванность от донского правительства и Совета, раздражавших командующего армией, наконец, Ростовский и Таганрогский округа были неказачьими, что облегчало до некоторой степени взаимоотношения добровольческого командования и областной власти.

Каждый день в Ростове был насыщен различными организационными мероприятиями. В то же время генерал Корнилов, как и на фронте, проводил большое количество встреч. Одну из них Роман Гуля описал так: «Подпоручик Долинский, адъютант Корнилова, провел нас в приемную, соседнюю комнату с кабинетом генерала. В приемной, как статуя, стоял текинец. Мы были не первые. Прошло несколько минут, дверь кабинета отворилась: вышел какой-то военный, за ним Корнилов, любезно провожал его. Лавр Георгиевич поздоровался со всеми. «Вы ко мне, господа?! – спросил нас. «Так точно, ваше высокопревосходительство». – «Хорошо, подождите немного», и ушел.

…Дверь кабинета вскоре отворилась. «Пожалуйста господа». Мы вошли в кабинет, маленькую комнату с письменным столом и двумя креслами около него. «Ну в чем ваше дело? Рассказывайте», – сказал генерал и посмотрел на нас. Лицо у него было бледное и усталое. Волосы короткие, с сильной проседью. Оживлялось лицо маленькими, черными, как угли, глазами.

«Позвольте, ваше высокопревосходительство, быть с вами абсолютно искренним». – «Только так, только так и признаю», – быстро перебивает Корнилов.

Лавр Георгиевич, слушая нашу просьбу не разлучать с полковником С…, чертит карандашом по бумаге, изредка взглядывая на нас черными проницательными глазами. Рука у него маленькая, сморщенная, на мизинце – массивное дорогое кольцо с вензелем.

Мы кончили. «Полковника С. я знаю, знаю с хорошей стороны. То, что у вас такие хорошие отношения с ним, меня радует, потому что только при искренних отношениях и можно работать по-настоящему. Так должно быть всегда у начальника и подчиненных. Просьбу вашу я исполню». Маленькая пауза. Мы поблагодарили и хотели просить разрешения встать, но Корнилов нас перебивает: «Нет, нет, сидите, я хочу поговорить с вами… Ну, как у вас там, на фронте?» И генерал расспрашивает о последних боях, о довольствии, о настроении, о помещении, о каждой мелочи. Чувствуется, что он этим живет, что это для него «всё».

…Генерал прощался. «Кланяйтесь полковнику С.», – говорил он нам вслед. Выходя из кабинета, мы столкнулись с молодым военным с совершенно белой головой. «Кто это?» – спрашиваю адъютанта. Он улыбается: «Разве не знаете? Это Белый дьявол, сотник Греков. Генерал узнал, что он усердствует в арестах и расстрелах, и вызвал на разнос».

Пройдя блестящий зал штаба, мы вышли. Корнилов произвел на нас большое впечатление. Что приятно поражало всякого при встрече с Корниловым – это его необыкновенная простота. В Корнилове не было ни тени, ни намека на бурбонство, так часто встречаемое в армии. В Корнилове не чувствовалось «его превосходительство», «генерал от инфантерии». Простота, искренность, доверчивость сливались в нем с железной волей и это производило чарующее впечатление. В Корнилове было «героическое». Это чувствовали все и потому шли за ним слепо, с восторгом, в огонь и в воду». Еще одним крупным достоинством Корнилова было отсутствие в нем корыстолюбия. Чрезвычайно умеренный в своих привычках, равнодушный не только к роскоши, но даже к простому комфорту, он не чувствовал потребности в деньгах и посреди той вакханалии воровства и хищений остался безупречным до конца».

М. О. Неженцев.

К моменту прибытия Добровольческой армии в Ростов все железные дороги, ведущие из Европейской части России к Новочеркасску и Ростову, были уже в руках красногвардейцев. Приток пополнения к армии почти прекратился. Просачивались только отдельные смельчаки. Красногвардейские отряды наседали с запада и с востока. Войска Корнилова начали нести крупные потери. Рассчитывать на проведение какой-нибудь наступательной операции было трудно.

Генерал Корнилов надеялся получить помощь от горцев Кавказа. Туда были посланы офицеры с поручением войти в связь с лицами, стоявшими во главе горских народов, и набрать добровольцев. Эта же задача была поставлена генералу Эрдели, находившемуся в Екетеринодаре для связи с кубанскими правительством и атаманом. 20 января он прислал телеграмму, что приезжает в Ростов вместе с князем Девлет-Гиреем, который обещает выставить до десяти тысяч черкесов. Прибыв в Ростов, князь уточнил, что он обязуется выставить две тысячи черкесов в течение двух недель, а в последующем – остальных. За это, кроме вооружения и довольно значительных сумм на денежное содержание своих бойцов, он просил около миллиона рублей.

Конечно, генерал Корнилов понимал, что верить князю Гирею было опасно. Но все же пошел на риск. Генерал же Алексеев сначала категорически отказал, но в итоге все же решил выдать около двухсот тысяч рублей. Князь Гирей на это не согласился и обиженный уехал в Екатеринодар.

Трагедия «тихого» Дона

Алексей Максимович был проинформирован о приготовлениях большевиков. Он попытался сплотить незначительные, имевшиеся у него воинские силы, улучшить их организацию и управление. 15 декабря для непосредственного руководства боевыми действиями войск он назначил Походным атаманом генерала А. М. Назарова, имевшего большой боевой опыт командования казачьими частями в годы Первой мировой войны, пользовавшегося авторитетом среди населения. Затем был сформирован штаб Войскового атамана для координации действий всех сил в пределах Донской области. Во главе этого органа управления был поставлен полковник В. И. Сидорин.

После создания органов войскового управления Каледин почувствовал себя увереннее и усилил нажим на Войсковое правительство, требуя больших полномочий. И на этот раз его усилия увенчались успехом. 20 декабря Войсковое правительство приняло решение об организации власти, которым предоставило Войсковому атаману права президента республики. Это был первый в российской истории случай учреждения президентского правления в одной из областей государства, не покушаясь на его целостность.

23 декабря директивой Войскового штаба были отменены отпуска офицерам и казакам из частей, расположенных на границах Донской области, к которым уже приближались красногвардейские отряды.

Несмотря на всю сложность складывавшегося положения, на более крутые меры Каледин решиться не мог, рискуя вызвать бурное недовольство крестьянства и казачества. В глубине души он надеялся, что большевики сразу не начнут наступление, появится время собрать силы для борьбы. В этих расчетах он ошибся.

Большевистские войска перешли в наступление в последних числах декабря. Первый удар был нанесен по железнодорожным магистралям, идущим на юг, с целью расчленения сил Каледина и украинской Центральной рады. Сводный отряд П. В. Егорова, насчитывавший около полутора тысяч штыков и сабель, овладел железнодорожными станциями Лазовая, Синельниково и Славянок, а затем городами Луганск и Никитовка. Столь же успешно проходило наступление и другого красногвардейского отряда, руководимого бывшим прапорщиком Р. Ф. Сиверсом. Калединцы были выбиты из Макеевки, красные подошли к Иловайской.

Однако вслед за этим части генерала Балабина, перейдя в контрнаступление, довольно легко и быстро вытеснили революционные войска с территории области. Небольшой казачий отряд полковника В. М. Чернецова смелым рейдом разгромил главные силы противника на станции Дебальцево. Это на некоторое время поумерило наступательный пыл большевиков, заставило их произвести перегруппировку и усиление своих войск.

Возникшая пауза была использована Калединым для того, чтобы еще раз попытаться объединить силы Донской области для сопротивления большевикам. По его предложению 29 и 30 декабря в Новочеркасске состоялся Областной всеказачий съезд. Выступая на нем, Алексей Максимович охарактеризовал обстановку, создавшуюся на Дону, красочно нарисовал возможные последствия этой войны как для казачества, так и для других социальных групп населения Дона и всей России. Две главные мысли присутствовали во всех речах Войскового атамана, произнесенных на этом съезде. Во-первых, он утверждал, что «не признав власти комиссаров, мы принуждены были создать государственную власть здесь, к чему мы никогда раньше не стремились. Мы хотели лишь широкой автономии, но отнюдь не отделения от России». Во-вторых, он призывал «для того, чтобы выжить, крестьянам, рабочим и иногородним необходимо с казаками договориться, понять друг друга и найти общий язык…»

Попытки призвать на защиту Дона, от которой уклонялись казаки, неказачье население, на первый взгляд были обречены на провал. Однако убедительным словом Каледину удалось сделать невозможное. По свидетельству активного участника съезда Митрофана Богаевского, вначале «Алексея Максимовича встретили молча. Ему не хлопали в ладоши… Но верили. В конце концов съезд с ним помирился – холодок растаял. Было решено для защиты Донской области от большевиков создать Временное объединенное донское правительство, обязав выполнять его решения как казачье, так и неказачье население».

Область войска Донского

Правда, эта акция оказалась слишком запоздалой. Также неудачно завершилась и вторая акция, имевшая целью объединить силы Каледина и Добровольческой армии в интересах защиты Дона. Как ни странно, но генератором этой идеи выступил Борис Савинков, который в это время появился в Новочеркасске. Посетив Каледина, он заявил, что как член бывшего Временного правительства считает необходимым участвовать в работе по созданию Добровольческой армии и координации ее деятельности с действиями других белых сил на юге России. Алексей Максимович после продолжительной дискуссии согласился с Савинковым, а затем они совместными усилиями убедили Алексеева и Корнилова в необходимости такого сотрудничества во имя спасения родины.

Было решено при Алексееве организовать специальное Политическое совещание, в состав которого вошли генералы Корнилов, Каледин, Деникин, Лукомский, Романовский, а также гражданские лица П. Е. Струве, П. Н. Милюков, Г. Н. Трубецкой, М. М. Федоров и Б. В. Савинков. Однако из-за возникших разногласий между членами это Политическое совещание просуществовало недолго и практически никакой роли в событиях, происходивших на Дону в начале 1918 года, не сыграло.

Положение усложнялось постоянными трениями, возникавшими в руководстве. «Я преклонялся перед глубоким патриотизмом, здравым смыслом всех решений Михаила Васильевича, – писал Богаевский. – Он весь горел служением своей великой идеи и, видимо, глубоко страдал, когда встречал непонимание или своекорыстные расчеты. Несмотря на свой возраст и положение, духовный вождь белого движения, политический руководитель и организатор его, он скромно уступал первое место Корнилову.

Корнилов был с ним иногда очень резок, чаще несправедлив. Но Алексеев терпеливо переносил незаслуженную обиду. Мне лично пришлось только один раз слушать от него после одной из таких вспышек фразу, сказанную бесконечно грустным голосом: «Как тяжело работать в таких условиях!»

И все-таки он работал. Работал много и достаточно плодотворно. Создавались общества помощи офицерам в Петрограде и в Москве, других крупных городах России. Придавая большое значение Сибири и Поволжью, туда были направлены представители Добровольческой армии во главе с генералом Флугом. Противобольшевистский фронт в лице офицерских организаций создавался в Нижнем Новгороде, Казани, Самаре, Царицыно и Астрахани. Произошли встречи Алексеева с представителями английской и французской военных миссий, с Савинковым, Струве, Милюковым, князем Трубецким. Вскоре при нем создается политическое совещание.

Михаил Васильевич всю первую половину января проработал над документом, получившим впоследствии наименование «Воззвание к народам Юга и Юго-Востока России». В нем формулировались цели и организационные основы Добровольческой армии.

Воззвание содержало три важнейших пункта.

Первый пункт определял, что создаваемая армия – «организованная военная сила, способная противостоять надвигающейся анархии и немецко-большевистскому нашествию».

И. П. Романовский.

«Первая непосредственная цель Добровольческой армии, – гласил второй пункт, – противостоять рука об руку с доблестным казачеством вооруженному нападению на Юг и Юго-Восток России. Все русские люди, собравшиеся здесь со всех концов нашей Родины, должны защищать до последней капли крови самостоятельность областей, давшим им приют и являющихся последним оплотом русской независимости, последней надеждой на восстановление Свободной Великой России».

В третьем пункте раскрывалась и вторая цель Добровольческой армии – она «должна встать на страже гражданской свободы, в условиях которой хозяин земли русской – ее народ – выявит через посредство избранного Учредительного Собрания свою державную волю, перед которой должны преклониться все классы, партии и отдельные группы населения». «Ей одной будет служить создаваемая армия, все участвующие в ее образовании будут беспрекословно подчиняться законной власти, поставленной этим Учредительным Собранием».

В заключение воззвания следовал призыв «встать в ряды Российской рати… всех, кому дорога многострадальная Родина, чья душа истомилась к ней сыновней болью».

Видя необходимость рассчитывать на собственные силы, Каледин в начале января 1918 года приступил к переформированию казачьих полков, комплектуя их исключительно личным составом четырех младших призывных возрастов, более всего способных вести высокоманевренные действия в условиях гражданской войны. Одновременно с этим он провел мобилизацию офицеров, приступил к организации партизанских и добровольческих казачьих частей и отрядов. Но эти мероприятия проходили крайне вяло. Население Донской области не откликалось на призывы своего Войскового атамана.

В это время началось решительное наступление советских войск в пределы Донской области. Со стороны Донбасса надвигались отряды Д. Е. Жлобы, А. Д. Пархоменко и 1-й Красной гвардии Донецкого бассейна полк. Из района Горловки, Луганска, Чертково наступали отряды Р. Ф. Сиверса, Ю. В. Саблина и Г. К. Петрова, общей численностью более 17 тысяч человек. На их вооружении находилось 48 артиллерийских орудий, 40 пулеметов и четыре бронепоезда. С юга на Дон устремились большевистски настроенные части 39-й пехотной дивизии под командованием «бывшего хорунжего и природного казака» А. И. Автономова. Общая численность наступавших советских войск достигала тридцати тысяч человек.

Кроме того, большевикам удалось нанести удар и по тылам противника. С этой целью 10 января 1918 года по их инициативе в станице Каменской, находившейся в тылу калединских войск, был созван съезд казаков – представителей революционных полков 5-й казачьей дивизии, других фронтовых частей, а также делегатов от рабочих и крестьян области. Съезд объявил о взятии власти на Дону в свои руки, низложении Войскового атамана и Донского Войскового правительства. Вместо него был образован Донской Казачий Военно-революционный комитет во главе с бывшим подхорунжим Ф. Г. Подтелковым и бывшим прапорщиком М. В. Кривошлыковым. Он призвал население Дона сразу же начать боевые действия против Каледина.

Каледин, с большим трудом сдерживая продвижение значительно превосходивших сил красных на внешнем фронте, постарался миром урегулировать внутренний эксцесс и избежать братоубийства среди казаков. С этой целью 12 января он направил в станицу Каменскую делегацию для переговоров. Напутствуя отъезжавших на вокзале, он говорил:

– Вы все-таки помягче с ними говорите… Я не знаю, в чем там дело, но если это действительно наши же донские казаки выбрасывают большевистские манифесты и поднимают боевой клич, то дела наши плохи.

Очень прошу, постарайтесь закончить дело миром.

Подтелков и его товарищи были настроены решительно. По приезде в Каменскую делегацию Каледина арестовали прямо на вокзале. Затем, после длительных ночных допросов, оскорблений и угроз, ее отправили обратно в Новочеркасск, снабдив ультиматумом. Алексей Максимович, встречая прибывших посланцев, благодарил Бога уже за то, что они вернулись живыми и невредимыми. С обсуждением требований, изложенных в ультиматуме, он решил не торопиться.

13 января в Новочеркасск прибыла большевистская делегация, возглавляемая самим Подтелковым. Каледин приказал встретить ее достойно и принять в большом зале областного правления. Для ведения переговоров Войсковой атаман и члены Объединенного Войскового правительства разместились по одну сторону огромного стола, а прибывшие по другую. Представителей прессы и охраны в зале не было, все присутствовавшие не имели не только огнестрельного, но и холодного оружия.

Заседание началось с того, что Подтелков огласил ультиматум, начинавшийся требованием, что «вся власть в области Войска Донского над войсковыми частями и ведении военных операций с сего дня переходит от Войскового атамана к Донскому Казачьему Военно-революционному комитету». Следовательно, все воинские формирования Объединенного Войскового правительства должны быть отозваны, разоружены и распущены. Их оружие, снаряжение и обмундирование должно быть сдано комиссару военно-революционного комитета.

Жесткие требования одной стороны, несогласие с ними и желание закончить дело миром другой привели к бурной продолжительной дискуссии, которая грозила перерасти в ссору. Желая не допустить этого и положить конец переговорам, которые явно заходили в тупик, взял слово Каледин.

– Сдача своего поста для Войскового атамана невозможна, – заявил он. – Нас будет судить страна, но она будет судить и вас за восстание. Это восстание против народа, и за него вас будет судить народ. Вы показали тот путь, по которому могут пойти другие. Этот путь ведет к братоубийству и анархии. Остановитесь, пока не поздно!

Нам известно, что вы выражаете не волю народа, а волю Смольного, – продолжал он. – Говорю вам и предупреждаю – не ошибитесь. Учтите, что порядок на Дону будут устанавливать не вы, а другие, те кому вы расчистите дорогу своей кровью и кровью братьев-казаков. Воля народа выражается не группой заговорщиков, а путем всеобщего, прямого, тайного голосования. У вас этого не было. Поэтому мы не признаем власти вашего комитета и на ваши требования о сдаче отвечаем, что не можем их принять.

За властью мы не стоим. Наша власть – исполнение воли народа. Войсковое правительство может быть сброшено, но вы этим проложите плохой путь, по которому могут пойти и другие. Им уже идут по всей России и это беда для всего ее народа.

Что же касается меня лично, то власть никогда не казалась мне сладкой. Я принял ее потому, что не считал себя вправе отказаться. И уже тогда я понимал, что придя на Дон с чистым именем, я, может быть, уйду отсюда с проклятием… Это мой крест и я намерен нести его до конца, каким бы он ни был…

С трудом закончив речь, Алексей Максимович повернулся и вышел в соседнюю комнату. Там он обессилено опустился в кресло и закрыл глаза. По щеке покатилась одинокая горькая слеза.

Переговоры ни к чему не привели. Вечером делегация под охраной казаков атаманского конвоя отбыла на вокзал, а затем специальным поездом к себе в Каменскую.

А между тем события на Донском фронте складывались не в пользу Каледина. 15 января отряд под командованием Сиверса, двигаясь в эшелонах с двумя бронепоездами, захватил Матвеев Курган. Спустя два дня он подошел к Таганрогу и совместно с восставшими рабочими 19 января овладел городом. Двумя днями раньше красногвардейский отряд Саблина занял станцию Зверево, а затем – город Судии. В это время отряд под командованием Петрова овладел Миллерово. В результате успешного наступления советских войск районы Донской области, остававшиеся в руках Войскового атамана, сократились по площади более чем в два раза.

В середине января военная удача, казалось, вернулась к белогвардейским войскам. 16 января отряд полковника Чернецова выбил красных со станции Лихая и станицы Зверево. Затем, оставив заслон в этих населенных пунктах, Чернецов повел наступление главными силами на станицу Каменскую, и овладел ею к исходу 18 января. На следующий день Каледин получил известие о том, что войска Добровольческой армии отбросили красноармейский отряд Сиверса от Таганрога, захватив при этом орудие, броневик и 24 пулемета.

Новый отряд красных, подойдя со стороны Дебальцево, смял немногочисленный заслон Чернецова и вернул станцию Лихая и Зверево. Чернецов, узнав об этом, повернул от Глубокой обратно, и, вновь разгромив противника, вернул населенные пункты. После этого, усилившись отрядом офицеров и юнкеров, храбрый полковник в ночь на 20 января овладел Глубокой.

Успехи белых были временными. Восстание рабочих, поднятое большевиками в Таганроге в ночь на 14 января, за пять дней тяжелых боев достигло своей цели. Власть в городе вновь перешла в руки Советов.

21 января, получив значительные резервы, красные окружили отряд Чернецова севернее Глубокой. Ожесточенный бой длился несколько часов и закончился поражением белогвардейцев. Чернецов был зверски убит. Путь на Новочеркасск с севера оказался открытым. В этот день Ленин телеграфировал Антонову-Овсеенко: «По поводу победы над Калединым и компанией шлю самые горячие приветы и пожелания и поздравления Вам! Ура и ура!»

Для удержания оставшейся территории Алексей Максимович с трудом мог выделить две тысячи штыков и сабель. Но они ежечасно таяли в боях с превосходящими силами противника.

23 января 1918 года в центре сосредоточения калединских сил в станице Каменской происходит съезд фронтовых казачьих полков и двух запасных полков. Попытка Каледина разогнать этот съезд закончилась неудачей. Посланный для этого 10-й казачий полк перешел на сторону большевиков. Съезд избрал Донской казачий Военно-революционный комитет во главе с бывшим урядником Подтелковым. Донской Ревком приступил к организации своих вооруженных сил, главкомом которых был назначен бывший есаул Герасимов.

Трудности сложившейся обстановки вынудили Каледина в очередной раз обратиться за помощью к руководству Добровольческой армии. 26 января он направил Алексееву и Корнилову телеграмму, приглашая их приехать в Новочеркасск на совещание, чтобы составить общий план военных действий на Дону. Но положение под Ростовом было настолько тяжелым, что ни один из приглашенных генералов не решился оставить войска и город. От лица Добровольческой армии на совещание поехал ее начальник штаба генерал А. С. Лукомский, не имевший полномочий решать принципиальные вопросы. Это было совсем не то, на что рассчитывал Войсковой атаман. Он понял, что командование Добровольческой армии больше не рассчитывает на поддержку со стороны казачества и поэтому едва ли станет отстаивать интересы Каледина, который оставался в одиночестве перед лицом грозного противника.

Генерал Алексеев, спешно формировавший в Ростове новые белогвардейские части, 27 января послал с нарочным письмо главе французской военной миссии в Киев, умоляя французского генерала прикрыть это направление хотя бы одной дивизией чехословацкого корпуса, располагавшейся тогда в районе Киева и Полтавы. Стараясь убедить своего адресата, насколько серьезно положение и как необходима помощь, Алексеев доверительно раскрывал в письме свои планы: «Донская область, – писал он, – была избрана мною для формирования добровольческих армий как территория, достаточно обеспеченная хлебом и входящая в состав, казалось, очень сильного своими средствами и своими богатствами Юго-Восточного союза. Казалось, что эта мощная политическая организация защитит без труда свою самостоятельность от большевиков. Я предполагал, что при помощи казачества мы спокойно создадим новые прочные войска, необходимые для восстановления в России порядка и для усиления фронта. Я рассматривал Дон как базу для действий против большевиков…»

Алексеев наперед считал, что сами казаки не пойдут «для выполнения широкой государственной задачи водворения порядка в России», но верил в то, что, защищая свою территорию, они обеспечат безопасность формирования белогвардейских частей. Теперь он должен был признаться, что он ошибся и в этом. «Казачьи полки, возвращающиеся с фронта, находятся в полном нравственном разложении. Идеи большевизма нашли своих приверженцев среди широкой массы казаков. Они не желают сражаться даже для защиты собственной территории», будучи «глубоко убеждены, что большевизм направлен только против богатых классов, буржуазии и интеллигенции, а не против области…» В результате получилось так, что Добровольческая армия не успевала развернуть формирование и наладить боевую подготовку, как на нее, еще слабую числом, легла вся тяжесть защиты Донской области. Ей нельзя уйти и на Кубань, потому, что кубанские казаки тоже «нравственно разложились» и Кубань вообще не может служить выгодной базой для будущих действий; уход же туда Добровольческой армии надолго отсрочит «начало решительной борьбы с большевизмом для восстановления порядка на территории государства». А без помощи она тем не менее будет вынуждена покинуть, «к общему для России и союзников несчастью», важную в политическом и стратегическом отношении территорию Дона. Алексеев просил прикрыть самое опасное для Донской области направление – с запада, что позволило бы Добровольческой армии «нанести мощный удар большевизму в других направлениях и окончить местную борьбу в нашу пользу», а затем перейти к решению «широкой задачи». Упрашивая французского генерала как можно быстрее принять решение о переброске на Дон дивизии чехословацкого корпуса, Алексеев предугадывал катастрофические последствия отсрочки: «Через несколько дней вопрос может решиться бесповоротно не в пользу Дона и русских интересов вообще».

Письмо Алексеева не достигло адресата: курьер, который вез его в Киев, был перехвачен советскими войсками, и оно вскоре появилось в «Правде» и других газетах.

Смерть атамана

28 января Каледин в последний раз обратился к казакам с воззванием.

«Граждане казаки! Среди постигшей Дон разрухи, грозящей гибелью казачеству, я, ваш Войсковой атаман, обращаюсь к вам с призывом – может быть последним.

Вам должно быть известно, что на Дон идут войска из красногвардейцев, наемных солдат, латышей и немцев, направляемые правительством Ленина и Троцкого. Войска их продвигаются к Таганрогу, где подняли мятеж рабочие, руководимые большевиками. Такие же части противника угрожают станице Кайенской и станциям Зверево и Лихой. Железная дорога от Глубокой до Чертково в руках большевиков.

Наши казачьи полки, расположенные в Донецком округе, подняли мятеж и в союзе с вторгшимися в Донецкий округ бандами красной гвардии и солдатами сделали нападение на отряд полковника Чернецова, направленный против красногвардейцев, и часть его уничтожили. После чего большинство полков, участников этого гнусного и подлого дела, рассеялись по хуторам, бросив свою артиллерию и разграбив полковые денежные суммы, лошадей и имущество.

В Усть-Медведицком округе вернувшиеся с фронта полки в союзе с бандой красногвардейцев из Царицына произвели полный разгром на линии железной дороги Царицыно – Себряково, прекратив всякую возможность снабжения хлебом и продовольствием Хоперский и Усть-Медведицкий округа. В слободе Михайловке, при станции Себряково, произвели избиение офицеров и администрации, причем погибло до 80 одних только офицеров.

Развал строевых частей достиг последнего предела и, например, в некоторых полках Донецкого округа удостоверены факты продажи казаками своих офицеров большевикам за денежное вознаграждение. Большинство из остатков уцелевших полевых частей отказываются выполнять боевые приказы по защите Донского края.

В таких обстоятельствах, – подчеркивал Каледин, – до завершения начатого переформирования полков с уменьшением их числа и оставлением на службе только четырех младших возрастов, Войсковое правительство, в силу необходимости, выполняя свой долг перед родным краем, вынуждено было прибегнуть к формированию добровольческих казачьих частей и, кроме того, принять предложение и других частей нашей области – главным образом, учащейся молодежи – для образования партизанских отрядов, усилиями этих последних частей и, главным образом, доблестной молодежи, беззаветно отдающей свою жизнь в борьбе с анархией и бандами большевиков, и поддерживается в настоящее время защита Дона, а также порядок в городах и на железных дорогах области. Ростов прикрывается частями особой Добровольческой организации.

Поставленная себе Войсковым правительством задача – довести управление областью до созыва и работы ближайшего Войскового Круга и Съезда неказачьего населения – выполняется указанными силами. Но их незначительное число и положение станет чрезвычайно опасным, если казаки не придут немедленно в составы добровольческих частей, формируемых Войсковым правительством.

Время не ждет, опасность близка, и если вам, казакам, дорога самостоятельность вашего управления и устройства, если вы не желаете видеть Новочеркасск в руках пришлых банд большевиков и их казачьих приспешников – изменников долгу перед Доном – то спешите на поддержку Войсковому правительству посылкой казаков-добровольцев в отряды.

В этом призыве у меня нет личных целей, ибо для меня атаманство – тяжелый долг. Я остаюсь на посту по глубокому убеждению необходимости сдать пост, при настоящих обстоятельствах, только перед Кругом. Войсковой атаман Каледин».

Ранним утром 29 января в Новочеркасск с фронта прибыл походный атаман А. М. Назаров. Несколько часов спустя Каледин собрал членов Войскового правительства и предложил ему раскрыть обстановку, сложившуюся на фронте за последние сутки. Назаров нарисовал совершенно безнадежную картину: противник в нескольких верстах от Новочеркасска, казаки сражаться с красногвардейцами не желают, фронт удерживает горсточка местной молодежи и две офицерские роты Добровольческой армии. Без существенной помощи спасти положение не представлялось возможным.

Выслушав доклад походного атамана, Каледин прочитал телеграмму, полученную ночью от генерала Корнилова из Ростова. В ней сообщалось, что Добровольческая армия, ввиду тяжелого положения и безнадежности дальнейшей борьбы на Дону, решила уходить на Кубань. Телеграмма заканчивалась просьбой немедленно снять из-под Новочеркасска сражавшиеся там офицерские роты и направить их в Ростов на воссоединение с главными силами Добровольческой армии.

А. М. Каледин.

Сообщив, что приказание добровольцам уже отдано, Алексей Максимович констатировал.

– На сегодняшний день для защиты Донской области от большевиков мы имеем всего 147 штыков. Положение наше безнадежное. Население не только нас не поддерживает, но и настроено к нам враждебно. Я не хочу лишних жертв, лишнего кровопролития. Поэтому предлагаю Войсковому правительству сложить полномочия добровольно, не дожидаясь, пока оно будет разогнано силой.

Свои полномочия Войскового атамана я слагаю с себя с этой минуты.

Богаевский, а за ним и остальные присутствовавшие обменялись короткими репликами. Возникло мнение о необходимости передачи власти городскому самоуправлению. Подписание акта было намечено на 18 часов этого же дня. Возникла дискуссия и о том, стоит ли спешить с отречением Войскового атамана. Каледин поставил точку в этом вопросе.

– Считаю, что возвращаться к этому вопросу, только терять зря время, – заявил он. – Кончайте, господа, болтовню. Из-за нее и так уже Россия гибнет. У меня еще осталось немало дел. Позвольте завершить их сегодня.

Дальше говорить было не о чем. Члены Войскового правительства начали расходиться по домам. Каледин попросил задержаться только казначея и Богаевского, чтобы передать имевшиеся в его распоряжении незначительные денежные суммы. Проделав это, он облегченно вздохнул.

– Ну, слава Богу, и от этого очистился. Затем Алексей Максимович еще раз просмотрел бумаги в ящиках своего стола, некоторые из них уничтожил. Вид у него был настолько решительный, что у присутствовавших не оставалось сомнений о дальнейших намерениях генерала. Поэтому, выйдя в соседнюю комнату и застав там Назарова, Богаевский начал разговор о необходимости немедленной эвакуации Каледина из города. Походный атаман разделил его мнение.

В течение часа была создана небольшая группа офицеров, перед которой ставилась задача переправы Каледина и его жены из Новочеркасска в Ростов. Было решено в случае необходимости даже произвести этот акт вопреки воле Алексея Максимовича. И только начальник его штаба полковник Сидорин противился принятому решению.

– Это невозможно по двум причинам, – заявил он. – С одной стороны, это, вероятно, уже поздно. С другой – генерал не согласится покинуть город. Значит, придется прибегнуть к насилию или к обману. Но кто же из вас решиться на это по отношению к нашему атаману? Он сам должен решить свою судьбу.

Неожиданно на сторону начальника штаба стал и генерал Назаров.

– Нет, господа, насильственная эвакуация атамана невозможна. У генерала Каледина осталось только одно – это его большое чистое честное имя. И этим именем может распорядиться только он сам, по собственному усмотрению. Никто не имеет права мешать ему в этом…

На этом вопрос о насильственной эвакуации Каледина из Новочеркасска был снят. Офицерский конвой отпустили, Назаров убыл для организации обороны города. В Атаманском дворце осталось всего несколько человек.

Закончив с делами в своем рабочем кабинете, Каледин пригласил к себе полковника Сидорина и продиктовал ему приказ, который потребовал немедленно довести до войск. Он гласил:

«Части Добровольческой армии сосредоточиваются в районе города Ростова. Перед донскими партизанами на Сулинском фронте встает роковая необходимость стрелять в своих же донских казаков. Это недопустимо ни при каких условиях.

Каждый партизан, каждый отдельный партизанский отряд может считать себя свободным и может поступать с собой по своему усмотрению. Кто из них хочет, может присоединиться к Добровольческой армии, кто хочет, может перейти на положение обывателя и скрыться. Этим я открываю фронт с единственной целью – не подвергать город всем ужасам гражданской войны».

Подписав приказ и убедившись, что он отправлен в войска сразу несколькими посыльными-казаками, в третьем часу дня Алексей Максимович прошел в комнату жены, которая в это время беседовала с одной из посетительниц. Обсуждался вопрос организации дополнительного питания для раненых. Каледин не стал вмешиваться в разговор, несколько минут посидел в стороне и, не сказав ни слова, вышел. Он прошел в маленькую комнату, расположенную рядом с его рабочим кабинетом, которую занимал брат Василий Максимович, и плотно закрыл за собой двери.

Оставшись один, Алексей Максимович снял форменную тужурку с двумя Георгиевскими крестами, аккуратно повесил ее на спинку стула, лег на кровать и выстрелил из револьвера в сердце.

Тело Войскового атамана в первые дни после его смерти покоилось в небольшой церкви Атаманского дворца. Вечером 1 февраля оно было торжественно перевезено в Войсковой собор, где состоялась панихида. А на следующий день при огромном стечении народа Каледин был похоронен на городском кладбище рядом с кладбищенской церковью. Из членов Войскового правительства на похоронах присутствовало всего семь человек. Остальные к этому времени покинули Новочеркасск, спасая собственные жизни, семьи, ценности…

Большевики с радостью встретили весть о смерти Каледина. Газета «Правда» в те дни писала: «Борьба клонится к концу. Буржуазно-помещичья контрреволюция в агонии; она умирает, разбитая и обессиленная, и выстрел Каледина в свой собственный череп символизирует эту позорную смерть…»

После гибели Каледина борьба на Дону еще некоторое время продолжалась. 29 января Войсковым Атаманом был избран генерал А. М. Назаров, который в этот же день ввел смертную казнь за неповиновение войсковому командованию и объявил новую всеобщую мобилизацию. Но эти меры уже не могли спасти положения. 2 февраля красногвардейский отряд Г. К. Петрова у станции Глубокая разбил полуторатысячный отряд полковника Чернецова, сам командир отряда был убит. Остатки белоказачьих войск с боями начали отходить к Ростову, преследуемые превосходящими силами противника. Город, незадолго до этого оставленный Добровольческой армией, оборонять было некому. 23 февраля Ростов был взят красными, после чего их основные силы были брошены против Новочеркасска.

Глава седьмая

Ледяной поход

Метание

Тем временем красногвардейцы заняли Батайск и Таганрог. Создалась непосредственная угроза Ростову. Появились конные части со стороны Донецкого бассейна. Определилась угроза на новочеркасском направлении. Положение становилось все более и более серьезным. В этих условиях генерал Корнилов пришел к убеждению о невозможности дальнейшего пребывания Добровольческой армии на Дону, где ей при полном отсутствии помощи со стороны казачества грозила гибель. Он решил уходить на Кубань. Лавр Георгиевич надеялся, что в станицах, через которые будет проходить армия, откликнутся на его призыв и помогут сформировать конные, а селения с неказачьим населением дадут людей для пехоты.

В штабе разрабатывался план для захвата станции Тихорецкой, подготавливались поезда. Об этом решении телеграмма была направлена генералу Каледину. 29 января он собрал правительство и заявил о своей отставке, и застрелился.

Смерть атамана всколыхнула на некоторое время донское казачество. Старики заявили, что они невинны в гибели атамана и что долг всех казаков – выполнить его призыв стать на защиту Дона. В Новочеркасск тысячами стали стекаться донцы для формирования частей. Казалось, что Дон ожил. Но вследствие того, что штаб донского войска оказался не на должной высоте (не подготовили помещений для размещения прибывающих казаков, не организовали довольствие горячей пищей, не сумели наладить организационные вопросы), подъем скоро прошел. Казаки стали разъезжаться по станицам.

Решив уходить из Ростова, Корнилов предполагал взять с армией ценности ростовского отделения Государственного банка. Алексеев, Романовский и Деникин высказались против этого, считая, что такая акция бросит тень на доброе имя Добровольческой армии. Лавр Георгиевич прислушался к их мнению. Он отдал распоряжение отправить ценности в Новочеркасск, в распоряжение донского правительства. Однако оно ими воспользоваться не смогло. В день спешной эвакуации из города ценности были оставлены Красной Армии. Основные силы Добровольческой армии численностью около трех тысяч бойцов сосредоточились в станице Ольгинской поздно вечером 9 февраля. Там уже разместился на ночлег отряд генерала Маркова, пробившийся мимо Батайска по левому берегу Дона. Здесь Корнилов провел реорганизацию армии. Пехота сводилась в три полка: офицерский (командир генерал Марков) – 730 человек, партизанский (командир генерал Богаевский) – около тысячи человек и Ударный Корниловский (командир полковник Неженцев) – около тысячи человек. Кавалерия была объединена в четыре отряда, насчитывавшие немногим более 800 человек. Создавался артиллерийский дивизион в составе десяти орудий. Штатским лицам Корнилов приказал оставить армию.

Реорганизация войск вызвала негативную реакцию смещенных начальников и неудовольствие в частях.

Статус многих офицеров резко понизился. Командир офицерского полка генерал-лейтенант Марков, к примеру, в недавнем прошлом был начальником штаба Западного фронта. Объяснялось это тем, что из 3700 бойцов Добровольческой армии 2350 были офицерами, в том числе 36 генералами и 242 штабс-офицерами (более двадцати из них были офицерами Генерального штаба). Из 1848 офицеров военного времени (не считая капитанов, которые относились к кадровым) штабс-капитанов насчитывалось 251, поручиков – 394, подпоручиков – 536, прапорщиков – 668 (в том числе произведенных в этот чин из юнкеров).

Из них к началу февраля в составе армии удалось сформировать:

1. Корниловский ударный полк (командир подполковник Неженцев).

2. Георгиевский полк – из небольшого офицерского кадра, прибывшего из Киева (командир полковник Кириенко).

3. 1, 2 и 3-й отдельные офицерские батальоны из офицеров, собравшихся в Новочеркасске и Ростове (командир полковник Кутепов).

4. Юнкерский батальон, в основном из юнкеров столичных училищ и кадетов (командир штабс-капитан Парфенов).

5. Ростовский добровольческий полк – из учащейся молодежи Ростова (командир генерал-майор Боровский).

6. Два кавалерийских дивизиона (командиры полковники Гершельман и Глазенап).

7. Две артиллерийские батареи – преимущественно из юнкеров артиллерийских училищ и офицеров (командиры подполковники Миончинский и Ерогин).

А также ряд мелких частей, как то: «морская рота» (командир капитан 2-го ранга Потемкин), инженерная рота, чехословацкий инженерный батальон, дивизион смерти Кавказской дивизии (командир полковник Ширяев) и несколько партизанских отрядов, называвшихся по именам своих начальников. Правда, все эти полки, батальоны, дивизионы были, по существу, только кадрами, и общая боевая численность всей армии вряд ли превосходила 3–4 тысячи человек, временами, в период тяжелых ростовских боев, падая до совершенно ничтожных размеров.

Спешно комплектовались обозы. Лошади покупались у казаков с большим трудом и за баснословную цену. Крестьяне уклонялись от продажи хлеба, скота, фуража и других продуктов за бумажные деньги, предпочитая натуральный обмен на промышленные товары. В кассе же у генерала Алексеева имелось лишь шесть миллионов кредитными билетами и казначейскими обязательствами. Этих средств было явно недостаточно для содержания Добровольческой армии. Можно было в интересах ее обеспечения применить реквизицию, но Лавр Георгиевич, чтобы сохранить казачество как опору в будущем, делать это запрет ил.

Памятный знак «За ледовый поход».

Покинув Ростов, вышли на дорогу в Аксайскую станицу. Невдалеке от станицы встречает квартирьер:

– Казаки «держат нейтралитет» и отказываются дать ночлег войскам, – докладывает он. Корнилов нервничает.

– Иван Павлович, поезжайте, поговорите с этими дураками. Не стоит начинать поход «усмирением» казачьей станицы.

На переговоры поехал Романовский. Начались долгие утомительные разговоры сначала со станичным атаманом, растерянным и робким человеком, потом с казаками. Звучали тупые, наглые и бестолковые речи. Только после полуторачасовых переговоров аксайцы согласились впустить Корниловские войска в станицу с тем, что на следующее утро они уйдут, не доводя до боя у станицы. Деникин, который также присутствовал на этих переговорах, считает, что решающую роль в них сыграл офицер-ординарец, который отвел в сторону наиболее строптивого казака и потихоньку сказал ему:

– Вы решайте поскорее, а то сейчас подойдет Корнилов – он шутить не любит. Всех вас повесит, а станицу спалит.

Утомленные переживаниями дня и ночным походом добровольцы быстро разбрелись по станице, чтобы хоть немного отдохнуть. На следующий день у Аксая – переправа через Дон по льду.

Как и планировалось, переправу начали на следующий день. Оставили в Аксайской арьергард для прикрытия Добровольческой армии с тыла и до окончания разгрузки вагонов с запасами, которые удалось вывезти из Ростова. Переправились благополучно. «По бесконечному, гладкому снежному полю вилась длинная темная человеческая лента, пестрая, словно цыганский табор, – пишет А. И. Деникин. – Ехали повозки, груженые наспех и ценными запасами, и всяким хламом; плелись какие-то штатские люди; женщины – в городских костюмах и в легкой обуви вязли в снегу. А вперемежку шли небольшие, словно случайно затерянные среди «табора» войсковые колонны – все, что осталось от великой некогда русской армии… Шли мерно, стройно.

Как они одеты! Офицерские шинели, штатские пальто, гимназические фуражки; в сапогах, валенках, опорках… Ничего – под нищенским покровом живая душа. В этом – все».

Остановились в станице Ольгинской, где уже ночевал отряд генерала Маркова, пробившийся туда мимо Батайска левым берегом Дона. Корнилов приступил к реорганизации Добровольческой, армии, насчитывавшей всего около четырех тысяч бойцов, путем сведения многих мелких частей в более крупные формирования.

Сведение частей вызвало много обиженных в самолюбии смещенных начальников и на этой почве некоторое неудовольствие в частях. По этому поводу приглашает А. И. Деникина к себе генерал М. В. Алексеев и взволнованно говорит:

– Я не ручаюсь, что сегодня не произойдет бой между юнкерами и студентами. Юнкера считают их «социалистами»… Как можно было сливать такие несхожие по характеру части?

У генерала Маркова в связи с объединением также были некоторые трения. Но он быстро с ними справился и «с первых же дней взял в руки свой полк».

– Не много же вас здесь – обратился он к собравшимся в первый раз офицерским батальонам. – По правде говоря, из трехсоттысячного офицерского корпуса я ожидал увидеть больше. Но не огорчайтесь. Я глубоко убежден, что даже с такими малыми силами мы совершим великие дела.

Не спрашивайте меня, куда и зачем мы идем, а то все равно скажу, что идем к черту за синей птицей. Теперь скажу только, что приказом командующего армией, имя которого хорошо известно всей России, я назначен командиром 1-го Офицерского полка, который сводится из ваших трех батальонов и из роты моряков, хорошо известной нам по боям под Батайском.

Командиры батальонов переходят на положение ротных командиров. Но и тут, господа, не огорчайтесь, ведь и сам я с должности начальника штаба фронта фактически перешел на должность командира батальона».

В Ольгинской разрешился, наконец, вопрос о дальнейшем плане действий Добровольческой армии. Но и тут не обошлось без разногласий. Л. Г. Корнилов склонен был двигаться в район зимовников, в Сальский округ Донской области. Некоторые предварительные распоряжения на этот счет им уже были уже сделаны. Но генерал М. В. Алексеев считал, что этого делать не надо. 12 февраля он писал Корнилову: «В настоящее время с потерей главной базы армии – города Ростова, в связи с последними решениями Донского войскового круга и неопределенным положением на Кубани – встал вопрос о возможности выполнения тех общегосударственных задач, которые себе ставила наша организация.

События в Новочеркасске развиваются с чрезвычайной быстротой. Сегодня к 12 часам положение рисуется в таком виде: атаман слагает свои полномочия; вся власть переходит к военно-революционному комитету. Круг вызвал в Новочеркасск революционные казачьи части, которым и вверяет охрану порядка в городе; круг начал переговоры о перемирии: станица Константиновская и весь север области в руках военно-революционного комитета; все войсковые части (главным образом партизаны), не пожелавшие подчиниться решению круга, во главе с походным атаманом и штабом, сегодня выступают в Старочеркасскую для присоединения к Добровольческой армии.

Создавшаяся обстановка требует немедленных решений не только чисто военных, но в тесной связи с решением вопросов общего характера.

Из разговоров с генералами Эльснером и Романовским я понял, что принят план ухода отряда в зимовники, к северо-западу от станицы Великокняжеской.

Считаю, что при таком решении невозможно не только продолжение нашей работы, но даже при надобности и относительно безболезненная ликвидация нашего дела и спасение доверивших нам свою судьбу людей. В зимовниках отряд будет очень скоро сжат с одной стороны распустившейся рекой Доном, а с другой – железной дорогой Царицын – Торговая – Тихорецкая – Батайск, причем все железнодорожные узлы и выходы грунтовых дорог будут заняты большевиками, что лишит нас совершенно возможности получать пополнения людьми и предметами снабжения, не говоря уже о том, что пребывание в степи поставит нас в стороне от общего хода событий в России.

Так как подобное решение выходит из плоскости чисто военной, а также потому, что предварительно начала какой-либо военной операции необходимо теперь же разрешить вопрос о дальнейшем существовании нашей организации и направлении ее деятельности – прошу Вас сегодня же созвать совещание из лиц, стоящих во главе организации с их ближайшими помощниками».

На военном совете, собранном в тот же вечер, мнения разделились. Одни настаивали на движении к Екатеринодару, другие, в том числе Корнилов, склонялись к походу на зиму в дальние донские станицы (зимовники).

В 12 часов 13 февраля началось совещание руководящего состава. На нем решался вопрос о дальнейших действиях армии. Обсуждались два главных предложения – остаться на Дону или идти на Кубань.

В отношении этих предложений А. И. Деникин пишет:

«Помимо условий стратегических и политических, это (первое. – Авт.) решение казалось весьма рискованным и по другим основаниям. Степной район, пригодный для мелких партизанских отрядов, представлял большие затруднения для жизни Добровольческой армии, с ее пятью тысячами ртов. Зимовники, значительно удаленные друг от друга, не обладали ни достаточным числом хилых помещений, ни топливом. Располагаться в них можно было лишь мелкими частями, разбросано, что при отсутствии технических средств связи до крайности затрудняло бы управление. Степной район кроме зерна (немолотого), сена и скота не давал ничего для удовлетворения потребностей армии. Наконец, трудно было рассчитывать, чтобы большевики оставили нас в покое и не постарались уничтожить по частям распыленные отряды.

На Кубани, наоборот: мы ожидали встретить не только богато обеспеченный край, но, в противоположность Дону, сочувственное настроение, борющуюся власть и добровольческие силы, которые значительно преувеличивались молвой. Наконец, уцелевший от захвата большевиками центр власти – Екатеринодар давал, казалось, возможность начать новую большую организационную работу».

Корнилов высказал предложение начать выдвижение на Екатеринодар. Он надеялся тем самым побудить Кубанское казачье войско подняться против большевиков и, усилив Добровольческую армию, продолжить борьбу в этом богатом районе. Его поддержал Алексеев.

Но были и противники. В частности, выступивший генерал Лукомский обратил внимание на то, что при отряде более двухсот раненых чрезмерно большой обоз. «При наступлении на Екатеринодар, – подчеркнул он, – нужно будет два раза переходить железную дорогу. Большевики, будучи осведомлены о движении отряда, преградят там ему путь и подведут к месту боя бронированные поезда. Трудно будет спасти раненых, которых будет, конечно, много. Начинающаяся распутица, при условии, что половина обоза на полозьях, затруднит движение. Заменить выбивающихся из сил лошадей другими будет трудно». Он поддержал предложение походного атамана войска Донского: перейти в район зимовников и здесь, прикрываясь с севера Доном, находясь в удалении от железной дороги, пополнить обоз, переменить конский состав и несколько отдохнуть.

Возразил генерал Корнилов. «При таком решении, – подчеркнул Лавр Георгиевич, – невозможно будет продолжение начатой работы. В зимовниках армия будет скоро сжата, с одной стороны, распустившимся Доном, а с другой железной дорогой Царицын – Торговая – Тихорецкая – Батайск. Все железнодорожные узлы и выходы грунтовых дорог будут заняты большевиками, что лишит армию возможности получать пополнение людьми и предметами снабжения, не говоря уже о том, что пребывание в степи оставит в стороне от общего хода».

В итоге Лавр Георгиевич объявил решение идти в район к западу от станицы Великокняжеской, где привести армию в порядок и за тем начать поход на Екатеринодар.

Однако на другой день вечером обстановка вновь резко изменилась. К Корнилову приехали походный атаман донцов генерал Попов с его начальником штаба полковником Сидориным. Они сообщили, что у них в созданном донском отряде насчитывается 1500 бойцов, 5 орудий, 40 пулеметов. Попов и Сидорин говорили о том, что донское казачество готово пойти за Кониловым, и нужно только правильно организовать работу с людьми. Они убедили Корнилова идти в зимовники, и конный авангард, стоящий у Кагальницкой, получил приказ повернуть на восток.

От Ольгинской до Егорлицкой (восемьдесят восемь верст) шли шесть дней. Передвигались медленно. Лавр Георгиевич отлично пони мал, что при небольшом составе армии решающее значение в бою будут иметь слаженные действия войск, поэтому он активно занимался сколачиванием частей в ходе марша.

У Хомутовской Корнилов, в качестве строевого смотра, пропустил колонну вперед. По воспоминаниям участников похода, маленькая фигура генерала уверенно и красиво сидела в седле на буланном английском коне. Он здоровался с проходящими частями. Отвечали радостно. Появление Лавра Георгиевича, его вид, его обращение вызывало у всех чувство приподнятости, готовности к жертвам.

Утром красногвардейский отряд в составе нескольких кавалерийских эскадронов при одном орудии сумел скрытно подойти к станице Хомутовской и открыл ружейный и артиллерийский огонь. На окраин е, ближайшей к противнику, стоял обоз, и нестроевые солдаты с повозками в панике разбежались в разные стороны, запрудив улицы.

Но вот среди хаоса и беспорядка появляется уверенный генерал Корн илов. Он успокаивает людей. Быстро отдает распоряжения и рассыпается цепь, развертывается батарея. После нескольких выстрелов и обозначившегося движения во фланг кавалерийской сотни красногвардейский отряд отходит. Армия держит путь дальше. В колонне веселое настроение. Смех и шутки даже среди раненых, которых набралось к этому времени более шестидесяти человек.

В это время были получены «пополнительные сведения» о районе зимовников. Они оказались вполне отрицательными. Казаки не хотели принимать на своих хуторах Добровольческую армию, боясь репрессий со стороны советской власти. Но больше всего они страшились тех поборов и разорений, которые могли принести им добровольцы. Поэтому было принято решение двигаться на Кубань.

В станице Мечетинской Корнилов вызвал всех командиров отдельных частей, чтобы объявить им о принятом решении. Собралось много офицеров. Это были командиры небольших отрядов численностью 30–40 человек, которые были сведены в так называемый Партизанский полк. При этом каждый из них считал себя независимым командиром, способным на самостоятельные действия.

Корнилов в сухой и резкой форме, не вдаваясь в подробности, изложил мотивы изменения прежнего приказа и указал новое направление для движения. Но при этом было заметно, что он испытующе и с некоторым беспокойством следил за лицами донских «партизан», готовых не согласиться с командующим. Но на этот раз возражений не последовало.

В станице Егорлицкой казаки Добровольческую армию встретили достаточно приветливо. Многие казаки проявили заботу о раненых, выделил и продовольствие для войск. На станичном сборе выступили Алексеев и Корнилов, объявив казакам положение в России, цели Добровольческой армии. Егорлицкая была последней станицей Донской области. Дальше начиналась Ставропольская губерния, занятая частями ушедшей с фронта 39-й пехотной дивизии. Здесь еще не было советской власти, царила анархия. Корнилов принял решение ускорить движение, по возможности избегая боев.

В селении Лежанке путь преградил красногвардейский отряд с артиллерией. В авангарде Добровольческой армии шел офицерский полк. По команде генерала Маркова полк развернулся и, не останавливаясь, устремился в атаку на деревню, опоясанную линиями окопов. Огонь артиллерийской батареи становится беспорядочным, ружейный и пулеметный – все более плотным. Цепи остановились и залегли на другом берегу болотистой, незамерзшей речки.

В обход села выдвинулся Корниловский полк. За ним с группой всадников устремился и сам Лавр Георгиевич с развернутым трехцветным флагом. В рядах волнение. Все взоры обращены туда, где виднелась фигура главнокомандующего. Вдоль большой дороги совершенно открыто юнкера подполковника Миончинского подводят орудия прямо в цепи. Скоро в рядах противника произошло заметное движение. Наступление, однако, задерживается. Но вот Офицерский полк не выдержал долгого томления: одна из рот бросилась в холодную, липкую грязь речки и перешла вброд на другой берег. Скоро уже по полю бегут в панике люди, мечутся повозки, скачет батарея.

Корниловский полк, вышедший к селу с запада через плотину, вместе с Офицерским преследовал красногвардейцев. А. А. Деникин пишет:

«Мы входим в село, словно вымершее. По улицам валяются трупы. Жуткая тишина. И долго еще ее безмолвие нарушает сухой треск ружейных выстрелов: «ликвидируют» большевиков… Много их…

Л. Г. Корнилов и его соратники.

Кто они? Зачем им, «смертельно уставшим от четырехлетней войны», идти вновь в бой и на смерть? Бросившие турецкий фронт полки и батареи, буйная деревенская вольница, человеческая накипь Лежанки и окрестных сел, пришлый рабочий элемент, давно уже вместе с солдатчиной овладевший всеми сходами, комитетами, советами и терроризировавший всю губернию; быть может и мирные мужики, насильно взятые советами. Никто из них не понимает смысла борьбы…» Но то же самое можно было сказать и о значительной части добровольцев. Пламя гражданской войны охватывало все новые районы страны, русский шел на русского, брат – на брата. Как в пьяной драке, возникшей во время деревенского схода…

В Лежанке, у дома, отведенного под штаб, на площади под охраной двух часовых-добровольцев были выстроены в шеренгу плененные в этой станице офицеры-артиллеристы, которые состояли на службе в располагавшемся там большевистском артиллерийском дивизионе. Мимо пленных через площадь проходили одна за другой добровольческие части. В глазах добровольцев презрение и ненависть, раздаются ругательства и угрозы. Лица пленных мертвенно бледны…

Корнилов, подойдя к пленным, решает их участь, приказав предать полевому суду. Пленные офицеры оправдывались, как могли. Один говорил, что не знал о существовании Добровольческой армии, другой уверял, что не вел стрельбы по атакующим добровольцам, третий, что красные его заставили служить им насильно, взяв в заложники семью.

Полевой суд по требованию Корнилова повел себя очень гуманно. Он хотя и не оправдал, но простил этих людей. И тут же все прощенные офицеры поступили в ряды Добровольческой армии.

На Кубани

23 февраля 1918 года Добровольческая армия вступила в богатый Кубанский край. Он встретил ее радушно, напоив и накормив досыта. Да и пополнение из казаков было очень кстати. Станица Незамаевская, например, выставила отряд человек в полтораста. Станичные сборы выражали преданность Корнилову.

Добровольческая армия двигалась в направлении на Екатеринодар. По пути ей предстояло пересечь Владикавказскую железную дорогу. Сделать это было не просто. Узловые ее станции Тихорецкая и Сосыка были заняты большими силами красногвардейцев, по дороге ходили бронированные поезда, готовые подвергнуть огнем артиллерии все враждебное.

Для того чтобы избежать боя, Корнилов решил провести демонстрационные действия. Он приказал вечером 25 февраля из станицы Веселой круто повернуть на юг. Добровольцы двигались всю ночь и к утру подошли к станице Новолеушковской, где под прикрытием части Корниловского полка, занявшего станцию, их длинная колонна начала быстро пересекать железнодорожный путь. Бронепоезд большевиков, остановленный взрывом полотна на значительном расстоянии, вел бесполезный артиллерийский огонь, но снаряды не долетали до добровольцев. За эти сутки они прошли около 60 верст и, миновав Старо-Леушковскую, Ирклиевскую, 1 марта подошли к Березанской.

Карта Кубанского похода Л. Г. Корнилова.

Добровольцы верили в кубанцев, которые, казалось, с нетерпением ждали их прихода. Однако продолжалось это недолго. Маятник колеблющегося настроения качнулся в другую сторону. При подходе авангарда к станице Березанской он был встречен градом пуль кубанских казаков.

Бой был краток. Огонь добровольческой артиллерии, развернувшиеся цепи пехоты быстро заставили местных защитников оставить позиции. Местные большевики разошлись по домам и попрятали оружие. Пришлые ушли на Выселки. А вечером того же дня, желая доказать свою лояльность, «старики» в станичном правлении творили расправу над своей молодежью – пороли их нагайками…

Добровольческая армия преодолела уже около двухсот пятидесяти верст, обходя села, опрокидывая небольшие красногвардейские отряды. Весь путь пройден пешком. Обычно впереди колонны главных сил в полушубке с белым воротником, в высокой папахе, с палкой в руке шел Корнилов, рядом с ним – офицеры штаба.

2 марта главные силы армии двинулись на станицу Журавскую. Корниловский полк вышел к станции Выселки и после непродолжительного боя взял ее. Армия расположилась на ночлег. В Выселках должен был стать заслоном конный дивизион полковника Гершельмана. Но он почему-то ушел из Выселок, которые были вновь заняты крупными силами красных. Корнилов приказал генералу Богаевскому с партизанским полком и батареей ночной атакой овладеть станцией. Ночь была темная, холодная.

Наступление отложили до утра. Чуть забрезжил рассвет, колонна потянулась к Выселкам. Под редким огнем артиллерии стали развертываться против села отряды под командованием капитана Курочкина, есаула Лазарева, полковника Краснянского. Цепи атакующих шли безостановочно к окраине деревни. Вдруг длинный гребень холмов, примыкавших к селу, ожил и брызнул на наступавших огнем пулеметов и винтовок. Через несколько минут справа – во фланг и тыл наступавшим – ударила артиллерия. Цепи подались назад и залегли.

Бой оказался тяжелым. Пришлось выдвинуть новые силы. В обход Выселок с востока Корнилов направил батальон корниловцев. С фронта атаковал противника Офицерский полк Маркова. Погибли партизанские начальники Краснянский, Бласов, ранен Лазарев. Много молодых бойцов осталось лежать на кубанской земле…

В наступление перешел Корниловский батальон. Солдаты шли быстро, не останавливаясь, как на ученье, заходя противнику в тыл. Подошли марковцы. Левый фланг Партизанского полка охватил село. Его подразделения поднялись в атаку. Враг побежал.

На следующий день, при подходе к станице Кореновской, авангард под командованием Воровского попал под сильный ружейный огонь красногвардейцев. По слухам там сосредоточилось не менее 10 тысяч красногвардейцев с бронепоездами и с большим количеством артиллерии под командой кубанского казака, бывшего военного фельдшера Сорокина.

Юнкерский батальон развернулся для боя и, не останавливаясь, двинулся к станице, опоясанной длинным рядом окопов. Главный удар нанесли Офицерский и Корниловский полки. Туда переместился со штабом и Корнилов. Его группа попала в полосу сильного огня. Все, кроме командующего, ложатся. Пытаются убедить его сделать то же самое. Но тщетно. Тогда просят Романовского:

«Иван Павлович! Уведите вы его… Подумайте, если случится несчастье…»

«Говорил, не раз. Безрезультатно, – отвечает тот. – Он по думает в конце концов, что я о себе забочусь».

Оба они всеми силами стремились показать подчиненным, что равнодушны к дыханию смерти.

В наступлении происходит перелом. Корниловский полк отходит на всем фронте. Его преследуют красногвардейцы. Из обоза доносят, что патроны и снаряды на исходе. Корнилов приказывает выдать последние, в надежде на то, что на станции их много.

Корниловцы, увидев командующего стоящим под огнем в полный рост, останавливаются, несколько минут пребывают в нерешительности на месте и поворачиваются в атаку. Еще нет успеха, но Корнилов уже чувствует, что кризис миновал. Необходимо достичь решительных результатов в другом месте. Придя к такому выводу, он весь свой резерв – Партизанский полк и Чехословацкую роту под командованием Богаевского – направляет для охвата вражеских позиций с запада. Но едва эти части отделились от обоза, оттуда пришло донесение, что в тылу появилась неприятельская конница, а у обоза нет никак ого прикрытия. Корнилов посылает офицера конвоя с приказом, чтобы защищались сами.

Бой затягивается, потери растут. Корнилов переезжает к Богаевскому. Его подразделения медленно разворачиваются против станицы, батарея полковника Третьякова идет вместе с цепями и, снявшись на последней позиции, открывает огонь в упор по ее юго-западной окраине. Батальон Воровского, дважды уже захватывавший окраину и оба раза выбитый оттуда, поднимается вновь в атаку. Открывает огонь артиллерия. Корниловцы врываются в станицу. Батарея галопом мчится по широкой улице к мосту через Бейсужек, обрушивая на сгрудившуюся человеческую массу отступающих красногвардейцев град картечи. Тем временем с востока подошел Офицерский полк. Преодолев ураганный огонь артиллерии, он форсировал по широкому броду реку, усеяв свой путь телами убитых.

Корниловская армия пополнила свои материальные запасы. К ней присоединились три сотни добровольцев из станицы Брюховецкой. Здесь же Корнилов получил и неприятное известие: в ночь на 1 марта кубанские части полковника Покровского оставили Екатеринодар. Они ушли за Кубань, в горы. Это был тяжелый удар для всей армии. Терялся смысл всей операции. В штабе стали готовить приказ о повороте на юг, за Кубань.

«Если бы Екатеринодар держался, – отметил на совещании руководящего состава Корнилов, – тогда не было бы других решений. Но теперь рисковать нельзя. Мы пойдем за Кубань и там в спокойной обстановке, в горных станицах и черкесских аулах отдохнем, устроимся и выждем более благоприятных обстоятельств».

5 марта с наступлением сумерек, соблюдая полнейшую тишину, армия двинулась за усть-лабинскую переправу. Предполагали остановиться на привал в станице Раздольной. Лишь только рассвело, красногвардейские отряды, занявшие тотчас же после ухода арьергарда Кореновскую, стали теснить полк Богаевского. Верстах в двух от Усть-Лабы авангард остановился. Окраина станицы и железнодорожная насыпь были заняты красногвардейцами. Сзади напирал значительный по силам отряд красногвардейцев под командованием Сорокина, угрожавший ослабленному Партизанскому полку. Впереди – станица, а также длинная, узкая дамба в две-три версты, мост, который мог быть в любой момент сожжен или взорван, и железнодорожная магистраль на Екатеринодар. По ней противник мог перебросить в Усть-Лабинскую и подкрепления, и бронепоезда.

Начался бой. Всегда спокойный и уравновешенный Богаевский доносил, что его сильно теснят. Он просил подкреплений. Командующий двинул вперед юнкерский батальон и Корниловский полк. Первый подошел к насыпи железной дороги, второй стал выдвигаться частью сил в обход слева. Быстро выходили юнкера. Встреченные перед самым полотном огнем неприятельских цепей, с криком «ура!» они бросились в атаку.

М. В. Алексеев (советская карикатура 1918 г.).

За сутки армия прошла с боями сорок вест, остановившись в Некрасовской, которую красногвардейский отряд оставил без боя. Люди были измучены. Утром стало известно, что главные силы противника поджидают их в Майкопе. Было решено ввести противника в заблуждение: продолжить движение на юг, а перейдя реку Белую, круто повернуть на запад. Этот маневр, по мнению Корнилова, позволял обеспечить снижение активности противника, выводил армию в район черкесских аулов, создавал возможность соединения с кубанским добровольческим отрядом, отошедшим в направлении Горячего Ключа.

Войска Добровольческой армии, перейдя на левый берег реки Лабы, встретили ожесточенное сопротивление. Наиболее кровопролитный бой пришлось вести 10 марта во время переправы через реку Белую на пути к станице Некрасовской. Успех был переменный. Красногвардейцы беспрерывно вели артиллерийский огонь. Добровольцы отвечали редкими выстрелами. Боеприпасов осталось совсем мало.

К вечеру на фронте установилось равновесие, нарушить которое могла любая из сторон, применив решительные действия. Это почувствовал Корнилов. По его приказу главные силы армии перешли в контратаку в западном направлении. Красноармейцы дрогнули и отошли. Армия уходила в пробитую брешь. Через трое суток она достигла аула Шенджи и встала на ночлег. А на следующий день в сопровождении нарядного конвоя кавказских всадников в аул въехал командующий войсками Кубанского края Покровский. Это был молодой энергичный, смелый, жестокий и властолюбивый человек. Его отряд представлял собой значительную силу.

Деникин пишет: «14-го состоялось в ауле Шенджий свидание с Покровским. В комнату Корнилова, где, кроме хозяина, собрались генералы Алексеев, Эрдели, Романовский и я, вошел молодой человек в черкеске с генеральскими погонами – стройный, подтянутый, с каким-то холодным, металлическим выражением глаз, по-видимому несколько смущенный своим новым чином, аудиторией и предстоящим разговором. Он произнес краткое приветствие от имени кубанской власти и отряда, Корнилов ответил просто и сдержанно. Познакомились с составом и состоянием отряда, его деятельностью и перешли к самому важному вопросу о соединении».

При этом Корнилов высказался за то, чтобы кубанские казаки вошли в состав Добровольческой армии.

Покровский предложил сохранить самостоятельность своего отряда, поскольку согласно «конституции края» кубанские власти желали иметь свою собственную армию. Правда, он согласился войти в оперативное подчинение генерала Корнилова. Лавр Георгиевич настаивал на том, что в создавшейся обстановке целесообразно иметь один сильный войсковой организм. Вопрос, следовательно, остался открытым. Однако медлить дальше было нельзя. Поэтому условились, что на другой день обоз Добровольческой армии перейдет в Калужскую, где и останется временно вместе с кубанским под небольшим прикрытием. Войскам же Добровольческой армии и кубанского отряда ставилась задача захватить станицу Ново-Дмитриевскую, занятую крупными силами красногвардейцев.

Путь к Ново-Дмитриевской был трудным. Накануне всю ночь лил сильный дождь. Люди шли медленно, тяжело волоча ноги в разбухших сапогах. К полудню пошел снег, подул северный ветер. В трех километрах от Ново-Дмитриевской с противоположного берега речки авангарду преградил путь отряд боевого охранения красногвардейцев. Ответный огонь заставил его отступить. Однако на реке не оказалось моста, который был снесен бурным потоком вздувшейся реки. Стали искать брод. Наконец, разведчики перешли реку у бывшего моста. Брод оказался глубиной около метра, но очень узкий. Началась переправа. Противник открыл артиллерийский огонь. Появились убитые и раненые.

К вечеру стало подмораживать. Люди и лошади обрастали ледяной коркой. Первым переправился и продолжил движение Офицерский полк. Перед станицей Марков развернул его для атаки. Другие части безнадежно отстали и им требовалось еще немало времени, чтобы занять указанные командующим позиции для атаки. Марков решил, не дожидаясь их, броситься с полузамерзшим полком под пулеметный огонь. Ворвавшись в станицу, офицеры сошлись с красноармейцами в рукопашной схватке. Всю ночь шла стрельба. Утром красные атаковали Ново-Дмитриевскую, но были отброшены.

Через день на совещание приехали представители Кубани: атаман полковник Филимонов, генерал Покровский, председатель и товарищ председателя законодательной рады Рябовол и Султан-Шахим-Гирей, председатель правительства Быч. Начались длинные, бесплодные разговоры, в которых одна сторона вынуждена была доказывать элементарные основы военной организации, другая выдвигала в качестве главного аргумента необходимость «автономии армии» как опоры правительства. Корнилов заявил категорически, что он не согласен командовать «автономными» армиями. Кубанское правительство вынуждено было, наконец, согласиться на объединение сил.

М. В. Алексеев и А. И. Деникин среди офицеров Добровольческой армии.

В этот же день после артиллерийского обстрела красные перешли в наступление на Ново-Дмитриевскую.

Вечером небольшие их группы проникли даже в станицу. Несколько часов шел уличный бой. Около полуночи атака была отбита.

В течение последующих дней в состав Добровольческой армии прибывали кубанские войска. В результате их численность возросла до шести тысяч бойцов. Корнилов провел реорганизацию. Теперь Добровольческая армия стала состоять из трех бригад. 1-ю бригаду (Офицерский полк, 1-й кубанский полк стрелковый, 1-я инженерная рота, 1-я и 4-я батареи) возглавил генерал Марков. Во главе 2-й бригады (Корниловский ударный полк. Партизанский полк, пластунский батальон, 2, 3 и 4-я батареи) был поставлен генерал Богаевский. Руководство конной бригадой (1-й конный полк. Кубанский полк, конная батарея) было возложено на генерала Эрдели. Этими силами Корнилов решил разбить отряды красных, действовавших южнее Екатеринодара, для того чтобы обеспечить возможность переправы и увеличить запас боеприпасов за счет захваченных складов, после чего внезапным ударом захватить станицу Елисаветинскую – пункт, где имелась паромная переправа и где армию меньше всего могли ожидать, переправиться через Кубань и атаковать Екатеринодар не позднее 28 марта.

С точки зрения военного искусства это был весьма смелый и целесообразный замысел. Однако он не был доведен до логического конца. В нем не рассматривался порядок решения главной задачи – овладение Екатеринодаром. У некоторых командиров еще тогда вызывала сомнение реальность сосредоточения всех сил на левом берегу Кубани для последующего нанесения сильного удара. Однако Корнилов пошел на риск.

Бригада под командованием генерала Богаевского после кровопролитного боя захватила Григорьевскую и Смоленскую. Конница под командованием Эрдели овладела Елисаветинской. Бригада Маркова во взаимодействии с бригадой Богаевского, сломив сопротивление красногвардейцев, заняла станицу Георгие-Афипская, захватив около семисот снарядов. Силы армии стягивались к Елисаветинской к паромной переправе.

К 27 марта на правом берегу Кубани к коннице Эрдели присоединилась 2-я бригада. 1-я бригада имела реальную возможность к этому времени прибыть в Елисаветинскую. Но в случае наступления красных в тыл армии от аула Панахес обозу грозила опасность. Поэтому Корнилов оставил для его прикрытия треть своих лучших сил. Опасения за тылы, за жизнь раненых и больных взяли верх.

В течение трех суток на пароме и десятке рыбачьих гребных лодок армия была переправлена на левый берег Кубани (не менее девяти тысяч человек, до четырех тысяч лошадей и шестисот повозок). Переправа проходила вне огневого воздействия со стороны противника. Лишь 27 марта небольшой отряд красногвардейцев попытался атаковать Елисаветинскую, открыв артиллерийский огонь по станице. Сторожевое охранение корниловского полка было потеснено. Неженцев постепенно ввел в бой весь свой полк. Во второй половине дня перешла в наступление бригада Богаевского. Красноармейцы не выдержали атаки и стали отходить. Они остановились на линии близлежащих хуторов, в трех верстах от города.

Легкость, с которой была отражена атака противника, доходившие сведения о панике в Екатеринодаре, о начинающейся будто бы эвакуации и вместе с тем о подходящих спешно подкреплениях – все это побудило Корнилова поспешить с реализацией плана наступления на город. Численность революционных полков и отрядов составляла в нем, как выяснилось впоследствии, почти двадцать тысяч бойцов. К полудню следующего дня, после тяжелого боя, бригада под командованием Богаевского отбросила красноармейцев с линии хуторов.

Екатеринодар

Штаб армии переместился на ферму Екатеринодарского сельскохозяйственного общества, расположенную на высоком отвесном берегу Кубани. Был ясный солнечный день. С возвышенности Корнилову открылась панорама Екатеринодара. Были отчетливо видны контуры домов, предместий, кладбище и Черноморский вокзал. Перед ними находились две-три линии окопов, занятых красноармейцами.

Было известно, что Екатеринодар после ухода добровольцев переживал тяжелые времена. 1 марта в город вошли «красные» войска Сорокина, и там начались неслыханные бесчинства, грабежи и расстрелы. Каждый военный начальник, каждый отдельный красногвардеец имел власть над жизнью «кадет и буржуев». Все тюрьмы, казармы, общественные здания были переполнены арестованными, заподозренными «в сочувствии кадетам». В каждой воинской части действовал свой «военно-революционный суд», выносивший смертные приговоры, которые, как правило, приводились в исполнение немедленно.

Под вечер генерал Корнилов получил донесение, что войска правого крыла под командованием полковника Писарева (Партизанский полк, пластуны и подошедший батальон кубанского стрелкового полка) овладели предместьем города с кожевенным заводом. Не поступало сведений от Эрдели. Это вызывало определенную тревогу. Но в целом настроение было приподнятое. Никто не сомневался в том, что Екатеринодар падет. Корнилов хотел уже перейти на ночлег в предместье. Ему делать это отсоветовали. Работники штаба разместились на ферме в единственном маленьком домике, имевшем четыре комнаты, кажд ая площадью не более шести квадратных метров.

На рассвете их разбудили разрывы артиллерийских снарядов. Месторасположение штаба было выбрано неудачно. Роща и постройки с белыми стенами в открытом поле, в центре расположения отряда, были превосходной мишенью для артиллерии противоборствующей стороны. Начальник штаба Романовский предложил командующему переместить командный пункт в более безопасное место. Но Корнилов не принял это предложение, он пренебрегал опасностью и штаб остался на прежнем месте, приступив к уточнению данных об обстановке.

Оказалось, что войска под командованием Писарева и Неженцева не смогли развить достигнутый успех. Лишь у Эрдели дела шли более или менее успешно. Конница заняла северное предместье Екатеринодара, пересекла железную дорогу и направилась к большой и многолюдной станице Пашковской, враждебно настроенной к советской власти. Возможное восстание в ближайшем тылу Екатеринодарского гарнизона (в десяти верстах к востоку от города) сулило благоприятные перспективы.

Корнилов принял решение начать штурм в 18 часов 30 минут, добившись тем самым внезапности наступления. Первыми атаковали противника подразделения Кубанского полка. Когда известие об этом дошло до левого фланга, Неженцев отдал приказ начать наступление. С кургана он видел, как цепь поднялась и опять залегла. Пришла пора пустить в дело «последний резерв». Неженцев сошел с холма, перебежал овраг, личным примером поднял цепи и вдруг упал. Пуля ударила в голову. Поднялся, сделал несколько шагов и вновь упал, сраженный наповал второй пулей. В бою был ранен и помощник Неженцева полковник Индейкин, убит командир Партизанского батальона капитан Курочкин.

На похоронах М. О. Неженцева.

Перемешанные цепи корниловцев и елисаветинских казаков отошли. К роковому холму подходил последний резерв – 2-й батальон, переброшенный с правого фланга. Генерал Казанович с перевязанной рукой, превозмогая боль, повел его в атаку. Под плотным огнем, увлекая с собой елисаветинцев, он опрокинул передовые цепи красноармейцев и уже в темноте, преследуя отходящего противника, приблизился к городу. К этому времени бригада Маркова закрепилась в районе артиллерийских казарм, Корниловский полк занял прежнее положение, конница Эрдели отошла к северному предместью Екатеринодара.

Корнилов очень тяжело переживал известие о гибели Неженцева. Стал угрюм и задумчив. Днем следующего дня к штабу на повозке подвезли тело Неженцева. Корнилов склонился над ним. Долго с глубокой тоской смотрел в лицо. Потом перекрестил и поцеловал его, прощаясь, как с любимым сыном.

30 марта генерал Корнилов собрал военный совет – впервые после Ольгинской. На этот шаг его побудило не столько желание выслушать мнения начальников относительно плана военных действий, сколько надежда вселить в них убеждение в необходимости решительного штурма Екатеринодара. В тесной комнатке Корнилова собрались генералы Алексеев, Романовский, Марков, Богаевский, Деникин, кубанский атаман полковник Филимонов. В ходе обмена мнениями выяснилось, что армия уже потеряла около тысячи убитыми и ранеными. Части перемешаны, до крайности утомлены физически и морально. Офицерский полк еще сохранился. Кубанский стрелковый сильно потрепан, из Партизанского полка осталось не более трехсот штыков. Еще меньше осталось людей в Корниловском полку, в командование которым вступил полковник Кутепов. Часть казаков расходилась по станицам. Снарядов и патронов мало. Число раненых в лазарете перевалило за полторы тысячи человек.

Настроение участников совещания было подавленным. Подводя итоги, Корнилов глухим голосом, но резко и отчетливо заявил, что, несмотря на тяжелое положение, не видит другого выхода, как на рассвете атаковать Екатеринодар. Спросил мнение присутствующих. Все генералы, кроме Алексеева, не поддержали командующего. Наступило тяжелое молчание. Его прервал Алексеев, предложив отложить штурм на сутки, которые позволили бы войскам несколько отдохнуть и произвести перегруппировку. Была еще надежда получить пополнение от станичников. Такое решение, конечно же, не сулило существенных выгод. Отдаляя решительный час, оно лишь несколько ослабляло психологическую напряженность.

Корнилов вынужден был согласиться штурмовать Екатеринодар на рассвете 1 апреля. Участники совета разошлись мрачные. Люди, близкие к Маркову, рассказывали потом, что, вернувшись в свой штаб, он сказал: «Наденьте чистое белье, у кого есть. Будем штурмовать Екатеринодар. Если и не возьмем этот город, то погибнем с честью».

Вечером Корнилов вызвал генерала Казановича. Разговор был прямой.

– Думаю повторить атаку города всеми силами, – сказал Лавр Георгиевич. – Ваш полк будет у меня в резерве. Я двину его в решительную минуту. Что вы на это скажете?

Казанович несколько уклончиво ответил, что он уверен в успехе атаки, если Корнилов лично будет руководить ею…

Наступило 31 марта. В восьмом часу утра генерал Корнилов находился в своей комнате. В тот момент, когда в дверях появился адъютант подпоручик Долинский, раздался взрыв артиллерийского снаряда. Этот снаряд, пробивший стену мазанки возле окна, ударился об пол под столом, за которым сидел командующий. Силой взрыва Корнилова подбросило кверху и ударило о печку, адъютанта отшвырнуло в сторону.

Через несколько мгновений в комнату вбежал находившийся неподалеку генерал Казанович. Комната была наполнена дымом. На полу лежал генерал Корнилов, покрытый обломками штукатурки и пылью. Он еще дышал. Кровь сочилась из небольшой ранки в виске и текла из пробитого правого бедра.

Л. Г. Корнилов на смертном одре.

Несколько офицеров, положив генерала на носилки, принесли Лавра Георгиевича в комнату заместителя командующего армией генерала А. И. Деникина. Лавр Георгиевич лежал на носилках неподвижно. Дыхание становилось все тише, тише, пока окончательно не угасло. Сдерживая рыдания, Антон Иванович приник к холодеющей руке почившего. Позже А. И. Деникин вспоминал: «Скрыть смерть командующего Добровольческой армии от личного состава до вечера не удалось. Узнав, люди плакали навзрыд, словно вместе с ним умерла сама идея борьбы, вера в победу, Надежда на спасение. В сердца добровольцев начали закрадываться страх и мучительное сомнение».

Вскоре по частям Добровольческой армии был зачитан приказ. Он гласил: «Неприятельским снарядом, попавшим в штаб армии, в 7 часов 30 минут 31 сего марта убит генерал Корнилов. Пал смертью храбрых человек, любивший Россию больше себя и не могший перенести ее позора. Все дела покойного свидетельствуют, с какой непоколебимой настойчивостью, энергией и верой в успех дела отдался он на служение Родине…»

У могилы Л. Г. Корнилова.

После гибели Л. Г. Корнилова в командование Добровольческой армией вступил генерал Деникин. При ее отступлении из-под Екатеринодара Л. Г. Корнилов и М. О. Неженцев были похоронены в ночь на 2 апреля на пустыре за немецкой колонией Гначбау (пятьдесят верст севернее Екатеринодара). В похоронах участвовало лишь несколько человек, близких к Лавру Георгиевичу. На месте захоронения не было оставлено ни могильных холмиков, ни крестов. Карты местности с обозначением могил были розданы участникам погребения. Утром красные заняли колонию. Место захоронения было обнаружено, трупы вырыты, отвезены в Екатеринодар и сожжены, а пепел развеян за городом.

3 октября 1918 года командующим Добровольческой армией генералом А. И. Деникиным для всех чинов армии, принимавших участие в первом Кубанском («Ледяном») походе, был учрежден «Знак отличия 1-го Кубанского похода». Он представлял собой серебряный терновый венец, пронзенный снизу справа вверх налево серебряным мечом. Всего было зарегистрировано 3898 участников похода, награжденных этим знаком. Знак № 1 принадлежал генералу Корнилову.

«Пляски на костях»

Когда ровно через четыре месяца Добровольческая армия вошла победительницей в Екатеринодар, и в колонию Гначбау были посланы представители армии поднять дорогие останки, они нашли в разрытой могиле лишь кусок соснового гроба.

«В тот же день (2-го апреля) – говорится в описании Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков – Добровольческая армия оставила колонию Гначбау, а уже на следующее утро, 3 апреля, появились большевики в предшествии разъездов Темрюкского полка. Большевики первым делом бросились искать якобы «зарытые кадетами кассы и драгоценности». При этих розысках они натолкнулись на свежие могилы. Оба трупа были выкопаны и тут же большевики, увидев на одном из трупов погоны полного генерала, решили, что это генерал Корнилов. Общей уверенности не могла поколебать оставшаяся в Гначбау по нездоровью сестра милосердия Добровольческой армии, которая, по предъявлении ей большевиками трупа для опознания, хотя и признала в нем генерала Корнилова, но стала уверять, что это не он. Труп полковника Неженцева был обратно зарыт в могилу, а тело генерала Корнилова, в одной рубашке, покрытое брезентом, повезли в Екатеринодар.

Корниловцы (плакат).

В городе повозка эта въехала во двор гостиницы Губкина на Соборной площади, где проживали главари советской власти Сорокин, Золотарев, Чистов, Чуприн и другие.

Двор быль переполнен красноармейцами; ругали генерала Корнилова. Отдельные увещания из толпы не тревожить умершего человека, ставшего уже безвредным, не помогли; настроение большевистской толпы повышалось. Через некоторое время красноармейцы вывезли на своих руках повозку на улицу. С повозки тело было сброшено на панель. Один из представителей советской власти Золотарев появился пьяный на балконе и, едва держась на ногах, стал хвастаться перед толпой, что это его отряд привез тело Корнилова; но в то же время Сорокин оспаривал у Золотарева честь привоза Корнилова, утверждая, что труп привезен не отрядом Золотарева, а Темрюкцами.

Появились фотографы; с покойника были сделаны снимки, после чего тут же проявленные карточки стали бойко ходить по рукам. С трупа была сорвана последняя рубашка, которая раздиралась на части и обрывки разбрасывались кругом. Несколько человек оказались на дереве и стали поднимать труп. Но веревка оборвалась, и тело упало на мостовую. Толпа все прибывала, волновалась и шумела. После речи с балкона стали кричать, что труп надо разорвать на клочки.

Наконец отдан был приказ увезти труп за город и сжечь его. Труп был уже неузнаваем: он представлял из себя бесформенную массу, обезображенную ударами шашек, бросанием на землю. Тело было привезено на городские бойни, где, обложив соломой, стали жечь в присутствии высших представителей большевистской власти, прибывших на это зрелище на автомобилях. В один день не удалось докончить этой работы: на следующий день продолжали жечь жалкие останки; жгли и растаптывали ногами и потом опять жгли.

Через несколько дней после расправы с трупом по городу двигалась какая-то шутовская ряженая процессия; ее сопровождала толпа народа. Это должно было изображать «похороны Корнилова». Останавливаясь у подъездов, ряженые звонили и требовали денег на помин души Корнилова.

Позже, белые, овладев Кубанью, на крутом берегу реки Кубань, в том месте, где погиб Корнилов, поставили скромный деревянный крест. Рядом стоял другой – это была могила жены, пережившей Лавра Георгиевича всего лишь на шесть месяцев. Но после ухода белых с Кубани в 1920 году большевики сожгли ферму, сорвали кресты и затоптали могилу.

В 2013 году силами приверженцев белой идеи на месте гибели Л. Г. Корнилова был установлен памятный знак.

Весьма драматичными были и судьбы родных Л. Г. Корнилова.

Его брат Петр Георгиевич Корнилов в июле 1918 года поднял восстание против большевиков в Туркестане, которое было жестоко подавлено. После этого он вместе со своей женой некоторое время скрывался в Ташкенте. В 1920 году он был кем-то выдан, оказался в застенках и уже через несколько дней расстрелян.

Дочь и сын Л. Г. Корнилова.

Сестра Анна Георгиевна после завершения Гражданской войны, жившая под фамилией мужа, работала учителем в городе Луге.

В 1926 году, также по чьей-то наводке, она была разоблачена и арестована «за антисоветскую агитацию». Ей было предложено подать прошение о раскаянии и помиловании. На это она ответила отказом, заявив, что готова умереть, как умер ее брат.

Вскоре она была расстреляна.

Сын Л. Г. Корнилова Юрий Лаврович родился в 1904 году. В эмиграции жил в США, работал инженером-энергетиком. Умер после 1980 года.

Дочь Л. Г. Корнилова Наталья Лавровна (по мужу Шапрон дю Ларре) родилась в 1898 году. Во время гражданской войны была сестрой милосердия. О своем знакомстве с ней вспоминал капитан Ларионов, в ту пору еще молоденький юнкер, раненый в боях за Ростов:

«…Третьей добровольной сестрой нашей палаты была дочь генерала Корнилова, Наталья Лавровна. Красавица, блондинка с удивительно нежной кожей и очаровательной улыбкой, открывавшей жемчуг ровных зубов. Наталья Лавровна не скрывала, что она республиканка. «Как и мой папа», – говорила она, улыбаясь. Эти ее слова приводили в ярость лежавших в нашей палате гардемаринов Морского училища Сербинова и Клитина, ярых монархистов, из коих один был ранен пулей в ключицу, а другой притворялся контуженным, явно не имея намерения вновь попасть под пули. Оба жаловались Клавдии Михайловне (медсестре, дочери генерала Алексеева) и просили ее устроить так, чтобы Наталья Лавровна за ними не ухаживала…» В эмиграции жила в Бельгии. Умерла 24 января 1983 года в Брюсселе.

Ее сын и внук Л. Г. Корнилова, Лавр Алексеевич, жил во Франции. Он приезжал в Россию в 90-е годы, скончался в 2000 году, похоронен на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. Ныне потомки генерала Л. Г. Корнилова проживают в Париже и США. Его праправнук и полный тезка ежегодно бывает в России.

Глава восьмая

Сквозь призму времени

Воспоминания адъютанта

Разак-Бек Хан Хаджиев родился в Хиве в 1895 году. Воспитывался в Москве в 3-м Кадетском корпусе и, по окончании в 1916 году Тверского кавалерийского училища, в чине корнета вышел в Нерчинский казачий полк, которым в то время командовал войсковой старшина барон П. Н. Врангель – будущий вождь белого движения на юге России. Затем, будучи переведенным в Текинский конный полк, участвовал в боях на Западном фронте против австрийцев и немцев.

Летом 1917 года распоряжением командующего 8-й армией генерала Л. Г. Корнилова из полка был выделен отряд текинцев для охраны штаба армии, а начальником его был назначен поручик Хан Хаджиев. Он состоял при генерале Корнилове в занимаемой должности до смерти последнего.

Потеряв своего кумира, Хаджиев после завершения Первого Кубанского похода отбыл на свою родину, в Хиву. Оттуда он отправился через Багдад и Индию в Сибирь, где вступил в армию адмирала А. В. Колчака. После гибели Сибирской армии эмигрировал, проживал в Шанхае (Китай) и Японии, а затем переселился в Мексику. Скончался в городе Мехико 20 мая 1966 года на 71-м году жизни.

В 1948 году, когда Хан Хаджиев находился в Лагуне (Калифорния), один из корреспондентов, встретившись с ним по случаю 30-летия гибели Л. Г. Корнилова, задал 35 вопросов, касающихся Лавра Георгиевича, и получил на них ответы. Этот материал был опубликован в Вестнике первопроходца в 1968 году. Безусловно, он пропитан чувством личной симпатии текинца к генералу и поэтому не может быть полностью объективным. В то же время в конце 17-го и начале 18-го года у Лавра Георгиевича не было человека ближе его адъютанта. Поэтому воспоминания Хана Хаджиева представляют собой большую ценность для более полного представления о Л. Г. Корнилове. Я хочу предложить их читателю с небольшими примечаниями автора.

1) Как вы и приближенные называли и обращались к генералу Корнилову?

Звание Верховный закрепилось за ним по моему настоянию, несмотря на то что многие чины, в том числе генералы Лукомский и Романовский, а также два других его адъютанта – поручик Долинский и штаб-ротмистр Корнилов – неоднократно просили меня не называть генерала Корнилова «Верховным». Поручик Долинский никогда не называл генерала Корнилова «Верховным», а всегда именовал его просто «генерал». Полковник для поручений при Верховном Владимир Васильевич Голицын одобрил мое желание и согласился на мою просьбу именовать генерала Корнилова «Верховным». Текинцы конвоя Верховного величали его в переводе на свой язык «Сердар» («глава»), или, по старой памяти, «Уллы-Бояр» – «Великий Бояр (ин)».

Знамя Корниловкого полка.

Так он и остался для своих соратников навеки Верховным. С той минуты, как он сдал свой пост генералу Алексееву, все окружавшие его в Ставке, сочувствующие его идее полковники и генералы величали Корнилова «Ваше Превосходительство», а все в чинах ниже полковника – «Ваше Высокопревосходительство». Единственное исключение составлял генерал Деникин, называвший его по имени-отчеству «Лавр Георгиевич». А чины Корниловского ударного отряда (позднее – полка) полковника Неженцева и Офицерского полка (позднее – Марковского) за глаза называли генерала Корнилова «Батька».

2) В какой одежде генерал Корнилов вышел в поход и был в походе?

9 февраля 1918 года Верховный, до этого носивший потертый темный штатский костюм с брюками, заправленными в сапоги, вышел в 1-й Кубанский (Ледяной) поход впервые в военной форме. Имел китель с генеральскими погонами, брюки темно-синего цвета с красными широкими лампасами, был в высоких сапогах без шпор. Сверх всего этого на нем были надеты перешитый из солдатской шинели полушубок с генеральскими погонами на плечах, а на голове – простая солдатская папаха с белой ленточкой вместо кокарды, как у простого добровольца. Никаких орденов или других украшений он не носил, за исключением венчального кольца и другого – с китайскими буквами на нем. Это кольцо служило как бы печатью, которую он накладывал на конверты в весьма экстренных случаях или если письмо было секретным и исходило от него.

Большой шейный крест (Георгиевский. – Авт.) 3-й степени на георгиевской ленте, офицерский Георгиевский крест 4-й степени, орден Почетного легиона – офицерский, украшенный лавровыми листьями, на темно-зеленой с красными полосками ленточке – еще в Быхове эти награды он снял и упаковал в маленький кожаный бумажник, в котором, кроме этих орденов, он носил еще некоторые документы, личные записки, список имен разных лиц, фотографическую карточку семьи, сведения о количестве снарядов, оставшихся в зарядных ящиках и т. д. Среди этих вещей находилась «Молитва офицера», которая очень ему понравилась, когда еще в бытность в Ставке полковник Голицын прочел ее. Верховный просил Голицына эту молитву напечатать для него на отдельной бумаге.

Однажды в 1-м Кубанском походе генерал Корнилов, услышав песню Корниловского полка, попросил, чтобы ему записали слова. Листок с этой песней, пробитый осколком, был найден в кармане на груди погибшего. Это так поразило корниловцев, что с тех пор песня Кривошеева стала официальным маршем Корниловского полка.

Примечания автора:

Современный русский биограф Корнилова Н. П. Кузьмин в своем романе-хронике «Генерал Корнилов» приводит романтическую историю этого кольца, превратившегося под его пером в «старинный, массивный золотой перстень», якобы принадлежавший в свое время султану Бабуру – завоевателю Индии и основателю династии Великих Моголов, затем – Гельды-Гелю – одному из командиров гарнизона туркменской крепости Геок-Тепе, взятой русскими войсками «белого генерала» М. Д. Скобелева. После гибели в вылазке Гельды-Геля это кольцо якобы перешло в собственность к самому Скобелеву, и исчезло с пальца Михаила Дмитриевича после его таинственной смерти в московской гостинице. Позже оно, по версии автора, якобы было подарено молодому Л. Г. Корнилову в его бытность русским военным разведчиком в Афганистане, противостоявшим ему с британской стороны капитаном английской разведки Аббой Эббаном – будущим главой еврейских боевиков «Пальмах» и «Хаганы» в британской подмандатной Палестине, а впоследствии – видным израильским военным и государственным деятелем, министром иностранных дел государства Израиль. Правда, нужно отметить, что Н. П. Кузьмин приводит эту несколько авантюрную историю с перстнем, содержащую недвусмысленный намек на причастность британских секретных служб в том числе и к смерти генерала Скобелева, безо всяких ссылок на источники.

3) Что он сказал, посылая достать материю для русского флага… Кто первый вынес его из дома, у кого хранился в походе и что с ним стало?

12 февраля 1918 г. в станице Ольгинской состоялось собрание шедших с Добровольческой армией газетных репортеров во главе с Краснушкиным (Виктором Севским). Они просили Верховного уделить им несколько минут и ответить на ряд вопросов. Их интересовала жизнь «Батьки» в Быхове и его бегство с текинцами из Быхова на Дон, но Верховный, обратившись ко мне, сказал:

– Хан, пожалуйста, расскажите им все, о чем они вас спросят! Вот, господа, вам Хан, мой близкий человек; он был со мной в Быхове и бежал вместе, перенеся всю тяжесть жизни в Быхове и похода. Он знает мою жизнь в этот период и может рассказать о ней так же, как я сам, а меня, господа, извините – я занят!

Верховный пошел в столовую, где ожидали его генералы Деникин, Алексеев, атаман Попов, Сидорин, Романовский и другие. Должно было состояться совещание относительно совместной работы против общего врага. Так что я остался с газетными репортерами.

Во время интервью ко мне подошел один полковник… Он сказал, что командовал полком на Австрийском фронте. Его полк как раз входил в ту дивизию, которой командовал генерал Корнилов перед самым его пленением. Этот полковник преподнес генералу Корнилову палку в память «Орлиного Гнезда», как называли тот пункт, который героически защищала корниловская дивизия. Подаренная Корнилову полковником палка была дубовая, со слегка согнутой рукояткой. На изгибе палки были вырезаны ножом слова: «Орлиное Гнездо. 29 апреля 1915 г.». Она неизменно сопровождала «Батьку» во всех перипетиях его бурной военной жизни и исчезла среди обломков и мусора в день его смерти от большевисткого снаряда на ферме под Екатеринодаром.

Этот же самый полковник попросил меня доложить Верховному, чтобы он имел свой значок Главнокомандующего, чтобы все войсковые части легко могли найти его местонахождение. При этом полковник сказал, что уже обращался с этой идеей к генералу Романовскому, но тот грубо оборвал его, говоря: «Полковник, у нас сейчас более важные дела, чем какой-то значок!»

Я согрел старика своим ласковым вниманием, подбодрил его, обещав при первой же возможности доложить его идею Верховному.

Около 6 часов вечера генерал Корнилов закончил совещание. Поговорив и пошутив с репортерами, он вышел на крыльцо. Я последовал за ним. В это время он обратился к атаману Попову, собиравшимся садиться на лошадь, чтобы ехать к своим казакам, а полковник Сидорин уже сидел на лошади.

– Значит, вы меня известите о решении ваших казаков? Пожалуйста, поторопитесь! – сказал Верховный.

– Слушаюсь, Ваше Превосходительство! – ответил генерал Попов и в сопровождении 20 казаков скрылся в ночной темноте.

Увидев меня возле себя, «Батька» спросил:

– Ну как, небось жарковато стало вам с этими господами? А что главным образом их заинтересовало?

Ответив на его вопрос и улучив момент, я изложил ему идею полковника.

Корнилов задумался.

– М-м-м… значок! Зачем? Пожалуй, лучше трехцветный национальный флаг! – сказал он как бы сам себе, глядя в зимнее небо.

Я молча, терпеливо ждал ответа. Не говоря ни слова, повернувшись спиной к адъютанту, Корнилов, по своей всегдашней привычке, заложив обе руки в карман брюк, вошел в свою комнату.

Было время ужина. Верховный, войдя в столовую и подойдя к столу, отломил кусок черного хлеба и поднес ко рту. При скудном свете керосиновой лампы, с блестящими, черными, как уголь, глазами на желтом усталом лице он обратился ко мне: – Пожалуйста, Хан, купите материал, пусть сошьют нам трехцветный флаг. Это хорошая идея! Кто этот полковник? В какой части он состоит? Разузнайте, пожалуйста, Хан!

Было куплено 9 аршин материала. Вместе с хозяином лавки, в которой купил все необходимое для флага, я возвратился к генералу Эльснеру, который рассчитался с купцом-казаком и обещал назавтра доставить Верховному готовый флаг. Действительно, на другой день трехцветный бело-сине-красный русский флаг, с вышитым на нем словом ОТЕЧЕСТВО, был уже в руках Верховного, который, стоя на крыльце дома и держа флаг в руках, любовался им.

При виде меня он обратился ко мне со словами:

– Хан, пожалуйста, передайте этот флаг конвою!

Получив флаг из рук Верховного, я вручил его начальнику конвоя Главнокомандующего полковнику Григорьеву, а тот, в свою очередь, – туркмену-знаменосцу, который неизменно носил этот флаг до 9 часов утра рокового дня 31 марта 1918 года.

Когда Верховный посылал нас в атаку, то флаг оставался около него воткнутым в землю. В других случаях его держал в руках туркмен-текинец, находившийся подле Верховного. Во всех боях под этим флагом, рядом с Корниловым, всегда оставались генерал Романовский, полковник Трухачев, Патронов, Говоров, Долинский и другие.

Как только Верховный занимал свою позицию на передовой линии, так сыпались пули, направленные большевиками на этот флаг. Любили большевики пальнуть по эмблеме Великой России! Несмотря на это кощунство, флаг гордо, красиво, высоко развевался над головой Пророка, а его верующие ученики с гордостью умирали за этот флаг и за своего Пророка…

Так что эта святая идея и сам флаг родились в станице Ольгинской 13 февраля 1918 г., но автора этой идеи так и не смогли найти – он как в воду канул! Загадкой навсегда остались его фамилия, имя и отчество – хотя сам Верховный должен был знать его по имени, когда тот преподносил ему палку в память об обороне «Орлиного Гнезда»!

После гибели Верховного в 9 часов утра 31 марта 1918 года мы увезли его тело из разрушенной снарядом хаты, оставив флаг у генерала Деникина. Дальнейшая его судьба осталась неизвестной.

4) Что сталось с его конем Буланом?

Это была кобыла, которую Верховный назвал Буланом из-за ее золотисто-гнедой масти. Она была поймана корниловцами на поле сражения на австрийском фронте. Она принадлежала австрийскому офицеру.

13 февраля 1918 года в 10 часов утра, когда я, возвратившись из конвойной команды, куда ходил вручать флаг, молодой унтер-офицер Корниловского полка Дронов попросил доложить Верховному о его прибытии.

– Меня хочет видеть солдат Корниловского полка? – удивленно спросил Верховный, и вышел на крыльцо.

– Ваше Высокопревосходительство! Вам от полка! – отчеканил бравый унтер Дронов, подводя «Батьке» нервную, красивую, высокую и статную кобылу.

Верховный, как всякий природный казак, всосавший любовь к лошадям буквально с молоком матери, так и впился глазами в красавицу-кобылу. Приласкав ее, он поспешил изъявить свою благодарность подошедшему полковнику Неженцеву. С тех пор унтер-офицер Дронов оставался вестовым Верховного до его последней минуты.

В Елизаветинской станице, после того, как мы уложили в гроб тело Корнилова и поставили на стол, я сдал кобылу в обоз Корниловского полка. Седло, на котором ездил Верховный, было австрийского военного типа.

В середине апреля 1918 года я увидел в станице Мечетинской какого-то кубанского казака на крайне исхудавшей кобыле, в которой сразу же узнал Булана. Оказалось, что ее продал этому кубанцу кто-то из обозников-корниловцев. Узнав об этом, новый Главнокомандующий генерал Деникин приказал разыскать и выкупить. Но подробностей я не знаю, так как уехал в Новочеркасск.

5) Носил ли он оружие?

Из оружия Верховный всегда носил при себе заряженный семизарядный маузер малого размера, но никто из участников 1-го Кубанского похода не помнит, чтобы «Батька» пускал его в ход. Но, несмотря на то что он ни в кого не стрелял из своего маузера, Корнилов всегда держал пистолет заряженным, вместе с черными, без верхней крышки, часами марки «Павел Буре», коробкой спичек, свечой, записной книжкой и карандашом. Ночью, когда ложился спать, они лежали на стуле или табурете возле его головы, а днем – на столе, за которым работал.

6) Курил ли он? Пил? Что любил из кушаний и напитков?

Дроздовский у захваченного танка.

Верховный не курил, любил в походе выпить только одну рюмку водки перед обедом. Но это удовольствие не всегда имел. Когда я доставал ему бутылку водки, то он оставался очень доволен и советовал мне спрятать ее от жадных глаз любителей выпить. Верховный ел медленно и не был требователен к еде.

7) Расскажите историю бурки Верховного.

Эту бурку в день соединения Добровольческой армии с Кубанским отрядом в ауле Шенджий преподнес мне ротмистр князь Султан-Гирей Клыч (будущий генерал соратник белых казачьих атаманов П. Н. Краснова, А. Г. Шкуро и Гельмута фон Паннвица во время Великой Отечественной войны и казненный вместе с ними в Москве в 1947 году. – Авт.), а я Верховному. Он эту бурку не носил, а употреблял в походе как одеяло, а иногда клал на служившую ему постелью охапку соломы как тюфяк. В день гибели Корнилова эта бурка лежала на кровати, и часть ее свисала с кровати, доходя до самого пола. Граната пробила стену дома и прошла через бурку, прежде чем убить Верховного.

8) Что сталось со всей одеждой генерала Корнилова? У многих добровольцев хранились кусочки его одежды.

Тело Верховного привезли в станицу Елизаветинскую, его внесли в первую попавшуюся хату и стали готовить к погребению. Через полчаса была приготовлена теплая вода. Мы (я, казачка-хозяйка дома и сестра милосердия – жена ротмистра Натанзона, также являвшегося адъютантом Корнилова. – Авт.) положили тело в цинковую ванну и стали обмывать теплой водой. Обмывать Верховного пришлось трижды, так как из тела продолжала сочиться кровь, которую никак не удавалось остановить. Обмыв, наконец, тело Корнилова, его переодели в чистое и положили на стол в углу хаты, поставив часовыми туркмен-текинцев с саблями наголо.

Пришел православный священник – тот самый батюшка, в чьем доме Корнилов со штабом останавливался в день прихода добровольцев в Елизаветинскую, и отслужил панихиду. Весть о гибели Верховного мгновенно разнеслась по станице, и все, даже раненые, кто еще мог самостоятельно передвигаться, приходили поклониться телу любимого вождя. Закаленные офицеры-фронтовики, прошедшие огонь и плен, видевшие тысячи смертей, рыдали, как малые дети. Их любовь к Верховному была так велика, что, пока тело Корнилова обмывали и готовили к погребению, его черная бурка, брюки, полушубок и папаха с белой лентой, оставленные для просушки, были разрезаны на куски и разобраны на память.

Наступила темнота. Тело Верховного положили в гроб и, забив гвоздями, поставили на дроги впереди обоза…

9) Что стало со всеми личными вещами генерала Корнилова?

Все личные вещи генерала Корнилова, бумажник, окровавленные кольца и его маленький крест-тельник на тонкой золотой цепочке я вручил дочери Главнокомандующего, Наталье Лавровне, по приезде в Новочеркасск.

10) Был ли еще кто-нибудь убит или ранен при взрыве снаряда на ферме?

Этим же снарядом был убит и раненый кубанский казак, лежавший на операционном столе в соседней комнате. Этот казак вместе с однополчанами чистил во дворе фермы пулемет и был ранен предыдущим снарядом. Этого раненого казака Верховный приказал внести в операционную, оборудованную в доме, и позвать с позиции доктора, чтобы скорее облегчить его страдания. Но доктор подоспел не к скончавшемуся до его прибытия казаку, а к лежавшему при смерти Верховному.

11) Сколько текинцев из полка осталось в живых после похода из Быхова?

Всех текинцев, оставшихся в живых и добравшихся до Ахала, было не более 150 человек. Это мне сказал командир текинцев Ураз-Сердар, командовавший Закаспийским фронтом, когда я приехал в его распоряжение в Байрам-Али, где стоял штаб его фронта. В Кубанском походе текинцев было шесть человек и три киргиза, так как один взвод 4-го эскадрона текинского полка состоял из киргизов.

12) Что сказал генерал Корнилов, когда узнал, что донской отряд атамана Попова уходит в степи?

Он жалел, что у русского человека так мало развит организаторский инстинкт.

13) Высказывал генерал Корнилов в походе какие-либо планы на будущее России?

Верховный имел одну священную мечту и план – довести Россию до Учредительного собрания и видеть свою Родину сильной и свободной от всяких иностранных влияний, главным образом немецких.

14) Беспокоился ли он о семье?

30 марта 1918 г., идя с Верховным на передовую линию под Екатеринодаром, мы попали под сильнейший обстрел большевиков, открывших по нам артиллерийский, ружейный и пулеметный огонь. Верховный и я были совершенно одни в открытом поле. Он, глядя на меня, приказал мне залечь и не идти за ним дальше, чтобы не увеличивать цель. Я напомнил ему о данном им его супруге Таисии Владимировне слове не оставлять Верховного никогда и быть с ним повсюду. Этим напоминанием о семье я хотел побудить его не рисковать своей жизнью. Но Корнилов, взглянув на меня с весьма недовольным видом, сказал: «Идемте!» Мне показалось, что Верховный вовсе не хотел думать о семье в этот миг смертельной опасности.

Несколько ранее, в Елизаветинской станице, он был очень рад явившемуся на помощь Добровольческой Армии из станицы Брюховецкой пополнения в составе 60 молодых казаков в конном строю. Уловив его хорошее настроение, я напомнил ему о семье. Глядя в ясное весеннее небо, Корнилов сказал:

– Я очень рад, что семья находится в безопасности в руках верного человека.

Этот верный человек был казак-осетин, генерал Эльмурза Мистулов, приютивший семью Верховного на Тереке.

– А как вы думаете, Ваше Высокопревосходительство, Юрик (сын Корнилова. – Авт.) не боится сейчас жить среди настоящих разбойников? Он ведь нас, текинцев, принимал за башибузуков и боялся.

– Нет, Хан, я не думаю. Он ведь сам башибузук.

– Ваше Высокопревосходительство, Юрик был бы очень доволен и счастлив, если бы он сейчас находился с нами, разбирая большевистские снаряды.

Он засмеялся и сказал:

– Да, Хан, он очень любопытный во всем!

Больше я не вспоминал о семье, так как не было времени думать даже о самом себе.

15) Кто увез на Терек семью генерала Корнилова?

На Терек семью генерала Корнилова увез осетин, истопник Владикавказской железной дороги, верный человек генерала Мистулова, приславшего этого человека с письмом Верховному. Сопровождал семью на Терек инвалид Текинского полка корнет Толстов.

16) Разговаривал ли генерал Корнилов с текинцами и с вами по-туркменски в походе?

Верховный при встрече с туркменами говорил на их языке. Он иногда спрашивал у меня по-текински названия предметов, забытых им.

17) Кто из офицеров был в Ростове в штабе генерала фон Арнима, командующего германской армией?

Подразделение Кониловского полка.

В начале мая 1918 года ко мне прибыл из располагавшегося в Ростове-на-Дону штаба командующего германскими оккупационными войсками генерала фон Арнима немецкий офицер-кавалерист в сопровождении унтер-офицера. Я тогда жил в Новочеркасске в доме купца казака Ивана Андреевича Абрамова…

Застав меня в присутствии двух других русских офицеров – мичмана Трегубова Морской роты Офицерского (Марковского) полка и поручика Продуна Офицерского полка (им было негде ночевать и я пустил их «на постой»), германец попросил меня прибыть в главный германский штаб в Ростове побеседовать по крайне важному делу. Его направил ко мне, как он сказал, генерал П. Н. Краснов.

Не желая попасть в щекотливое положение, я попросил у немецкого офицера взять с собой обоих марковцев, мотивируя это невозможностью для себя, как офицера русской Добровольческой Армии (формально продолжавшей находиться в состоянии войны с Центральными Державами!), допустить, чтобы на его доселе незапятнанное имя легла хотя бы малейшая тень подозрения в связях с противником. Взяв с меня слово быть назавтра в Ростове, немец уехал.

На другой день я прибыл в Ростов, но, прежде чем ехать в германский штаб, отправился в редакцию газеты «Приазовский Край» посоветоваться с ее издателями Сувориным и Краснушкиным, как быть. Они посоветовали мне съездить к немцам и узнать, в чем дело.

Узнав о том, что я беру с собой двух офицеров-марковцев, Краснушкин заметил: «Вы большой патриот и разумный человек!»

Меня очень любезно принял немецкий генерал в своем штабе, расположенном в здании ростовского Палас-Отеля, спросив первым делом, действительно ли я состоял адъютантом генерала Корнилова? Получив, через переводчика, утвердительный ответ, он пояснил, что уже справлялся у нескольких русских о гибели генерала Корнилова, но хотел бы узнать в точности, как и при каких обстоятельствах это произошло, добавив: «Вас рекомендовал нам генерал Краснов; по его словам, вы были самым близким к генералу Корнилову лицом и точно знаете все об этом происшествии».

Я подробно изложил генералу фон Арниму все обстоятельства гибели Верховного. Немецкий генерал поблагодарил меня, сказав о Корнилове буквально следующее: «Он был большой патриот и хороший генерал. Жаль, что русские не уберегли его. Придет время – и они же, убившие его, поставят ему памятник!»

18) Вспоминал ли он прошлое? Сибирь, Туркестан, свое путешествие в Кашгариб, Японскую войну?

В Быхове Корнилов подробно и увлеченно повествовал товарищам по заключению о своей миссии в Афганистан. В одежде туркмена, трудно отличимый от них из-за своих монголоидных черт лица, ведя двух нагруженных пшеницей двугорбых верблюдов, Корнилов переплыл бурную Аму-Дарью на «гупсэрах» (надутых воздухом козлиных шкурах). На гупсэрах (или «гупсярах») контрабандисты-афганцы нелегально переплывали на русскую, а туркмены и таджики – на афганскую сторону.

Афганцы везли находившимся в русском подданстве туркменам, киргизам и бухарцам главным образом кок-чай (зеленый чай), шелка и разные ковры. Туркмены и таджики контрабандой доставляли афганцам русское оружие и патроны, применявшиеся афганцами против англичан (что, возможно, заставляло русскую пограничную стражу смотреть на это дело сквозь пальцы).

Корнилов под видом туркмена переплыл Аму-Дарью, снял тайно план афганской пограничной крепости и тем же манером, на «гупсэрах», благополучно добрался до русской крепости Кушки на противоположном берегу Аму-Дарьи.

19) На каких европейских и азиатских языках он говорил?

Кроме туркменского, генерал Корнилов, из восточных языков, свободно владел киргизским, китайским и фарси (языком, понятным персам, таджикам и афганцам), а из европейских – немецким, французским и английским (так, он каждый день отправлял из Быховской тюрьмы со мной письма на английском языке в британскую военную миссию. Я лично передавал письма Корнилова главе английской миссии генералу Бартеру и привозил его ответы Верховному.

20) Известны ли имена семи солдат, попавших с ним в плен в 1915 году?

Нет.

21) Какая часть его жизни была ему более всего приятной? Какая нет?

Самая хорошая эпоха в его жизни, о которой он с удовольствием вспоминал, это когда он путешествовал по Кашгарии, Туркестану, Монголии, а во время его бегства из Быхова на Дон – визит детей. Из самых неприятных – предательство мужика-проводника и день 26 октября. В бытность в Новочеркасске, среди семьи, он не раз вспоминал об этих эпизодах и говорил, показывая на меня головой: «Вот Хан знает все это! Правда, Хан, мы с вами пережили очень тяжелые времена в пути?»…

22) Какими орденами он был награжден? Рисовал?

Он был награжден государем императором орденом Святого Георгия 3-й степени, носившемся на шее, и 4-й степени, который носился на груди; Почетного легиона и самым высоким орденом Англии – Святого Михаила и Бани, с повязкой через плечо. Немного рисовал.

23) Кто из русских исторических героев ему импонировал?

Не знаю, но он хорошо отзывался о Китченере и Фоше – отдавал им должное.

24) Говорил он когда-нибудь о своих предках? Как и откуда они пришли в Сибирь?

Не слышал.

25) В каких войнах участвовал его отец?

Не знаю.

26) Кто из русских художников, писателей, поэтов ему нравился?

Не могу сказать, не знаю.

27) Как он называл Керенского?

До переворота, т. е. до 28 августа 1917 года, Корнилов называл Керенского «говоруном» и «мямлей», а после 28 августа из его уст вырвалось: «Негодяй!» И это слово он повторил уже 26 ноября 1917 года, поздравляя своих любимых текинцев с Георгиевским штандартом.

28) Его любимые поговорки, стихи, пословицы?

Не помню.

29) Когда женился и где?

Не могу сказать.

30) Были ли дети, кроме Наталии и Юры?

Были, но умерли в детстве.

31) Какие у него были ранения? Была ли перебита нога, рука?

Мне кажется, он был ранен в ногу и в левую руку во время Первой мировой войны. Так, в бою 26 ноября 1917 года он не мог сам остановить взбесившегося под ним жеребца. Тогда он попросил меня удержать его, сказав, что его собственная раненая рука бессильна удержать коня.

32) Опишите его палку. Что стало с ней?

Палка Верховного была дубовая, со слегка согнутой рукояткой. Эта неизменная палка исчезла среди обломков и мусора в день его смерти. На изгибе палки были вырезаны ножом слова «Орлиное гнездо. 29 апреля 1915 г.»

33) Имел ли генерал Корнилов какое-либо имущество?

Имел дом и землю в Сибири. О них он спрашивал брата-сибиряка, служившего в 4-м Сибирском казачьем полку. Он приехал в середине августа 1917 года навестить брата Лавра, как он величал Корнилова. Это было их последним свиданием.

Верховный обедал с братом и беседовал с ним о хозяйстве в Сибири. За столом присутствовали генералы: Лукомский, Крымов, Деникин, Марков, полковник Кислов, Аладьин, советник и политический консультант Корнилова Завойко, полковник Галицин, прапорщик граф Шувалов, поручик Долинский, Таисия Владимировна, Наталья Лавровна, Юрик и я.

34) Было ли выпущено в Быхове или в Ростове до похода воззвание Добровольческой армии с портретом генерала Корнилова?

В Быхове не было выпущено воззвания, но в Ростове были выпущены несколько воззваний поддержать Добровольческую армию и записываться в армию, но они были без портрета генерала Корнилова…

35) Получили ли вы значок 1-го Кубанского похода?

Перед самым своим отъездом в Хиву я пришел проститься с генералом Африканом Петровичем Богаевским (преемником генерала П. Н. Краснова на посту Донского атамана. – Авт.).

– Почему, Хан, вы не носите значка 1-го Кубанского похода?

– Я не имею его, Ваше Превосходительство! Достаточно для меня, что я был адъютантом, верным и любимым человеком Верховного, а значок для меня не имеет значения, – ответил я.

Не прошло и трех дней, как Африкан Петрович вызвал меня к себе по телефону и собственноручно приколол мне на грудь значок первопоходника, сказав при этом:

– Вот, славный Хан, я потребовал для Вас из Екатеринодара.

Значок, видимо, был одним из последних, и номер его был 824.

Примечания автора:

Всего таких знаков было выдано, по разным источникам, от 4 до 5 тысяч. Этот знак был установлен генералом А. И. Деникиным, как главнокомандующим Вооруженными силами Юга России, приказом № 499 для всех участников Ледяного похода. Он представлял собой:

«Терновый венец оксидированного серебра, 30 миллиметров в диаметре, пересеченный снизу слева вверх направо серебряным же мечом, рукоятью вниз, 50 миллиметров длиною. Оборотная сторона гладкая, с набитым порядковым номером награжденного.

Для всех чинов, состоявших в строю и принимавших участие в боях с большевиками, – лента, на которой носится знак, Георгиевская, с круглой розеткой национальных цветов (бело-сине-красная).

Для нестроевых и гражданских чинов, участия в боях не принимавших, – лента ордена Святого Владимира (красная, с двумя черными полосами) и с такою же розеткой национальных цветов».

Позднее форма этого знака в несколько измененном виде (золотой меч вместо серебряного и отсутствие розетки национальных цветов) повторилась в военном ордене «За Великий Сибирский поход» армии адмирала А. В. Колчака.

Взгляд со стороны

В кругах белой эмиграции отношение к личности Л. Г. Корнилова было далеко не однозначным. Монархисты считали его ставленником Временного правительства и виновником ареста императорской семьи. Более того, ему также приписывались действия, направленные на развал дисциплины императорской армии.

Сторонники Л. Г. Корнилова были вынуждены всеми доступными им средствами опровергать эти утверждения. Так, в сборнике, посвященном 50-летию Кубанского похода, была помещена специальная статья, построенная на воспоминаниях бывшего начальника особого отдела по назначению высших чинов (начальника отдела кадров) Главного штаба генерал-лейтенанта Архангельского. В ней он свидетельствует, что назначение генерала Корнилова на должность командующего войсками Петроградского военного округа произошло не по воле Временного правительства, а по решению императора Никола II за два дня до его отречения. Так, Архангельский утверждал, что «за два дня до отречения Государя генерал Михневич, как начальник Главного штаба, и я приехали на заседание Совета министров… чтобы выяснить вопрос снабжения боевого фронта. Во время переговоров выяснилось, что главные затруднения следуют от революционных комитетов и враждебно настроенных боевому фронту рабочих, которые всячески саботируют доставку на фронт боевых и жизненных припасов». Именно тогда Архангельский предложил назначить на должность командующего Петроградским военным округом генерала Л. Г. Корнилова, «овеянного боевой славой и популярного как в армии, так и среди народных масс, и особенно после его легендарного побега из австрийского плена. Эта кандидатура тут же была одобрена всеми присутствующими, не исключая и Керенского, занимавшего тогда пост министра юстиции».

По предложению генерала Архангельского тут же было решено послать две телеграммы – одну в корпус Л. Г. Корнилова, другую в Ставку генералу М. В. Алексееву с просьбой испросить высочайшего соизволения Государя на это назначение. «На посланную генералом Алексеевым Государю Императору телеграмму Государь положил резолюцию «исполнить», что произошло накануне его отречения от престола.

На этом основании утверждения о назначении Корнилова на должность командующего Петроградским военным округом по воле Временного правительства сторонники генерала призывали считать беспочвенными. Правда, они не учитывали тот факт, что в то время Николай II, озабоченный беспорядками в стране, судьбой собственной семьи, оторванный от столицы и от родных, уже практически не принимал никаких серьезных самостоятельных решений.

Похороны М. В. Алексеева.

Также неубедительно звучат и опровержения в убийстве неким унтер-офицером Кирпичниковым своего офицера в первые мартовские дни 1917 года и награждение его за этот «подвиг» Л. Г. Корниловым. Опять-таки, ссылаясь на свидетельства генерала Архангельского, который не был очевидцем данного случая, сторонники Л. Г. Корнилова пишут:

«Что касается вопроса о награждении унтер-офицера Кирпичникова якобы за убийство своего офицера – это сплошной вымысел. Генерал Архангельский свидетельствует, что гвардии капитан Лашкевич был убит выстрелом из чердака одним из вольноопределяющихся, личность которого не установлена (курсив – авт.) Унтер-офицер Кирпичников никакого отношения к этому убийству не имеет и был награжден Георгиевским крестом за боевые подвиги на фронте. Награждение это, как и других чинов запасного батальона, состоялось согласно представлениям из действующей армии… во время посещения генералом Корниловым запасного батальона лейб-гвардии Волынского полка.

Унтер-офицер Кирпичников не был даже революционно настроен и пользовался в батальоне репутацией строгого начальника, о чем свидетельствует данная ему солдатская кличка «мордобой». Впоследствии он присоединился к Добровольческой армии, но, к сожалению, туда с ним пришла и незаслуженная им клевета, что он убил своего офицера. Генерал Кутепов, в войска каторого он попал, не разобравшись в сущности всего дела, поверил слухам и приказа его расстрелять…»

(Вестник первопроходца. С. 73–74.)

Таким образом, и данные доводы построены на весьма слабой доказательной базе. Безусловно, по своему характеру генерал Корнилов не мог поощрять солдата, поднявшего руку на своего командира. Но в данной истории слишком много условностей, для того чтобы брать ее на веру. И, в частности, решение генерала Кутепова о расстреле унтер-офицера Кирпичникова было построено не на личных эмоциях, а на свидетельствах многих очевидцев.

В 1927 году штабом РККА была издана книга Е. И. Мартынова «Корнилов. Попытка военного переворота». В ней было подробно описано следственное дело Корнилова, приведены отрывки из его приказов, речей и т. д. В характеристике генерала Л. Г. Корнилова автор отмечает такие его недостатки, как честолюбие, крайнее самолюбие, болезненную обидчивость, плохой подбор людей, излишняя наивная доверчивость к этим людям.

Жетон Корниловского полка.

В то же время он пишет: «Крупным достоинством Корнилова было отсутствие в нем корыстолюбия. Чрезвычайно умеренный в своих привычках, равнодушный не только к роскоши, но даже к простому комфорту, он не чувствовал потребности в деньгах и посреди той вакханалии воровства и хищений, которая характеризует закат царской монархии, остался безупречным до конца».

Генерал А. П. Богаевский, давая значительно позже характеристику личности и оценку деятельности Лавра Георгиевича, отмечал: «Россия в лице генерала Корнилова потеряла великого патриота, талантливого полководца, сильной воли и ума государственного человека. Лавр Георгиевич положил первый камень возрождения новой, великой, единой, неделимой России и отдал за нее жизнь… Имя его навсегда останется достоянием истории человечества, проявившего беззаветную храбрость и крепкую любовь к родной земле».

От чести к позору…

В Бразилии (город Сан-Пауло) в 1963 году была издана книга бывшего генерал-майора Ивана Касьяновича Кириенко «От чести и славы к подлости и позору февраля 1917 года». В предисловии к этой книге автор пишет: «Можно быть уверенным, что эта книга будет встречена «в штыки» и «левыми», и «правыми» кругами нашей эмиграции. Первыми – поголовно всеми, ибо всех их она третирует как виновников крушения нашей Родины. Из вторых же – теми, которые, в сущности, тоже являлись таковыми же предателями ее подлинно национальных интересов или их приверженцами и сознательными или слепыми поклонниками».

Генерал И. К. Кириенко утверждает, что вопреки бытующему мнению о том, что начало создания Добровольческой армии было положено генералом М. В. Алексеевым 17 ноября 1917 года, он лично начал ее создание 6 ноября 1917 года, когда он прибыл в Новочеркасск с 16 офицерами и 10 солдатами сформированного им еще в августе того же года в Киеве 1-го Георгиевского полка. Именно тогда, обратившись к донскому атаману А. М. Каледину, он получил разрешение начать формирование Георгиевского полка.

И. К. Кириенко.

Узнав от генерала Каледина о том, что 2 ноября в Новочеркасск приехал генерал М. В. Алексеев, генерал Кириенко отправился к нему на доклад. Он нашел его в вагоне на вокзале в штатском костюме, где и доложил о начале формирования Георгиевского полка. По словам Киприенко, «генерал Алексеев иронически отвернулся и, отвернув голову к окну, как бы нехотя сказал: «Ну что же, попробуйте». А на следующий день посоветовал ему ехать в Ставрополь и прибавил: «Там начните наше формирование».

На этом основании Кириенко делает вывод, что «в это время сам генерал Алексеев никакого формирования Добровольческой армии еще не предпринимал». И далее он пишет, что «в последующие дни состав 1-го Георгиевского полка увеличился до 120, а затем до 300 человек, и уже 21 ноября вступил в бой с большевиками под Нахичеванью и в дальнейшем почти месяц задерживал Красную Армию Сиверса».

Таким образом, из этого материала видно, что с самого начала «белого» движения среди его лидеров разгорелась борьба за первенство, и на этой основе в последующим возникли серьезные разногласия.

Далее Кириенко пишет о том, как происходило формирование Добровольческой армии. При этом он неоднократно говорит о том, что прибывшие в Новочеркасск генералы М. В. Алексеев, А. И. Деникин, Л. Г. Корнилов явились туда не для организации борьбы с «красными», а спасая свои жизни. В частности, он пишет: «генерал Алексеев приехал на Дон вовсе не для борьбы, а только спасаться и поджидал семью, чтобы уехать за границу».

После 21 декабря Георгиевский полк по приказу генерала М. В. Алексеева был переведен из Новочеркасска в Ростов-на-Дону. В то время этот город стал местом сбора различных людей, спасавшихся от революции. Кириенко пишет: «По прибытии в Ростов меня поразило громадное количество болтающегося праздно по городу «офицерства», вернее «ахвицерства» – толпами оно фланировало по главной улице и заполняло многочисленные рестораны, кофейни и кондитерские. Многочисленные призывные воззвания, расклеенные по городу, производили на них очень слабое впечатление, оказывается, что это ахвицерское хулиганье, носящее офицерские погоны, осмелилось даже устроить митинг, на котором было решено в добровольческие организации не записываться, как несоответствующие духу времени».

В самом конце декабря 1917 или в начале января 1918 года генерал Алексеев со штабом переехал в Ростов и расположился в особняке Парамонова. «Основоположника и первосоздателя» Добровольческой армии генерала Корнилова еще не было. Пышно расцветающий штаб генерала Алексеева и Деникина поражал своими размерами… В другом доме Парамонова было общежитие для служащих чинов штаба, по вечерам собирались по комнатам все «храбрые адъютанты, офицеры» и служащие молодые барышни, пили вино, хохотали и раздавались женские взвизгивания…

В общежитии штаба стоял смех, пьянствовали и флиртовали вовсю, и никто из этих «господ» не подумал, что их место там, где с завтрашнего дня начнет обильно литься наша кровь. До самого 1-го Кубанского похода я от штаба не получил ни одного добровольца, ни одного врача, ни одной сестры милосердия. Ни верховному главнокомандующему, ни просто главнокомандующему не было времени подумать о сражающихся».

14 января 1918 года И. К. Кириенко наконец-то был вызван в штаб Добровольческой армии, где от генерала А. И. Деникина получил задачу выдвинуться с Георгиевским полком на станцию Неклиновку и совместно с частями полковника А. П. Кутепова организовать там оборону. Но когда Георгиевский полк прибыл на эту станцию, то нашел там «одинокий паровоз с двумя вагонами, где жил полковник Кутепов. Станция была мертва. При полковнике Кутепове было только два офицера. Когда я рассказал полковнику Кутепову о Таганроге и его отряде и что он должен дать мне указания, то полковник Кутепов ответил, что уже больше недели как он оставил Таганрог, а отряд его состоял из нескольких десятков таганрогской молодежи, кое-как вооруженной, которая после столкновения с местными большевиками не захотела оставлять Таганрог и разошлась, а у него только 18 его гвардейских офицеров, высланных как охранение в направление на Киев, о чем он послал донесение в штаб и никаких указаний больше не имеет».

В бои с подошедшими частями большевиков Георгиевский полк вступил через несколько дней. «Мы продвигались вдоль железной дороги и после короткого боя захватили станцию Матвеев Курган и брошенные большевиками два поезда, а за околицей деревни захватили два орудия…

Заняв станцию Матреев Курган 18 января 1918 г., я остановил наступление, так как за станцией протекала река Миус…»

С 17 на 18 января 1918 года в Ростов-на-Дону прибыл генерал Корнилов. Однако он, несмотря на многочисленные просьбы Кириенко и Кутепова, не смог прислать им ни одного человека в качестве подкрепления.

О том, как происходило формирование Добровольческой армии, И. К. Кириенко пишет следующее: «Возмущенный подполковник Святополк-Мирский сообщил мне довольно неприятные и удивительные новости, а именно, что в городе (Ростове. – Авт.) открыто много вербовочных бюро. Довольно было появиться трем офицерам какого-либо полка и заявить о своем желании формировать свой полк, как они получали разрешение на формирование; формировались сразу кавалерийские полки и артиллерийские батареи без лошадей и орудий, саперные части, юнкерский батальон, студенческий и даже какой-то отряд «черная рука». Появился отряд в лисьих шапках с длинными лисьими болтающимися хвостами из женских горжеток, дань «от благодарного населения», как называли в Добровольческой армии награбленные вещи. Все это болталось по Ростову, но на фронт не посылалось, и еще формировалось много каких-то учреждений, это только позволяло уклоняться от поступления в ряды армии и затрудняло учет офицерства и добровольцев и что для отличия уже записавшихся в ряды какой-либо части, от праздношатающихся и уклоняющихся, приказано поступившим уже в армию носить на левом рукаве нашитый угол из трехцветной национальной ленты».

В середине января в Ростов прибыл Корниловский ударный полк во главе с капитаном Неженцевым. По городу этот полк ходил, распевая свой гимн, где была такая строка: «Мы былого не жалеем, царь нам не кумир». Правда, вскоре эту строчку для того, чтобы не раздражать ростовчан, заменили другой. Этот полк по приказу Л. Г. Корнилова был оставлен в Ростове и начал усиленно снабжаться всем необходимыми и пополняться людьми, при том, что другие части, находившиеся на линии огня, редели с каждым днем. Кириенко пишет: «Стыдно было вспоминать, что творилось в тылу и это «верховные» видели, знали и допускали, подкреплений не присылали. С кровавыми боями, чтобы не быть окруженными все прибывающими новыми красными силами, я начал бесконечный отход с боями на Ростов, а там еще продолжали плясать… Постепенно умирая, к 6 февраля 1918 года мы отступили до самого Ростова».

В доказательство своих слов Кириенко приводит письмо генерала М. В. Алексеева от 18 января 1918 года. В частности, он пишет: «По почину супруги начальника Ростовского гарнизона Веры Николаевны Чернояровой и сочувствующих делу лиц, в Ростове собрано 28 414 руб. 35 копеек на устройство елки участникам боев в ноябре – декабре 1917 г. и в январе 1918 г. По соглашению с жертвователями суммы эти распределены мною так:

14 207 руб. 17 коп. офицерам и юнкерам Особого Юнкерского батальона и артиллерийского дивизиона, участвовавших в боях под Нахичеванью и Ростовом с 26-го ноября по 3-е декабря 1917 года.

14 207 руб. 13 коп. тем частям Добровольческой армии, участвовавшим в боях 13–17 января 1918 г. между ст. Неклиновка – Матвеев Курган. Не зная перечня всех частей, принимавших участие в этих боях, причитающуюся сумму передать полковнику Кутепову.

Предписываю в каждой группе составить комиссию из участников всех частей по назначению начальствующих лиц. Комиссия должна разработать вопрос, как желательно использовать полученные деньги. Краткий отчет в использовании должен быть представлен мне для ознакомления жертвователей».

Из данного письма видно, что М. В. Алексеев в конце 1917 и начале 1918 года не знал не только истинное количество, но и состав подчиненных ему войск. Также кощунственно во время тяжелых боев выглядит история с какими-то подарочными деньгами. К тому же Георгиевский полк, как утверждает Кириенко, «никаких денег ни от кого не получил. Предполагаю, что причитавшиеся только нам двум, мне и Кутепову, деньги пошли на устройство штабных пирушек или были розданы «особым» батальонам и полкам из трех человек, в боях не участвовавших».

9 февраля 1918 года Георгиевский полк вновь был направлен на фронт, на этот раз в район Гниловской станицы.

В 8 часов вечера 9 февраля 1918 года Добровольческая армия выступила из Ростова в так называемый 1-й Кубанский поход. Всего вышло около 2,5 тысячи человек. Большое количество раненых, не способных передвигаться, было оставлено в Ростове и Новочеркасске. Позже почти все они были перебиты пришедшими туда красными частями.

Город Ростов замер. На улицах ни одной живой души. Только крупными хлопьями падал снег.

Впереди, протаптывая дорогу в глубоком снегу, двигался Георгиевский полк, в строю которого оставалось всего 120 человек. Следом пешком, опираясь на палку, шел генерал Алексеев, рядом с ним шли генералы Корнилов, Деникин, Романовский, Марков и другие, а также люди, одетые в штатское платье. Видимо, из политического отдела армии. Видя это, Кириенко взял из обоза экипаж, захваченный его людьми в бою, и предложил его Алексееву. Тот с благодарностью принял это предложение, и дальше ехал уже в экипаже.

На следующий день, перейдя Дон по тонкому льду, Добровольческая армия вошла в станицу Ольгинская. 12 февраля в Ольгинской была назначена дневка. Только тут стало известно, что генерал Корнилов решил вывести армию из того тяжелого положения, в котором она оказалась в Ростове, осажденном красными со всех сторон. Но четкого плана операции у него не было. Почему-то многие считали, что поход совершается для того, чтобы соединиться с вышедшими из Новочеркасска казаками. «Тут будет уместно сказать, – пишет Кириенко, – что Корнилов не пользовался ни доверием, ни любовью большинства добровольцев, первыми явившихся на Дон, кроме разве только его любимого ударного корниловского полка… Не был он, Корнилов, популярен уже потому, что был в самом начале бунта правой рукой Керенского, был назначен им, по особому к нему доверию, командующим Петроградским военным округом, ему было поручено новым революционным правительством арестовать императорскую семью, что он и выполнил охотно и очень грубо, окружив арестованных разнузданной солдатчиной.

Формирование генералом Корниловым каких-то новых ударных батальонов, предназначенных для защиты революции, тоже не могло способствовать его популярности. Эти революционные формирования должны были служить примером, как говорилось в приказе генерала Корнилова, старым доблестным и покрытым славой полкам императорской армии?!

Окончательно разочаровавшись в наших «вождях», я понял, что генерал Корнилов ведет нас не на соединение с уходящими из Новочеркасска казачьими частями, а на Кубань, в то время кишевшую большевиками.

Генерал Корнилов приказал собраться к нему всем начальникам отдельных частей и ячеек. Собралось больше 30 человек начальников различных отрядов. Было тут все, до начальников каких-то «зеленого дьявола», «черной руки» и «лисьих хвостов», и тут раздалось в первый раз единственно разумное слово генерала Корнилова, что так воевать нельзя и необходимо, для удобства командования и действий в бою, объединить все в два полка. Поэтому он приказал всем маленьким отрядам и ячейкам немедленно явиться в распоряжение генерала Маркова, которого он назначает командиром этого 1-го полка. Остаткам моего 1-го Георгиевского полка войти в Кониловский ударный полк, составив его 3-й батальон. Туда же явиться и сформированному из ростовских студентов отряду, составив четвертый батальон Корниловского полка, командиром которого генерал Корнилов, конечно, назначил своего любимца капитана Неженцева».

Далее И. К. Кириенко жалуется на те трудности, которые пришлось испытать его подчиненным в составе новой части. Он пишет: «Генерал Корнилов, вопреки необходимости и здравому смыслу, повел свою армию, т. е. горсточку русских офицеров, юнкеров и мальчиков-кадет через бушующую как море Кубань к ее столице Екатеринодару. Вел он бедных офицеров большими переходами, по открытым степям, не считаясь ни с силами, ни с жизнями своих подчиненных, к чуждому им Екатеринодару, не давшему никаких решительно стратегических выгод для армии. Генерал Корнилов преследовал какую-то свою, одному ему известную, цель и пусть на память его одного и ляжет ответственность за напрасно погубленные молодые жизни лучших русских людей. 14 февраля 1918 года в станице Хомутовской к нам присоединились ушедшие из Новочеркасска пять сестер милосердия…»

«С тяжелыми, ненужными боями мы шли по Кубанской области. Почти каждую станицу брали с боя, количество раненых возрастало быстро. Обоз с ранеными тянулся на несколько верст, впереди обоза, справа, слева и с тыла шли боевые части, которым приходилось утопать в размокшем черноземе и изморенным до предела, с боем занимать станицы для ночлега.

Генерал Корнилов не жалел достойнейших и честнейших людей, людей, не примирившихся с бесчестием Отечества; он упрямо и упорно вел крошечную армию, постепенно превращающуюся в санитарный обоз, по большим дорогам и чуть не каждый день с боем и кровавыми потерями занимал станицы для ночлега. Его военный «гений» не мог додуматься посадить армию на подводы, идти боковыми дорогами, обходить станицы и ночевать на подводах… Но надо быть справедливым и поставить генералу Корнилову в заслугу, что в походе он не бросил ни одного раненого, тогда как генералы Алексеев и Деникин, после поражения у Екатеринодара, в станице Новоелизаветинской, бросили на гибель всех раненых… Нам приходилось все тяжелее и тяжелее. Пополнения из казаков стекалось очень мало и неравенство сил с окружающими нас массами красных с каждым днем, с каждым боем возрастало.

Красные же стали уже не похожи на их первые неорганизованные банды. Троцкий суровыми мерами и очень толково создал из этих банд регулярное войско, становившееся все более и более боеспособным.

Л. Г. Корнилов.

Приближаясь к Екатеринодару, Добровольческая армия соединилась с отрядом генерала Покровского, который вышел им навстречу из Екатеринодара. Затем, переправившись через Кубань, Добровольческая армия заняла станицу Елизаветинскую. Город защищали войска бывшего прапорщика Сорокина, насчитывавшие около 40 тысяч человек и располагавшие тяжелой артиллерией. Поэтому первый штурм Екатеринодара красными был отбит. Несмотря на это, Лавр Георгиевич приказал повторить штурм на следующий день, и он также был неудачный. Добровольцы понесли тяжелые потери, был убит и любимец Корнилова капитан Неженцев. Состав Добровольческой армии уменьшился наполовину, но Корнилов приказал готовиться к третьему штурму. Но «тут проведение спасло нас: разорвавшимся снарядом генерал Корнилов был убит в доме, расположенном на берегу Кубани, на виду у красных. Через час после смерти генерала Корнилова генерал Деникин, сменивший убитого вождя, уже приказал готовиться к отступлению от Екатеринодара и отдал для этого необходимые распоряжения».

Таким образом, мы видим, что даже среди высших военачальников Добровольческой армии были определенные разногласия и борьба за первенство. Все это, безусловно, негативно сказалась на самом белом движении, местом рождения которого стала земля Великого войска Донского.

Вместо эпилога

В конце 1916 года Первая мировая война на всех фронтах зашла в позиционный тупик. Но каждый новый день войны ослаблял Германию, Австро-Венгрию и Турцию, усиливая позиции их противников. Победа Антанты становится уже неизбежной. И тогда в войну на стороне Антанты «решаются» вступить США!!! Среди будущих победителей начинает остро обсуждаться вопрос послевоенного передела мира. Делятся германские колонии. Рассматривается передел европейской карты. Англия и Франция выступают противником усиления России.

США решают на основе этих разногласий выстроить свою игру, цель которой – продление войны и максимальное ослабление Европы. Во всех странах Антанты усиливаются оппозиционные правительству движения, «неизвестными» источниками финансируются оппозиционные партии. В результате вопрос о власти в каждой конкретной стране Антанты становится более актуальным, чем вопрос о положении на фронте.

Особенно сильна оппозиция официальной власти в Российской империи. Военные под бременем боевых неудач не верили Верховному главнокомандующему императору Николаю II. Произошли перемены в правительстве, Государственная дума не поддерживала мероприятия правительства, пытаясь проводить свою политику. Большую помощь из-за рубежа получили польские, финляндские, грузинские сепаратисты, а также почти все партии, оппозиционные власти. Максимально активизировались масоны. В политическом отношении страна начала раскалываться, назревала революция.

Корниловцы в Галлиполи.

Почему-то издавна революции были цветными. Революционные силы выбирали цвет, резко отличавшийся от цвета власти. Если русский царь иногда называл себя «белым», то революционеры стали называть себя «красными». События февраля 1917 года произошли уже под красными знаменами. Но в результате этих событий победила русская «демократия» и было сформировано многопартийное Временное правительство, целью которого было довести страну до Учредительного собрания. Это собрание могло поставить точку в российских беспорядках.

Гробовщиком Временного правительства были назначены большевики, численность которых к апрелю 1917 года достигала 100 тысяч человек, а их лидеры давно уже проживали за границей и находились в поле зрения и контактов с иностранными разведками. 16 апреля 1917 года из эмиграции возвращается В. И. Ленин с группой товарищей, проехав в запломбированном вагоне через территорию враждебной России Германии.

После этого в России резко активизировалось революционное движение, направленное на свержение Временного правительства и прекращение войны. В итоге было сорвано очередное крупное наступление русской армии на германо-австрийском фронте, а в столице произошли крупные беспорядки с привлечением запасных частей столичного гарнизона и моряков Балтийского флота. Захват власти большевиками в июле не удался. И в августе 1917 года В. И. Ленин бросился за советами в Германию, затем встретился с крупнейшими европейскими банкирами в Швейцарии (официально позже было заявлено, что в это время он скрывался в Разливе).

В августе А. Ф. Керенский решил навести порядок в России путем установления военной диктатуры. Но в последний момент он сам испугался своего плана и объявил вне закона назначенного в диктаторы генерала Л. Г. Корнилова. Большевики и другие «революционные» партии помогли подавить выступление мятежного генерала. Так личность Л. Г. Корнилова впервые крупным мазком вошла в историю России.

Новая попытка захвата власти большевиками произошла в октябре 1917 года. И вновь в качестве первых противников этой власти выступили генералы А. М. Каледин, М. В. Алексеев и конечно же Л. Г. Корнилов. Созданная ими Добровольческая армия вступила в боевые действия с отрядами Красной гвардии и зарождающейся Красной Армии. Началась Гражданская война.

Таким образом, Гражданская война и иностранная военная интервенция в Россию стали логическим продолжением Первой мировой войны, в которой происходило острое соперничество ведущих мировых держав за передел мира. Ослабление России в любом случае вписывалось в эту политику.

В то же время Октябрьская революция и последовавшая за ней Гражданская война стали средством передела власти в России, за которым скрывался факт перехода имущества из одних рук в другие. Накопления царской семьи, крупных капиталистов, помещиков, банкиров, купцов давно уже не давали покоя той части русской интеллигенции, которая не успела войти в элиту имущих и поэтому считала себя незаконно обиженной. Но для того, чтобы получить в свое пользование все эти средства, нужно было поменять их собственника, что было под силу только новой государственной власти. Но замена одного хозяина другим неизбежно породила бы тысячи вопросов к новому хозяину, на большинство из которых не было ответов. Поэтому было решено на словах передать власть массам (Советам), реально сосредоточив ее в руках избранных. По сути, высшая государственная власть в России как принадлежала правительству в лице Совета министров и Временного правительства, так и осталась в руках Совета народных комиссаров. Миф об участии в управлении страной Советов широких народных масс всегда оставался только мифом.

В борьбе за власть все строилось не на реальных программах, а на лозунгах. «Белые» ратовали за неделимую Россию и учредительное собрание, большевики брали популистскими лозунгами о мире, земле, демократии, равенстве, братстве. Термин «демократия» положительно действовал на людей со времен древнего Рима, термины «равенство и братство» – со времен Великой французской революции. Новым и наиболее популярным для данного момента был лозунг о мире, и большевики решили выполнить это обещание любой ценой, не считаясь ни с какими национальными потерями и понимая, что именно он создаст наиболее благоприятные условия для слома старой государственной системы.

В. И. Ленин заблаговременно четко присчитал распределение сил в предстоящей гражданской войне за власть, сделав ставку на неимущий пролетариат. Именно пролетарий, живя в крупных городах и наблюдая преимущества цивилизации, больше всего страдал от невозможности пользоваться ими из-за недостатка средств. Он с готовностью по призыву власти пошел громить и грабить имущество зажиточной части населения, став ядром начавшейся гражданской войны. И Совнарком в обращении к донецким рабочим от 5 марта 1918 года требовал: «…Средства берите у капиталистов, пользуйтесь самым широким правом реквизиции… Вводите трудовую повинность… Контрреволюционеров арестовывайте, при сопротивлении расстреливайте».

Другое дело крестьянин или казак. Оторванные от своего хозяйства и одетые в солдатскую шинель, они были тем же пролетарием, готовым громить и грабить. Но вернувшись домой, к своему хозяйству, они превращались в собственника, более всего опасавшегося грабежа и погрома. Крестьянин и казак был сторонником спокойной и размеренной жизни, при которой он имел возможность засеять поле, собрать урожай и по своему усмотрению распорядиться его излишками. Большевики были противниками такого спокойствия и размеренности, и «пролетарская» война против имущих классов также превращалась и в войну против крестьянства и казачества. Так, уже 10 мая 1918 года в письме А. Д. Цюрюпе В. И. Ленин писал: «Если лучшие питерские рабочие не создадут по отбору надежной рабочей армии в 200 000 человек для дисциплинированного и беспощадного похода на деревенскую буржуазию…, то голод и гибель революции неизбежны». Под термином «деревенская буржуазия» имелись ввиду не только помещики и кулаки, но и все крепкие крестьяне-середняки, а также казаки, способные «дать» молодой Советской республике продукты.

Таким образом, начав с массового, поголовного грабежа имущества более зажиточной части населения, большевики в очень короткое время восстановили против себя достаточно большое количество людей, до этого совершенно далеких от политики.

Вестник первопроходника 1968 г.

Знак Корниловского полка.

Борьба шла за передел собственности, причем в качестве рычагов власти большевикам, ранее ничего не имевшим в России, нужно было очень много, а бывшим владельцам собственности не обещали никакой компенсации. Более того, записав этих людей в разряд эксплуататоров и контрреволюционеров, их всячески морально и физически притесняли, вплоть до уничтожения. Такая политика в рамках гражданской войны привела как к резкой конфронтации сторон (образование фронтов), так и к массовым выступлениям на занятой большевиками территории (партизанские действия).

Теперь о личности самого Л. Г. Корнилова. Ни у кого не вызывает сомнений, что это был умный человек, очень настойчивый в достижении своих целей. Он, сын простого казака, очень рано понял, что путь к успеху лежит только через большой труд, и долгие годы достойно шел по этому пути, не считаясь с риском и опасностями. Он привык быть первым, и на всех этапах жизни стремился к этому.

Большим испытанием для Л. Г. Корнилова стал плен. В те годы пленение генерала, командира дивизии считалось большой редкостью. И даже не сам факт пленения угнетал генерала, а то, что он на длительное время оторван от войск и никак не может влиять на ход продолжавшейся битвы. Я лично думаю, что всякие предположения о том, что Л. Г. Корнилов, находясь в плену, пошел на соглашения о сотрудничестве с противником, под собой не имеют оснований. Я больше верю в его побег, несмотря на то что подробности этого побега имеют ряд неточностей. Корнилов, желая скорее вернуться на родину, упорно шел к намеченной цели, не считаясь ни с какими потерями.

Но вернувшись в ряды армии, Л. Г. Корнилов нашел ее совсем не той, которую оставил весной 1915 года. Верховным главнокомандующим стал император Николай II, который не обладал для этого ни волей, ни способностями. Повсюду говорили о предательстве интересов России немцами, окружавшими трон. Над троном витала зловещая тень Распутина. Окрепла оппозиция на уровне Государственной думы. И за всем этим – незавершенное наступление Юго-Западного фронта, частные неудачи на других фронтах. Самолюбивый, амбициозный Л. Г. Корнилов не мог найти себя в этой атмосфере всеобщего неудовольствия и напряженности.

И тут наступает самый интересный момент – связь генерала Л. Г. Корнилова с организаторами Февральской революции 1917 года. Ни в одном источнике о ней не говорится прямо, но она несомненно была. Может быть, Лавр Георгиевич почувствовал себя Наполеоном 18 брюмера 1799 года? Может, ему кто-то внушил эту мысль. Не вызывает сомнений, что он примкнул к оппозиции власти по нескольким причинам. Во-первых, он был сторонником порядка и хотел поскорее вернуть сильную Россию. Во-вторых, в смене власти он видел новые возможности для своей карьеры и не хотел упускать эти шансы.

Об этом свидетельствует и служба генерала Л. Г. Корнилова Временному правительству. Он служил ему не только честно, но и отчаянно, не побоявшись вызвать гнев монархистов актом ареста императорской семьи. И Временное правительство шло навстречу его карьерным амбициям, назначив командующим армией, командующим фронтом и, наконец, Верховным главнокомандующим. И, как видно, именно в последней должности Лавр Георгиевич наконец-то почувствовал себя равным Наполеону…

Но А. Ф. Кренский и его ближайшее окружение также хорошо помнили, чем завершился спор Наполеона с «Советом пятисот», а в его готовности применить силу ради власти никто не сомневался. Поэтому, словно спохватившись, Керенский стал одним из главных разоблачителей диктаторских замашек генерала. Корнилов же, прервавший свой бег на взлете в момент отрыва от земли, стал в оппозицию к Временному правительству так же жестко, как и в марте 1917 года стал противником семьи Романовых. Он не признавал полумер и никогда не шел на компромиссы.

Оттолкнувшись от монархии, не найдя для себя достойного пути в демократии Временного правительства, генерал Л. Г. Корнилов оставался безусловным рабом своих погон и сторонником жесткого порядка. Он не мог принять Октябрьскую революцию с ее толпами разнузданных солдат и пьяных матросов. Он пошел на Дон, как тысячи других россиян, веривших в возврат старых порядков. Но в отличие от других Конилов шел на Дон с чувством того, что должен возглавить этот процесс. В нем все еще жил дух Наполеона, и было не важно, откуда он начнет свое восхождение, с Египта, с Дона или даже если путь проляжет через Кубань. И генерал Л. Г. Корнилов, не задумываясь, повел своих сторонников в Ледяной поход, погубив при этом многих. Он, как истинный солдат, и сам сложил голову, но не в битве за столицу России, а под далеким от нее Екатеринодаром…

Таким образом, в личности Л. Г. Корнилова Россия получила неординарного человека, которых не так уж много в ее многовековой истории. До него в открытую конфронтацию с властями с 1613 года на столь высоком уровне вступали только Емельян Пугачев, декабристы и, как ни странно, генерал Михаил Скобелев. Все остальные были значительно ниже по рангу, почему и именовались презрительно «бунтарями». Уже поэтому личность Лавра Георгиевича Корнилова заслуживает особого уважения.

После самоубийства А. М. Кал едина и гибели Л. Г. Корнилова в командование Добровольческой армией вступил генерал А. И. Деникин. На тот момент крупнейшим идеологом и организатором белого дела на юге России еще оставался М. В. Алексеев. Базой Добровольческой армии стала Кубань. «Мы уходим в степи, – писал генерал Алексеев. – Можем вернуться только, если будет милость Божья. Но нужно зажечь светоч, чтобы была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы».

Вскоре Добровольческая армия действительно вернулась на Дон. Летом того же года начался так называемый второй Кубанский поход. Он завершился захватом «белыми» почти всего Северного Кавказа.

18 августа 1918 года генерал М. В. Алексеев принял звание Верховного руководителя Добровольческой армией, генерал А. И. Деникин – главнокомандующего Добровольческой армией. Для Михаила Васильевича это были, по сути дела, последние дни его активной деятельности как руководителя вооруженной борьбы белого движения на юге России. В то время он уже сильно болел и для лечения вместе с сыном, которому недавно исполнилось десять лет, выехал в Екатеринодар, только что захваченный конницей генерала Эрдели. Там Михаила Васильевича поместили в военный госпиталь. Но и будучи больным, Алексеев сохранял за собой функции руководителя администрацией Добровольческой армии.

Смерть М. В. Алексеева.

Утром 25 сентября (8 октября) командующий Добровольческой армией генерал А. И. Деникин получил записку от своего заместителя генерала А. М. Драгомирова: «У Михаила Васильевича началась агония. Конец может наступить ежеминутно». К вечеру М. В. Алексеев скончался. Ушел из жизни последний вождь первой волны белого движения. Пожар Гражданской войны в России разгорался все сильнее, а на ее арену выходили новые люди…

Приложения

Основные даты жизни Л. Г. Корнилова

1870 г., Родился в Усть-Каменогорске 18 августа.

1882 г. Окончил начальное училище.

1883 г., лето. Зачислен в Сибирский кадетский корпус (г. Омск).

1889 г., 29 августа. Поступил в Михайловское артиллерийское училище (г. Санкт-Петербург).

1890 г., март. Произведен в унтер-офицеры.

1891 г., ноябрь. Произведен в портупей-юнкера.

1892 г., 4 августа. Закончил дополнительный курс училища, произведен в подпоручики.

1895 г. Поступление в Николаевскую академию Генерального штаба.

1896 г. Женитьба на дочери титулярного советника Таисии Владимировне Марковиной.

1897 г. Рождение дочери Натальи.

1897 г. Окончание Николаевской академии Генерального штаба с малой серебряной медалью и «с занесением фамилии на мраморную доску, присвоение (досрочно) чина капитана с формулировкой «за успешное окончание дополнительного курса».

1898–1904 гг. Служба в Туркестане помощником старшего адъютанта штаба округа, а затем – штаб-офицером для поручений при штабе. Выполнение разведывательных заданий.

1901 г. Награжден орденом Святого Станислава 3-й степени.

1903 г., ноябрь – 1904 г., июнь. Поездка в Индию.

1903 г. Награжден орденом Святой Анны 3-й степени.

1904 г., июнь. Назначен столоначальником Главного штаба.

1904 г. Награжден орденом Святого Станислава 2-й степени.

1904 г., сентябрь – 1905 г., декабрь. Участие в русско-японской войне в должностях штаб-офицера, затем – начальника штаба 1-й стрелковой бригады.

1905 г., 8 сентября. Награжден орденом Святого Георгия 4-й степени («За личную храбрость и правильные действия» во время действий под Мукденом). Также за войну с Японией награжден Георгиевским оружием и произведен в чин полковника «за боевые отличия».

1906 г. Награжден мечами к ордену Святого Станислава 2-й степени.

1907 г., 9 мая. Награжден Золотым оружием за отличие в период русско-японской войны.

1907–1910 гг. Военный агент в Китае.

1909 г., 6 декабря. Награжден орденом Святой Анны 2-й степени.

1910 г. Отозван из Пекина. Пятимесячное путешествие по Западной Монголии и Кашгарии с целью ознакомления с вооруженными силами Китая на границах с Россией. Награжден орденом Святой Анны 2-й степени.

1911 г., 2 февраля. Назначен командиром 8-го пехотного Эстляндского полка.

1911 г., 3 июня. Назначен начальником отряда в Заамурском округе отдельного корпуса пограничной стражи (ОКПС).

1913 г., 4 июля. После скандала, завершившегося отставкой начальника Заамурского округа ОКПС Е. И. Мартынова, назначен командиром бригады 9-й Сибирской стрелковой дивизии, расквартированной во Владивостоке, генерал-майор.

1914 г., июнь. Командир бригады 48-й пехотной дивизии.

1914 г., 19 августа. Начальник 48-й пехотной дивизии, генерал-лейтенант.

1915 г., 29 апреля. Пленение в ходе общего отступления русских армий в Карпатах.

1915 г., 29 апреля. Награждение орденом Святого Георгия 3-й степени.

1916, июль. Побег из плена. Вручение указа о награждении орденом Св. Георгия 3-й степени.

1916 г., осень. Назначен командиром 25-го пехотного корпуса Особой армии Юго-Западного фронта.

1917 г., 2 марта. По просьбе председателя Государственной думы М. В. Родзянко Николай II одновременно с отречением от престола назначил Корнилова командующим Петроградским военным округом.

1917 г., 7 марта. По распоряжению Временного правительства арестовал в Царском Селе императрицу и царских детей.

1917 г., май. Назначен командующим 8-й армии Юго-Западного фронта.

1917 г., июнь. 8-я армия в июньском наступлении Юго-Западного фронта имела наибольший успех, прорвав фронт австрийских войск и захватив г. Калуш. Произведен в генералы от инфантерии.

1917 г.,7 июля. Назначен главнокомандующим войсками Юго-Западного фронта.

1917 г. 18 июля. Назначен Верховным главнокомандующим.

1917 г., 12–15 августа. Участие в Государственном московском совещании.

1917 г., 27 августа. По обвинению в подготовке государственного переворота объявлен мятежником.

1917 г. 28 августа. Выступление с заявлением по радио.

1917 г., 2 сентября. Арест и заключение в тюрьму в Быхове.

1917 г., 19 ноября. Освобождение из-под ареста.

1917 г., 6 декабря. Приезд в Новочеркасск.

1917 г. 25 декабря. Назначен командующим Добровольческой армией.

1918 г., 31 марта (13 апреля). Гибель при штурме Екатеринодара.

Из протокола допроса генерала Л. Г. Корнилова

Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства, 2–5 сентября 1917 г.

Чрезвычайная комиссия производила допрос нижепоименованного генерала от инфантерии Л. Г. Корнилова, православного, и он показал:

Тотчас же после Государственного переворота 27 февраля я был назначен Временным правительством на пост Главнокомандующего войсками Петроградского военного округа и, прибыв из действующей армии, 5 марта вступил в должность. С первых же шагов своей деятельности я убедился в крайне вредном влиянии на войска Петроградского Совета Солдатских и Рабочих депутатов, который, вовлекая войска гарнизона в борьбу политических партий, проводя в жизнь начала, разрушающие дисциплину и подрывающие авторитет начальников, постепенно дезорганизовал войска гарнизона, и без того не представлявшие из себя хорошо сплоченные войсковые части. Совет неоднократно пытался принять непосредственное участие в деле командования войсками, с целью иметь в них оружие, для достижения своих политических целей. Не считая возможным для себя быть невольным свидетелем и участником разрушения армии, я предпочел просить освободить меня от поста Главнокомандующего войсками Петроградского военного округа и получил, в начале мая, назначение на должность командующего VIII армией.

Я принял армию в состоянии почти полного разложения. Благодаря войсковым Комитетам, высший командный состав был лишен влияния на войска. Многие генералы и значительная часть командиров полков, под давлением Комитетов, были удалены от занимаемых должностей. За исключением немногих частей, братание процветало. Были случаи братания с участием хоров немецкой музыки, выставлявшихся между нашими и немецкими проволочными заграждениями. В течение двух месяцев мне почти ежедневно пришлось бывать в войсковых частях, лично разъяснять солдатам необходимость дисциплины… и внушать войскам необходимость войны, необходимость активных действий; словом, подготовлять войска к намеченному уже наступлению. В отношении Комитетов я занял твердую позицию: отклоняя их вмешательство в дела перемен в командном составе, я постепенно вводил Комитеты в рамки законной деятельности, внушая им убеждение, что главнейшей задачей их является содействие командному составу в деле подъема духа в войсках.

25 июня армия перешла в наступление и имела блестящий успех, выразившийся в прорыве позиции противника на фронте 30 верст, с захватом гор. Галича и Калуша, свыше десяти тысяч пленных и более ста орудий. Тут уже я убедился, что твердое слово начальника и определенные действия необходимы, чтобы остановить развал нашей армии. Я понял, что этого твердого слова ожидают и офицеры и солдаты, сознательная часть которых уже утомилась от полной анархии. В ночь с 7 на 8 июля я принял должность главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта. Прорыв фронта XI армии, начавшийся утром 6 июля, уже был в полном разгаре. XI армия отступала в беспорядке. Порыв расширялся все далее и далее, захватывая правый фланг VII армии, находившейся южнее.

По донесениям с фронта, многие части не исполняли приказаний, бросали свои позиции, другие не шли на поддержку. Каждое боевое приказание обсуждалось на митингах. По всем дорогам брели толпы солдат, дезертировавших из своих частей, производя грабежи и насилия в попутных селеньях. Я немедленно потребовал от начальников решительных действий против предателей и изменников, предупредив, что всю ответственность я беру на себя. Я приказал расстреливать дезертиров и грабителей, выставляя трупы расстрелянных на дорогах, на видных местах, с соответствующими надписями. Вместе с тем я послал 8 июля Верховному главнокомандующему телеграмму за № 3733, с копиями председателю Совета министров, Военному министерству и комиссару Юго-Западного фронта, в которой в первый раз указал на необходимость применения исключительных мер, до введения смертной казни на театре военных действий, добавляя, что «иначе вся ответственность на тех, кто словами думает править на тех полях, где царит смерть и позор предательства, малодушия и себялюбия…» На эту телеграмму я получил телеграмму от Верховного главнокомандующего, который сообщил, что он вполне разделяет мой взгляд, а от Военного министра, что в моем распоряжении пункт 14 декларации прав солдата.

Ввиду все усиливающегося развала армии Юго-Западного фронта и продолжавшегося отступления я вынужден был усилить строгость уже принятых мер, приказав сформировать особые ударные отряды из юнкерских батальонов для борьбы с дезертирством, мародерством и насилиями. Я приказал запретить в районе действующей армии митинги, объявив их незаконными сборищами, подлежащими разгону силой оружия.

11 июля я обратился к председателю Совета министров, с копией Верховному главнокомандующему, с телеграммой за № 3911:

«…Сообщаю Вам, стоящим у кормила власти, что Родина действительно накануне безвозвратной гибели, что время слов, увещаний и пожеланий прошло, что необходима непоколебимая государственно-революционная власть. Я заявляю, что, занимая высокоответственный пост, я никогда в жизни не соглашусь быть одним из орудий гибели Родины. Довольно. Я заявляю, что если Правительство не утвердит предлагаемых мной мер и тем лишит меня единственного средства спасти армию и использовать ее по действительному ее назначению защиты Родины и Свободы, то я, генерал Корнилов, самовольно слагаю с себя полномочия Главнокомандующего».

Генерал Корнилов.

«Со своей стороны разделяю мнение генерала Корнилова и поддерживаю высказанное им от слова к слову».

Комиссар Савинков.

Утром 12 июля я получил телеграф от министра-председателя, что, принципиально закон о смертной казни принят и вечером мне будет сообщена окончательная редакция этого закона. Объявление этого закона в армиях фронта произвело сразу отрезвляющее впечатление на массы. 16 июля в Ставке собиралось Совещание, с участием министра-председателя и всех главнокомандующих фронтами, для обсуждения мер по поднятию боеспособности армии… В телеграмме № 4254 … я указал на необходимость распространения закона о смертной казни и военно-революционных судов на внутренние округа, исходя из мысли, что никакие меры по восстановлению боеспособности армии не дадут желаемого результата, пока армия будет получать из тыла укомплектования в виде банд распущенных, не обученных, распропагандированных солдат, которые способны разложить даже самые крепкие войсковые части.

В той же телеграмме я указывал на необходимость восстановления дисциплинарной власти начальников, ограничения круга деятельности войсковых комитетов, установления их ответственности за превышение власти, запрещения митингов законом, запрещения ввоза в район армии газет с крайними учениями и, наконец, воспрещения въезда всякого рода депутаций, делегаций и агитаторов. В этой же телеграмме я впервые заявил о необходимых мерах для поднятия в армии престижа офицера, приниженного, лишенного своего авторитета целым рядом мероприятий, проведенных правительством. Совещание в Ставке ни к какому практическому результату не привело вследствие того, что у всех участников этого Совещания, за исключением генерала Деникина, не хватило гражданского мужества поставить вопрос о мерах поднятия боеспособности армии вполне точно и определенно. 19 июля, постановлением Временного правительства (телеграмма № 5807) я был назначен на пост Верховного главнокомандующего.

В ответ на эту телеграмму я обратился к Председателю Совета министров с телеграммой № 4424, адресованной также и Военному министру, изложив им те условия, при которых я считаю возможным принять пост Верховного главнокомандующего. Одним из таких условий являлось полное невмешательство Временного правительства в мои оперативные распоряжения, а потому и в назначения высшего командного состава…

Из Петрограда мне было сообщено, что для переговоров со мной в Бердичев командирован комиссар Юго-Западного фронта Филоненко. 23 июля он прибыл в Бердичев и доложил от имени Временного правительства, что все мои пожелания, изложенные в телеграммах № 4254 и 4424, Правительством принципиально принимаются… Я немедленно выехал в Могилев и 24 июля вступил в исполнение обязанностей Верховного главнокомандующего…

24 августа в Ставку прибыл управляющий Военным министерством Б. В. Савинков. С поезда он приехал ко мне… Савинков сказал, что г. Керенский, признанный вождь левых партий, и я, на ком, по его мнению, зиждутся все надежды правых политических партий России, должны идти рука об руку, и что несогласия меру нами могли бы вызвать крайнее обострение в положении; поэтому он считает своей важнейшей задачей – подготовить почву для соглашения между г. Керенским и мной, с целью на нашей согласованной работе основать формирование сильной, крепкой власти.

Я заявил, что не считаю себя вождем правых партий, но не отрицаю, что несогласия между г. Керенским и мной могли бы иметь пагубные последствия. Я заявил, что хотя и не претендую на то, чтобы иметь влияние на тот или другой состав правительства, раз интересуются моим именем, то я считаю возможным заявить и открыто сказать, что нахожу Керенского человеком слабохарактерным, легко поддающимся чужим мнениям и, конечно, не знающим того дела, во главе которого он стоял. Лично я против него ничего не имею; думаю, что другой состав Правительства, без участия г. Керенского, мог бы тоже справиться с делом.

После долгого обсуждения вопроса, в связи с положением страны, я, в конце концов, согласился, что, при современном соотношении политических партий, участие г. Керенского в составе Правительства я признаю безусловно желательным. Затем я добавил, что я готов всемерно поддерживать А. Ф. Керенского, если это нужно для блага Отечества. В ответ Б. В. Савинков заявил мне, что он счастлив слышать от меня эти слова…

25 августа Савинков уехал из Могилева. В тот же день ко мне явился В. Н. Львов, которого, в бытность мою главнокомандующим войсками Петроградского военного округа, я видел раза два в заседаниях Совета министров; знал, что он был членом Государственной думы, обер-прокурором Синода; кроме обычных приветствий при встрече, – никаких разговоров с ним я прежде не вел. Войдя ко мне в кабинет, сразу заявил мне: «Я к Вам от Керенского с поручением…» В. Н. Львов заявил мне от имени Керенского, что если, по моему мнению, дальнейшее участие последнего в управлении страной не доставит власти необходимой силы и твердости, то Керенский готов выйти из состава правительства. Если Керенский может рассчитывать на поддержку, то он готов продолжать работу. Львов просил меня высказать мое мнение по поводу предложения Керенского и изложить программу.

Я, очертив общее положение страны и армии, заявил, что, по моему глубокому убеждению, единственным исходом из тяжелого положения страны является установление диктатуры и немедленное объявление страны на военном положении. Я заявил, что лично не стремлюсь к власти и готов немедленно подчиниться тому, кому будут вручены диктаторские полномочия, – будь то сам А. Ф. Керенский, генерал Алексеев, генерал Каледин или другое лицо. Львов заявил, что не исключается возможность такого решения, что, ввиду тяжелого положения страны, Временное правительство, в его нынешнем составе, само придет к сознанию необходимости установления диктатуры и, весьма возможно, предложит мне обязанности диктатора. Я заявил, что если бы так случилось, то всегда держась мнения, что только твердая власть может спасти страну, я от такого предложения бы не отказался. Я просил В. Н. Львова передать А. Ф. Керенскому, что, независимо от моих взглядов на его свойства, его характер и его отношение ко мне, я считаю участие в управлении страной самого Керенского и Савинкова безусловно необходимым; кроме того, я просил его передать А. Ф. Керенскому, что, по имеющимся у меня сведениям, в Петрограде в ближайшие дни готовится выступление большевиков и на А. Ф. Керенского готовится покушение; поэтому я прошу А. Ф. Керенского приехать в Ставку, чтобы договориться с ним окончательно; я просил передать ему, что я честным словом гарантирую его полную безопасность в Ставке. Выслушав мое заявление, Львов, по-видимому тронутый, сказал:

«…Генерал, вы благороднейший человек…»

26-го же вечером у меня в кабинете собрались: Комиссар Филоненко, В. С. Завойко и А. Ф. Аладьин. Разговор снова коснулся тяжелого состояния страны и необходимости иметь во главе ее сильную власть. Я предложил им, считая их людьми хорошо знающими наших наиболее выдающихся общественных деятелей и имея в виду мои разговоры с гг. Савинковым и Львовым, – наметить такую схему организации власти и состава правительства, которая, включая в себя лучшие силы всех главных политических партий страны, могла бы дать ей правительство твердое, работоспособное, пользующееся полным доверием страны и армии. Был набросан проект Совета народной обороны, с участием Верховного главнокомандующего в качестве Председателя, А. Ф. Керенского – министра-заместителя, г. Савинкова, генерала Алексеева, адмирала Колчака и г. Филоненко. Этот Совет обороны должен был осуществить коллективную диктатуру, так как установление единоличной диктатуры было признано нежелательным…

Я ждал, что 27 августа министр-председатель выедет в Ставку. Утром 27 августа я получил телеграмму за подписью «Керенский», но без номера, с указанием сдать временно должность Верховного главнокомандующего генералу Лукомскому и, не ожидая прибытия нового Верховного главнокомандующего, выехать в Петроград. Зная, что в Петрограде накануне рассматривался в заседании Временного правительства проект распространения закона о смертной казни на внутренние Округа России, что должно было сильно отразиться на боеспособности армии в благоприятную сторону и обуздать анархические выступления левых партий, я пришел к убеждению, что правительство снова подпало под влияние безответственных организаторов и, отказываясь от твердого проведения в жизнь предложенной мной программы оздоровления армии, решило устранить меня как главного инициатора указанных мер. Ввиду тягчайшего положения страны и армии я решил должности Верховного главнокомандующего не сдавать и выяснить предварительно обстановку…

28 августа Временное правительство объявило меня изменником Родины и потребовало отмены приказания о движении частей 3-го конного корпуса, сосредоточивавшегося в окрестностях Петрограда…

…Я решил выступить открыто и, произведя давление на Временное правительство, заставить его: 1. исключить из своего состава тех министров, которые, по имеющимся у меня сведениям, были явными предателями Родины, и 2. перестроиться так, чтобы стране была гарантирована сильная и твердая власть. Для оказания давления на Временное правительство я решил воспользоваться 3-м конным корпусом генерала Крымова, которому и приказал продолжать сосредоточение к Петрограду…

Приказ о сформировании Петроградской армии был подписан мной 26 августа, но в войска он не рассылался ввиду того, что выделение этой армии и соединение фронтов я предполагал произвести только тогда, когда обстановка вынудит нас отходить с Венденских позиций. На должность командующего Петроградской армией мной был предназначен командир 3 конного корпуса – генерал Крымов, один из лучших, энергичных и решительных генералов нашей армии…

…24 августа в телеграмме за № 10085 – мне было сообщено министром-председателем согласие правительства на подчинение мне всей территории Петроградского военного округа, которая должна была войти в район Петроградской армии. Генерал Крымов отправился в район расположения своих частей вечером 25 августа. Перед отъездом, в дополнение к предписанию о подчинении ему Кавказской туземной конной дивизии, я ему дал две задачи:

1. В случае получения от меня или непосредственно на месте сообщения о начале выступления большевиков немедленно двигаться с корпусом на Петроград, занять город, обезоружить части Петроградского гарнизона, которые примкнут к движению большевиков, обезоружить население Петрограда и разогнать Советы.

2. По окончании исполнения этой задачи генерал Крымов должен был выделить одну бригаду с артиллерией в Ораниенбаум и по прибытии туда потребовать от Кронштадтского гарнизона разоружения крепости и перехода на материк. Согласие министра-председателя на разоружение крепости Кронштадта и вывод его гарнизона последовало 8 августа, и доклад об этом Морского генерального штаба, с резолюцией министра-председателя, был представлен начальнику штаба Верховного главнокомандующего при письме Адмирала Максимова…

30 августа, узнав из разговора по прямому телеграфному проводу о смерти генерала Крымова, я принял меры для бескровной и безболезненной для страны и армии ликвидации столкновения моего с министром-председателем Керенским. Начиная с 27 августа я не прекращал управления армиями, следил за положением на фронтах и делал распоряжения, что видно из моих отметок на оперативных сводках. Ввиду того, что Керенским было сделано распоряжение о неисполнении моих оперативных приказов, я, как только вошел в связь с генералом Алексеевым, потребовал отмены этого распоряжения Керенского. Затем я заявил, через генерала Алексеева, Временному правительству, что я приму немедленно меры к успокоению тех кругов, которые последовали за мной, как только выяснится, что Временное правительство стало на путь создания твердой власти и, наконец, я настойчиво просил генерала Алексеева ускорить его приезд в Ставку; как только я получил сведение, что он выехал, я немедленно отдал приказ частям Могилевского гарнизона сохранять полное спокойствие и подчиниться генералу Алексееву по приезде его в Ставку. Получив 30 августа распоряжение Временного правительства о том, что запрещение исполнять мои приказы отменено, я немедленно отдал приказание продолжать намеченные стратегические перевозки для усиления Северного фронта. Из этого следует, что генерал, обвиненный г. Керенским в измене и предательстве Родины, тем не менее до вечера 1 сентября оставался руководителем обороны государства.

Ни в каких заговорах я не состоял и не состою. Во всех своих разговорах с представителями различных политических партий я всегда заявлял, что ни к каким политическим партиям не принадлежал и не принадлежу, а всегда поддерживал и буду поддерживать те из них, которые стремятся, задаются одним намерением: спасти страну от гибели и вывести армию из состояния развала…

Научные труды Л. Г. Корнилова

Краткий отчет о поездке по Северной Монголии и Западному Китаю. РГВИА. Ф. 1396, оп. 6 с, д. 149, л. 39–60.

Военные реформы Китая и их значение для России. РГВИА.

Ф. 2000, оп. 1 с, д. 8474.

Очерк административного устройства Синь-Цзяна. Сведения, касающиеся стран, сопредельных с Туркестанским военным округом, – Ташкент, изд. штаба Туркестанского военного округа, 1901, вып. XXVI.

Вооруженные силы Китая в Кашгарии. – Ташкент, изд. штаба Туркестанского военного округа, 1902, вып. XXXII–XXXIII.

Поездка в Дейдади. Общий очерк. Прибавление к «Сборнику географических, топографических и статистических материалов по Азии», 1902, № 6.

Сеистанский вопрос. Туркестанские Ведомости, 1902, № 4. – Ташкент, изд. штаба Туркестанского военного округа, 1903, вып. XXXIX.

Кашгария или Восточный Туркестан. Опыт военно-статистического описания. Ташкент, изд. штаба Туркестанского военного округа, 1903.

Сообщение, сделанное в Военном собрании Туркестанского военного округа 7 марта 1903 г. Укрепленные пункты в сопредельных с округом областях Китая, Персии и Афганистана. Туркестанские Ведомости, 1903, № 22 (то же. – СССТВО, 1903, вып. XLV, XLVII).

Историческая справка по вопросу о границах Хорасана с владениями России и Афганистана. СССТВО, 1904, вып. LX (то же. – СМА, 1905, вып. LXXVIII).

Нушки-Сеистанская дорога. Маршрутное описание Нушки-Сеистанской дороги (участок Кала-и-Рабат – Кветта). СМА, 1905, вып. LXXVIII.

Отчет о поездке в Индию. Добавление к СМА, 1905, № 8.

Вооруженные силы Китая. Иркутск. Изд. штаба Иркутского военного округа, 1911.

Марш Корниловского полка

В ком есть сознанье ясное

И мужество в груди,

Под знамя черно-красное

К корниловцам иди!..

Дружно, корниловцы, в ногу!

С нами Корнилов идет!

Спасет он, поверьте, свободу,

Не выдаст он русский народ!..

Пусть кругом одно глумленье,

Клевета и гнет —

Нас, корниловцев, презренье

Черни не убьет!..

«Молитва офицера»

Христос Всеблагой, Всесвятой, Бесконечный,

Услыши молитву мою.

Услыши меня, мой заступник предвечный,

Пошли мне погибель в бою.

Смертельную пулю пошли мне навстречу,

Ведь благость безмерна твоя…

Скорее пошли мне кровавую сечу,

Чтоб в ней успокоился я.

На родину нашу нам нету дороги,

Народ наш на нас же восстал,

Для нас он воздвиг погребальные дроги

И грязью нас всех забросал.

Три года мы тяжко, безмерно страдали,

Заветы России храня.

Мы бились с врагами, и мы не считали

Часами рабочего дня!

В глубоких молитвах без счета и меры

В своих и враждебных краях

Сном вечным уснули бойцы-офицеры,

Погибшие в славных боях.

Но мало того показалось народу,

И вот, чтоб прибавить могил,

Он, нашей же кровью купивши свободу,

Своих офицеров убил.

Правительство, новые люди науки,

И много сословий и лиц

Пожали убийцам кровавые руки,

Прославивши наших убийц.

В Москве лишь тому не нашлося примеров.

Святая Москва наших дней

Не пролила крови своих офицеров

Могучей десницей своей.

Молись же за нас ты, Москва золотая,

Молися о нашей судьбе.

Тебя не увидим мы больше, родная,

Никто не вернется к тебе.

Товарищи наши в боях погибали

Без меры, числа и конца;

Нам всем, умирая, одно завещали —

Войну довести до конца.

Чтоб область противника нашею стала,

Чтоб нам же открыли моря,

Чтоб вечно над Русской Землею сияла

Свободы и счастья заря!

А ныне толкуют уже в Петрограде,

О том, чтобы мир заключить!

Чтоб ради покоя и золота ради

Россию навек погубить.

А скоро придут и иные, другие —

Вильгельма «Великим» назвать,

Пред ним преклонить покоренные выи

И прах его ног целовать.

Скорей же в окопы, друзья-офицеры,

Не будем мы этого ждать.

Скорей подавайте солдатам примеры,

Как надо в бою умирать.

Не надо далеких и долгих примеров:

России надежный оплот,

Лишившись своих боевых офицеров,

Балтийский бездействует флот!

За наши страданья, за кровь и за муки

Нам Русский народ заплатил —

На нас же он поднял кровавые руки

И наших же братьев убил!

Терпенья исполнилась нашего мера —

Народ с нас погоны сорвал

И званье святое бойца-офицера

В вонючую грязь затоптал.

Спешите ж в окопы, товарищи-братья,

С семьей офицерской своей!

Нам смерть широко открывает объятья —

И мы упокоимся в ней.

Пока в ней грохочет гроза боевая,

Мы все на местах. Не уйдем!

И, край наш родимый от немцев спасая,

За Родину нашу умрем.

Когда же пред вечною волею Бога

Пройдут дни Великой войны,

Тяжелая ляжет пред нами дорога,

Увидим тяжелые сны.

Когда по окопам от края до края

Отбоя сигнал прозвучит,

Сойдемся, семья офицеров родная,

Последнее дело свершить.

Тогда мы оружье свое боевое,

Награды, что взяли в бою,

Глубоко зароем под хладной землею

И славу схороним свою.

На Родину нашу нам нету дороги,

Народ наш на нас же восстал,

Для нас же воздвиг погребальные дроги

И грязью нас всех забросал.

Источники и литература

Архив русской революции. Т. 2. М., 1991.

Белое дело. Дан и Добровольческая армия. М.: Голос, 1992. 416 с.

Белые генералы. Ростов-на-Дону, 1995. С. 5—81.

Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть Советам. М.: Воениздат, 1964.

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2004.

Веллер М., Буровский А. Гражданская история безумной войны. М. 2007. 640 с.

Вестник первопроходника. Корниловский сборник. Лос-Анжелес, 1968. 98 с.

Венков А. В., Шишов А. В. Белые генералы. Ростов-на-Дону, 1998. Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М., 1993.

Верховский А. И. На трудном перевале. М.: Воениздат, 1959. С. 65.

Волкова И. Русская армия в русской истории. М.: Яуза, Эксмо, 2005. 640 с.

Воспоминания П. Н. Краснова. Архив русской революции. М., Терра, 1991. Т. 1–2.

ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 608а. л. 30–33.

Деникин А. И. Очерки русской смуты. В 3 кн. Кн. 2, т. 2. Борьба генерала Корнилова. Т. 3. Белое движение и борьба Добровольческой армии. М.: Айрис-пресс, 2006. 736 с.

Деникин А. И. Путь русского офицера. М.: Прометей, 1990.

Дневник барона Алексея Будберга//Архив русской революции. Т. 12. Берлин, 1923.

Дневник белогвардейца. Сборник. Новосибирск.: Новосибирское книжное издательство, 1991. С. 24–25.

Зайончковский А. М. Мировая война: маневренный период 1914–1914 гг. на русском (европейском) театре. М.—Л., 1929.

Зимина В. Д. Белое дело взбунтовавшейся России: Политические режимы Гражданской войны. 1917–1920 гг. М.: Рос. гуманитарный университет, 2006. 467 с.

Из показаний генерала Корнилова следственной комиссии// Российский архив. Т. VIII. М., 1998. С. 148.

История русской революции: В 3 т. М.: Терра, 1997.

Как мы освобождали Ростов. Сборник. Ростов-на-Дону, 1935.

Кенез Питер. Красная атака, белое сопротивление. 1917–1918/ Пер. с англ. М.: Центрполиграф, 2007. С. 39.

Керенский А. Ф. Прелюдия к большевизму. – М.: Центрполиграф, 2006.

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте//Вопросы истории. 1991. № 7–8.

Кириенко И. К. От чести и славы к подлости и позору февраля 1917 года. Военно-исторический архив.

Костин А. Л. Посеяли ветер – пожали бурю. М.: Гелиос АРВ, 2004. 224 с.

Крыленко Н. В. Смерть старой армии//Военно-исторический журнал. 1964. № 11.

Кузьмин Н. П. Генерал Корнилов. М.: Воениздат, 1997.

Лелевич Г. Октябрь в Ставке. Гомель, 1922.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 50. С. 72.

Логинов В. Т. В шаге от пропасти.

Лукомский А. С. Воспоминания//Архив русской революции. М., Терра, 1991. Т. 5. С. 101.

Мартынов Е. И. Корнилов. История попытки переворота. – Л. 1927.

Мельгунов. С. П. Как большевики захватили власть. М.: Айрис-пресс, 2007. 640 с.

Милюков П. Н. Ликвидация выступления Корнилова. (Враги о большевиках и пролетарской революции.) МПКомпания АКВАРЕЛЬ, 1991. По изданию Революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев. В 5-и томах. Госиздат, М.—Л., 1926.

Протокол допроса Л. Г. Корнилова Чрезвычайной Комиссией 2–5 сент. 1917 г.

Рабинович А. Большевики приходят к власти. М., 1989.

РВА. Ф. 2228, от 5. д. 13, л. 2–3.

Родионов В. Тихий Дон атамана Каледина. М.: Алгоритм, 2007. С. 106.

Савинков Б. В. К делу Корнилова//Очерки русской смуты. М.:

Айрис-пресс, 2006. Т. 2, 3. С. 21–22.

Савич Н. В. Воспоминания. СПб, 1993. С. 249–250.

Самойло А. А. Две жизни. М.: Воениздат, 1958.

Солоневич И. Заговор Корнилова//Голос России. № 38. 16 марта 1937.

Стариков Н. В. 1917. Не революция, а спецоперация!. М.: Яуза, Эксмо, 2007. С. 264.

Троцкий Л. Д. История русской революции: В 3 т. М.: Терра, 1997.

Трушнович А. Р. Воспоминания корниловца: 1914–1934. М. – Франкфурт: Посев, 2004.

Фомин С. В. Золотой клинок Империи//Граф Келлер М.: НП «Посев», 2007. С. 516.

Цветков В. Ж. Лавр Георгиевич Корнилов.

Шамбаров В. Е. Белогвардейщина. М.: Эксмо, Алгоритм, 2007.

Шамбаров В. Е. Нашествие чужих: заговор против империи. М.: Алгоритм, 2007.

Сноски

1

Начальник штаба верховного главнокомандующего.

Content

Валентин Рунов
Легендарный Корнилов. «Не человек, а стихия»

Вступление

Глава первая Начало пути

Корни

Выбор профессии

Академия Генерального штаба

Возвращение в Туркестан

На полях Маньчжурии

Накануне большой войны

Глава вторая Превратности судьбы

В Карпатах

Последний бой

Плен

Конец трудного года

Глава третья На волне революции

Агония самодержавия

Новые назначения

Генерал Алексеев

Генерал Брусилов

Верховный

Глава четвертая Корниловкий мятеж

Игра «втемную»

Главковерх Керенский

Поиски сообщников

Глава пятая На переломе

Смена верховных

Разгром Ставки

Быховское «сидение»

Глава шестая Донской белогвардейский триумвират

Новочеркасск

Первые стычки

Формирование Добровольческой армии

Трагедия «тихого» Дона

Смерть атамана

Глава седьмая Ледяной поход

Метание

На Кубани

Екатеринодар

«Пляски на костях»

Глава восьмая Сквозь призму времени

Воспоминания адъютанта

Взгляд со стороны

От чести к позору…

Вместо эпилога

Приложения

Основные даты жизни Л. Г. Корнилова

Из протокола допроса генерала Л. Г. Корнилова Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства, 2–5 сентября 1917 г.

Научные труды Л. Г. Корнилова

Марш Корниловского полка

«Молитва офицера»

Источники и литература

Сноски